WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России» ...»

-- [ Страница 3 ] --

совершенно новый «дух» должен в них возникнуть, кото рый потом вселяется и в других предпринимателей и в конце концов образует необходимую составную часть ка питалистического духа вообще. О его сущности и о его возникновении мы, однако, должны теперь сначала по лучить более точные сведения. Следующие главы посвя щены ему.

Отдел второй МЕЩАНСКИЙ ДУХ Глава восьмая МЕЩАНСКИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ В том, что мы ныне обозначаем как капиталистиче ский дух, содержится, кроме предпринимательского духа и инстинкта наживы, еще множество других душев ных особенностей, из которых известный комплекс я объединяю в понятие мещанских добродетелей. Под ними я разумею все те воззрения и принципы (и им на правляемое поведение и поступки), которые вместе со ставляют хорошего гражданина и отца семейства, солид ного и «осмотрительного» делового человека. Говоря иначе, в каждом законченном капиталистическом пред принимателе, в каждом буржуа сидит «мещанин». Как он выглядит, где он появился на свет?

Насколько я усматриваю, в своей законченности «ме щанин» нам впервые встречается во Флоренции около конца XIV столетия: в течение треченто он, очевидно, ро дился. Тем самым уже высказываю, что под «мещани ном» я разумею отнюдь не всякого жителя города и не всякого купца и ремесленника, но своеобразное явление, которое еще только развивается из этих внешне пред ставляющихся мещанами групп, человека с совершенно особенным характером души, для которого мы не имеем лучшего обозначения, чем избранное нами, правда, в ка вычках: он — «мещанин», говорим мы еще и ныне, чтобы обозначить тип, а не сословие.

Что привлекает наше внимание как раз во Флоренции, когда мы интересуемся рождением «мещанина»,— это обилие свидетельств, которыми мы обладаем, о его суще ствовании в этом городе уже в XV столетии (141). Целый ряд деловых людей и людей, которые, во всяком случае, были близко знакомы с деловой жизнью того времени (а кто же не был знаком с ней в этом Нью Йорке кватро ченто?), оставили нам свои воззрения в ценных мемуарах или назидательных сочинениях, из которых на нас гля дит в законченной ясности образ Бенджамина Франкли на, ставшего воплощением мещанского принципа. То, что многократно считали возникающим лишь в XVII и XVIII столетиях — принципы упорядоченного мещан ского существования со всеми признаками ярко выра женной мелочности и благоприличия,— это уже около 1450 г. составляет жизненную основу в психике флорен тийских торговцев шерстью и менял.

Законченным типом «мещанина» кватроченто, чьи со чинения представляют для нас самый ценный источник для того, чтобы составить суждение о характере духа этой наиболее ранней эпохи мещанского мировоззрения, является Л. Б. Альберти. От него остались знаменитые книги об управлении семьей (Del governo della famiglia), в которых в действительности содержится уже все то, что Дефо и Бенджамин Франклин сказали потом по англий ски. Но книги о семье Альберти являются для нас еще главным образом потому неоцененным источником, что мы знаем, насколько они уже в свое время были предме том восхищения и много читались, что они уже вскоре по своем появлении прослыли классическим трактатом, из которого другие отцы семейств делали заимствования в свои хроники и мемуары частью дословно, а частью в вы держках.

Мы поэтому, пожалуй, вправе заключить, что воззре ния, излагаемые Альберти в его книгах о семье (хотя они и являются поучающими и назидательными сочинения ми), все же разделялись уже широкими кругами и пред ставляют уже проявление общего духа времени, распро страненного, конечно, только среди делового мира.

Я привожу поэтому в последующем изложении воззре ния и мнения Альберти в их основных чертах и привле каю заявления других людей того времени только тут и там в качестве дополнения. Я ограничусь, конечно, толь ко теми частями его сочинений, в которых он высказыва ет свое отношение к хозяйственной жизни, тогда как ос тальные его жизненные воззрения касаются нас лишь в той мере, поскольку они имеют значение для выработки особого хозяйственного образа мыслей.

Две группы воззрений имеют главным образом для нас значение: те, которые относятся к внутреннему устрое нию хозяйства, и те, которые предназначены для регули рования отношений хозяйствующих субъектов к клиен там в частности и к внешнему миру вообще. Первый ком плекс суждений я объединяю (по основаниям, которые об наружатся немедленно) под обозначением «святой хозяй ственности», второй — под рубрикой «деловой морали».

1. Святая хозяйственность «Святой» называет Альберти хозяйственность или хо рошее ведение хозяйства, или, как еще можно перевес ти,— «masserizia»: «Sancta casa la masserizia» (с. 151).

Что он понимает под этой masserizia? Он приводит в раз ных местах объяснения, которые, однако, не все согласу ются между собой. Если мы возьмем это понятие в наибо лее широком значении, так что оно обнимает собой все хозяйственные правила, возвещаемые Альберти своим домочадцам, мы получим примерно следующий смысл.

Для хорошего хозяйства требуется:

1. Рационализация ведения хозяйства. Хороший хозя ин обдумывает ведение хозяйства: «la sollecitudine cura delle case, cioe la masseriza» (с. 135). Это означает в от дельности прежде всего то, что он заставляет события хо зяйственной жизни переступать порог своего сознания;

что он заботится о хозяйственных проблемах, обращает к ним свой интерес;

что он не стыдится говорить о них как о чем то грязном;

что он даже хвастается своими хозяйст венными делами. Это было нечто неслыханно новое.

И именно потому, что это богатые, великие мира сего ду мали как теперь. Что какой нибудь мелюзга носильщик всегда мучился за свои гроши и что мелкий лавочник большую долю своей жизни промаялся за обдумывани ем, как свести приход с расходом,— это понятно само со бой. Но богатый, большой человек! Человек, который мо жет столько же и еще больше потреблять, чем Fes seudneurs53* прошлого времени,— и он, этот человек, де лал проблемы ведения хозяйства предметом своего раз мышления!

Я осмотрительно говорю: проблемы ведения хозяйст ва. Другие проблемы, вдающиеся в область хозяйствова ния, были рационализированы уже и прежде: мы уже ви дели, что в каждом предприятии более крупного размаха хорошо продуманный план находит себе полное осущест вление, что невозможно без основательного продумыва ния, без дальнозоркой постановки соотношений целей и средств, коротко говоря — без основательной рационали зации. Но теперь речь шла главным образом о том, чтобы рационализировать ведение хозяйства, под которым я в основе разумею установление разумного соотношения между доходами и расходами, следовательно, особого рода искусство экономии.

Поставить проблему означало, однако, в то же время разрешить ее в совершенно определенном смысле;

этот смысл, это новое понимание хорошего ведения хозяйства не могло прежде всего означать ничего иного, как прин ципиальный отказ от всех правил сеньорального уст роения жизни. Хозяйство сеньора было, как мы видели, расходным хозяйством: столько то было ему нужно для ведения подобающего общественному положению образа жизни, а столько то он проматывал и растрачивал;

следо вательно, он должен был иметь столько же доходов. Это расходное хозяйство превращается теперь в приходное хозяйство. Верховное правило, которым Альберти, резю мируя, заключает третью, содержащую хозяйственную философию книгу своего трактата, последние слова вооб ще в сочинении Пандольфини, альфа и омега всякого хо рошего искусства экономии, credo каждого доброго «ме щанина», девиз нового, занимавшегося тогда времени, квинтэссенция мировоззрения всех отдельных людей:

все это заключено в наставлении (142):

«Удержите это в памяти, сыновья мои: никогда не да вайте вашим расходам превысить ваши доходы».

Этим наставлением был заложен фундамент мещан ско капиталистического ведения хозяйства. Ибо, следуя этому наставлению, рационализация превратилась в:

2. Экономизацию ведения хозяйства. Не принудитель но, а добровольно;

ибо эта экономизация относилась не к частным хозяйствам маленьких людей, где «голод — по вар» божьей милостью, но опять таки к богатым. Это и было неслыханно, ново, чтобы кто нибудь имел средства и все таки их рассчитывал. Ибо немедленно к тому прин ципу: не расходовать больше, чем имеешь дохода, при соединился высший: расходовать меньше, чем имеешь дохода: копить. Идея сбережения явилась в мир!

И опять таки не вынужденного, а добровольного сбере жения, сбережения не как нужды, а как добродетели. Бе режливый хозяин становится теперь идеалом даже бога тых, поскольку они сделались мещанами. И такой Джио ванни Руччелаи, человек, имевший состояние в сотни ты сяч, присваивает себе изречение своего земляка, сказав шего, что «грош, сбереженный им, принес ему больше чести, чем сто израсходованных» (143). Не обстановка сеньора делает честь деловому человеку, но то, что он со держит в порядке свое хозяйство (144). Бережливость пользуется теперь таким уважением, она в такой степени возводится в единственную хозяйственную добродетель, что понятие «masserizia», т. е. хозяйственности, часто прямо отождествляется с понятием бережливости.

Два три места из книг Альберти о семье покажут, какое центральное значение приписывали тогда бережливости.

Прежде всего теперь постоянно высказывается в тыся че вариантов та мысль, что богатыми делаются не только тем, что много наживают, но также и тем, что мало расхо дуют;

бедными, наоборот,— тем, что живут расточитель но (145) (все время кидая взгляд на расточительных сень оров): «как смертельного врага остерегайтесь излишних расходов»;

«всякий расход, который небезусловно необ ходим (molto necessaria), может быть сделан только в по рядке сумасшествия (da pazzia)»;

«насколько плохая вещь расточительность, настолько хороша, полезна и достойна похвалы бережливость»;

«бережливость не вре дит никому, она приносит пользу семье»;

«бережли вость — свята». «Знаешь ты, какие люди мне больше все го нравятся? Те, которые расходуют свои деньги только на самое необходимое, и не больше;

излишек они откла дывают;

таких я называю бережливыми, добрыми хозяе вами (massai)» (146).

Другой раз учитель отзывается о «massai» так:

«Massai, т. е., скажем мы, „добрые хозяева“,— это те, ко торые соблюдают меру между „слишком много“ и „слиш ком мало“. Вопрос: Но как узнать, что слишком много, а что слишком мало? Ответ: Легко, с мерилом (misura;

Пандольфини, 54, вставил здесь слово „ragione“) в руке.

Вопрос: Я хотел бы знать, что это за мера? Ответ: Это легко сказать: никакой расход не должен быть больше, чем это абсолютно необходимо (che dimandi la necessit) и не должен быть меньше, чем это предписывает благопри личие (onest)» (147).

Альберти набрасывает также схему порядка относи тельной важности отдельных расходов:

1. Расходы на пищу и одежду: они необходимы;

2. Другие расходы;

из них:

а) некоторые также необходимы;

это те, которые, если не будут сделаны, могут повредить значению в обществе, реноме семьи: это расходы на поддержание дома, сель ской виллы и делового помещения в городе (botegga);

б) другие, которых, правда, можно и не делать, но ко торые все же по существу не являются предосудительны ми: если их делают, то наслаждаются, если их не делают, то не терпят никакого ущерба;

сюда относятся расходы на упряжку, на книги, на роспись лоджии и т. д.;

в) наконец, существуют расходы, которые вполне за служивают осуждения, которые являются сумасшедши ми (pazze): это расходы на людей, на пропитание клиен телы (опять скрытая злоба на все сеньориальное: такая свита хуже диких зверей!) (148).

Необходимые расходы следует делать как можно ско рее;

ненеобходимые следует откладывать как можно дольше. «Отчего? — спрашивают ученики учителя.— Мы хотели бы услышать твои основания, так как мы зна ем, что ты не делаешь ничего без самого зрелого размыш ления (nulla fate senza optima ragione)». «Оттого,— отве чает Джианоццо,— что желание сделать расход, если я его отложу, у меня, возможно, пройдет и я тогда сберегу эту сумму;

если же это желание у меня не пройдет, я все же буду иметь время поразмыслить, как бы мне достать желаемое самым дешевым путем» (149).

Но в законченную экономизацию хозяйства (и жизни) входит не только сбережение (его можно было бы назвать экономией материи), но также и полезное распределение деятельности и целесообразное использование времени, входит то, что бы можно было обозначить как экономию сил. Ее и проповедует наш учитель с убедительностью и настойчивостью. Настоящая masserizia должна распро страняться на хозяйственное обращение с тремя вещами, которые нам принадлежат:

1. На нашу душу.

2. Наше тело.

3. Прежде всего! — на наше время.

Хозяйственное обращение означает полезное и при личное использование: «Всю мою жизнь я тружусь, что бы делать полезные и честные дела» (149а), но прежде всего означает использование вообще: «Я использую мое тело, мою душу и мое время не иначе, как разумным об разом. Я стремлюсь как можно больше от них сохранить и по возможности ничего не потерять» (150). Но самое главное — избегайте праздности. Два смертельных вра га — это расточительность и праздность. Праздность гу бит тело и дух (151). От праздности происходят бесчестие и позор (disonore et infamia). Душа праздных людей все гда была местом зарождения всех пороков. Нет ничего столь вредного, столь губительного (pestifero) для обще ственной и для частной жизни, как праздные граждане.

Из праздности возникает пышность (lascivia), а из нее — презрение к законам и т. д. (152).

Когда ученики однажды жалуются, что они ведь не смогут запомнить все мудрые поучения учителя и следо вать им, он замечает: напротив, если только они правиль но распределят свое время: «Кто умеет не терять время, тот сможет делать почти всякое дело;

а кто умеет хорошо употреблять свое время, тот скоро овладеет любой дея тельностью».

Джианоццо дает потом сам указания, как лучше всего можно распределить и использовать свое время: «Чтобы не потерять ничего от столь драгоценного блага, как вре мя, я ставлю себе такое правило: никогда я не празден, я избегаю сна и ложусь только тогда, когда я падаю от утом ления… Я поступаю, следовательно, так: я избегаю сна и праздности тем, что я предпринимаю что либо. Чтобы в добром порядке совершить все то, что должно быть совер шено, я составляю себе утром, когда я встаю, план распре деления времени: что должен я сегодня сделать? Много дел;

я перечислю их, думаю я, и каждому потом назначу его время: это я сделаю сегодня утром, это — после обеда, то — сегодня вечером;

и, таким образом, совершаю я свои дела в добром порядке, почти без труда… Вечером, перед тем как лечь отдыхать, я передумываю все, что я сделал… Я предпочитаю потерять сон, чем время» (154).

И так далее в бесконечных повторениях (которые еще не свидетельствуют о настоящей экономизации речи!).

Что, однако, опять таки является главным для делово го человека? Прилежание и старательность — источник богатства: «Доходы растут, так как с расширением дел увеличивается и наше прилежание, и наш труд» (155).

Для завершения еще, быть может, страдающей пробе лами картины, которую эти выдержки из нашего лучше го источника дают о духе флорентийского «мещанина» в XV столетии, я хочу привести здесь еще живое изображе ние, которое набрасывает нам один остроумный писатель о родственниках Леонардо да Винчи и которое, как по мерке, вставляет их в рамку, оставленную нам письмен ными памятниками (156).

«Особенное сокрушение по поводу распространявших ся в то время слухов об его безбожии высказал брат Ло ренцо, почти мальчик по летам, но уже деловитый — уче ник Савонаролы, „плакса“, добродетельный и скопидом ный лавочный сиделец флорентийских шерстяников.

Нередко заговаривал он с художником при отце о христи анской вере, о необходимости покаяния, смиренномуд рия, о еретических мнениях некоторых нынешних фило софов и на прощание подарил ему душеспасительную книжку собственного сочинения».

«Теперь, сидя у камина в старинной комнате, вынул Леонардо эту книжку, исписанную мелким, старатель ным лавочным почерком:

„Книга Исповедальная, сочиненная мною, Лоренцо ди Сэр Пьеро да Винчи, флорентийцем, посланная Нанне, невестке моей, наиполезнейшая всем исповедаться в гре хах своих желающим. Возьми книгу и читай, когда уви дишь в перечне свой грех, записывай, а в чем неповинен, пропускай, оное будет для другого пользительно, ибо о таковой материи, будь уверен, даже тысячи языков всего не могли бы пересказать“».

Следовал подробный составленный юным шерстяни ком с истинною торговою щепетильностью перечень гре хов и восемь благочестивых размышлений, «кои должен иметь в душе своей каждый христианин, приступая к та инству исповеди».

С богословскою важностью рассуждал Лоренцо, грех или не грех носить сукна и другие шерстяные товары, за которые не уплачены пошлины. «Что касается души,— решал он,— то таковое ношение чужеземных тканей ни какого вреда причинить не может, ежели пошлина не праведна. А посему да не смущается совесть ваша, воз любленные братья и сестры мои, но будьте благонадеж ны. А если кто скажет: Лоренцо, на чем ты утверждаешь ся, полагая так о заграничных сукнах? — я отвечу: в про шлом, 1499 г., находясь по торговым делам в городе Пизе, слышал в церкви Сан Микеле проповедь монаха ордена св. Доминика, некоего брата Заноби, с удивитель ным и почти невероятным обилием ученых доказа тельств утверждавшего то самое о заграничных сукнах, что и я ныне».

В заключение все с тем же унылым, тягучим многосло вием рассказывал он, как дьявол долго удерживал его от написания душеполезной книги, между прочим, под предлогом, будто бы он, Лоренцо, не обладает потребною к сему ученостью и красноречием и что более приличест вует ему, как доброму шерстянику, заботиться о делах своей лавки, нежели о писании духовных книг. Но, побе див искушения дьявола и придя к заключению, что в этом деле не столь научные познания и красноречие, сколь христианское любомудрие и богомыслие потреб ны,— с помощью Господа и Приснодевы Марии окончил он «книгу сию, посвящаемую невестке Нанне, так же как всем братьям и сестрам во Христе».

Леонардо обратил внимание на изображение четырех добродетелей христианских, которые Лоренцо, быть мо жет, не без тайной мысли о брате своем, знаменитом ху дожнике, советовал живописцам изображать со следую щими аллегориями: Благоразумие — с тремя лицами в знак того, что оно созерцает настоящее, прошлое и буду щее;

Справедливость — с мечом и весами;

Силу — обло котившеюся на колонну;

Умеренность — с циркулем в одной руке, с ножницами в другой, «коими обрезает и пресекает она всякое излишество».

От книги этой веяло на Леонардо знакомым духом того мещанского благочестия, которое окружало детские годы его и царило в семье, передаваемое из поколения в поколение.

Уже за сто лет до его рождения родоначальники дома Винчи были такими же честными, скопидомными и бого боязненными чиновниками на службе флорентийской общины, как отец его Сэр Пьеро. В 1339 г. в Деловых за писях впервые упоминался прапращур художника, нота рий Синьории, некий Сэр Гвидоди Сэр Микеле да Вин чи. Как живой встал перед нами дед Антонио. Житей ская мудрость деда была точь в точь такая же, как муд рость внука, Лоренцо. Он учил детей не стремиться ни к чему высокому — ни к славе, ни к почестям, ни к должно стям государственным и военным, ни к чрезмерному бо гатству, ни к чрезмерной учености.

«Держаться середины во всем,— говаривал он,— есть наиболее верный путь».

Леонардо помнил спокойный и важный старческий го лос, которым преподавал он это краеугольное правило жизни — середину во всем.

— О, дети мои, берите пример с муравьев, которые за ботятся сегодня о нуждах завтрашнего дня. Будьте бе режливы, будьте умеренны. С кем сравню я доброго хо зяина, отца семейства? С пауком сравню его в сосредото чии широко раскинутой паутины, который, чувствуя ко лебание тончайшей нити, спешит к ней на помощь.

Он требовал, чтобы каждый день к вечернему колоколу Ave Maria все члены семьи были в сборе. Сам обходил дом, запирал ворота, относил ключи в спальню и прятал под подушку. Никакая мелочь в хозяйстве не ускользала от недремлющего глаза его: сена ли мало задано волам, светильня ли в лампаде чересчур припущена служан кою, так что лишнее масло сгорает,— все замечал, обо всем заботился. Но скаредности не было в нем. Он сам употреблял и детям советовал выбирать для платья луч шее сукно, не желая денег, ибо оно прочнее,— реже при ходится менять, а потому одежда из доброго сукна не только почетнее, но и дешевле.

Семья, по мнению деда, должна жить, не разделяясь, под одною кровлею. «Ибо,— говорил он,— когда все едят за одним столом — одной скатерти, одной свечи хватает, а за двумя — нужно две скатерти и два огня;

когда греет один очаг, довольно одной вязанки дров, а для двух — нужны две,— и так во всем».

На женщин смотрел свысока: «Им следует заботиться о кухне и детях, не вмешиваясь в мужчины дела;

глупец — кто верит в женский ум».

Мудрость Сэр Антонио не лишена была хитрости.

«Дети мои,— повторял он,— будьте милосердны, как того требует святая мать наша церковь;

но все же дру зей счастливых предпочитайте несчастным, богатых — бедным. В том и заключается высшее искусство жизни, чтобы, оставаясь добродетельным, перехитрить хитре ца».

Он учил их сажать плодовые деревья на пограничной меже своего и чужого поля так, чтобы они кидали тень на ниву соседа;

учил просящему взаймы отказывать с лю безностью.

— Тут корысть двойная,— прибавлял он,— и деньги сохраните, и получите удовольствие посмеяться над тем, кто желал вас обмануть. И ежели проситель умный чело век, он поймет вас и станет еще больше уважать за то, что вы сумели отказать ему с благопристойностью. Плут — кто берет, глуп — кто дает. Родным же и домашним помо гаете не только деньгами, но и потом, кровью, честью — всем, что имеете, не жалея самой жизни для благополу чия рода, ибо помните, возлюбленные мои: гораздо бль шая слава и прибыль человеку — делать благо своим, не жели чужим.

После тридцатилетнего отсутствия, сидя под кровлею отчего дома, слушая завывание ветра и следя, как поту хают угли в очаге, художник думал о том, что вся его жизнь была великим нарушением этой скопидомной, древней, как мир, паучьей и муравьиной, дедовской муд рости — была тем буйным избытком, беззаконным изли шеством, которое, по мнению брата Лоренцо, «богиня Умеренности должна обрезать своими железными ножницами57*.

Если мы теперь проследим развитие мещанских добро детелей в течение веков, то наше внимание должно быть обращено как на интенсивное, так и на экстенсивное их дальнейшее проявление. Первое касается самого содер жания учения о добродетелях, второе — распростране ния этих добродетелей среди нас. Наши познания в отно шении обеих проблем совершенно различной природы.

То, что я назвал интенсивным дальнейшим проявлением, мы можем проследить точно вплоть до отдельных подроб ностей по различным поучительным книгам и воспита тельным сочинениям, в которых эти добродетели пропо ведуются: напротив, экстенсивное развитие мы можем установить только приблизительно по его симптомам.

Интенсивное дальнейшее развитие мещанского уче ния о добродетелях, как его выдвинули люди кватрочен то, точно говоря, вообще не имело места. Чему во всех грядущих столетиях поучают начинающих деловых лю дей, это не что иное, как то, в важности чего еще убеждал своих учеников Альберти. Между образом жизни деда Леонардо и Бенджамина Франклина нет, как уже сказа но, ни малейшего различия. Принципы остаются в самом тесном смысле те же самые. Они повторяются в каждом столетии почти дословно, и все нравоучительные сочине ния XVI, XVII, XVIII столетий кажутся нам переводами Альберти на другие языки.

Кинем взгляд на пару характерных сочинений из раз ных столетий.

Так, в XVI столетии мы натыкаемся на характерный для того времени род сочинений: на сочинения о земледе лии, которые мы находим равномерно распространенны ми во всех странах.

Испанец Геррера питает мало склонности к торговле.

Но то, что он восхваляет в качестве добродетелей для сельского хозяина, есть не что иное, как то, что Альберти желал дельному торговцу шерстью: хорошо обдуманный образ действий, отвращение к праздности, точное знание своей профессиональной деятельности (157).

Француз Этьен дает следующие правила поведения:

хороший хозяин должен проводить свое свободное время в размышлениях и в исполнении своих дел, не давая отвле кать себя развлечениями, охотой, пирами, многочислен ными друзьями и гостями и т. д. Точное распределение времени — самое главное. Никогда расходы не должны превышать доходов. Прилежанием хороший хозяин дол жен сделать и плохие земли плодородными. Старая пого ворка гласит: хороший домохозяин должен быть больше озабочен прибыльностью и долговечностью вещей, чем минутным удовлетворением и временной пользой (158).

Итальянец Ганара (159) выставляет в качестве верхов ного руководящего правила полезность;

и в саду тоже не следует разводить цветы, на которых ничего нельзя зара ботать, но только рыночный и находящий сбыт товар:

красота садов Эдема повергла бедного Адама, а с ним всех нас в несчастье. Богатство наживают не путем придвор ной службы, военной службы или алхимии, но путем бе режливого ведения хозяйства.

В XVII столетии нам попадаются многочисленные «ку печеские книги» и «купеческие лексиконы», в которых увещания, обращенные к молодому и старому деловому человеку,— строить свою жизнь и свое хозяйство разум но и добродетельно — занимают широкое место. Снова это все те же поучения: хорошо обдумывай все, соблюдай добрый порядок, будь трезв, прилежен и бережлив, тогда ни в чем тебе не может быть недостатка и ты сделаешься уважаемым гражданином и состоятельным человеком.

Тут мы имеем известное произведение Савари «Le parfait ngotiant», посвященное Кольберу. Оно трактует, правда, главным образом о купеческом искусстве, но и купеческая мораль не оставляется без внимания: счастье и богатство купцов зависят: 1) от точного знания дела;

2) от доброго порядка в деле;

3) от прилежания;

4) от бе режливости и экономного хозяйства в доме (de l’epargne et de l’conomie de laeir maison);

5) от деловой солидности (160).

Гораздо более широкое место занимает поучение купе ческим добродетелям в английском pendant58* к «Le parfait ngotiant»: в «Совершенном коммерсанте», про изведении, приписываемом, как известно, Д. Дефо (161).

Прилежным должен быть купец. «Прилежный купец есть всегда знающий и совершенный купец» (стр. 45). Он должен всячески избегать удовольствий и развлечений, даже и тогда, когда они называются невинными;

глава, в которой говорится об этом (девятая в четвертом изда нии), носит заголовок: «Of innocent Diversions as they are called. Of fatal to the Tradesman, especially to the younger sort»: («О невинных развлечениях, как их называют. Ка кими роковыми они являются для коммерсанта, в осо бенности для молодого»). Опаснее всего спортивные и сеньориальные увеселения. «Когда я вижу, что молодой владелец лавки держит лошадей, ездит охотиться, учит ся собачьему языку и говорит на спортсменском жаргоне, я прихожу всегда в ужас».

Ну, а потом прежде всего: не вдаваться в расходы!

«Дорого обходящийся образ жизни (expensive living) — как ползучая лихорадка»;

«это скрытый враг, который пожирает живых»;

«он пожирает жизнь и кровь ком мерсанта» и т. д. в многочисленных подобных вариан тах. Хороший хозяин не вдается в чрезмерные расходы ни на свой дом, ни на свою одежду, ни на жизнь в обще стве, ни на экипажи и т. п. «Деловая жизнь — не бал, на который идут разукрашенные и маскированные»;

«она поддерживается в ходу только благоразумием и умерен ностью (prudence and frugality)». «Благоразумным веде нием дел и умеренным образом жизни можно умножить свое богатство до любых размеров» (с. 2, 308). «Когда расходы отстают от доходов, человек будет всегда идти вперед;

когда это не так, то мне незачем говорить, что случится».

Новые издания произведений Савари и Дефо появля ются в XVIII столетии. Нить, которую они пряли, пря дут теперь дальше такие люди, как Бенджамин Франк лин. К любимым писателям Франклина принадлежал Дефо.

В Бенджамине Франклине, человеке, который (по сло вам Бальзака) является изобретателем громоотвода, га зетной утки и республики, «мещанское» миропонимание достигает своего апогея. От разумности и благоразмерен ности этого американца прямо таки дух захватывает.

У него все стало правилом, все измеряется правильным мерилом, всякий поступок сияет экономической мудро стью.

Он любил экономию! О нем рассказывают следующий анекдот, который ставит перед нашими глазами этого че ловека во всей его монументальной величине. Однажды вечером в одном большом обществе восхищались новой лампой с замечательно ярким светом. Однако спросили мимоходом, не будет ли эта лампа стоить больше преж них? Ведь является чрезвычайно желательным, чтобы освещение комнат обходилось как можно дешевле в ны нешние времена, когда все расходы так возросли. «Меня обрадовало,— высказался по этому поводу Бенджамин Франклин,— это общераспространенное стремление к экономии, которую я чрезвычайно люблю» (162). Это вершина: дальше идти некуда!

Известна его энергичная защита экономии времени;

известно также, что им отчеканены слова «время — день ги» (163).

«Если жизнь тебе люба, то не расточай времени, ибо оно есть сущность жизни… Как много времени тратим мы без нужды на сон и не думаем, что спящая лиса не ловит дичи и что в могиле мы будем спать достаточно долго…» «Если же время для меня драгоценнейшая из всех ве щей, то расточительность во времени должна быть самой большой из всех видов расточительности… потерянное время никогда нельзя вновь найти, и то, что мы называем „довольно времени“, всегда слишком кратко» (164).

Законченной экономии времени должна соответство вать законченная экономия материи: копить, копить, ко пить, копить! — звучит нам навстречу со всех страниц со чинений Франклина.

«Если вы хотите разбогатеть, то думайте столь же о бе режливости, сколько о наживе. Обе Индии не обогатили Испании, потому что ее расходы еще больше, чем ее дохо ды. Долой, следовательно, ваши дорогие безумства».

Альфа и омега франклиновской житейской мудрости заключена в двух словах: undustry and frugality — при лежание и умеренность. Это пути, чтобы достичь богатст ва: «Не растрачивай никогда времени и денег, но делай всегда из обоих возможно лучшее употребление» (166).

Чтобы снова показать, как строится вся картина жиз ни человека, который так молится на «святую хозяйст венность», я помещаю здесь отрывок из мемуаров Бенд жамина Франклина, в котором он нам сообщает, какие вообще добродетели он считал наиболее ценными, и как он сам воспитал в себе добродетельного человека.

В «схеме добродетелей», набрасываемой здесь этим ве ликим человеком, «мещанское» жизнепонимание нахо дит свое последнее и высшее выражение. Это место гла сит (167):

«Приблизительно в это время я принял смелое и серь езное решение стремиться к нравственному совершенст вованию. Я желал иметь возможность жить, не делая ка кой бы то ни было ошибки в какое бы то ни было время;

я желал превозмочь все, к чему меня могли побудить либо природная склонность, привычка, либо общество. Так как я знал или полагал, что знаю, чт хорошо и чт дур но, то я не усматривал, почему бы я не мог делать всегда первое и не делать второго. Вскоре, однако, я нашел, что я поставил себе гораздо более трудную задачу, чем я вооб ражал. В то время как я прилагал все заботы, чтобы убе речься от одной ошибки, другая часто заставала меня врасплох;

привычка брала верх над невнимательностью, и склонность была иногда сильнее разума. Я пришел в конце концов к заключению, что одно теоретическое убе ждение в том, что в нашем интересе быть совершенно доб родетельными, недостаточно, чтобы предохранить нас от проступков, и что противоположные привычки должны быть сломлены, хорошие приобретены на их место и ук реплены, раньше чем мы сможем иметь какую нибудь уверенность в постоянной и однообразной честности на шего поведения. Для этой цели я изобрел себе поэтому нижеследующий способ.

В различных перечислениях добродетелей и нравст венных достоинств, встречавшихся мне при чтении, я на ходил перечень их более или менее полным, смотря по тому, больше или меньше понятий объединяли соответ ствующие писатели под одним и тем же названием. Уме ренность, например, один ограничивал только в отноше нии еды и питья, в то время как другие расширяли ее так далеко, что она означала умерение всякого другого удо вольствия, желания, похоти, всякой склонности или страсти, телесной и духовной, и распространялась даже на наш дух и честолюбие. Тогда я вознамерился в целях большей ясности лучше употреблять больше названий и связывать с каждым меньше идей, чем мало названий с многими идеями. Таким образом я объединил под трина дцатью названиями добродетелей все то, что мне в то вре мя пришло в голову как необходимое или желательное, и связал с каждым краткое положение, выражавшее пол ный объем, который я давал его значению.

Названия добродетелей вместе с их предписаниями были следующие:

1. Умеренность.— Не ешь до отупения, не пей до опья нения.

2. Молчание.— Говори только то, что может принести пользу другим или тебе самому;

избегай пустых разгово ров.

3. Порядок.— Дай всякой вещи свое место и всякой части твоего тела свое время.

4. Решимость.— Возьми себе за намерение осущест вить то, что ты должен;

соверши непременно то, что ты вознамеришься.

5. Невзыскательность.— Не делай никакого расхода, как только для того, чтобы сделать добро другим или са мому себе: это значит — не расточай ничего.

6. Прилежание.— Не теряй времени;

будь всегда занят чем нибудь полезным;

отрекись от всякой бесполезной деятельности.

7. Откровенность.— Не пользуйся никаким вредным обманом;

мысли невинно и справедливо и, когда гово ришь, говори так же.

8. Справедливость.— Не вреди никому, поступая с ним несправедливо — или не совершая благодеяний, ко торые составляют твой долг.

9. Обуздание.— Избегай крайностей;

остерегайся так глубоко чувствовать или так дурно принимать оскорбле ния, как они этого, по твоему мнению, заслуживают.

10. Чистоплотность.— Не терпи никакой нечисто плотности на теле, на платье или в жилище.

11. Спокойствие духа.— Не беспокойся по поводу ме лочей или по поводу обычных и неизбежных несчастных случаев.

12. Целомудрие.— Имей половые сношения редко, только для здоровья или для потомства, никогда не дово ди их до отупления и расслабления или до повреждения твоему собственному или чужому душевному миру или доброму имени.

13. Кротость.— Подражай Иисусу и Сократу.

Так как моим намерением было привить себе привыч ку ко всем этим добродетелям, то я полагал правильным не дробить своего внимания, пытаясь усвоить все сразу, но иметь в виду в определенное время всегда только одну из них, и только тогда, когда я бы овладел ею, перехо дить к другой, и так далее, пока я бы не прошел все три надцать. Так как, однако, приобретение некоторых из этих добродетелей могло бы также облегчить приобрете ние известных других, то я расположил их с этой целью в той последовательности, как они выше приведены.

Умеренность во главе, так как она служит для того, что бы доставить голове ту свежесть и ясность, которая со вершенно необходима там, где нужно соблюдать посто янную бдительность и быть настороже против неустан ной притягательной силы старых привычек и власти по стоянных искушений. Если умеренность приобретена и укреплена, то молчание будет легче. Мое желание, одна ко, было направлено на то, чтобы вместе с приростом добродетели одновременно приобрести и познания, и так как я уяснил себе, что эти познания в разговоре легче приобретаются путем употребления ушей, чем языка, и хотел поэтому порвать с одной приобретенной мной при вычкой: именно с привычкой болтать, острить и шутить, что делало меня приемлемым лишь для пустого общест ва, то я отвел Молчанию второе место. Я ожидал, что эта добродетель и следующая, Порядок, предоставят мне больше времени, чтобы я мог преследовать мои цели и мои занятия. Решимость, раз сделавшись привычкой, удержала бы меня твердым в моих стараниях завоевать все далее следующие добродетели: Невзыскательность и Прилежание должны были бы освободить меня от ос татка моих долгов, обеспечить мне благосостояние и не зависимость и сделать для меня тем более легким осуще ствление Правдивости и Справедливости ит. д. Впред положении, что, согласно совету Пифагора в его «Золо тых Стихах», оказалась бы необходимой ежедневная проверка, я изобрел нижеследующий способ осущест вить эту проверку.

Я сделал себе маленькую книжку, в которой я каждой из добродетелей отвел одну страницу, разлиновал каж дую страницу красными чернилами так, что одна имела семь полей по одному на каждый день недели, и обозна чил каждое поле начальными буквами дня. Эти поля я перерезал накрест тридцатью красными поперечными линиями и поместил у начала каждой линии начальные буквы одной из добродетелей, чтобы на этой линии и в соответствующем поле отмечать черным крестиком каж дую погрешность, в которой я, по точной проверке с моей стороны, в тот день провинился против соответствующей добродетели.

Я вознамерился следить за каждой из этих добродете лей по порядку в течение недели. Так, в течение первой недели я главным образом имел в виду избежать всяко го, хотя бы самого незначительного, прегрешения про тив Умеренности, предоставляя остальные добродетели их обычной судьбе и только каждый вечер отмечая оши бочные поступки дня. Если я поэтому в первую неделю мог, таким образом, оставить мою первую, обозначав шую «умеренность», линию свободной от черных точек, то я принимал, что привычное упражнение этой добро детели так усилилось, а ее противоположность так ос лаблена, что я мог отважиться распространить свое вни мание на одновременное наблюдение за следующей ли нией и на следующей неделе удержать обе линии сво бодными от крестиков. Если я таким образом доходил до последней, то я мог в тринадцать недель проделать полный курс и в год четыре курса. И как тот, кто дол жен в саду удалить сорные травы, не делает попытки вырвать все дурные растения сразу, что превысило бы его силы и возможности, но всегда работает одновре менно только над одной грядой и только, когда он по кончил с ней, берется за другую, так и я надеялся иметь ободряющее удовольствие выяснять успехи, которые я делал на пути добродетели, на моих страницах тем, что мало помалу освобождал бы мои линии от черных то чек, пока бы я в конце концов, после курсов не оказался столь счастливым, чтобы при ежедневной проверке себя в течение тринадцати недель просматривать чистую книжку».

Форма страниц Умеренность Не ешь до отупения. Не пей до опьянения.

В. П. В. С. Ч. П. С.

Умеренность.....

Молчаливость.... + +++ Порядок.........

++ + + + + + Решимость.......

++ Бережливость.... ++ Прилежание.....

+ Правдивость.....

Справедливость...

Обуздание.......

Чистоплотность...

Спокойствие духа.

Целомудрие......

Кротость........

Мы видим: дед Леонардо и отец американской респуб лики — они похожи как две капли воды. За четыреста лет едва ли одна черта изменилась в общей картине. «Меща не» — оба.

Но жили ли многие согласно мудрым учениям своих учителей? Устраивал ли каждый деловой человек свою жизнь по схеме добродетелей Бенджамина Франклина?

По многочисленным жалобам, испускаемым возвести телями этой мудрости,— у Савари, у Дефо мы часто чита ем жалобы на испорченность их поколения, которому грозит гибель от жизни в роскоши и довольстве,— можно было бы прийти к предположению, что слова проповед ников отзвучали в пустыне.

Но я полагаю, что это было бы все же слишком песси мистической точкой зрения, против которой говорят многие основания. Я полагаю, что этот дух прилежного и бережливого, умеренного и осмотрительного, одним сло вом, добродетельного «мещанина» постепенно овладел хозяйствующими субъектами Нового времени, капита листическими предпринимателями, по крайней мере купцами и ремесленниками (наши типы 4, 5 и 6 й). Мо жет быть, в разных странах в различно высокой степени:

быть может, французы в XVII и XVIII столетиях были худшими «хозяевами», чем голландцы или американцы;

на это заключение наводят случайные замечания, кото рые мы находим в сочинениях авторов, способных пони мать людей, вроде хотя бы «Патриотического купца»:

так, например, сына французского коммерсанта посыла ют в учение в Голландию, «где он научится доброй эконо мии, которая обогащает дома» (168).

Но, помимо этих нюансов, мещанство все же, пожалуй, со временем становится составной частью капиталистиче ского духа. Потому что если бы оно не соответствовало это му духу, то как бы первые самые ранние его сторонники постоянно приходили к тому, чтобы проповедовать его теми же самыми словами? Не должны ли мы вывести от сюда заключение, что его основания лежали в природе вещей? Но этим вопросом я, правда, захватываю уже вто рую большую проблему, которая будет нас занимать в этой книге: проблему причин возникновения капитали стического духа. Я лучше поэтому откажусь здесь от ар гумента «естественности этого» и в качестве доказатель ства того факта, что широкие круги были охвачены ду хом мещанства, что девиз — бережливость, прилежание и умеренность — красовался над пюпитрами во многих конторах, приведу только то обстоятельство, что сочине ния, в которых возвещались эти учения, принадлежали к наиболее читаемым в свое время.

Альберти, как мы уже видели, сделался классическим писателем для его времени;

Дефо был одинаково известен в Старом и Новом Свете;

Бенджамин Франклин в особен ности получил такое распространение, как немногие пи сатели до него и после него. Если не желать признавать этого верным для предыдущих веков, то для XVIII столе тия совершенно очевидно, что дух деда Леонардо проник в широкие круги. Убедительное доказательство этого представляет судьба франклиновских сочинений.

Квинтэссенция франклиновских учений мудрости за ключена в «Poor Richards Almanac», который он выпус кал ежегодно в течение десятилетий. Резюме опять таки излагавшихся здесь воззрений содержит «Обращение отца Авраама к американскому народу на одном аукцио не» в выпуске этого календаря на 1758 г. Это обращение было издано в виде отдельного произведения под назва нием «Путь к богатству» («The Way to Wealth»), и в каче стве такового оно стало известным миру. Оно было пере печатано во всех газетах и распространено по всему зем ному шару. 70 изданий его вышло на английском языке, 56 — на французском, 11 — на немецком, 9 — на италь янском. Это сочинение было сверх того переведено на ис панский, датский, шведский, уэльский, польский, гэль ский, русский, чешский, голландский, каталонский, ки тайский, новогреческий языки и на фонетический способ письма (Phonetic writing). Оно печаталось по крайней мере 400 раз (169).

В таком случае нужно все таки признать, что, очевид но, имелась налицо общая склонность дать себя поучать этому человеку.

2. Деловая мораль Быть хорошим деловым человеком — это значит не только держать свое хозяйство внутри в образцовом поряд ке, но это включает в себя также и особое поведение по от ношению к внешнему миру: я называю относящиеся сюда правила и предписания деловой моралью, причем я вкла дываю в это выражение двойной смысл. Именно деловая мораль означает как мораль в деле, так и мораль для дела.

Мораль в деле, значит, в ведении дел, следовательно, при заключении договоров с клиентами, обычно обозна чается выражением: коммерческая солидность, т. е.бла гонадежность в исполнении обещаний, «действитель ное» обслуживание, пунктуальность в выполнении обя зательств и т. д. Она также стала возможной и нужной только с образованием капиталистического хозяйства.

Она принадлежит, следовательно, к тому комплексу «ме щанских» добродетелей, о которых здесь идет речь.

Мы вряд ли станем говорить о «солидности» крестья нина, о «солидности» ремесленника (разве если бы мы ра зумели характер их работы, о котором мы, однако, не думаем, когда говорим об особой коммерческой солидно сти). Только с тех пор, как хозяйствование разложилось на ряд договорных актов, только с тех пор, как хозяйст венные отношения потеряли свою прежнюю чисто лич ную окраску, могло возникнуть понятие «солидности» в разумеемом здесь смысле. Это означает, следовательно, в сущности: мораль верности договорам.

Она также должна была сперва еще быть развиваема в качестве личной добродетели. И в качестве таковой она была выработана теми же флорентийцами (или други ми) — торговцами шерстью, которых мы только что виде ли как отцов экономического учения о добродетели. «Ни когда (!) не было,— говорит Альберти,— в нашей семье никого, кто бы в договорах нарушил свое слово…» «Все гда наши при заключении договоров соблюдали величай шую простоту, величайшую правдивость, и благодаря этому они в Италии и за границей сделались известными как коммерсанты крупного масштаба». «При всякой по купке и всякой продаже пусть царствует простота, прав дивость, верность и честность, будь то в сношениях с чу жими, будь то в сношениях с другом;

со всеми дела пусть будут ясны и точны» (170).

Эти причины впоследствии защищаются всяким, кто поучает делового человека. Во всех вышеназванных сочи нениях они возвращаются вновь почти в тех же выражени ях. Нет нужды вследствие этого приводить свидетельства.

Уровень коммерческой солидности не всегда и не у всех народов в разные времена был одинаков. В общем мы заме чаем, что солидность с распространением капиталистиче ской природы все увеличивается. Интересно, например, наблюдать, как английский деловой мир, который впо следствии рассматривался как образец солидности, еще в XVII столетии пользовался славой не чрезмерно солидного ведения дел. Мы имеем ряд свидетельств, сообщающих нам о том, что в те времена голландцы ставились англича нам в пример как образцы строгой солидности (171).

Однако выражение «деловая мораль» имеет, как мы видели, еще и другой смысл. Оно означает также мораль, которая преследует цель добывания деловых выгод;

сле довательно, мораль для дела, мораль из за дела. И она становится составной частью «мещанских» добродетелей вместе с ростом капитализма. Отныне является выгод ным (из деловых соображений) культивировать извест ные добродетели, или хоть по крайней мере носить их на показ, или обладать ими и показывать их. Эти доброде тели можно объединить в одном собирательном понятии:

мещанская благопристойность. Следует жить «коррект но» — это становится теперь верховным правилом пове дения для хорошего делового человека. Следует воздер живаться от всяких беспутств, показываться только в приличном обществе;

нельзя быть пьяницей, игроком, бабником;

следует ходить к святой обедне или к воскрес ной проповеди;

коротко говоря, следует и в своем внеш нем поведении по отношению к свету также быть добрым «мещанином» — из делового интереса. Ибо такой нравст венный образ жизни поднимает кредит.

У Альберти обозначение такого рода добродетельности, следовательно, того, что мы называем «мещанской благо пристойностью»,— onest59*. И эта onest является в его моральном кодексе центральной добродетелью, от которой все остальные заимствуют свой смысл и свой свет;

она должна нас постоянно сопровождать, как публичный, справедливый, практичный и очень умный маклер, кото рый каждый наш поступок, мысль и желание измеряет, взвешивает и оценивает. Мещанская благопристойность придает всем нашим предприятиям последнюю отделку.

Она искони была лучшей учительницей добродетелей, вер ной спутницей добрых нравов, достойной почитания мате рью спокойной и счастливой жизни. И — самое главное — она нам чрезвычайно полезна. Поэтому — если мы посто янно будем стараться соблюдать благопристойность — мы будем богаты, восхваляемы, любимы и почитаемы… (172).

Почти в тех же словах это опять таки звучит через все столетия: итальянская onest становится французской honntet, английской honesti — все понятия, которые по казательным образом обнимают в одинаковой мере благо приличие и деловую солидность. Им всегда также прису ще немного лицемерия, так как ведь — в деловых интере сах — достаточно, если считаешься благопристойным.

Быть им, во всяком случае, недостаточно, нужно также считаться им. Вследствие того Бенджамин Франклин и пришел к этому решению: «Чтобы усилить мой кредит и мое положение как делового человека, я заботился о том, чтобы не только быть в действительности трудолюбивым и трезвым, но избегать также всякой видимости против ного. Я одевался поэтому просто;

я не показывался нико гда в таких местах, где устраивались пустые развлечения;

я не ходил никогда ловить рыбу, охотиться (173) и т. д.».

Глава девятая ОТЧЕТНОСТЬ Так как крупную часть капиталистического хозяйства составляет заключение договоров о расцениваемых на деньги действиях и вознаграждении (покупка средств производства, продажа готовых продуктов, покупка ра бочей силы и т. д.) и так как начало всякого капиталисти ческого хозяйственного акта, так же как и окончание его, есть денежная сумма, то важную составную часть ка питалистического духа образует, как это очень хорошо понимали еще в начальной стадии капиталистического хозяйства, то, что я уже раньше назвал отчетностью. Под последней надлежит разуметь склонность, обыкновение, но также и способность разлагать мир на числа и состав лять эти числа в искусную систему прихода и расхода.

Числа, само собой разумеется, суть всегда выражение ве личины ценности, и система этих величин ценности должна служить для того, чтобы привести отрицатель ные и положительные ценности в такое соотношение друг к другу, чтобы можно было заключить из него, при несло ли предприятие прибыль или убыток. Обе стороны «отчетности» проявляются, следовательно, в том, что ныне составляет две дисциплины учения о частном хо зяйстве: в «коммерческой арифметике», с одной сторо ны, в «бухгалтерии» — с другой.

Три пути открыты перед нами, чтобы проследить воз никновение и дальнейшее развитие отчетности:

1) мы можем по состоянию технического аппарата симптоматически установить состояние отчетности;

2) мы можем по сохранившимся счетам и ведению книг непосредственно усмотреть, как считали в ту или иную эпоху;

3) мы можем использовать случайные отзывы совре менников в качестве свидетельств о состоянии отчетно сти в определенную эпоху или в определенной стране.

Еще в моем «Современном капитализме» я набросал ход развития отчетности со средних веков и ограничива юсь поэтому некоторыми немногочисленными указания ми, которые ради связности изложения должны найти здесь место. Некоторые новые примеры дополнят то, что я излагал прежде (175).

Колыбелью коммерческой арифметики также являет ся Италия, говоря точнее, Флоренция: сочинением «Liber Abbaci» Леонардо Пизано, вышедшим в 1202 г., закладываются основы правильной калькуляции. Но все же еще только основы. Точному счету пришлось еще только медленно обучаться. В XIII столетии только полу чают права гражданства в Италии арабские цифры со значением по месту, без которых мы с трудом можем представить себе быстрое и точное вычисление. Но еще в 1299 г. их употребление запрещается членам цеха Calimala! Как медленно даже в Италии делало успехи ис кусство счета, показывает еще рукопись «Introductorius liber qui et pulveris dicitur in mathematicam disciplinam» из второй половины XIV столетия, автор которой впере межку употребляет арабские цифры со значением по мес ту, римские числовые знаки, счет по пальцам и по суста вам.

С XIV столетия в Италии, с XV и особенно с XVI на севе ре искусство счета затем быстро развивается дальше.

Укореняется цифровой счет и вытесняет постепенно не уклюжий счет по линейке, что означало большой про гресс: «Насколько лучше положение пешехода, идущего налегке и не нагруженного никакой ношей, против друго го, отягощенного тяжелой ношей, настолько лучше так же и положение искусного счетчика по цифрам сравни тельно с другим, считающим по линиям»,— правильно признавал уже счетный мастер Симон Якоб из Кобурга.

Уже до Тартальи, математического гения XVI столе тия, который усовершенствовал коммерческую арифме тику, среди итальянских купцов развился при товарных вычислениях вместо тройного правила новый род «за ключительного счета», который под названием «роман ского способа» в начале XVI столетия распространяется из Италии по Франции и в Германии. На немецком языке романский способ впервые привел Генрих Грамматеус в своей счетной книге (1518 г.). В XV столетии были «изо бретены» десятичные дроби, которые с 1585 г. Симоном Стевином вводятся в употребление. 1615 год — год рож дения счетной машины.

Под влиянием счетных книг, число которых быстро увеличивается, учение коммерческой арифметики весь ма упростилось. Общераспространенности счетного ис кусства содействовали школы арифметики, которые раз виваются, особенно в торговых городах, с XIV столетия.

В XIV столетии во Флоренции (снова Флоренция!) суще ствует уже шесть таких школ, которые, как нам сообща ет Виллани, регулярно посещались 1200 мальчиками и в которых преподавались «абакус и элементы коммерче ской арифметики». В Германии эти школы, кажется, раньше всего возникли в Любеке;

в Гамбурге потребность в них появилось около 1400 г.

Начатки упорядоченной бухгалтерии существуют еще в XIII столетии;

счетные выписи папы Николая III от 1279–1280 гг., расходные регистры общины Флоренции от 1303 г. свидетельствуют о том, что в то время простая бухгалтерия была почти что совершенной. Но и двойная бухгалтерия того же возраста, хотя сомнительно, чтобы она была в употреблении уже в XIII столетии. Докумен тально установлено исследованиями Корнелио Дезимони, что во всяком случае уже в 1340 г. городское управление Генуи вело свои книги на основе Partita doppia60* с таким совершенством, которое позволяет заключить о значи тельном возрасте этой системы. Из XV столетия мы обла даем затем многочисленными свидетельствами ее распро странения в общественном и частном счетоводстве. Наибо лее поучительным и наиболее полным примером служат дошедшие до нас торговые книги братьев Соранцо в Вене ции (1406 г.), обработка которых является заслугой Г. Зи векинга. Свое первое теоретическое освещение и изложе ние двойная бухгалтерия нашла затем у Фра Луки Пачиуо ли, который в одиннадцатом трактате девятого отдела пер вой части своей «Summa arithmetica» развил этот предмет.

Совершенно или менее совершенно, во всяком случае, «считали» в эти века зарождающегося капитализма, осо бенно в Италии, уже весьма много;

считали и вели бух галтерские записи: счет и бухгалтерия сделались сущест венно важным занятием «мещанских» предпринимате лей, которые вначале, несомненно, еще должны были де лать сами многое, что впоследствии было перенесено на служащих бухгалтеров.

Мессер Бенедетто Альберти говаривал: «Как это хоро шо идет дельному коммерсанту, когда у него руки посто янно выпачканы в чернилах». Он объявил обязанностью всякого купца, так же как и всякого делового человека, имеющего дело со многими людьми, всегда все записы вать, всякий договор, всякий приход и расход денег, все проверять так часто, чтобы он, в сущности, никогда не выпускал пера из рук… (176).

Предводительство в области коммерческого счета, ко торое вначале, без сомнения, принадлежало Италии, пе решло затем в последующие столетия к Голландии. Гол ландия сделалась образцовой страной не только для всего того, что называлось мещанской добродетелью, но также и для точности в счете. Еще в XVIII столетии ощущается расстояние, разделявшее, например, американское и голландское коммерческое искусство. Франклин расска зывает (177) о вдове одного компаньона, урожденной гол ландке: как она впервые посылала ему регулярные и точ ные расчеты, к которым нельзя было побудить мужчину (американца): «Бухгалтерия,— добавляет он,— состав ляет в Голландии часть женского образования». Это от носилось к 30 м годам XVIII столетия.

Затем Англия стала рядом с Нидерландами. В начале XIX столетия немецкие коммерсанты указывали на Анг лию и Голландию как на страны с самым развитым «ком мерческим образованием», которое внутри Германии, в свою очередь, было в те времена, кажется, выше всего развито в Гамбурге. Об отношении этих стран друг к дру гу хороший знаток дела пишет в 30 х годах XIX столетия следующее:

«Таких свободных и ясных взглядов в коммерческих де лах, как их имеет именно англичанин — этот коммерсант до мозга костей,— гамбуржец достигает очень редко и только поздно;

той решительности, самостоятельности, которую проявляет тот, этому в большей или меньшей сте пени в указанном отношении совершенно недостает. Все же можно гамбургскую коммерческую аккуратность спра ведливо провозгласить как образец для остальной Герма нии;

она почти равняется голландской по осмотрительно сти, но значительно либеральнее, чем взгляды боязливого мингеера» (178).

Но то, что в те времена отчетность даже и в менее разви тых странах составляла железный остов капиталистиче ского духа,— разумеется само собой.

Этими последними замечаниями, равно как и некото рыми более ранними, об истории мещанских добродете лей, я уже указывал на национальные различия, наблю даемые нами в постепенном развитии капиталистическо го духа. На эту проблему мы еще несколько больше вни мания обратим в следующем отделе.

Отдел третий НАЦИОНАЛЬНЫЙ РАСЦВЕТ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ДУХА Глава десятая РАЗЛИЧНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ПРОЯВЛЕНИЯ Возникновение и развитие капиталистического духа есть общее явление для всех европейских и американ ских народов, составляющих историю Нового времени.

Мы имели достаточно свидетельств этому: примеры, на которых я в предыдущем изложении пытался изобразить генезис этого духа, заимствовались из истории всех стран. И пролегающий на глазах у всех ход событий под тверждает ведь эту всеобщность развития.

Существуют, конечно, все таки различия в ходе рас цвета современного хозяйственного образа мыслей;

раз личия прежде всего по разным эпохам капиталистиче ского развития. Здесь будут прежде всего прослежены национальные различия, и сперва мы именно предста вим себе, в чем эти различия могут заключаться:

1) различным может быть момент времени, в который нация (народ или как нибудь иначе отграниченная груп па;

характер отграничения здесь значения не имеет, ибо я в последующем буду разграничивать главным образом великие исторические нации как группы, подлежащие в отдельности рассмотрению) бывает захвачена потоком капиталистического развития, момент, в который начи нается генезис буржуа;

2) различной может быть продолжительность време ни, в течение которого капиталистический дух владеет нацией;

таким образом, получается различие в продол жительности времени капиталистического развития;

3) различной может быть степень интенсивности капи талистического духа: мера напряжения предпринима тельского духа и инстинкта наживы, мера мещанской добродетели и отчетности;

4) различной может быть экстенсивность капитали стического духа: распространение его по различным со циальным слоям народа;

5) различным может быть соотношение и сочетание от дельных составных частей капиталистического духа (предпринимательский дух — мещанский дух — различ ные формы проявления предпринимательского духа и т. д.);

6) различной может быть сила развития и продолжи тельность развития этих отдельных составных частей;

развитие может у всех иметь равномерный ход или у ка ждой составной части особенный.

Легко можно сообразить, какое чрезвычайное разнооб разие может проявить общее развитие буржуазной при роды в отдельных странах при наличии бесчисленных комбинаций перечисленных возможностей. Важнейшее различие национального развития, однако, следующее:

сильно или слабо развит капитализм в данной стране;

до ходят ли все составные части или отдельные — и какие — до полного расцвета;

начинается ли развитие рано или поздно;

является ли оно преходящим, перемежающимся или длительным.

Как эти различные возможности стали теперь в отдель ных странах действительностью, какое своеобразие про являет в них вследствие этого история капиталистиче ского духа, это должен показать последующий (и, несо мненно, весьма несовершенный) эскиз.

Глава одиннадцатая РАЗВИТИЕ В ОТДЕЛЬНЫХ СТРАНАХ 1. Италия Италия, пожалуй, та страна, где капиталистический дух расцветает раньше всего. Он находит, начиная с XIII столетия, в верхнеитальянских торговых республи ках такое распространение, которое уже в XIV столетии делает его массовым явлением. Несомненно, однако, что в течение средних веков он достиг там уже такой высоты интенсивного развития, как нигде более. Я ведь имел воз можность черпать свидетельства для этого раннего вре мени в чрезвычайном изобилии из итальянских источни ков.

Особенно те душевные черты, которые я в совокупно сти назвал мещанским духом, мы находим раньше всего развитыми в итальянских городах, и опять таки сильнее всего в тосканских.

О различном направлении развития предприниматель ского духа в этих и других итальянских городах, в осо бенности в обоих крупных приморских городах — Вене ции и Генуе, я тоже уже говорил. Я хотел бы, однако, еще раз сильно подчеркнуть, что сильнейший толчок к разви тию буржуазной природы прежде всего дала Флоренция:

здесь уже в XVI столетии, как мы могли установить, гос подствовало лихорадочное (является искушение сказать:

американское) стремление к наживе;

здесь все круги об щества одушевляла доведенная до любви привязанность к делу. Флоренция — это «то самое государство, к которо му умирающие отцы обращались в завещаниях с прось бой оштрафовать их сыновей на 1000 золотых гульденов, если они не будут заниматься никаким регулярным про мыслом» (179);

здесь специфически коммерческое дело вое поведение, как мы также смогли установить, нашло свое первое основательное развитие;

здесь впервые про поведовались и культивировались мещанские добродете ли такими людьми, как Альберти;

здесь впервые разви лась до полного расцвета отчетность в изложении Фибо наччио и Пачиуоли;

здесь впервые, чтобы упомянуть еще и об этом, достиг богатейшего развития статистический подход к вещам: Буркгардт сравнивает статистическую запись одного флорентийца от 1442 г. с одной венециан ской статистической, происходящей почти от того же времени, и полагает: эта последняя показывает, конечно, гораздо большие владения, наживу и сферу действий;

«однако кто не признает во флорентийской записи более высокого духа?». Он говорит в связи с этим «о прирож денном таланте флорентийцев к учету всей внешней при роды».

Этому капиталистическому великолепию наступает, однако, довольно быстрый конец. Правда, счетный дух и дух экономии остаются теми же самыми;

больше того, они в течение XVI и XVII столетий, как мы это могли ус мотреть у писателей того времени, еще далее развивают ся. Но предпринимательский дух ослабевает. Мы совер шенно ясно можем проследить, как в Южной Италии уже с конца XV столетия, а в остальных частях страны с XVI столетия радость от наживы и деловое трудолюбие уступают место спокойному, полусеньориальному, полу рантьерскому образу жизни.

В одном южноитальянском городке (Ла Кава) жалуют ся еще до 1500 г.: богатство города вошло в поговорку, пока там жили только каменщики и суконщики;

теперь же, когда вместо принадлежностей каменщиков и ткац ких станков видишь только шпоры, стремена и золоче ные пояса, когда каждый стремится стать доктором прав или медицины, нотариусом, офицером или рыцарем, пришла горькая нищета (180).

Во Флоренции подобное же развитие в направлении феодализации, или, как это называли, «гиспаниза ции», жизни, «основными элементами которой были презрение к работе и жажда дворянских титулов», на чинается при Козимо, первом великом герцоге: его бла годарили за то, что он привлекает молодых людей, ко торые презирали теперь торговлю и промыслы, к ры царству в свой орден св. Стефана. Как раз во Флоренции проявляется всеобщее стремление богатых к рыцарско му достоинству, которого жаждали прежде всего пото му, что оно одно давало право на участие в турнирах.

А турниры переживали как раз снова во Флоренции сильный, хотя и запоздалый расцвет. Приспособили себе — чисто по мещански — менее опасную форму тур нира, которой и предавались со страстью, не отдавая себе отчета, какую карикатуру представляло это смеше ние мещанства и феодализма. Уже первые Медичи при нимаются за турниры «с истинной страстью, точно же лая показать, они не дворяне, частные люди, но окру жающее их приятное общество стоит наравне с любым двором» (181).

И в остальных верхнеитальянских городах, начиная с XVI столетия, возникает подобное же развитие. Если идеалом разбогатевшего буржуа становился рыцарь, то люди среднего достатка стремились к спокойной жизни рантье, если возможно, то в вилле: «una vita temperat», «uno stato pacifico»61* восхвалялись как истинные цен ности. Это тон, на который, например, настроены все те многочисленные сочинения по сельскому хозяйству, с некоторыми выдержками (182) из которых мы уже озна комились.

2. Пиренейский полуостров В некоторых городах Пиренейского полуострова капи тализм также представляется рано расцветшим. То, что нам известно из средних веков о Барселоне, ее торговом и морском праве (а известно очень немногое), позволяет вывести заключение, что здесь по крайней мере уже в XIV столетии имело место сильное проникновение в де ловой мир капиталистического духа. Наше внимание об ращается затем снова к событиям в Португалии и Испа нии, когда в XV столетии учащаются путешествия с це лью открытий, приводящие в конце концов к обоим великим географическим открытиям в конце XV столе тия. Нет сомнения, что тогда широкие круги населения в приморских городах Пиренейского полуострова одушев ляла ненасытная жажда золота, но также и смелый пред принимательский дух, и оба эти фактора в течение XVI столетия в завоевательных походах в Америку и в колонизации новой части света достигают большой силы и созидательной способности. Но этими завоевательны ми походами и колонизационными предприятиями ка питалистический дух испанцев и португальцев отнюдь не исчерпывался: мы видим, что лиссабонские купцы ве дут торговлю со вновь открытыми и приближенными об ластями Запада и Востока — торговлю, которая по объе му, во всяком случае, далеко превосходила итальян скую;

мы видим, что севильцы нагружают привозящие серебро корабли в обратный путь товарами. Мы встреча ем, однако, в XVI столетии в различных местах широко распространенную промышленность, которая позволяет сделает заключение о достаточно значительном развитии капиталистического духа. В Севилье стучало 16 ткацких станков, которые давали работу 130 000 людей (183);

Толедо перерабатывал 430 000 фунтов шелка, при чем 38 484 человека находили себе занятие;

значитель ные шелковые и шерстяные мануфактуры мы находим в Сеговии (184) и т. д.

А потом в XVII столетии наступает полное оцепенение, о котором так часто рассказывалось. Предприниматель ский дух ослабевает, деловые интересы угасают: дух на ции отчуждается от всего хозяйственного и обращается к церковным и придворным или рыцарским делам. Как на земледелии, так и на торговле тяготело теперь пятно за нятия, не подобающего человеку хорошего рода. Это было то, что казалось иностранному наблюдателю — итальянцу, нидерландцу, французу, англичанину — та ким непонятным, что они обозначили это испанской ле нью. «У всех,— говорит Гвиччардини,— в голове дворян ское самомнение. В 1523 г. кортесы принесли просьбу ко ролю, чтобы каждый испанец мог носить шпагу;

два года спустя они произносят великое слово, что гийосдальго лучшей природы, чем плательщики податей» (185). Гий осдальго рассматривались как истинное зерно нации: го сударственные должности предоставлялись им;

города были недовольны, если кто нибудь, занимавшийся про мыслами, делался у них коррегидором;

кортесы Арагоны не потерпели бы в своей среде никого, кто когда нибудь занимался куплей продажей;

коротко говоря, благоволе ние общественного мнения было обращено на сословие гийосдальго. Каждый желал вести свою жизнь, как они, в высокой чести и без тягостного труда. Бесчисленное множество людей предъявляли справедливые и вымыш ленные притязания на привилегии гидальквии;

об этом шло столько споров, что в каждом суде всегда для них была предоставлена суббота;

она использовалась цели ком, и все же ее часто нехватало. Естественно, что впо следствии образовалось вообще известное отвращение против ремесла и торгового занятия, против промышлен ности и трудолюбия. (Ранке, у которого я заимствую эти строки (186), продолжает затем, что нас, однако, уже со вершенно не касается: «Разве это уже так безусловно пре красно и похвально — посвятить свои дни занятиям, ко торые, будучи сами по себе незначительными, все же за ставляют посвящать всю жизнь на то, чтобы наживать деньги от других? Лишь бы только вообще заниматься благородным и хорошим делом!») «С материальными ин тересами дело обстоит так же, как и с другими людскими делами. Что не пустит живых корней в духе нации, не мо жет достичь истинного расцвета. Испанцы жили и твори ли в идее католического культа и иерархического миро воззрения;

использовать его как можно шире они счита ли своим призванием;

их гордость состояла в том, чтобы удержать то положение, которое делало их к тому способ ными;

впрочем, они стремились наслаждаться жизнью в веселом времяпрепровождении, без тягот. К трудолюбию и наживе путем прилежного труда они не питали ника кой склонности» (187).

Доказательства совершенно чуждого капиталистиче скому духу стиля их жизни я приводил уже раньше: см.

выше с. 179. Ив колониях, где поселились испанцы и португальцы, стал скоро господствовать тот же дух (188).

3. Франция Франция во все времена была богата крупными и гени альными предпринимателями преимущественно спеку лятивного духа: быстрыми, всеобъемлющими в своих планах, решительно действующими, полными фанта зии, немного хвастливыми, преисполненными увлече ния и подъема, что достаточно часто ставит их в опас ность потерпеть крушение или даже кончить тюрьмою, если они раньше еще не ослабли или не были сломлены физически. Таким типом был Жак Кёр, живший в XV столетии,— тот человек, который силой своей гени альной личности на короткое время привел в состояние блестящего расцвета французскую крупную торговлю.

Он владеет семью галерами, дает работу 300 факторам и поддерживает сношения со всеми большими приморски ми городами мира. «Милость, которою он пользовался у короля (он был казначеем Карла VII), приносила пользу его коммерческим предприятиям в такой мере, что ника кой другой французский купец не мог с ним конкуриро вать. Более того, контора этого одного человека представ ляла собою мировую торговую силу, которая сопернича ла с венецианцами, генуэзцами и каталонцами». Суммы, которые он собирал в этой торговле, а также и путем не которых не совсем безукоризненных финансовых опера ций, он употреблял на то, чтобы сделать весь двор своим «должником» и тем самым, в конце концов, своим вра гом. Конец его известен: обвиненный в государственной измене, в подделке монеты и т. д., он арестован, лишает ся своего имущества и подвергается изгнанию.

Вполне родственное явление представляет в эпоху Лю довика XIV великий Фукэ.

И эти авантюристы спекулянты весьма крупного ка либра, рядом с которыми многочисленные мелкие ведут свое дело в подобном же духе, остались до наших дней — до Лессепсов и Бонкуров, Рошфоров, Эмберов и Депер дюссенов — особенностью Франции! Саккары!

Немножко жестоко, но в основе метко охарактеризо вал этот несколько «ветреный» характер предпринима тельства своих соотечественников уже Монтень, сказав о них однажды: «Я боюсь, что глаза наши больше нашего желудка;

и у нас (при завладении новой страной) больше любопытства, чем постоянства: мы обнимаем все, но в на ших руках ничего не остается, кроме ветра» (189).

Здесь нет противоречия, если мы в то же время во Франции со времени Кольбера до сегодняшнего дня слы шим трогательные жалобы о «недостатке предпринима тельского духа» у французского коммерсанта. Эти жало бы, очевидно, относятся, к большой массе средних куп цов и промышленников и к «солидным», хотя и обладающим более далекой перспективой предприяти ям. «У наших купцов,— жалуется Кольбер,— нет ника кой инициативы, чтобы браться за вещи, которые им не знакомы» (190). Какой труд затрачивал этот в самом ис тинном смысле «предприимчивый» государственный че ловек, чтобы преодолеть косность своих соотечественни ков, когда дело шло, например, об основании заморской компании, как «Compagnie des Indes Orientates»! Тут уст раиваются заседания за заседаниями (с 21 по 26 мая 1664 г.— три), в которых богатых и влиятельных купцов и промышленников обрабатывают, чтобы они решились подписаться на акции (191) (то же и ныне, когда «Науч ная академия» или «Восточное общество» должны быть основаны на добровольные взносы богатых людей).

Прочтите книги Сайу, Блонделя и других основатель ных знатоков французской хозяйственной жизни, и вы увидите, что они настроены на тот же тон, что и заявле ния Кольбера.

Косным, даже ленивым слыл французский коммер сант — прежнего времени. «Патриотический купец», с которым мы уже частенько встречались на нашем пути (192), жалуется в середине XVIII столетия на то, что во французских предприятиях так мало работают;

он бы хо тел, чтобы его сын работал «день и ночь», «вместо двух (!) часов в день, как это обычно во Франции». Впрочем, кни га сама служит доказательством, что дух Франклина во Франции того времени далеко не у всех купцов пустил корни: она полна романических идей, полна увлечения, полна рыцарских склонностей — несмотря на ее тоску по американскому укладу жизни.

Этому слабо развитому капиталистическому духу соот ветствуют (и соответствовали: дух французской нации в этом отношении в течение последних столетий остался поразительно неизменным) положительные идеалы французского народа. Тут мы встречаем (по крайней мере еще в XVIII столетии), с одной стороны, сильно вы раженные сеньориальные склонности. Мы снова читаем, как наш свидетель, патриотический купец, горько жалу ется на эту роковую склонность своих соотечественников к расточительной жизни;

на то, что они, вместо того что бы вложить свое богатство в капиталистические пред приятия, употребляют его на ненужные расходы для рос коши — и это причина, почему во Франции за ссужаемый капитал в торговле и промышленности приходится пла тить 5–6%, тогда как в Голландии и Англии его можно получить за 2.5–3%. Он полагает, что ссуды деловому миру за 3% гораздо выгоднее и разумнее, чем «покупка этих прекрасных на вид имений, которые не приносят ничего» (193).

С другой стороны, красной нитью проходит через всю французскую хозяйственную историю задержка разви тия капитализма вследствие другой особенности или, как говорят враждебно настроенные к капитализму судьи, дурной привычки французского народа — его предпочте ния обеспеченного (и уважаемого) положения чиновни ка. Эта «язва погони за должностями» («la plaie du fonctionnarisme»), как ее называет один рассудительный историограф французской торговли (194), французское чиновничье безумие («la folie franaise des offices»), как определяет другой, не менее богатый показаниями автор (195), с которым соединено презрение к промышленным и коммерческим профессиями («le ddain des carrires industrielles et commerciales»), начинается с XVI столе тия и не исчезла еще и сегодня. Она показывает незначи тельную силу, которую имел во Франции капиталистиче ский дух с давних пор: кто только мог, удалялся от дело вой жизни или избегал в нее вступать и употреблял свое имущество, чтобы купить себе должность (что вплоть до XVIII столетия было повсюду возможно). История Фран ции — доказательство распространения этого обычая на все слои населения.

В тесной связи с такого рода склонностями стоит — что можно с одинаковым правом рассматривать как причину и как следствие — то слабое уважение, с кото рым во Франции относились к торговле и промышлен ности, можно уверенно сказать, до июльской монархии.

Я не имею при этом в виду ни того, что богатые стреми лись к дворянству, ни того, что дворянство до конца XVIII столетия рассматривалось также и как социально привилегированное сословие, ни даже законодательно го предписания, которым купеческое состояние лиша лось прав дворянства («droger») (такое представление было обычным и в Англии и, в сущности, ведь еще не со всем исчезло и ныне). Нет, я разумею ту оскорбительно низкую оценку торговой и коммерческой деятельности, те оскорбительно пренебрежительные отзывы о ее соци альной ценности, которые мы в такой ярко выраженной форме вплоть до XVIII столетия встречаем (кроме Испа нии), пожалуй, только во Франции.

Если хороший знаток характеризует настроение верхних общественных слоев Франции в XVI столетии словами: «Если есть на свете презрение, то оно отно сится к купцу» («s’il a mpris au monde, il est sur le marchand» (196), то это уже не было бы применимо от носительно Англии того времени (в то время как для Германии, как мы еще увидим, это могло бы иметь применение);

заявление же, подобное заявлению Мон тескье (и оно не является единичным), в середине XVIII столетия было бы немыслимо даже в Германии того времени: «Все погибнет, если выгодная профессия финансиста обещает стать еще и уважаемой професси ей. Тогда отвращение охватит все другие сословия, честь потеряет все свое значение, медленные и естест венные способы выдвинуться не будут применимы и правительство будет потрясено в своих коренных осно вах» (197).

4. Германия Что в Германии капиталистический дух начал разви ваться и распространяться в эпоху Фуггеров (а может быть, кое где уже и раньше), это мы не можем подверг нуть сомнению. Главным образом мы наблюдаем здесь отважное предпринимательство, которое наряду с осто рожной купеческой торговлей и «закладничеством» со ставляет характерную черту того времени.

Но я хотел бы предостеречь от переоценки, хотел бы со вершенно прогнать представление, будто капиталисти ческий дух в Германии даже в XVI столетии достиг такой высокой степени и широты развития, которая бы допус кала хотя бы отдаленнейшее сравнение со степенью раз вития капитализма, например, в итальянских городах уже в XIV столетии.

То, в чем мы должны отдать себе отчет, чтобы правиль но судить о состоянии капиталистического духа в Герма нии, скажем, в XVI столетии (когда, по общему призна нию, его развитие достигло зенита),— это главным обра зом следующее.

1. Всегда могли существовать совершенно единичные случаи, в которых проявлялась капиталистическая при рода. «Общественное мнение», интеллигенция, передовые умы в своих суждениях согласно и притом категорически отвергают всякое проявление нового духа. То, как Лютер отзывается о «фуггерстве»62*, доказывает это так же, как и заявления таких людей, как Ульрих фон Гуттен и Эразм Роттердамский (198). Но эти воззрения вовсе не ограни чиваются кругом дворянства и ученых. Они были вполне народными. Себастьян Франк перевел сочинение Эразма (199), и перевод имел большой успех. Трактат Цицерона «Об обязанностях», в котором он делает известные заявле ния о низкой ценности «торговли» (в смысле барышниче ства), стал в этом столетии родом настольной книги благо даря огромному распространению многочисленных его пе реводов (200). Все это позволяет заключить о том, что ка питалистическое мышление и оценка оставались еще только на поверхности немецкой народной души.

Но могут полагать, что та резкая критика, которой со временники подвергают капитализм, есть как раз дока зательство того, что он быстро достиг сильного расцвета.

Это до известной степени правильно. И если обращать внимание только на размеры предприятий, высоту цен, силу монополистических тенденций, то степень разви тия капитализма в Германии в то время была сравнитель но высокая. Но следует помнить, что капиталистический дух имеет еще многие другие составные части, и они то в то время у нас достигли только скудного расцвета.

Я имею в виду все то, что мы назвали отчетностью. Как слабо она была развита в Германии в XVI столетии, этому я уже привел несколько свидетельств. Я напоминаю о де ловых книгах, как у Отто Руланда (XV столетие), о дело вых отчетах, как у Лукаса Рема (XVI столетие), которые все не выдерживают никакого сравнения с подобными же памятниками итальянского духа XIV и XV столетий. От четность не пропадает. Однако как слабо она была разви та в Германии еще в XVIII столетии в сравнении с вошед шими в обычай приемами английской и голландской де ловой жизни, я уже указывал.

3. Во всяком случае, этот «пышный расцвет» капита листического духа в XVI столетии (если уж говорить о та ковом) был кратковременным. Еще в течение XVI столе тия в Германии начинается тот процесс феодализации, с которым мы уже ознакомились в Италии, и совершенно всасывает важнейшие семьи предпринимателей. Новые же поколения буржуа имеются в течение следующих двух столетий только в очень ограниченном количестве, и их имущества имеют очень скромные размеры. Только в XVIII столетии начинается более оживленная промыш ленная и коммерческая жизнь, которая потом снова еще раз ослабевает к началу XIX столетия. Можно без преуве личения сказать, что настоящий новый расцвет капита листического духа в Германии начинается только с 1850 г.

Что в настоящее время Германия борется с Соединен ными Штатами за венец высшего совершенства капита листического духа, это никем не оспариваемый факт.

Если хотеть поэтому познать своеобразие современного предпринимательства в Германии, то нужно только про честь то описание, которое в 13 й главе я даю о сущности современного экономического человека вообще: немец кий предприниматель представляет собою ныне (наряду или, скажем, вслед за американцем) самый чистый тип этой человеческой разновидности. Что его, быть может, отличает от других также современных типов (201), это:

а) его приспособляемость: наше превосходство на ми ровом рынке покоится в последнем счете на этой способ ности удовлетворять особенностям покупателей, как это бесчисленное количество раз быть установлено рассуди тельными наблюдателями;

оно покоится также и на вер ной оценке специальных условий, и на приспособлении к ним, когда речь идет, например, об устройстве фабрики за границей;

б) его крупный организационный талант, выражаю щийся в наших крупных судоходных предприятиях, крупных банках, электрических обществах, подобных которым не создает никакая другая нация, даже и амери канцы;

в) его отношение к науке. И это также ныне общепри знанный факт, что наши крупные отрасли промышлен ности — именно электрическая и химическая промыш ленность — обязаны своей победоносностью прежде всего полной самопожертвования заботливости о научном обосновании и проникновении в сущность производст венных процессов.

В настоящий момент должно решиться отношение не мецкого предпринимательства к другому комплексу наук: к наукам о хозяйстве. Дело имеет почти такой вид, как будто и здесь особенностью капиталистического предпринимателя в Германии станет понимание того, что существенной составной частью успешной предпринима тельской деятельности является пропитывание своего производства научным духом. Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что уже ныне метод ведения дел, т. е. отчетность как предмет изучения, достиг высшего развития в немецких школах предпринимателей.

5. Голландия Быть может, Соединенные Провинции являются тем местом, где капиталистический дух впервые достиг пол ного расцвета, где он нашел равномерное по всем направ лениям и до тех пор невиданное развитие и где он опять таки впервые овладел целым народом. В XVII сто летии Голландия, бесспорно, вполне образцовая страна капитализма;

ей завидуют все другие нации, которые в стремлении к соревнованию с Голландией сами осущест вляют величайшие напряжения;

она высшая школа всех коммерческих искусств, рассадник мещанских доброде телей. Мореходный воинственный народ, но не имеющий также соперников и во всех хитростях и уловках торга шества, иногда трясущийся в дикой спекулятивной го рячке (как мы сами могли установить) и затем становя щийся центром международного биржевого оборота.

Достаточно напомнить все эти известные факты.

Чтобы доставить читателю особенное удовольствие, я приведу здесь краткое и все же вполне исчерпывающее описание состояния делового расцвета, которого Голлан дия достигла в XVII в., у Ранке:

«Теперь Голландия извлекала свою пользу из продук тов всего мира. Она выступала вначале посредником ме жду потребностями восточных и западных стран на со седних морях. Дерево и хлеб, которые давали одни, соль и вино, которые давали другие, она меняла одно на дру гое. Она посылала свои суда на ловлю сельдей во все се верные воды: оттуда она везла их ко всем устьям текущих из южных стран рек, от Вислы и до Сены. Вверх по Рей ну, Маасу и Шельде она доставляла их сама. Голландцы плавали до Кипра за шерстью, до Неаполя за шелком;

те перь берега древних финикийцев должны были платить дань такому отдаленному германскому народу, до земли которого они сами вряд ли когда либо доходили. Гол ландцы накопили теперь крупнейшие запасы различных предметов торговли. В их амбарах Контарини в 1610 г.

нашел 100 000 мешков хорошей пшеницы и столько же ржи;

а Рэли уверяет, что у них всегда было запасено 700 000 квартеров хлеба, так что они могли приходить на помощь и своим соседям в случае настоятельной нужды, конечно, не без большой выгоды — год неурожая равнял ся для них семи хорошим. И они отнюдь не ограничива лись тем, чтобы вновь вывезти ввезенный продукт, даже к чужому труду они охотно что нибудь добавляли. Они ввозили около 80 000 штук сукна из Англии, но неокра шенного;

они только приготовляли его к обычному упо треблению и получали потом от продажи большую выго ду.

Если они, таким образом, держали уже в руках круп ную долю европейской торговли, то все же самая блестя щая выгода и истинная слава их мореходства была свя зана с Ост Индией. Из всех враждебных действий, кото рые они выполнили против Испании, индийское предприятие было тем, которое наиболее испугало коро ля и нацию, явилось наиболее жестоким ударом, а дея тельности самих голландцев придало самый мощный размах. Контарини восхищается порядком, в котором они около 1610 г. ежегодно посылали туда от десяти до четырнадцати кораблей;

он определяет капитал общест ва в 6 600 000 гульденов. Это грандиозное, объемлющее мир движение повело их потом дальше;

они плавали и в неизвестные страны. Их старания найти северный про лив, путешествия их «Heemskerке» окончательно затми ли морскую славу других наций.

Тогда все гавани, бухты, заливы Голландии были пол ны кораблями;

все каналы внутри страны покрыты суда ми. Существовала характерная поговорка, что там столь ко же народа живет на воде, сколько на земле. Насчиты вали 200 самых крупных, 3000 средних судов, имевших свою главную стоянку у Амстердама. К самому городу примыкал густой, темный лес их мачт.

Амстердам при таких условиях необыкновенно вырос.

За 30 лет он был дважды значительно расширен. Расска зывают, что в 1601 г. там было выстроено 600 новых до мов. За квадратный фут земли давали 1 скудо, рассказы вает Контарини. Он насчитывает в 1610 г. 50 000 жите лей.

Тогда процветали промыслы;

работы выполнялись превосходно. Богатые оставались умеренными и береж ливыми, и многие, продававшие тончайшее сукно, сами одевались в грубое;

бедные имели свое пропитание;

праздность наказывалась. Тогда стало обычным делом отправляться в путешествие в Индию;

научились пла вать со всяким ветром. Каждый дом сделался школой су доходства;

не было ни одного без морской карты. Могли ли они уступить врагу, они, столь всецело покорившие моря? Голландские корабли пользовались славой, что они скорее сжигают себя, чем сдаются».

В виде дополнения к этому замечательному описанию я добавлю только, что Голландия слыла в то время образ цовой страной, в особенности также благодаря культиви рованию мещанских добродетелей и развитию отчетно сти,— факт, в обоснование справедливости которого я привел уже ряд показательных свидетельств.

И что сталось с этим развитым капиталистическим ду хом? Отдельные составные части его — именно упомянутые в конце — остались;

другие зачахли или совершенно исчез ли. Уже в течение XVII столетия уменьшается воинствен ный дух, который в прежние времена придавал характер ную черту всем морским предприятиям;

в XVIII столетии затем все более и более съеживается и предприниматель ский дух: буржуа, правда, не «феодализируется», как в других странах, но — как бы это можно было охарактери зовать — он подвергается ожирению. Он живет на свою ренту, которую ему доставляют, хотя он и сидит сложа руки, либо колонии, либо ссуженные им деньги. Голлан дия становится, как известно, в XVIII столетии денежным заимодавцем всей Европы. Интерес к капиталистическим предприятиям какого бы то ни было рода уменьшается все более. «Голландцы перестали быть купцами;

они сдела лись комиссионерами;

и из комиссионеров они, в конце концов, сделались заимодавцами» (Луцак). Кредит мог быть государственным и вексельным акцептным креди том, это было безразлично: предпринимательский дух был, во всяком случае, сломлен, когда это предоставление кредита сделалось главным занятием буржуа.

6. Великобритания Совершенно различную эволюцию проделал капитали стический дух в каждой из трех частей Соединенного Ко ролевства: в Ирландии, Шотландии и Англии.

Ирландия почти исключается из ряда стран с капита листической культурой. Никакая другая страна не была доныне так мало затронута дыханием капиталистическо го духа, как Ирландия. Поэтому ее судьба нас в этой свя зи далее не интересует.

С Англией мы уже часто встречались в течение этого исследования: мы видели, как в XVI столетии прорыва ется сильный предпринимательский дух, порожденный страстью к приключениям и стремлением к завоевани ям, и как бы основывает героическую эпоху капитализ ма в стране. Мы видели землевладельца в процессе пре вращения его в капиталистического предпринимателя.

Мы пережили бурный период спекулятивного грюндер ства всякого рода предприятий в конце XVII и начале XVIII в. Мы узнали, как к концу XVIII столетия разви лись до пышного расцвета мещанские добродетели и от четность, что они сделались образцовыми для остальных стран, таких как Германия и Франция. И мы знаем, что современный индустриализм имеет свою колыбель в Англии — с конца XVII столетия, а в особенности с объе динения обоих королевств со стороны развития, проде ланного капиталистическим духом в соседней стране — Шотландии.

Ни в одной стране мира не происходит его зарождение таким странным образом, как в Шотландии. Ничто не может более изумить того, кто занимается вопросами возникновения капитализма, как тот совершенно вне запный способ, каким, буквально точно взрывом, начи нается расцвет капиталистического духа в этой стране и вдруг непосредственно вполне распускается, как цветок Victoria regia за ночь, одним ударом.

До XVII столетия шотландцы, как мы видели в другом месте, вели довольно жалкую торговлю с соседними стра нами почти без собственного судоходства. Капитализмом они оставались мало затронуты. В течение XVII столетия в этом состоянии хозяйственной жизни немногое изме нилось. Напротив, они пережили необычно сильный ре лигиозный подъем вслед за реформацией. И тут, к концу XVII в., происходит этот внезапный порыв неукротимого стремления к наживе и предпринимательского духа. Это нам подтверждают слишком много достоверных свидете лей, чтобы мы могли сомневаться в самих фактах. Вот не которые из свидетельств (202).

«Вскоре после революции пламенные чувства (the ardent feelings) шотландского народа отклонились из своей прежней колеи религиозных распрей и воинствен ных интересов в направлении коммерческих предпри ятий»,— пишет Бёртон. Под1699г. Бёрнетт отмечает в «Истории моего собственного времени»: «Люди высокого и низкого состояния были тогда в Шотландии одушевле ны желанием вести дела» (desirous of getting into trade).

В 1698 г. Флетчер оф Сальтун пишет: «Никем не прину жденные, а напротив, вследствие непредвиденной и не ожиданной перемены национального духа (be an unforessen and unexpected change of the genius of this nation), все их мысли и склонности, как будто бы они были объединены и руководимы высшей силой, направи лись на дела». Пуританское духовенство было в ужасе.

Пасторы стояли беспомощно на берегу, как курица на седка, смотрящая, как уплывают утята. В 1709 г. пастор Роберт Уордоу выражает в своих письмах воззрение, что «грех нашей слишком большой приверженности к хозяй ственным делам (our too great fondness for trade), идущей так далеко, что она заставляет нас пренебрегать наиболее ценными интересами, будет нам предъявлен на Страш ном Суде». Когда в том же году каперы захватывают не сколько кораблей у глазговцев, он хочет, чтобы в этом ус мотрели волю божью: «Я уверен, что господь наш с неудо вольствием смотрит на нашу торговлю, с тех пор как она заняла место религии» (the Lord is remarkably frowning upon our trade… since it was put in the room of religion).

Что это был за дух, который тут внезапно прорвался, это мы уже выяснили в другом месте. Что он сильно спо собствовал высшему расцвету капитализма, который Англия и Шотландия переживают с середины XVIII в., совершенно несомненно.

Каков же был дальнейший ход развития капиталисти ческого духа в этих странах? Каким представляется нам его образ в настоящее время, если мы сравним его с той картиной, которую являют другие страны, как, напри мер, Германия?

Здесь свидетельства всех знающих и способных судить людей сходятся в том, что Англия ныне вступила в со стояние «капиталистического расслабления» (203). Оно выражается именно в следующих чертах:

1. Рациональное ведение хозяйства перестало быть аб солютным и обязательным. Английский предпринима тель не проделал того прогресса, который мы наблюдаем у немецкого: он не взял на службу себе техническую нау ку. Он отстал в технической области;

применение новей ших методов часто объявляется в Англии невозможным;

при поставке сырого материала он опускает испытание в лаборатории и вполне полагается на имя фирмы постав щика;

он гордится своими устарелыми моделями машин, вместо того, чтобы бросить их на свалку старой железной рухляди.

Об аналогичной иррациональности или традициона лизме в области торговли сообщает Синяя Книга от июля 1897 г.: «Немцы доставляют свои товары покупателю, в то время как британский купец ждет, чтобы покупатель пришел к нему». Британские агенты и коммивояжеры живут на слишком широкую ногу. Англичанин часто де лает упаковку слишком тяжелой и солидной, а иностра нец, напротив, легкой и удобной. Англичанин пренебре гает не зависящим от качества «finish»eм63* в особенно сти у более дешевых товаров и более низких сортов. Он требует платежей и не считается с нуждой в кредите сво их заморских клиентов. Он пренебрегает рекламой. Анг лийские товары часто слишком хороши и слишком доро ги. Англичанин навязывает свой вкус рынку;

он часто поставляет либо так, как он это считает нужным, либо со всем не поставляет.

Наблюдается также в известной степени окостенение банковского дела.

2. Предпринимательский дух, интерес к делу, охота к работе уменьшаются. Старый идеал business исчезает и уступает место совершенно новой жизненной ориента ции. Удовольствие от роскоши, от сеньориального образа жизни, главным образом от спорта, распространяется все больше и больше и парализует хозяйственную энергию.

«В кругах of the M.I.R.C. (Membres of the idle, rich class) немецкий книжный червь играет такую же жал кую роль, как могущий в лучшем случае быть использо ванным в качестве тестя американский король долларов:

как бы различны они оба ни были в иных отношениях, они принадлежат к глупцам, которые работают. Этими когда то феодальными воззрениями ныне заражен бур жуазный верхний слой английского народа».

«Характерно, что излюбленные отрасли национально го спорта носят сильно плутократический покрой. Они предполагают существование рода аристократов, кото рый живет от работы негров, китайцев и индусов, на про центы и земельную ренту со всех стран мира и который расценивает землю своей родины только как предмет роскоши» (204).

7. Соединенные Штаты Америки О них мне приходится меньше всего сказать (в этом месте), хотя они имеют крупнейшее значение для расцве та капиталистического духа. Это немногое заключается в следующем.

1. Элементы капиталистического духа были свойст венны американской народной душе с тех пор, как осно ваны колонии, и тогда еще, когда этому духу не соответ ствовало никакого «тела», т. е. никакого капиталистиче ского хозяйственного устройства.

2. В Соединенных Штатах превращение раннекапита листического в высококапиталистический дух соверша ется раньше всего и основательнее всего. Многочислен ные свидетельства подтверждают нам (205), что идеи со временного американизма уже в начале XIX столетия пустили корни в головах и начали определять собою жиз ненный стиль. В чем заключается особенность этого вы сококапиталистического духа, который впервые расцве тает в Америке, чтобы стать затем всеобщим духом на шей эпохи, я пытаюсь изобразить в 13 й главе.

3. Все последствия, которые заложены в капиталисти ческом духе, достигли ныне своего высшего развития в Соединенных Штатах. Здесь его сила пока еще не сломле на. Здесь пока все еще буря и натиск.

Отдел четвертый БУРЖУА ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ Глава двенадцатая БУРЖУА СТАРОГО СТИЛЯ До сих пор мы знакомились с элементами, из которых состоит душа капиталистического предпринимателя, ко гда он стремится к совершенству. Из страсти к наживе и предпринимательского духа, из мещанства и отчетности строится сложная психика буржуа, и эти составные части могут сами опять таки являться в многочисленных оттен ках и находиться у одного и того же лица в совершенно различных пропорциях смешения. Мы уже различали вследствие этого разнообразные типы капиталистиче ских предпринимателей, которые образуются в ходе раз вития капиталистического хозяйства. Мы установили также, что в различных странах развитие капиталистиче ского духа совершается в самых многообразных формах.

Мы стоим теперь перед вопросом: существует ли вообще единый капиталистический дух, существует ли буржуа?

Это означает, следовательно, могут ли быть найдены в раз личных типах, которых мы ближайшим образом должны представлять себе и далее существующими, в различных национальных образованиях общие черты, из которых мы можем составить себе картину единого буржуа.

На этот вопрос мы, безусловно, вправе ответить утвер дительно, сделав только одно ограничение: если мы бу дем различать эпохи капиталистического развития и в них каждый раз характерный для известной эпохи «дух», принадлежащий к этой эпохе по своей природе т и п предпринимателя или буржуа.

Это значит: если мы установим не один тип для всех времен, но каждый раз особенный для различных эпох.

Насколько я могу теперь усмотреть, капиталистические предприниматели с начала капиталистического разви тия и приблизительно до конца XVIII столетия, т. е. в те чение той эпохи, которую я назвал раннекапиталистиче ской, при всех различиях в частностях все же во многих отношениях носят единый отпечаток, который их резко отличает от современного предпринимательского типа.

Эту картину буржуа старого стиля я хочу попытаться на рисовать в набросках, прежде чем я укажу, в чем я усмат риваю характерные для последнего столетия черты капи талистического духа.

Капиталистическим предпринимателем этот старый буржуа тоже был: нажива была его целью, основание предприятий — его средством;

он спекулировал и каль кулировал;

и в конце концов и мещанские добродетели овладели его существом (правда, в весьма различной сте пени). Но что дает ему его своеобразный (ставший нам ныне таким чуждым) облик, это то — если определить в одном предложении «старый стиль»,— что во всех его размышлениях и планах, во всех его действиях и бездей ствиях решающее значение имело благосостояние и не счастье живого человека. Докапиталистическая руково дящая идея еще не утратила своего действия: omnium rerum mensura homo — мерой всех вещей оставался чело век. Точнее, оставалось естественное, полное смысла ис пользование жизни. Сам буржуа широко шагает на своих обеих ногах, он еще не ходит на руках.

Правда, от докапиталистического человека, которого мы встречаем еще в первых зачатках капитализма, когда благородные генуэзские «купцы» строили себе замки или когда сэр Уольтер Рэли отправлялся искать золотую страну, правда, от него до Дефо и Бенджамина Франкли на сохранились только части. Естественный цельный че ловек с его здоровой инстинктивностью потерпел уже большой ущерб, должен был привыкнуть к смиритель ной куртке мещанского благополучия, должен был нау читься считать. Его когти подрезаны, его зубы хищного зверя спилены, его рога снабжены кожаными подушеч ками.

Но все, кто служил капитализму: крупный землевла делец и крупный заморский купец, банкир и спекулянт, мануфактурист и шерстоторговец — все они все таки не переставали соразмерять свою коммерческую деятель ность с требованиями здоровой человечности: для всех их дело осталось только средством к цели жизни;

для всех их направление и меру их деятельности определя ют их собственные жизненные интересы и интересы дру гих людей, для которых и вместе с которыми они дейст вуют.

Что они так думали, буржуа старого стиля, свидетель ствуют прежде всего:

1) (и главным образом) их воззрения на смысл богат ства, их внутреннее отношение к собственной наживе.

Богатство ценится, нажить его — горячо желаемая цель, но оно не должно быть самоцелью;

оно должно только служить к тому, чтобы создавать или сохранять жизнен ные ценности. Это звучит со страниц сочинений всех тех, кого мы в течение этого описания уже часто использова ли как свидетелей: от Альберти до Дефо и Франклина все рассуждения о богатстве настроены на тот же тон.

Как ценно богатство, полагает Альберти, об этом мо жет судить лишь тот, кто однажды был принужден «ска зать другому это горькое и глубоко ненавистное свобод ным умам слово: прошу тебя» (206). Богатство должно сделать нас свободными и независимыми, оно должно служить к тому, чтобы привлечь к нам друзей, сделать нас уважаемыми и знаменитыми (207). Но «то, чего не используют, есть тяжкое бремя» (208).

Достаточно будет, если этим заявлениям из детских лет капитализма я противопоставлю некоторые из по следнего периода этой эпохи: можно будет тотчас же ус мотреть совпадение. Бенджамин Франклин и его почита тели высказываются следующим образом:

«Человек, которому Бог дал богатство и душу, чтобы его правильно употреблять, получил в этом особенное и превосходное знамение милости».

Следуют наставления хорошо употреблять богатство (209):

«Богатство должно путем прилежания и умелости по стоянно расти. Никогда не должно оставлять его лежать праздным;

всегда оно должно умножать имущество сво его владельца и повсюду распространять счастье… Неиспользование богатства в такой же мере противоре чит его назначению, как и грешит против долга человеч ности… Собирать деньги и блага — умно;

но употреблять их це лесообразно — разумно. Не богатство делает счастливым, а его мудрое употребление: и что бы это дало человеку, если бы он добыл все блага этого света и не был бы чест ным человеком!» (210).

Богатство дает уважение, доставляет уверенность в себе и добывает средства (!) для многих полезных и по четных предприятий… Богатство отгоняет заботы, день и ночь гложущие нашу жизнь. Мы радостно смотрим в будущее, если толь ко мы сохраняем при этом спокойную совесть. Это долж но быть основой всякой наживы.

Всегда правильно поступать и делать добро из почте ния к Богу и из уважения к человечеству — дает охоту ко всякому предприятию. Иметь всегда Бога перед глазами и в сердце, вместе с разумной работой, есть начало искус ства разбогатеть;

ибо как помогла бы вся нажива, если бы мы должны были опасаться того, кто есть Господь миров, и какую бы пользу принесли нам деньги, если бы мы не могли радостно обращать взоры к небу» (211).

Эти последние замечания указывают уже на другое воззрение, которое мы также находим общераспростра ненным у буржуа старого стиля и которое также придает совершенно определенную окраску его приобретатель ской деятельности: воззрение, что только законным об разом нажитое богатство дает радость (212).

«Если ты продаешь что нибудь для наживы, то прислу шайся к шепоту твоей совести, удовлетворись умеренной прибылью и не обращай в свою пользу неосведомленно сти покупателя» (213).

Тут можно, пожалуй, возразить, что столь мудрые по учения легко высказывать. Они выражают, быть может, только воззрения часов спокойного размышления, они являются, может быть, только голосом совести, который был слышен в спокойствии рабочего кабинета, не заглу шался дневным шумом. И поэтому они лишены доказа тельной силы. Такое возражение я пытался бы обесси лить указанием на тот факт, что:

2) их отношение к самой деловой жизни, их поведение как коммерсантов, характер ведения ими дела, то, что можно было бы назвать их коммерческим стилем, вполне свидетельствует о том же самом духе, которым порожде ны эти заявления о смысле наживы.

Темп их коммерческой деятельности был еще с раз вальцей;

все их поведение — покойным. Еще не было бури в их деятельности.

Мы видели, как Франклин заботился о том, чтобы употреблять свое время как можно полезнее, как он вос хвалял прилежание в качестве верховной добродетели.

И какой вид имел его рабочий день: целых шесть часов посвящены делу;

семь часов он спал;

остальное время он употреблял на молитву, на чтение, на общественные раз влечения. И он был типом стремившегося вверх тогда еще мелкого предпринимателя. Вот необычайно поучи тельный план его распорядка дня, который он набросал в связи со своей схемой добродетелей.

Так как правило порядка требовало, чтобы каждая часть моей работы имела свое, предназначенное для нее, время, то одна страница моей книжечки содержала сле дующий план по часам дня для употребления двадцати четырех часов естественного дня:

Утро:

Вопрос: Встань, умойся, помолись Всемогущему!

Что сделаю Распредели себе работу на день и прими я сегодня свои решения для этого дня, продолжай хорошего очередное занятие и позавтракай.

Работай 12 Прочти или перечти твои деловые книги, Полдень:

1 пообедай.

Работай.

Отнеси опять все вещи на свои места. По ужинай. Развлекайся музыкой, чтением, разговором и другими развлечениями. Про верь прожитый день.

Ночь: 1 Спи.

Боценские оптовики закрывали на все лето свои дела и жили на даче в Обер Боцене.

Так же как давали себе отдых в течение дня и в течение года, так и в жизни устраивали себе продолжительные пе риоды отдыха. Было, пожалуй, общим обыкновением, что люди, нажившие в торговле и производстве скромное со стояние, еще в цветущем возрасте удалялись на покой и, если только было возможно, покупали себе за городом име ние, чтобы провести закат своей жизни в созерцательном покое. Якоб Фуггер, заявление которого, что «он хочет на живать, пока может», я сам однажды поставил в качестве эпиграфа к описанию генезиса современного капитализма как типически характерное для законченного капитали стического хозяйственного образа мыслей (каковым оно, несомненно, и является), далеко опередил свое время. Ан тон Фуггер и характеризует его как странного чудака вследствие этих воззрений. Он был не «нормальным». Та кими, напротив, были те, кто в мешке своего мировоззре ния с самого начала принесли идеал рантье.

Через все итальянские книги купцов проходит тоска по спокойной жизни в вилле, немецкий Ренессанс носит ту же черту феодализации коммерсантов, и эту черту мы встречаем неизменной в привычках английских купцов в XVIII столетии. Идеал рантье представляется нам здесь, следовательно (мы увидим, что он может иметь еще со вершенно другой смысл, может найти место в совершенно ином причинном ряду), общим признаком раннекапита листического образа мыслей.

Доказательство того, как исключительно он еще гос подствовал над английским деловым миром в первой по ловине XVIII столетия, нам снова дает Дефо своими заме чаниями, которыми он сопровождает, очевидно, обще распространенное обыкновение английских купцов вовремя удаляться на покой (в XLI st. Ch. 5 го издания «The Compl. Engl. Tradesman»).

Он полагает: кто нажил 20 000, для того самое время оставить дело. На эти деньги он уже может купить себе совсем не дурное имение, и тем самым он войдет в состав джентри. Он только дает этому новоиспеченному джен тельмену на дорогу следующие поучения: 1) он должен и в будущем продолжать вести свой экономный образ жиз ни: из 1000 ренты он должен расходовать самое большое 500, а на сбереженное увеличивать свое состояние;

2) он не должен пускаться в спекуляции и принимать участие в учредительстве: ведь он удалился, чтобы насладиться тем, что он нажил (retired to enjoy what they had got): за чем же тогда снова ставить это на карту в рискованных предприятиях? Какое другое основание, кроме чистой жадности, может вообще побудить такого человека бро ситься в новые авантюры? Ведь такому вообще нечего де лать, как только быть спокойным, после того как он по пал в такое положение в жизни (Such an one… has nothing to do but to be quiet, when the is arrived at this situation in life). Прежде он должен был, правда, чтобы нажить свое состояние, быть прилежным и деятельным;

теперь же ему нечего делать, как только принять реше ние быть ленивым и бездеятельным (to determine to be indolent and inactive). Государственные ренты и земле владение — единственно правильное помещение для его сбережений.

Если же буржуа старого стиля работали, то самое веде ние дела было такого рода, чтобы заключалось возможно меньшее количество деловых актов. Незначительному экстенсивному развитию коммерческой деятельности со ответствовало такое же незначительное интенсивное развитие. Показательным для духа, в котором вели дела, мне представляется то обстоятельство, что вся прежняя хозяйственная мудрость заключалась в том, чтобы до стичь возможно более высоких цен, чтобы с возможно меньшим оборотом получить высокую прибыль: малый оборот — большая польза, вот деловой принцип предпри нимателей того времени. Не только мелких, полуремес ленных производителей — нет, даже вполне крупных приобретательских обществ. Принципом голланд ско ост индской компании, например, было вести «ма лые дела с большой пользой». Отсюда ее политика: ис треблять деревья пряностей, сжигать богатые урожаи и т. д. Это делалось и для того, чтобы не предоставлять бедному населению вредного потребления колониальных товаров.

Имели в виду главным образом сбыт богатым, а он все гда удобнее, чем сбыт широкой массе (214). Отражением этого воззрения была теория писателей экономистов, ко торые (как и везде) в течение всего XVII и XVIII в. были защитниками высоких цен (215).

Внешним выражением этого внутреннего покоя и раз меренности была полная достоинства поступь, был не сколько напыщенный и педантический вид буржуа ста рого стиля. Мы с трудом можем представить себе тороп ливого человека в длинном меховом плаще Ренессанса или в панталонах до колен и парике последующих столе тий. И достойные доверия современники так и изобража ют нам делового человека как мерно шагающего челове ка, который никогда не торопится именно потому, что он что нибудь делает. Мессер Альберти, сам очень занятой человек, обычно говаривал, что он никогда еще не видал прилежного человека идущим иначе как медленно,— уз наем мы из Флоренции XV столетия (216). И хороший свидетель сообщает нам о промышленном городе Лионе в XVIII столетии: «Здесь в Лионе ходят спокойным шагом, потому что (!) все заняты, тогда как в Париже все бегут, потому что ходят праздно» (217). Мы видим живыми пред собой крупных купцов Глазго в XVIII в. «в красных кафтанах, треуголках и напудренных париках, шагаю щих взад и вперед по Планистенам, единственному ку сочку мостовой в тогдашнем Глазго, покрывавшему или 400 м улицы перед домом городского совета,— с до стоинством беседуя друг с другом и высокомерно кивая простому народу, являвшемуся свидетельствовать им свое почтение» (218).

3) отношение к конкуренции и к «клиентеле» соответ ствует характеру ведения дела: ведь главным образом хо тят иметь покой;

этот «статический принцип», исключи тельно господствовавший над всей докапиталистической хозяйственной жизнью, занимает и в строении раннека питалистического духа все еще значительное место.

«Клиентела» имеет еще значение огороженного округа, который отведен отдельному коммерсанту, подобно тер ритории в заморской стране, которая предоставлена тор говой компании как отграниченная область для исклю чительной эксплуатации.

Как раз об этой особенности раннекапиталистического хозяйственного образа мыслей я недавно подробно вы сказался в другой связи (219) и могу поэтому ограничить ся здесь немногими указаниями. Я хочу только указать на некоторые важные деловые принципы и деловые воз зрения, которые должны были явиться следствием ста тически мыслимой организации хозяйства и которые в действительности и господствовали над кругом идей бур жуа старого стиля.

Строжайше воспрещена была всякая «ловля клиен тов»: считалось «нехристианским», безнравственным от бивать у своих соседей покупателей. Среди «Правил для купцов, торгующих товарами» есть одно, гласящее: «Не отвращай ни от кого его клиентов или купца ни устно, ни письменно и не делай также другому того, чего ты не хо чешь, чтобы с тобою случилось». Этот принцип и предпи сывают строжайше каждый раз снова купеческие уста вы. «Майнцский Полицейский Устав» (18 й пункт) гла сит, что «никто не должен отвращать другого от покупки или более высокой надбавкой удорожать ему товар под страхом потери купленного товара;

никто (не должен) вмешиваться в торговлю другого или вести свою собст венную так широко, что другие граждане от этого разо ряются». Саксонские торговые уставы 1672, 1682, 1692 гг. постановляют в пункте 18 м: «Никакой торговец не должен отзывать у другого его покупателей от его ла вок или торговых заведений, ни удерживать от покупки кивками или другими жестами и знаками, а тем более требовать с покупателей уплаты за лавки или склады другого, хотя бы они находились по отношению к нему в долговом обязательстве» (220).

Совершенно последовательно тогда были запрещены, каждая в отдельности и все вместе, те уловки, которые стремились к тому, чтобы увлечь свою клиентелу.

Еще в глубь XIX столетия у важнейших торговых до мов остается отвращение даже по отношению к простым деловым объявлениям: так, нам, например, известно как раз о Нью Йоркских фирмах, что они ощущали это отвра щение еще в середине XIX столетия (221).

Но безусловно предосудительной считалась еще долгое время, в течение которого деловое объявление уже суще ствовало, коммерческая реклама, т. е. восхваление, ука зание на особые преимущества, которыми одно предпри ятие якобы, по его же словам, обладает по сравнению с другими. Как высшую же степень коммерческого непри личия рассматривали объявление, что берут более деше вые цены, нежели конкурент.

«Сбивание цены» («the underselling») считалось во вся ком виде непристойным: «Продавать во вред своему со гражданину и чрезмерно выбрасывать товар не приносит успеха».

Но прямо таки грязной уловкой считалось публичное указание на него. В пятом издании «The Complete English Tradesman» находится примечание издателей следующе го содержания: «С тех пор как писал наш автор (Дефо умер в 1731 г.), дурной обычай сбивания цены развился до такого бесстыдства (this underselling practice is grown to such a shameful height), что известные лица публично объявляют, что они отдают свои товары дешевле осталь ного купечества (that particular persons publicly advertise that they undersell the rest of the trade)».

Особенно ценным документом обладаем мы относи тельно Франции, даже из второй половины XVIII в., из которого со всею очевидностью явствует, каким неслы ханным делом еще было сбивание цен и публичное опове щение о нем в то время даже в Париже. В нем (в одном ор донансе 1761 г.) значится, что подобные манипуляции должны рассматриваться только как последний отчаян ный поступок несолидного коммерсанта. Ордонанс стро жайше запрещает всем оптовым и розничным купцам в Париже и его предместьях «бегать одному за другим», чтобы доставлять сбыт своим товарам, в особенности же раздавать листки, на которых указаны их товары.

Но и другие способы обогащаться за счет других хо зяйств, нарушать круг действий других хозяйствующих субъектов, чтобы доставить себе выгоду, считались пре досудительными. Автор «Совершенного английского коммерсанта» высказывает о нецелесообразности и непо зволительности подобной гибельной конкуренции сле дующие замечания, которые являются чрезвычайно по учительными для познания хозяйственных принципов того времени и опять таки дают нам ясное доказательст во того, что все находилось еще в путах статических и, если хотите, традиционалистических воззрений. Мы должны постоянно помнить, что автор знаменитой книги о коммерсанте был вполне передовым деловым челове ком и в иных отношениях мыслил в безусловно капита листическом духе.

Случай, который он нам приводит, заключается в сле дующем (222): в сбыте уильтширского сукна лавочнику в Нортсгемптоне принимают участие следующие лица:

1) извозчик, везущий сукна из Уорминстера в Лондон;

2) м р А., комиссионер или фактор, предлагающий сукна на продажу в Блэкуэлль Голле;

3) м р В., the woolen draper64*, оптовик, который про дает их м ру С., владельцу лавки в Нортсгемптоне;

4) нортсгемптонский извозчик, привозящий их в Нортс гемптон.

И вот есть некий Mr. F.G., другой розничный торговец в Нортсгемптоне, богатый человек (an over grown tradesman), имеющий больше денег, чем его соседи, и вследствие этого не нуждающийся в кредите. Он разузна ет, где производятся сукна, и завязывает с уорминстер ским суконным фабрикантом непосредственные сноше ния. Он покупает товар у производителя и доставляет его на собственных вьючных животных непосредственно в Нортсгемптон. И так как он, возможно, платит наличны ми, суконный фабрикант уступает ему сукна на пенни за локоть дешевле, чем он их продавал лондонскому опто вику.

Какие же будут последствия этого действия? Богатый сукноторговец в Нортсгемптоне получит следующие вы годы.

Он сберегает на издержках транспорта. Правда, он дол жен будет заплатить за перевозку из Уорминстера в Нор тсгемптон несколько более, потому что путь дальше, чем в Лондон, и пролегает в стороне от обычного маршрута;

но так как он, возможно, выписывает три четыре вьюка за один раз, то он вернет обратно эту потерю. Если же он еще нагрузит лошадей шерстью, которую он поставит уорминстерскому суконному фабриканту, то перевозка сукон ему ничего не будет стоить. Он получит, таким об разом, сукна в свою лавку на 2/6 дешевле, чем его сосед;

и, продавая их дешевле на эту цену D. E. Esg’y и осталь ным клиентам, он перетянет всех их от своего более бед ного конкурента, который сможет продавать уже только таким клиентам, которые, возможно, задолжали ему по счетам и должны покупать у него, так как нуждаются в его деньгах.

Но это еще не все: из за этого м ра F.G. из Нортсгемпто на, который теперь покупает непосредственно у произво дителя, совершенно исключаются уорминстерский из возчик, нортсгемптонский извозчик и м р А., фактор из Блэкуэлль Голля;

а м р В., суконщик оптовик, имею щий большую семью и платящий высокую наемную пла ту, разоряется, так как теряет торговое посредничество.

Таким образом, русло торговли отводится в сторону;

те чение отрезывается, и все семьи, жившие ранее от тор говли, лишаются куска хлеба и бродят по свету, чтобы ис кать своего пропитания где нибудь в другом месте и, быть может, совсем не найти его.

И какова выгода, которая получается из всей этой гра бительской системы? Исключительно одна: обогащение жадного (covetous) человека, а также и то, что господин Д. Е. из Нортсгемптоншира покупает материю для сво его платья на столько то дешевле за локоть: совершенно не имеющая значения для него выгода, которую он вовсе не чрезмерно высоко ценит и которая, несомненно, не стоит ни в каком соотношении к ранам, понесенным тор говлей.

Это значит, заканчивает наш свидетель свое изобра жение, уничтожать циркуляцию товаров;

это значит вести торговлю руками немногих (this is managing trade with a few hands), и если такого рода практика, так как она, по всей видимости, начала прививаться, станет все общей, то миллион людей в Англии, находящих теперь себе хорошее содержание в торговле, лишится занятий, и семьи их со временем должны будут пойти просить мило стыню.

Эти фразы, кажется мне, говорят за целые тома. Каким непонятным должен представляться этот ход мыслей со временному коммерсанту!

За производителем и торговцем не забывался, однако, и потребитель. В известном смысле он оставался даже главным лицом, так как еще не вполне исчезло из мира воззрение, что производство благ и торговля благами в конце концов существуют для потребления благ, чтобы улучшать его.

Естественная ориентация, как бы это можно было на звать, господствовала еще и здесь: добывание потреби тельных благ все еще составляет цель всей хозяйствен ной деятельности, содержанием ее еще не сделалось чис тое товарное производство. Вследствие этого в течение всей раннекапиталистической эпохи все еще ясно прояв ляется стремление изготовлять хорошие товары;

това ры, являющиеся тем, чем они кажутся, следовательно, также подлинные товары. Этим стремлением одушевле ны все те бесчисленные регламентации производства то варов, которые наполняют именно XVII и XVIII столе тия, как никогда раньше. Одно уж то показательно, что государство взяло теперь в свои руки контроль и в своих учреждениях подвергало товары правительственному ос мотру.

Тут могут, правда, сказать, что эта забота государства о доброкачественности товара есть как раз доказательство того, что хозяйственный образ мыслей эпохи не был бо лее направлен на изготовление хороших потребительных благ. Но это возражение было бы необоснованно. Госу дарственный контроль должен был ведь сделать невоз можным проступки отдельных немногих бессовестных производителей. В общем еще существовало намерение доставлять доброкачественные и неподдельные това ры — намерение, свойственное всякому настоящему ре меслу и частью перенятое и раннекапиталистической промышленностью.

Как медленно пробился чисто капиталистический принцип, что меновая ценность товаров одна имеет ре шающее значение для предпринимателя, что, следова тельно, капиталисту безразлично качество потребитель ных благ, это мы можем, например, усмотреть из борьбы мнений, которая по этому поводу происходила в Англии еще в течение XVIII столетия. Несомненно, Джоз. Чайльд находился в противоречии с огромным большинством своих современников и, пожалуй, также и своих товари щей по профессии, как и во многих других отношениях, когда он защищал ту точку зрения, что следует предоста вить усмотрению предпринимателя, какого сорта товары и какого качества он пожелает вывезти на рынок. Каким странным представляется нам это ныне, когда Чайльд еще борется за право фабриканта на производство дрян ного товара! «Если мы,— восклицает он (223),— хотим завоевать мировой рынок, мы должны подражать гол ландцам, которые производят самый дурной товар так же, как и самый лучший, чтобы быть в состоянии удовле творять всем рынкам и всем вкусам».

Наконец, мне представляется показательным для духа, наполнявшего буржуа старого стиля:

4) его отношение к технике. И здесь, как и везде, воз вращается та же мысль: прогресс в технике желателен только тогда, когда он не разрушает человеческого сча стья. Та пара пфеннигов, на которую он, быть может, уде шевляет продукт, не стоит тех слез, которые он причиня ет семьям сделавшихся благодаря ему безработными ра бочих. Значит, и здесь в центре интереса стоит человек, который на этот раз является даже «только» наемным ра бочим. Но и о нем думали прежде, хотя, быть может, и по эгоистическим основаниям.

Мы обладаем массой свидетельств, из которых явству ет с полной очевидностью, что сильное отвращение возбу ждало как раз введение «сберегающих труд» машин.

Я приведу пару особенно поучительных случаев, в кото рых проявляется это отвращение.

Во второй год правления Елизаветы (английской) один венецианский «изобретатель» (одно из тех типических явлений, с которыми мы уже познакомились) представ ляет старшинам цеха суконщиков (в котором, однако, в то время уже сидели главным образом капиталистиче ские «закладчики») сберегающую труд машину для ва ляния широких сукон. По зрелом обсуждении старшины приходят к отрицательному ответу: машина лишила бы многочисленных рабочих куска хлеба (224).

До 1684 г. во Франции был воспрещен чулочный ткац кий станок (также и в уже капиталистически организо ванных промышленных заведениях) преимущественно из опасения, что он может уменьшить бедным людям их заработок (225).

Даже такой профессиональный прожектор и «изобре татель», как Йог. Иоах. Бехер, полагает (226): «Хотя я не посоветую изобретать instrumenta, чтобы обходиться без людей или сокращать им их пропитание, но все же я не отсоветую употреблять instrumenta, которые выгодны или полезны, и притом в таких местностях, где много ра боты и где нелегко получить ремесленников».

Кольбер видит в изобретателе сберегающих работу ма шин «врага труда»;

Фридрих II заявляет: «Затем вовсе не является моим намерением, чтобы прядильная машина получила всеобщее употребление… Тогда очень большое количество людей, до сих пор кормившихся от прядения, лишились бы куска хлеба;

это совершенно не может быть допущено» (226а).

Что человек такого возвышенного образа мыслей и та кого тонкого вкуса, как Монтескье, был предубежден против всякого технического прогресса — он не считал безоговорочным благом употребление машин и даже во дяных мельниц! (227),— не изумит нас.

Но даже такой истый business man, как Постлетсу эйт, высказывается еще весьма сдержанно относительно новых изобретений (228). Сберегающие труд машины в государствах без внешней торговли, во всяком случае, гибельны;

даже торговые государства должны были бы допускать только определенные машины и запретить все те, которые изготовляют блага для потребления внутри страны: «то, что мы выигрываем в быстроте выполнения, мы теряем в силе» (what we gain in expedition, we lose in strength).

To, как мы видим, древняя идея пропитания, то тради ционализм, то этические соображения, но всегда это что нибудь стесняющее свободный расцвет инстинкта наживы, предпринимательского духа и экономического рационализма.

Это должно было теперь измениться приблизительно с началом XIX столетия;

медленно и постепенно сначала, потом быстро и внезапно. Эти изменения капиталисти ческого духа в наше время мы проследим в следующей главе.

Глава тринадцатая СОВРЕМЕННЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК Что изменилось в хозяйственном образе мыслей в тече ние последнего столетия? Что характеризует капитали стический дух наших дней, который является высокока питалистическим, и отличает его от того, который мы на шли обитающим в буржуа старого стиля?

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.