WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России»

(подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России») © Издательство «Владимир Даль», серия «Civitas Terrena» (разра ботка, оформление), 2005 (год основания), 2005 © Ю. Н. Давыдов, В. В. Сапов, со ставление, 1994 © В. В. Сапов, примечания, указа тель имен, 1994 © А. М. Руткевич, предисловие, 2005 © А. П. Мельников, оформление, ISBN 5 93615 044 5 2005 ISBN 5 93615 050 X © П. Палей, дизайн, 2005 ВЕРНЕР ЗОМБАРТ — ИСТОРИК КАПИТАЛИЗМА Вернер Зомбарт почти забыт немецким научным сообще ством, которое редко вспоминает о том, что он, наряду с М. Вебером, Г. Зиммелем и Ф. Тённисом, является одним из основоположников социологии, что в 1920 е гг. он считался ведущим немецким экономистом, а его поздняя работа «Че ловек» относится к классическим произведениям философ ской антропологии. Отчасти это забвение связано с тем, что науки развиваются, концепции устаревают — кто читает се годня позавчерашних «властителей дум», кто станет через пару десятилетий читать нынешних? Широкую известность Зомбарту принесли две работы: «Социализм и общественное движение в XIX веке» (1896) и «Современный капитализм» (1902);

считается даже, что именно благодаря Зомбарту тер мин «капитализм» получил распространение в научном со обществе, т. е. за пределами пропагандистской литературы II Интернационала. Однако с тех пор и о социализме, и о ка питализме написаны целые библиотеки. В области филосо фии Зомбарт был явным дилетантом (в сравнении с такими представителями философской антропологии, как А. Гелен или Х. Плеснер), предложенный им вариант «понимающей социологии» сегодня никто не поставит вровень с трудами Вебера или Зиммеля. Наконец, экономическая наука гово рит ныне на совсем другом языке, чем в начале XX века.

Однако забвение трудов Зомбарта в Германии связано и с тем, что о нем не слишком хотят вспоминать, не говоря уж о том, чтоб чтить его как «классика». Репутация немецкого националиста, враждебного прежде всего англосаксам, была достаточной причиной для того, чтобы «перевоспитан ные» американцами немецкие социологи и экономисты либо не упоминали о нем вообще, либо писали небылицы о «сотрудничестве с нацистами». Если открыть сайт Encyclo pedia Britannica, то о Зомбарте можно прочесть следующее:

«немецкий историк экономист, включивший марксистские принципы и нацистские теории в свои писания о капитализ ме» (German historical economist who incorporated Marxist principles and Nazi theories in his writings on capitalism). Для марксистов Зомбарт был и остается «предателем», либера лы всегда считали его противником, поскольку начинал он с синтеза «исторической школы» с марксизмом, а затем стал не просто националистом (таковых хватало и среди либера лов), но автором «Немецкого социализма». Так как эта кни га вышла в 1934 г., то ее очень легко было истолковать как «нацистскую», что и делает подавляющее большинство ав торов учебников по истории экономики и социологии (чаще всего саму книгу не читавшие).

Так как в предлагаемое читателю издание входят работы Зомбарта, написанные в 1910 е гг., то я затрону только одну сторону его творчества, а именно его трактовку возникнове ния капитализма. В кратком предисловии у меня нет воз можности хоть сколько нибудь полно охарактеризовать контекст. Ограничусь указанием на то, что на ту же тему то гда писали такие мыслители как М. Вебер, Ф. Тённис, Г. Зиммель, Э. Трельч, М. Шелер — они спорили друг с дру гом, с предшественниками (прежде всего с Марксом). Во просы были поставлены самим обществом, переживавшим чрезвычайно быстрый слом институтов ancien regime, на месте которых возникали невиданные ранее в истории соци альные структуры индустриального общества. Социология как наука появилась именно потому, что общество стало бо лее сложным, непрозрачным, развивающимся по непонят ным законам и в неведомом направлении. К середине XIX в.

Германия была раздробленной на десятки мелких княжеств сельской страной с небольшими городами и замками феода лов;

к началу XX столетия это было государство с мощной промышленностью, преобладанием городского населения, всеобщей грамотностью;

она сделалась единой империей, ведущей борьбу за передел мира («за место под солнцем», как заявил германский канцлер) с другими империями той эпохи.

У этой охватившей весь мир, словами К. Полани, «вели кой трансформации» имелись предпосылки в европейской истории — ведь только в Европе развитие общества пошло по этому пути, тогда как существовавшие тысячелетиями цивилизации Востока так и не перешли к индустриальному обществу. Именно выявление этих предпосылок составляет содержание тех работ Зомбарта, которые доныне не устаре ли — «Буржуа», «Роскошь и капитализм», «Война и капи тализм», «Евреи и хозяйственная жизнь». Зомбарт остается одним из лучших историков становления капиталистиче ской экономики, но как истинного историка его интересова ли не только структуры и институты, но прежде всего люди, представители того «третьего сословия», которые неожи данно для самих себя «стали всем».

Как люди становятся буржуа, Зомбарт знал по истории собственной семьи. Согласно существовавшей в ней устной истории (или легенде) Зомбарты были выходцами из фран цузских гугенотов, бежавших в Германию в конце XVII в.

Отец, Антон Людвиг Зомбарт, был продолжателем славных дел кальвинистской «внутримирской аскезы» или, иначе го воря, стяжательства во имя спасения. Типичный для эпохи грюндерства self made man, он сделался из землемера круп ным землевладельцем и промышленником — своим четы рем детям он оставил в наследство более миллиона марок.

Антон Людвиг был известен как либерал, сторонник соци альных реформ, был депуатом Рейхстага (1867–1878), но за тем отказался участвовать в выборах, поскольку его партия постепенно отошла от заветов либерализма и вступила в союз с прусским юнкерством. Впрочем, совсем от политики он не отошел, оставаясь до 1893 г. депутатом прусского ланд тага. Вернер был младшим из детей, он родился 19 января 1863 г. в Эрмслебене. Отношения его с отцом были сложные, с братьями и с сестрой он тоже почти не общался (братья были 1842 и 1843 гг. рождения, т. е. на 20 лет старше, сестра была старше на 13 лет). Что такое кальвинистская доброде тель, он испытал лично: отец, по свидетельству современни ков, был человеком невообразимой скупости, постоянно по вторявшим: «Богатым человек становится не тем, что он за рабатывает, а тем, что он не тратит». Неделями он не обмени вался с сыном ни единым добрым словом, полагая, что суро вое воспитание укрепляет характер и учит жизни.

Судя по всему, Вернера эта атмосфера просто подавляла, что сказывалось даже на учебе. Несмотря на раннюю любовь к чтению, он посредственно учился, пока жил в семье, но по сле перехода в другую гимназию и начала жизни в пансионе без родительской опеки он стал прекрасно учиться. Сегодня мы нередко слышим восторженные суждения по поводу гимназического курса, хотя и немецкая, и российская гим назия второй половины XIX столетия давала одностороннее и весьма неполное образование — древние языки, немецкая история и литература занимали основное место в програм ме, естественным наукам и математике почти не учили.

В Германии сегодня чаще слышны критические высказыва ния «левых», доныне ведущих войну с гимназиями (сохра нившимися ныне разве что в «реакционной» Баварии), а по тому утверждающих, что в прусских гимназиях XIX в. учи ли прежде всего религии и патриотизму. Это столь же невер но, как и ностальгические восхваления того «гуманистиче ского» образования, которое получало к тому же 1–1.5 про цента населения. Учили действительно неплохо и не забива ли головы идеологическими штампами. Зомбарт за пару лет до окончания гимназии был атеистом и космополитом, то же самое можно сказать о многих старших и младших его современниках (скажем, Ф. Ницше или Э. Юнгер). Знание древнегреческой философии, римской истории, немецкой классической литературы были небесполезным приобрете нием для того, кто стал заниматься историей XVI–XIX вв.

После окончания гимназии возникли проблемы с легки ми, а потому Вернер провел некоторое время в Швейцарии, а затем начал учиться в университете в Италии (Пиза).

В Швейцарии он встретился со своей будущей женой (из не мецкой семьи, жившей в Италии). В Италии у него возник конфликт с другими немецкими студентами из за отказа участвовать в ритуальных попойках и дуэлях. На обвинение в трусости он ответил предложением стреляться, а не отде лываться ударами рапир, оставляющих красивые шрамы на щеках;

требования «кодекса чести» были тем самым соблю дены. В 1882–1885 гг. он учился в Пизе, Берлине и Риме, изучая наряду с экономикой право, историю и философию.

Учителями в области экономики были виднейшие предста вители «исторической школы» Г. Шмоллер и А. Вагнер.

В 1888 г. Зомбарт защитил диссертацию о хозяйстве рим ской Кампаньи под руководством Шмоллера. Часть текста диссертации стала первой книгой Зомбарта, которая при влекла к себе внимание специалистов.

Получив степень доктора, Зомбарт проработал пару лет в Бременской торговой палате, затем начал преподавать в Бреслау. Уже имевшаяся репутация «красного» воспрепят ствовала ему в получении поста в более престижных универ ситетах Фрайбурга, Гейдельберга и Карлсруэ. В 1896 г. вы шла первая крупная работа Зомбарта «Социализм и социаль ное движение в XIX столетии» — по этой книге с марксизмом стала знакомиться образованная публика за пределами соци ал демократической партии. Хотя в эту партию Зомбарт ни когда не вступал, в те годы он печатался в социал демократи ческих изданиях и считался почти «своим». Известна оценка Энгельса, назвавшего Зомбарта единственным немецким профессором, сумевшим понять «Капитал»;

в канон маркси стских штудий вошло письмо Энгельса Зомбарту от 11.03.1895. В 1902 г. публикуется первое издание трехтом ного труда «Современный капитализм», который принес Зомбарту широкую известность уже в академическом мире.

В 1906 г. Зомбарт перебирается в Берлин, он преподает в Выс шей школе торговли (в Берлинском университете ему чтение лекций воспрещено как «социалисту»). В это же время он вместе с М. Вебером начинает издавать первый немецкий со циологический журнал «Архив социальной науки и соци альной политики». В дальнейшем он принимал большое уча стие в институционализации социологии как науки, долгое время был президентом немецкого социологического обще ства. Близким другом Зомбарта был Ф. Тённис, он поддержи вал неплохие отношенияисМ.Вебером, хотя и в области тео рии, и в политике они были, скорее, оппонентами.

Вряд ли есть нужда в том, чтобы подробно рассказывать о личной жизни Зомбарта — о сложных отношениях с колле гами экономистами, о славе Дон Жуана или о втором браке, о трудной жизни во времена Веймарской республики и в на цистском рейхе. Интересующимся этими деталями можно посоветовать прочесть книгу его сына Николауса Зомбарта, биографическое исследование Ф. Ленгера1. Из свиде тельств, касающихся личности Зомбарта, я бы обратил вни мание только на то, что характеризует его миросозерцание на то время, когда он писал свои труды о становлении капи тализма. Одна из слушательниц лекций Зомбарта, социали стка по убеждениям, написала роман, в котором персо наж — модный берлинский профессор, за которым с легко стью угадывается Зомбарт, произносит речи, которые выда ют скорее ницшеанца, чем социалиста. Буржуа интересен ему как наделенный особого рода витальностью тип челове ка;

он перевернул весь прежний мир, но ныне он сделался либо рантье, либо бюрократом в тресте. Рабочее движение привлекает такого ницшеанца только потому, что в типе ра бочего видна «свежая кровь», тогда как буржуазный мир стал невыносимо пошл и скучен. Но творили капитализм не скопидомы, а куда более интересные человеческие типы.

Именно их мы обнаруживаем на страницах книг Зомбарта.

Строго говоря, марксистом Зомбарт никогда не был, но вплоть до Первой мировой войны он считался таковым и, скорее всего, сам себя зачислял в марксисты. Стоит заметить, что второе издание «Современного капитализма» (1916) су щественно отличается от первого: хозяйственные и социаль ные отношения выступают как порождения определенного «духа», понимаемого, конечно, не в духе Гегеля, но истори ческой школы. Капитализм возникает вместе со сменой мен тальности, основных установок людей, которые перестают следовать заданным традицией образцам, порывают с общи нами (гильдиями, цехами), действуют на свой страх и риск, стремясь к индивидуальному обогащению. Новая менталь ность одновременно заявляет о себе в бухгалтерских книгах, в интересе к математике и экспериментальному естествозна нию, в архитектуре и в живописи. Протестантизм был лишь Friedrich Lenger. Werner Sombart 1863–1941. Eine Biographie.

C. H. Beck Vlg: Mnchen, 1994.

одним из проявлений нового душевного уклада. Зомбарт вел полемику со своим другом М. Вебером не потому, что не при знавал роли протестантской этики, но считал последнюю лишь одной из действующих сил в преобразовании Европы, которое длилось на протяжении трех столетий. Рядом с испо ведующим кальвинизм лавочником или ремесленником ока зываются такие фигуры, как захватывающие испанские га леоны английские пираты на службе Ее Величества, владель цы мануфактур, выпускающих порох и мушкеты для армий или кружева и батист для придворных дам, евреи ростовщи ки и пытающиеся получить золото из свинца алхимики. Ка питализм создавали грабители, откупщики, авантюристы и прочие маргиналы распадавшейся средневековой системы — благочестивые трудоголики из протестантов были лишь од ной из таких групп, пусть и самой многочисленной. История капитализма в России отчасти подтверждает эти тезисы Зом барта: Строгановы и Демидовы мало чем напоминают свя тош, а духовные искания старообрядцев никак не связаны с лютеровским переводом Библии, в котором Beruf стало обо значать спасительную внутримирскую аскезу. Мануфакту ры они стали создавать, поскольку были вытеснены на обочи ну и должны были выживать в условиях преследований.

Классическая политэкономия провозгласила «естествен ным» поведение «разумного эгоиста», рационально подби рающего средства для достижения своих целей. Homo oeсonomicus в экономических теориях XIX века (да и в сочи нениях сегодняшних неоклассиков) стремится к выгоде, а тем самым способствует общему благу, поскольку из эгои стических устремлений частных лиц «невидимая рука» рынка создает прекрасную гармонию, именуемую равнове сием спроса и предложения1. Зомбарт был наследником ис торической школы, которая изначально не принимала эти тезисы. Если уж говорить о «естественном» человеке, то он принадлежит предшествующим капитализму формам сосу Представления о поведении человека капиталистического об щества как «естественном» развивались на протяжении несколь ких столетий, но все же они являются сравнительно недавними.

См.: Л. Дюмон. Homo Aequalis. Генезис и расцвет экономической идеологии. М., 2000.

ществования. Зомбарт был близок Тённису в оценке перехо да от Gemeinschaft к Gesellschaft, но он не идеализировал докапиталистические общества и высоко ценил ту силу, ко торая за пару веков перевернула весь мир. Прежние общест ва следовали вековечным образцам, капиталистический мир живет конкурентной борьбой, ему присуще «творче ское разрушение» — эту мысль Зомбарта разовьет в даль нейшем Й. Шумпетер, который назвал эту созидающую и разрушающую силу «инновацией». Но для того, чтобы эта сила явилась в мир, она должна была переделать прежнего человека. «Чтобы капитализм мог получить развитие, есте ственному, следующему влечениям человеку нужно было сначала переломать все кости;

он должен был поставить на место первозданной, изначальной жизни особым образом устроенный рациональный душевный механизм, он должен был постепенно перевернуть все жизненные ценности.

Homo capitalisticus представляет собой искуственное и ис кусное образование, являющееся следствием такого перево рота»1. Именно поэтому начинали «капиталистическую ре волюцию» маргиналы, не находящие себе места в прежних иерархиях, остававшиеся на краю социальной жизни: как религиозные меньшинства, так и всякого рода хищники в человеческом обличии — работорговцы, пираты, владель цы плантаций в Вест Индии и им подобные. Зомбарт их ни как не идеализирует: нувориши всегда вульгарны, а потому в появляющейся культуре Нового времени были не только гениальные полотна и книги ученых, но и много всякого рода грязи. Переворот в мире ценностей привел к тому, что гордыня и алчность стали не грехами, а достоинствами2. Но W. Sombart. Die Juden und das Wirtschaftsleben. Mnchen und Leipzig: Duncker&Humblot. 1913, S. 281.

«Капиталистическая система ценностей, по сути, превратила пять из семи смертных грехов христианства — гордыню, зависть, скупость, алчность и похоть — в положительные общественные добродетели, видя в них непременные побуждения ко всякого рода хозяйственной деятельности;

а главные добродетели, начиная с любви и смирения, были отвергнуты как „вредящие делу“ — не считая тех случаев, когда они делали рабочий класс более послуш ным и покорным хладнокровной эксплуатации» Л. Мамфорд. Миф машины. М., 2001. С. 361–362.

как и все представители «исторической школы», унаследо вавшей от романтической историографии эстетический взгляд на историю, Зомбарт описывает многокрасочную картину становления нового общества. В капитализме он обнаруживает огромную жизненную силу, и так ли важно то, что у истоков ее стояли не слишком симпатичные нам маргиналы и преступники?

К такого рода маргиналам относились загнанные в гетто евреи. Зомбарт не соглашается с Марксом, видевшем в тор гашестве светскую религию еврейства, он подчеркивает три черты национальной психологии евреев, которые сыг рали свою роль в рождении «капиталистического челове ка», а именно «преобладание воли, эгоизм и абстрактный склад их ума». Книгу о роли евреев в сотворении капита лизма хвалили сионисты, ее бранили как «антисемитскую» одни и как «филосемитскую» другие. Но мало кто из апло дировавших или освистывавших обращал внимание на то, что для Зомбарта речь вообще не шла о том, что «евреи соз дали капитализм». Это явно противоречило бы фактам — капиталистические предприятия в Германии лишь в малой части принадлежали евреям. Круппы, Тиссены и Стиннесы были немцами. Для Зомбарта речь шла лишь об одной из тех групп, которые готовили машину капитализма к стар ту. Имелись и другие группы, из которых наибольший ин терес для Зомбарта представляли владельцы мануфактур, которые обогащались за счет рождавшихся абсолютных монархий. Армиям были нужны пушки, порох, мушкеты, шинели — в работе «Война и капитализм» Зомбарт дает картину целых отраслей промышленности, возникавших за пределами цеховых ограничений. Другая его работа, «Роскошь и капитализм», начинается с провокационного заявления: «капитализм создала европейская самка (Weibchen)», с ее любовью к нарядам и к сладенькому, она способствовала тому, что рядом с военным производством появляются мануфактуры, выпускающие кружева, сахар, шоколад и т. п. товары, потребляемые сначала почти ис ключительно придворными дамами, но затем распростра няющиеся среди провинциальных барышень, а потом и среди жен и дочерей буржуа.

Зомбарта не раз обвиняли в «психологизме», в том, что вместо «чисто экономического» анализа он отыскивает мо тивы, не имеющие никакого отношения к ratio предприни мателей, недостаточное внимание уделяет изменениям тех нологии. Отчасти это верно, этим объясняются и некоторые явные просчеты Зомбарта, в частности его пессимистиче ское видение ближайшего будущего капитализма, которое он связывал с замедлением инноваций в области техники.

Но его можно считать и одним из тех авторов, которые под готавливали современный институционализм, для которо го сами технические изобретения и инновации являются следствиями стимулов, приходящих не от экономики как таковой, но от многообразных социальных подсистем. Без юридической системы контроля за выполнением контрак тов, без защиты прав собственности технические новшества не внедряются;

без системы образования, без заботы о куль туре и искусстве чахнет и инженерная мысль. Нам все это хорошо знакомо на практике последних десятилетий: ни какая «невидимая рука» не работает, пока нет тех людей, которые хотят и умеют действовать как рациональные про изводители, пока проще заниматься захватом и переделом, никто не пользуется знаниями, почерпнутыми из самых лучших учебников. Социологи написали множество инте реснейших исследований о тех институтах азиатских «дра конов», которые способствовали десятилетиям быстрого роста, включая и исследования, опровергающие взгляды М. Вебера на конфуцианство и буддизм. Социальная реаль ность не делится по факультетам, а потому серьезным эко номистом сегодня можно считать лишь того, кто знаком с социологией и психологией.

К психологии Зомбарт обращается и при рассмотрении следующего этапа, когда ментальность homo capitalisticus распространяется от маргиналов к более широким слоям.

Люди разных стран и культур не в одинаковой степени одарены теми свойствами, которые потребовались новой системе отношений. В этой связи он писал о «специфиче ском таланте немцев к капитализму»: «Романские народы создали капитализм, германцы же заимствовали его от них и развили его в более высокие формы, значительно обогнав при этом своих учителей». Зомбарт связывает это не столько с физической силой, работоспособностью, вы держкой, сколько с такими чертами психологии, которые сложились под влиянием религиозной этики. «Ничто не поражает так южанина, путешествующего по областям скандинавской и в особенности немецкой культуры, как это терпеливое исполнение своих обязанностей во всех сло ях населения, это само собой разумеющееся отрабатыва ние положенного урока, эта дельность во всем, эта скрупу лезная добросовестность, которую ничем нельзя отвлечь от цели»1. Капитализму способствует талант специализа ции, «способность быть дробным человеком» — при содей ствии выдержки и дисциплины это дает «виртуозных час тичных людей», примером которых являются методичные немецкие ученые и техники, инженеры и рабочие, зани мающие свое место в системе разделения труда и функцио нирующие в этой системе подобно маленькому колесику в механизме.

Но именно то, что капитализм развивается в сторону ме ханизации, все большего разделения труда, порождающего «частичных людей», было для Зомбарта знаком того, что «поздний капитализм» обречен и сменится иной социаль ной системой. К марксистской утопии он относился с сомне нием еще в ту пору, когда считался сторонником социал де мократии. Когда II Интернационал рухнул в окопы мировой войны, Зомбарт, как и большинство социал демократов, стал поддерживать свою страну и армию. Но он пошел много дальше, сделавшись пламенным националистом. Его книга «Торгаши и герои» (1915) принадлежит к той публицистике времен первой мировой войны, которая надолго испортила отношения между учеными мужами воевавших стран. Ос корбительных глупостей было наговорено много, достаточ но вспомнить, что писали в то время русские философы (ска жем, «От Канта к Круппу» В. Эрна). Французы и англичане писали о борьбе западноевропейской цивилизации с немец ким «милитаризмом» и «варварством», немцы писали о В. Зомбарт. Народное хозяйство в Германии в XIX и в начале XX века. М., 1924. С. 62.

борьбе с «азиатчиной» и «русским деспотизмом». Во всей этой публицистике интерес сегодня представляют только труды той группы немецких авторов, которые стали писать об «идеях 1914 года», противопоставленных «идеям 1789 года». Помимо воинственной патриотической ритори ки, тексты таких правых социал демократов (Кунов, Ленш, Винниг), содержали концепцию государственного социа лизма, в которой образцом социально экономического уст ройства была провозглашена плановая милитаризованная экономика Германии.

Наибольший интерес представляла книга И. Пленге «1789 и 1914. Символические годы в истории политическо го духа». Центральной мыслью Пленге было то, что война привела к истинной революции, причем революции социа листической. «Социализм есть организация», он предпола гает плановое хозяйство и дисциплину, он кладет конец эпо хе индивидуализма. Нация стала единым организмом, и это ведет к пересмотру представлений о свободах и правах. За лозунгами «Свобода — в организации! Равенство — в орга низации! Братство — в организации!» стояла политическая теория, восходящая к «закрытому государству» Фихте и интерпретация марксизма в духе правого гегельянства. Го сударство как дифференцированная тотальность, плановая экономика, требующая уничтожения идей либеральной эпохи — вот центральные положения этой теории.

Для Зомбарта эта оппозиция государственного социализ ма и либерального капитализма олицетворяется борьбой между Англией и Германией. Враги Германии говорят о борьбе «западной цивилизации» с «немецким милитариз мом», но в действительности речь должна идти о борьбе двух человеческих типов — торгаша и героя. Они вечно присутствуют в любой культуре, но как два доминирую щих мировоззрения они самым отчетливым образом вопло тились в Англии и в Германии. И английская философия от Бэкона до Спенсера, и английская политэкономия, и анг лийская наука от Ньютона до Дарвина связаны с торгаше ством. Даже на природу переносятся либерально буржуаз ные представления, тогда как учение о государстве дает об раз мещанской конторы. Меркантилизм присущ всей анг лийской жизни, все войны ведутся ради прибыли, прикры ваясь лицемерными словами о «правах и свободах». Анг лийский социализм есть следствие подобного капитализма:

положительный знак сменяется на отрицательный, но че ловек предстает в точности таким же — в духе утилитариз ма и материализма.

Поэтому «война 1914 года есть война Ницше»;

«немец кое мышление и немецкое чувство заявляют о себе прежде всего как решительное отрицание всего того, что хоть как то напоминает английское, или западноевропейское вообще, мышление и чувство». Немец отвергает утилита ризм и эвдемонизм, идеи пользы и наслаждения во имя воли и духа, долга и преданности, самопожертвования и ге роизма. Немецкому духу присуще органическое представ ление о государстве, как о том панцире, который защищает народное тело. «Милитаризм» — это выражение ненавидя щих Германию торгашей и купленных ими «демократиче ских» писак. На деле речь идет о примате ценностей воина, героя. Война позволяет выявить эти высшие человеческие свойства. До войны торгашеская культура, буржуазное ми ровоззрение уже стало завоевывать мир своим стремлением к материальным благам и к комфорту. Однако богатство и комфорт не могут быть высшими ценностями жизни;

там, где они делаются таковыми, жизнь неизбежно обречена на упадок. «Идеи 1789 года» антижизненны, поэтому против них идет «священная немецкая война», равно как против «интернационализма» торгашей, против «европейнича нья» — не существует «европейца вообще», как не сущест вует одного для всех стран языка — представители разных наций еще не дошли до того, чтобы говорить на каком ни будь эсперанто.

Следует сказать, что Зомбарт в своей книге негативно вы сказывается о планах захвата территорий: ничего не нужно захватывать, никого не следует «германизировать»;

исто рическая роль Германии заключается в том, чтобы быть дамбой на пути у грязного потока торгашества, готового за хлестнуть весь мир. Разумеется, германская Realpolitik тех лет весьма отличалась от этих прокламаций, ибо речь уже тогда шла о «жизненном пространстве». Работа Зомбарта важна как этап не только его биографии (из лагеря мар ксистов — пусть самых умеренных — он переходит в лагерь последовательных националистов), но и в плане подготов ки идеологии «консервативной революции». Внешняя оп позиция Англии и Германии переходит после войны во внутреннюю оппозицию капиталистического либерализма и «немецкого социализма». Противопоставление двух че ловеческих типов, проведенное Зомбартом, становится об щим местом идеологов «консервативной революции». На пример, Э. Юнгер в эссе «Рабочий» писал: «Существует два типа человека: первого мы узнаем по тому, что он готов тор говаться любой ценой, тогда как второй готов любой ценой сражаться».

Написанные Зомбартом в 20–30 е гг. работы значительно менее интересны, чем труды по истории капитализма. Он становится идеологом, пишет несколько томов, в которых сводит счеты с «пролетарским интернационализмом» и марксизмом вообще. Жизнь в Веймарской республике была трудной: инфляция «съела» все накопления, на 1922 г. высшие чиновники (а к ним относились и профессо ра — тайные советники) получали лишь от четверти до тре ти своих довоенных доходов. А затем стало еще хуже.

Если в 1913 г. профессор получал в 7 раз больше зарпла ты неквалифицированного рабочего, то в 20 е гг. он полу чал лишь вдвое больше. Упали не только зарплаты — го норары за книги, доклады, публичные лекции сократи лись в несколько раз, поскольку обнищала читающая пуб лика. Многие именитые немецкие профессора выживали за счет того, что продавали за границу свои библиотеки.

Библиотекой Зомбарта интересовались в Москве, но про дал он ее в Японию. Деклассированная, пролетаризиро ванная интеллигенция утратила не только прежний высо кий статус, но и средства к существованию. Когда о наци стском движении пишут как об «антиинтеллектуальном», то чаще всего не отдают себе отчета в том, что из всех про фессиональных групп в НСДАП наибольший процент со ставляли медики (их было больше всего и в отрядах штур мовиков), а студенческие союзы Германии стали нацист скими уже к 1930 г.

В эти годы Зомбарт попытался методологически обосно вать свои работы по экономической истории — он обращает ся к социологии и философии. «Ноологическая социоло гия» Зомбарта представляет собой разновидность «пони мающей социологии», опирающейся прежде всего на идеи Дильтея и всего немецкого историцизма. Она интересна се годня лишь небольшому числу историков социологии, по скольку некоторое значение сохранила лишь его критика натуралистической социологии («социальной физики») XIX века. Социология для Зомбарта есть наука, исследую щая не каузальные, а смысловые связи в культуре. Психо логическое понимание направлено на индивида, «нооло гия» есть наука о коллективных смыслах, присущих непо вторимым историческим образованиям — сословиям и про фессиям, полисам и нациям. Философская антропология Зомбарта заслуживает специального исследования;

корот ко говоря, им был предложен вариант «культурной антро пологии», сходный с трудами таких мыслителей, как Э. Ро такер и М. Ландманн.

Будучи одним из наиболее авторитетных экономистов Германии, да еще признанным знатоком марксизма, Зом барт становится в 20 е гг. ведущим автором «консерватив ной революции» в области экономики — статьи в лучшем журнале сделавшихся революционерами консерваторов «Die Tat» писались под несомненным его влиянием1. Но именно поэтому совершенно бессмысленны обвинения Зом барта в том, что он «сотрудничал с нацистами» — журнал «Die Tat» был рупором тех сил, которые стояли за послед ним канцлером Веймарской республики генералом фон Шлейхером. Известно то, что последний пытался опереться на профсоюзы, расколоть НСДАП и не допустить Гитлера к власти (за это он был убит нацистами в 1934 г.). Вышедшая в 1934 г. книга Зомбарта «Немецкий социализм»2 не имеет ни малейшего отношения к нацистской идеологии, нацисты Ведущий экономист и социолог этого журнала, Ф. Фрид, был учеником Зомбарта и развивал именно его идеи.

Werner Sombart. Deutscher Sozialismus. Berlin Charlottenburg:

Buchholz&Weisswange, 1934.

препятствовали ее распространению, а студентам было ре комендовано не посещать его лекции.

Если вкратце охарактеризовать содержание этой книги, то капитализм в ней рассматривается как строительство Ва вилонской башни: все большее количество товаров, меха низмов, технологий сопровождается ростом власти между народного финансового капитала, который эксплуатирует всю Землю и стирает с ее лица народ за народом. Происходит разрушение «органических стилей жизни» крестьян и ре месленников, затем национальных государств. Индивид считает себя все более независимым, но в действительности он делается сытым рабом, поскольку он сводится к двум ро лям — пассивного потребителя и производительного «вин тика» в гигантской машине. Труд утрачивает для человека всякий смысл, поскольку специализация разлагает слож ные виды труда на элементарные, заменяет осмысленный труд частными операциями. Даже умственный труд меха низируется и становится частичным. Уничтожение приро ды, разложение и порча культуры, примитивизация форм жизни, становящихся тождественными по всему миру — та ков итог «капиталистической рационализации». Зомбарт и ранее отвергал идею саморегулируюшегося рыночного хо зяйства. Учитывая опыт мирового экономического кризиса 1929 г., он приходит к мысли о том, что эпоха либерального капитализма завершилась: цивилизация «золотого стан дарта» рухнула, каждая страна должна опираться на собст венные ресурсы, а это предполагает государственное регу лирование экономики.

«Немецкий социализм» Зомбарта означает государствен ное планирование без полной ликвидации частной собствен ности, уменьшение роли финансового капитала, поддержку мелких производителей. Экономика переходит в режим ав таркии, будучи закрытой для влияния международного ка питала. Государственную поддержку получают прежде все го крестьяне и ремесленники, представляющие собой «поч ву» немецкой национальной жизни. Любопытно то, что осо бое внимание Зомбарт уделяет вопросам экологии — его можно считать своеобразным предшественником «зеле ных». Нацистов в этой работе разозлили не столько антика питалистическая риторика и полное отсутствие «расовой доктрины», сколько резкая оценка любых агрессивных планов — Зомбарт выступает как сторонник постепенного и мирного формирования европейской конфедерации. Иначе говоря, мы имеем дело с консервативной утопией, восходя щей к замкнутому государству Фихте. Еще хуже нацистами была воспринята последняя книга Зомбарта «Человек», вы шедшая в 1938 г., поскольку в ней он недвусмысленно под верг критике расовую доктрину. Нападки в прессе станови лись все более ожесточенными, вплоть до статей, в которых писалось о «еврейском происхождении» Зомбарта. Трогать члена Прусской и Баварской Академий наук они не собира лись, но последние годы жизни Зомбарт провел в безвест ности. Он умер 18 мая 1941 г. в Берлине.

Зомбарт не создал какой либо школы, его влияние (если не брать некоторых участников «консервативной револю ции») было опосредованным. Было бы неверно считать его одним из основоположников современного институциона лизма в экономической теории. Разумеется, Зомбарта вни мательно читали Й. Шумпетер и К. Полани. Всякому чи тателю «Великой трансформации» Полани бросаются в глаза параллели с трудами Зомбарта. Значительным было воздействие его трудов не на экономистов и социологов, а на историков. Французская школа «Анналов» возникала под непосредственным влиянием Зомбарта. Помимо того, что концепция капитализма у Броделя непосредственно связана с «Современным капитализмом» Зомбарта, другой основоположник школы, Л. Февр, развил историко психо логические идеи Зомбарта до теории «ментальностей».

Хотя близкий этой французской школе немецкий социо лог Н. Элиас лишь пару раз ссылался на Зомбарта, «Про цесс цивилизации» и особенно «Придворное общество» Элиаса развивают те мысли, которые были изложены Зом бартом в работах «Роскошь и капитализм» и «Война и ка питализм».

В конечном счете сегодняшнего читателя не так уж инте ресуют все эти «влияния» — любой мыслитель, будь он даже в высшей степени оригинальным, испытывал чье ни будь влияние, но только эпигоны и начетчики держатся бу квы и желают просто пересказывать мысли своих учителей.

Никто не заставляет нас почитать Зомбарта, который был и не самым глубоким теоретиком, и немецким национали стом, но читать его до сих пор полезно, особенно в тех стра нах, которые испытали на себе все «прелести» государствен ного социализма, а теперь с немалыми трудностями возвра щаются к рыночной экономике. Переживая заново эпоху первоначального накопления капитала, мы видим перед со бой те же типы авантюристов и стяжателей, постепенно пре вращающихся в рациональных собственников и «частич ных людей» капиталистической экономики.

А. М. Руткевич ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА Как создался дух нашего времени и в каких формах он ныне проявляется,— вот что пытается описать настоя щая книга путем изложения генезиса носителя этого духа и его представителя — буржуа. Для того чтобы пред ставления читателя никогда не терялись в царстве теней абстракции, но, напротив, были всегда полны созерца ний живой жизни, я поставил в центр моего исследова ния самого человека и выбрал то заглавие, которое эта книга носит. Однако лишь духовная сторона человече ской разновидности — буржуа — будет нас занимать, а не его общественные отношения: это выражено в подзаго ловке.

«История духовного развития современного экономи ческого человека» под моими руками разрослась в ана лиз и критику духа нашего времени, подобных которой мы, конечно, уже имеем целую массу. И многие из них, несомненно, гораздо более «остроумны», чем эта книга.

Но именно поэтому они никого вполне не удовлетворяют и не в состоянии оказать сильного и прочного влияния на мысль.

Чего, по моему, недостает имевшим до сих пор место попыткам изобразить духовную сущность нашего време ни, это — широкого фактического обоснования — обосно вания духовного анализа историческим материалом.

Этот пробел и хочет заполнить настоящая книга, которая поэтому в большей степени, чем мне это зачастую самому было желательно, начинена фактическими элементами.

Однако мы должны приучить себя, разбирая такие глубо ко коренящиеся проблемы, как духовная структура на шего времени, допускать воздействие бесконечного раз нообразия действительного хода событий на наши ошу щения и на наше мышление. Остроумные aperu никогда не ведут нас к глубокому познанию существа историче ских соотношений, которые одни только дают верное по нимание «духа времени».

Эта книга все же отнюдь не хочет отказываться от глу бокого истолкования смысла исторических данных и от сплетения их в интересный венок мыслей. Простое на громождение материала нас, несомненно, также не смо жет удовлетворить.

Путь читатель решит, счастливо ли проходит линия на правления этой книги, как я стремился это сделать, меж ду двумя крайностями: нагромождением материала и на громождением истолкований (по определению Фишера).

Миттель — Шрейбергау, 12 ноября 1913 г. Вернер Зомбарт БУРЖУА:

ЭТЮДЫ ПО ИСТОРИИ ДУХОВНОГО РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА ВВЕДЕНИЕ Глава первая ДУХ В ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ЖИЗНИ Что это означает: дух в хозяйственной жизни? Один остряк, с которым я говорил об этом, заявил, что в хозяй ственной жизни вообще нет никакого духа1. Это, несо мненно, ложное утверждение, даже если принять это сло во в том значении, в каком он его употребил, т. е. в том именно смысле, в каком мы его соединяем с суффиксами «reich» и «voll»2.

Но, говоря здесь о «духе в хозяйственной жизни», я, конечно, употребляю слово «дух» не в этом смысле.

Я также не понимаю под ним, как легко могут подумать, того, что, пожалуй, лучше обозначить как дух самой хо зяйственной жизни — именно конкретно определенной хозяйственной жизни. Желая выразить понятие послед ней как отвлеченную идею, ищут ее «дух», подобно тому как отыскивают хотя бы «дух римского права».

Я же употребляю это словосочетание в том простом смысле, согласно которому оно обозначает все вообще психическое, т. е. в этом смысле духовное, проявляю щееся в области хозяйственной жизни. Что психика во обще имеет здесь место, этого никто не пожелает оспари вать, разве только если не отрицать вообще специфиче ски психическое в человеческих жизненных проявлени Непередаваемая игра слов: «Geist» здесь значит остроумие, юмор. См. след. сноску.— Примеч. пер.

Т. е. «geistreich», «geistvoll» — остроумный, тонкий.— При меч. пер.

ях. Ибо хозяйственная деятельность только тогда имеет ся налицо, когда человеческий дух приобщается к мате риальному миру и воздействует на него. Всякое произ водство, всякий транспорт есть обработка природы, и во всякой работе, понятно, кроется душа. Если говорить об разно, то можно относиться к хозяйственной жизни как к организму и утверждать о нем, что он состоит из тела и души. Хозяйственное тело образуют не внешние формы, в которых функционирует хозяйственная жизнь: хозяй ственные и технические формы, многообразные органи зации, в среде которых и с помощью которых осущест вляется хозяйствование. Однако и внешние условия, при наличии которых происходит хозяйственный про цесс, можно также причислить к хозяйственному телу, которому именно и противополагается хозяйственный дух. Хозяйственный дух — это совокупность душевных свойств и функций, сопровождающих хозяйствование.

Это все проявления интеллекта, все черты характера, от крывающиеся в хозяйственных стремлениях, но это так же и все задачи, все суждения о ценности, которыми оп ределяется и управляется поведение хозяйствующего человека.

Я беру, таким образом, это понятие в наиболее широ ком смысле и не ограничиваю его, как это часто делают, одной лишь областью хозяйственной этики, т. е. мораль ных норм в области хозяйствования. Эти нормы состав ляют на самом деле только часть того, что я обозначаю как дух в хозяйственной жизни.

То духовное, которое мы можем найти в различных об ластях хозяйственной деятельности, либо носит общий характер — представляет общее духовное свойство, об щий принцип, который только проявляется внутри опре деленного круга деятельности: например, благоразумие или энергия, честность и правдивость;

либо же это прояв ления душевной жизни, имеющие место исключительно в отношении хозяйственных явлений (хотя они и своди лись к общим свойствам и оценкам): так, например, спе цифические калькуляционные мероприятия или опреде ленные принципы бухгалтерии и т. п.

Однако путем этих утверждений мы весьма приблизи лись к одному вопросу, который, собственно, и является центральным пунктом нашего исследования и вокруг от вета на который вертится значительная часть споров, возбужденных моей постановкой проблемы. Это вопрос:

всегда ли и везде один и тот же дух господствует в хозяй ственной жизни, или точнее, в хозяйственном человеке, или же можно различать виды этого духа, смотря по личностям, профессиям, странам, эпохам или еще как нибудь.

Странно, здесь как раз историки специалисты с жаром защищают то положение, что, по существу, всегда один и тот же дух управлял людьми в ходе хозяйственной дея тельности. Я называю это явление странным, потому что ведь именно историки (и вполне справедливо!) противи лись высказыванию общих положений об истории чело вечества, хотя быивформе установления «всеобщих за конов развития», полагая вместе с Виндельбандом, что в этом случае, т. е. если попытаться извлечь из хода исто рии общеприменимые положения, получается только не большое число тривиальных утверждений1*. И все же эти самые господа руками и ногами отбояриваются от моего тезиса, гласящего, что дух, управляющий хозяйст венными субъектами, может быть глубоко различен и был уже издавна глубоко различным. Очевидно, здесь в головах людей, лишь при случае занимающихся пробле мами хозяйственной жизни, живет старое представление (давным давно признанное экономистами неверным) об «экономической природе человека», об economical man2*, которого классики экономисты рассматривали как хозяйствующего субъекта вообще, но в котором мы уже давно раскрыли капиталистического хозяйственно го человека. Нет! Первоначальная предпосылка правиль ного понимания хозяйственных явлений заключается в сознании того, что дух в хозяйственной жизни (в том, ра зумеется, смысле, в каком это словосочетание здесь по нимается) может быть глубоко различным;

это значит — еще раз точно установим,— что требуемые для предпри нимательства хозяйственных действий душевные каче ства так же отличаются в отдельных случаях, как и руко водящие идеи и принципы, которыми определяется хо зяйственная деятельность. Я утверждаю, что ремеслен ник старого закала и современный американский пред приниматель воодушевлялись различным «духом»;

я ут верждаю, что между г. фон Ротзаттелем и Файтелем Ит цигом и между ними обоими и Т. О. Шретером существу ет значительная разница в их отношении к хозяйствен ной жизни;

der Bttnerbauer * и его кредиторы проник нуты различным хозяйственным духом.

Тот, кто без предвзятости подходит к вещам, возразит мне, что с моей стороны наивно особенно «подчеркивать» такие тривиальности. Кто, однако, знаком с литерату рой, связанной с моим учением о «духе хозяйственной жизни», тот знает, что мои утверждения далеко не всеми признаются правильными и что, наоборот, огромное большинство моих критиков прямо объявляет их невер ными. Как возможно нечто подобное, можно понять, только ознакомившись с возражениями, выдвинутыми против моего понимания. Ввиду центрального значения этого вопроса я кратко изложу здесь важнейшие из этих возражений и тут же укажу, почему они для меня не яв ляются основательными. Если я при этом оставлю нена званными имена критиков, то читатель не посетует на меня за это.

Одни — радикалы — утверждают: в хозяйственной жизни всегда господствовал один и тот же дух, все хозяй ственные люди стремились к прибыли, всегда они делали расчеты и будут делать расчеты и т. д. В крайнем случае они допускают, что «существуют различия в степени» между «рассчитывающим» крестьянином средневековья и современным банкиром, между стремлением к прибы ли ремесленника и магната американского треста.

Я в противоположность этому утверждаю (полное до казательство этого я могу, конечно, представить лишь в ходе дальнейшего изложения):

1) что дело вовсе не всегда идет о «различиях в степе ни», как, например, в том случае, когда один хозяйст вующий субъект ведет хозяйство принципиально эмпи рически, а другой — принципиально рационалистиче ски;

когда хозяйственная деятельность в одном случае требует преимущественно проявления интеллекта, а в другом — проявления чувства;

2) даже если допустить, что дух двух хозяйствующих людей всегда разделяют только «различия в степени», эти «различия в степени» могут быть настолько значи тельными, чтобы обусловливать «различия сущности» или, скажем правильнее, «различия по существу». Разве нужно поучать моих противников основам логики и пси хологии? И великан только «в степени» отличается от карлика, так же как и жар от холода, старость от юности, густое население от редкого, большой город от малого, forte от piano и т. д.

Другие, правда, признают, что в разных случаях в хо зяйственном поведении людей проявляется весьма раз личный «дух», однако считают необходимым утвер ждать, что человеческая природа все таки остается «все гда той же самой» и только каждый раз при различных обстоятельствах развивает различные стороны своей сущности. Ну, да это, в сущности, само собой разумеется, что во всей истории человечества речь идет всегда о «той же самой» человеческой природе. Это ведь основное пред положение всякого исторического изучения, потому что без него мы вообще не понимали бы никакого историче ского хода событий. Понятно, основные явления челове ческой жизни: рождение и смерть, любовь и ненависть, верность и предательство, ложь и правда, голод и жажда, бедность и богатство — всегда одни и те же. И необходи мость хозяйствовать всегда одна и та же, как и ход хозяй ственного процесса остается одним и тем же. И несомнен но, заманчивая задача — понимать и изображать то, что остается неизменным во всей истории человечества.

Только, пожалуй, это не задача историка. Ибо писать ис торию — значит описывать постоянное разнообразие.

Ну, а что таких «разнообразных» явлений целая уйма и в хозяйственной жизни, а также и в ее духовной области, и что они весьма достойны быть изучаемы как таковые — это, я бы полагал, достаточно выяснили исследования по следнего поколения историков. Если угодно, то пусть рассматривают это разнообразие хозяйственного духа как разные проявления одной и той же «человеческой природы»;

тогда задача состоит в изображении именно разнообразия этих «проявлений».

Однако этим еще не исчерпывается различие мнений между историками и мною. К тому же об их главном воз ражении, которое они основывают на всем изобилии сво его знания деталей, я вовсе еще не упомянул. Оно заклю чается именно в следующем: даже если допустить, что в различных хозяйствующих субъектах и в различные времена был и есть различный дух, все же недопустимо говорить (что я именно и делаю) о духе определенной хо зяйственной эпохи и разграничивать в истории различ ные эпохи по различию их хозяйственного духа. Недо пустимо это, говорят они, потому, что во всякое время были хозяйствующие субъекты с различными психоло гическими характерами и различным направлением дея тельности.

Я хочу точнее выразить то, что я под этим подразуме ваю. Эпохи в хозяйственной истории я различаю по духу хозяйственной жизни в том смысле, что в определенное время определенный дух преобладал.

Я заранее отмечаю, что одним этим хозяйственная эпо ха еще не вполне охарактеризована, так как для полноты картины необходимо привлечь характерную для данного времени внешнюю структуру хозяйственной жизни.

Только изображение последней вместе с преобладающим духом эпохи и дает общую картину времени. Форма хо зяйства и дух, в котором оно ведется, в общем, правда, находятся в отношении адекватности, но не в отношении закономерной взаимозависимости, как это уже показал Макс Вебер на примере Бенджамина Франклина: «Бенд жамин Франклин был исполнен капиталистического духа в такое время, когда его типографическое производ ство по форме ни в чем не отличалось от любого ремеслен ного производства»4*. В моей терминологии это означа ет: только система хозяйства характеризует хозяйствен ную эпоху, если она в ней преобладает. Желая выяснить возможности, могущие здесь иметь место, мы должны предварительно установить, что означает «определен ный дух» и что означает «преобладать».

Мы различаем теоретическое рассмотрение от эмпири ческого. Теоретическое рассмотрение дает нам возмож ность:

1. Последовательно продумывать и развивать до совер шенно ясного понятия отдельные черты, наблюдаемые нами у совершающих хозяйственные действия субъек тов: хотя бы идею питания, стремление к прибыли, эко номический рационализм или традиционализм и т. д.

2. Соединять эти отдельные черты в одно гармоничное целое, которое тогда представит собою тип определенно го хозяйственного духа, как он получается у нас в идее.

3. Мы можем отнести эти частные черты в отдельности или в соединении к мыслимому хозяйствующему субъек ту и обозначить его как определенный тип, который мы наделим этими отдельными содержаниями сознания или комплексом содержаний сознания как его психологиче скими свойствами.

Смотря по тому, как мы теперь различаем: отдельные черты или комплексы таковых, или исполненные ими со держания сознания, мы можем (в различном смысле) го ворить об «определенном духе хозяйственной жизни», не обозначая этим пока определенного эмпирического обра зования. Если мы теперь хотим утверждать, что опреде леный дух «господствовал» или «преобладал», то мы этим устанавливаем отношения между ним и живыми людьми: мы высказываем суждение о его «распростране нии» в действительности, выражаясь точнее: о его «рас пространении» и о его «внедрении» или (иначе) о степени его экстенсивного и интенсивного развития.

Последнее зависит, с одной стороны, от большего или меньшего приближения отдельных черт хозяйственного духа в конкретном индивидууме к их идеальному совер шенству, а с другой — от большего или меньшего накоп ления в нем отдельных черт, принадлежащих к единому определенному духу. Таким образом: экономический ра ционализм может проявляться и может не проявиться более или менее законченно в хозяйствующем субъекте, он может соединяться и не соединяться в нем с более или менее сильно развитым стремлением к наживе, при этом может быть опять таки строгое или снисходительное по нятие о коммерческой солидности и т. д.

Экстенсивное развитие определенного хозяйственного духа находит выражение в количестве индивидуумов, которые исполнены его в каждом случае: определенный дух может проявлять весьма высокую интенсивность развития в отдельном хозяйствующем субъекте, не най дя себе широкого распространения,— наоборот, многие полинялые черты общего хозяйственного духа или неко торые немногие сильно развитые черты могут быть най дены у большого числа индивидуумов.

Определенный дух «господствует» в известное время тогда, когда он вообще имеет широкое распространение, он преобладает, когда он определяет собою хозяйствен ные действия большей части хозяйствующих субъектов.

Против такого понимания «господствующего» или «пре обладающего» духа только упрямые или безрассудные люди смогут выставить то возражение, что в то же самое время жили и индивидуумы с другим направлением мыс ли, исполненные иного хозяйственного духа.

Эти соображения были необходимы, чтобы расчистить путь (скептическому читателю!) для дальнейшего изло жения, ставящего себе задачей изобразить эволюцию хо зяйственного духа в течение исторической эпохи новой западноевропейской и американской культуры и в осо бенности показать возникновение того духа, который почти исключительно господствует в нашей современно сти: капиталистического духа.

За этот промежуток времени, т. е. со вступления в исто рию германо славяно кельтских народов — в этом состо ит мой тезис,— хозяйственный образ мыслей в корне пе ременился: именно из иного (будем его пока так назы вать), докапиталистического духа развился дух капита листический. Этот современный капиталистический дух есть новое явление для нашего европейского мира, нача ло которого лежит в раннем средневековье, что, однако, не исключает ни того, что подобный же хозяйственный дух развился уже когда то раньше в культурах старого мира, ни также и того, что этот уже ранее существовав ший дух замешан в создании современного капиталисти ческого духа. Эти влияния должны быть в свое время приняты во внимание. Однако вполне правомерно рас сматривать и изображать ход создания нового хозяйст венного образа мыслей внутри круга европейской куль туры как само по себе развившееся самобытное явление.

А то, что, с другой стороны, необходимо углубляться в средние века, для того чтобы понять ход возникновения современного капиталистического духа, это, я надеюсь, докажет настоящая работа.

О связанных с проблемой генезиса определенного хо зяйственного духа вопросах принципиального характе ра, в особенности о многократно разбиравшемся в связи с моим первым изложением данной темы вопросе: что было раньше, курица или яйцо, т. е. создает ли хозяйст венный дух хозяйственную жизнь или, наоборот, хозяй ственная жизнь порождает хозяйственный дух,— об этом я скажу в своем месте, закончив лишь генетическое изложение, относящееся по замыслу этой книги к одно му капиталистическому духу. Предварительно я изобра жу докапиталистический хозяйственный дух (не входя в его генезис) как данный факт, чтобы установить этим ис ходную точку развития капиталистического духа.

Следующая глава посвящена изображению этого дока питалистического духа.

Глава вторая ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ОБРАЗ МЫСЛЕЙ Докапиталистический человек — это естественный че ловек. Человек, который еще не балансирует на голове и не бегает на руках (как это делает экономический чело век наших дней), но твердо стоит на земле обеими ногами и на них ходит по свету. Найти его хозяйственный образ мыслей поэтому нетрудно: он как бы сам собою вытекает из человеческой природы.

Само собою понятно, что в центре всех страданий и всех забот стоит живой человек. Он «мера всех вещей»:

mensura omnium rerum homo.5* Но этим уже определяет ся отношение человека к хозяйству: оно служит челове ческим целям, как и всякое другое создание рук челове ческих (1). Итак, вот основное следствие такого понима ния: исходной точкой всякой хозяйственной деятельно сти является потребность человека, его естественная по требность в благах. Сколько благ он потребляет, столько и должно быть произведено;

сколько он расходует, столь ко он и должен заприходовать. Сначала даны расходы, а по ним определяются доходы. Я называю эту форму веде ния хозяйства расходным хозяйством.

Самая потребность в благах не зависит от произвола индивидуума, но приняла с течением времени внутри от дельных социальных групп определенную величину и форму, которая теперь уже рассматривается как неиз менно данная. Это идея достойного содержания, соот ветствующего положению в обществе, господствующая над всем докапиталистическим хозяйствованием. То, что жизнь создала путем медленного развития, получает за тем от авторитетов права и морали освящение силою принципиального признания и предписания. В системе учения св. Фомы Аквинского идея материального содер жания, подобающего общественному положению, со ставляет важную основу: необходимо, чтобы отношения человека к миру внешних благ подчинились какому ни будь ограничению, какому нибудь мерилу necesse est quod bonum hominis circa ea (sc. bona exteriora) consistat in quadam mensura. Это мерило и определяет подобающее общественному положению содержание: prout sunt necessaria ad vitam ejus secundum suam conditionem (2).

Содержание должно соответствовать общественному положению. Значит, оно должно быть различным по ве личине и по составу для разных сословий. И вот тут резко отличаются друг от друга два слоя, образ жизни которых характерен для докапиталистического быта: господа — и масса народная;

богачи — и бедняки;

сеньоры — и кре стьяне;

ремесленники — и торговцы;

люди, ведущие сво бодную, независимую жизнь, без хозяйственного тру да,— и те, кто в поте лица своего зарабатывают хлеб свой, люди хозяйства.

Вести жизнь сеньора значит жить «полной чашей» и давать жить многим;

это значит проводить свои дни на войне и на охоте и прожигать ночи в веселом кругу жизне радостных собутыльников, за игрой в кости или в объяти ях красивых женщин. Это значит строить замки и церк ви, значит показывать блеск и пышность на турнирах или в других торжественных случаях, значит жить в роско ши, насколько позволяют и даже не позволяют средства.

Расходы постоянно превышают доходы. Тогда нужно по заботиться о том, чтобы соответственно их увеличить:

староста должен повысить оброки с крестьян, арендатор должен увеличить арендную плату,— или же ищут (как мы еще увидим) средств для покрытия дефицита за преде лами круга нормального хозяйственного приобретения благ. Деньги сеньор презирает. Они грязны, так же как грязна и всякая приобретательская деятельность. Деньги существуют для того, чтобы их тратить (3): «usus pecunae est in emissione ipsius» (св. Фомы Акв.).

Так жили светские господа, так жили долгие времена и духовные. Точную картину сеньориального образа жиз ни духовенства во Флоренции в период кватроченто, ко торую можно считать вполне типичной для всего образа жизни богатых в докапиталистическое время, набрасы вает Л. Б. Альберти в следующих словах: «Священники хотят превзойти всех других в блеске и великолепии, хо тят иметь большое число выхоленных и разукрашенных лошадей, хотят появляться публично с большой свитой, и со дня на день усиливаются их склонность к безделию и их дерзкая порочность. Несмотря на то что судьба бросает им в руки большие средства, они все же постоянно недо вольны, и, живя без всякой заботы о сбережении, без вся кой хозяйственности, они помышляют только о том, как бы удовлетворить свою распаленную алчность. Всегда не достает доходов, всегда расходы больше их регулярных доходов. Таким образом, они должны стремиться отку да нибудь еще собрать недостающее» (4) и т. д.

Такая жизнь должна была в конце концов повести к экономической гибели, и история учит нас, что значи тельная часть старых дворянских семей во всех странах погибла от слишком разгульной жизни.

Для подавляющей массы народа и в докапиталистиче ское время было необходимо, так как она постоянно рас полагала только ограниченными средствами, приводить в длительно определенное соответствие свои расходы и доходы, потребности и приобретение благ. И здесь также, конечно, был налицо тот же самый приоритет потребно сти, которая, таким образом, являлась неизменно уста новленной обычаем и которую и требовалось удовлетво рить. Это приводило к идее пропитания, придающей свой отпечаток всякому докапиталистическому хозяйст венному образованию.

Идея пропитания порождена в лесах Европы начинав шими оседать племенами молодых народов. Это мысль, что каждая крестьянская семья должна получить столь ко усадебной земли, столько пахотной земли, такую долю общинного выгона и общинного леса, в какой она нужда ется для своего пропитания. Этой совокупностью произ водственных возможностей и средств производства и была древненемецкая гуфа1, которая достигла закончен ного развития в германском Gewanndorf’e6*, но по своей основной идее встречается также и во всех поселениях кельтских и славянских народов. Это означает, таким об разом, следующее: форма и размер отдельного хозяйства определяются формой и размером потребности, считаю щейся твердо данной. Вся цель хозяйствования есть удов летворение этой потребности. Хозяйство подчиняется, как я это назвал, принципу покрытия потребностей.

Из крестьянского круга представлений идея пропита ния была потом перенесена на промысловое производст во, на торговлю и транспорт и господствовала здесь над Земельный надел изменявшейся величины.— Примеч. пер.

умами, пока эти сферы хозяйства были организованы на началах ремесла.

Если хотеть понять основную идею, которой определя ются все мышление и воля ремесленника, то нужно пред ставить себе систему ремесленной деятельности как пере несение уклада гуфы на промысловые и коммерческие отношения. До отдельных подробностей здесь может быть прослежена аналогия, существующая между кре стьянской общиной гуфовладельцев и объединенной в цех корпорацией ремесленников. Обе исходят из данной величины подлежащей удовлетворению потребности и тем самым подлежащей совершению работы, обе ориен тируются по точке зрения пропитания. Всегда возвра щающаяся основная мысль каждого истинного ремес ленника и друга ремесла заключается в следующем: ре месло должно прокормить своего работника. Он хочет ра ботать столько, чтобы заработать свое пропитание;

он, как те ремесленники в Иене, о которых нам рассказывал Гёте, «большей частью обладает настолько здравым смыслом, чтобы не работать во всяком случае больше того, сколько необходимо для зарабатывания на веселое житье». Об этом же говорит так называемая «Реформа ция Сигизмунда», в классической форме выражающая тысячу раз повторявшуюся основную идею всякой ремес ленной организации: «Если же вы хотите услышать, что повелевает императорское право, то наши предки были не дураки — ремесла придуманы для того, чтобы каждый ими зарабатывал свой хлеб насущный, и никто не должен вмешиваться в чужое ремесло;

этим свет прогоняет свою нужду, и каждый может прокормиться» (5).

Разумеется, благодаря разнице в лицах и разнице в ис точниках дохода у крестьянина и ремесленника должно было получиться различное понимание существа «про питания». Крестьянин хочет быть сам себе господином, сидеть на своем клочке земли и извлекать из нее свое про питание в рамках самодовлеющего хозяйства. Ремеслен ник зависит от сбыта своих изделий, от оплаты своих ус луг: он всегда втянут в организацию междухозяйствен ного объема. Тем, чем для крестьянина являются доста точные размеры его владения, для ремесленника пред ставляется достаточной размер его сбыта. Но основная идея в обоих случаях остается та же.

Мне возражали, когда я уже раньше развивал подоб ные мысли, следующее: совершенно неправильно пред полагать относительно какого бы то ни было времени, что люди ограничивались тогда только добыванием своего содержания, только получением своего «пропитания», только удовлетворением своей естественной традицион ной потребности. Наоборот, во все времена «в природе че ловека» было стремление заработать как можно больше, сделаться как можно богаче. Я оспариваю это и теперь еще так же решительно, как и прежде, и утверждаю ныне определеннее, чем когда бы то ни было, что хозяйствен ная жизнь в докапиталистическую эпоху действительно находилась под воздействием принципа покрытия по требностей, что крестьянин и ремесленник в своей нор мальной хозяйственной деятельности искали себе пропи тания и ничего больше. Возражений, направленных про тив этого моего воззрения, поскольку их вообще пыта лись обосновать, главным образом выдвигали два, но оба они неосновательны.

1. Отдельные ремесленники всегда стремились выйти за пределы своего «пропитания», расширяли свое дело и достигали своей хозяйственной деятельностью прибыли.

Это верно. Но это только доказывает, что всегда есть ис ключения из правил, и эти исключения и здесь подтвер ждают правило. Пусть читатель вспомнит, что я говорил о понятии «преобладания» определенного духа. Никогда не господствовал только один дух.

2. История европейского средневековья учит нас, что во все времена в широких слоях хозяйствующего населе ния также господствовала сильная жажда денег. И это я признаю. И в дальнейшем ходе изложения я сам буду иметь повод говорить об этой растущей жажде денег. Но я утверждаю, что она не смогла потрясти в своих основах дух капиталистической хозяйственной жизни. Наобо рот, как раз новым доказательством отвращения духа ка питалистического хозяйства от всякого стремления к прибыли является то, что всякая страсть к наживе, всякая жажда денег стремится к своему удовлетворе нию за пределами процесса производства благ, транс порта благ и даже большей частью и торговли благами.

Люди бегут в рудники, копают клады, занимаются алхи мией и всякими волшебствами, чтобы добыть деньги, по тому что их нельзя добыть в рамках обыденного хозяйст вования. Аристотель, который наиболее глубоко познал существо докапиталистического хозяйства, совершенно правильно поэтому считает наживу денег за пределами естественной потребности, не принадлежащей к хозяйст венной деятельности7*. Совершенно так же и богатство, заключающееся в наличных деньгах, не служит хозяйст венным целям: о необходимом пропитании ведь несут за боту ocioz, а он, напротив, способен лишь к внехозяйст венному, «безнравственному» употреблению. Всякое хо зяйствование имеет меру и границы, а денежная нажива их не имеет (Pol. Lib. 1).

Если теперь спросить, в каком духе, согласно этим ру ководящим положениям, слагается хозяйствование кре стьян и ремесленников, то достаточно представить себе, кто были эти хозяйствующие субъекты, которые всякую приходившуюся на них работу, руководящую, органи зующую, плановую и исполнительную, выполняли сами или давали выполнять небольшому числу помощников.

Это были простые средние люди с сильными стихийными инстинктами, с сильно развитыми склонностями чувства и характера и относительно слабо развитыми интеллек туальными данными. Несовершенство мышления, не достаток умственной энергии, недостаток духовной дис циплины встречаются у людей того времени не только в деревне, но и в городах, которые в течение долгих столе тий фактически еще являются большими разросшимися деревнями.

Это были те самые люди, слабо развитую интеллекту альную сторону которых мы наблюдаем и в других куль турных областях. Так, Кейтген в одном месте очень тон ко замечает о характере правообразования в средние века: «Дело только в недостатке умственной энергии, часто заметном в наших старых памятниках права, про исшедших от лиц, не привыкших к интенсивной умст венной работе… Стоит только напомнить, какою пора жающей неполнотой в отношении различных сторон пра вопорядка отличаются наши городские Уложения более раннего периода» (6).

Аналогичное этому явление в сфере хозяйства пред ставляет слабо развитый навык к числовому учету, к точ ному измерению величин, к правильному орудованию цифрами. Это применимо даже в отношении деятельно сти купца. В действительности вовсе и не стремились быть «точными». Это специфически современное пред ставление, что счета необходимо должны «сходиться».

Во все предшествующие времена, при новизне числовой оценки вещей и цифрового способа выражения, обходи лись всегда только весьма приблизительным описанием соотношения величин. Каждый, имевший дело со сред невековыми счетами, знает, что при проверках показы ваемой ими суммы часто получаются весьма отклоняю щиеся друг от друга цифры. Невнимательность и ариф метические ошибки встречаются сплошь и рядом (7). Пе ремена цифр в назначенной к примерному счету цене яв ляется почти общим правилом (8). Мы должны поэтому представить себе, что людям того времени держать в го лове цифры хотя бы короткое время казалось неимоверно трудным, как теперь детям.

Весь этот недостаток желания и умения точно обра щаться с цифрами находит себе наиболее ясное выраже ние в средневековой soidisant8* бухгалтерии. Кто пере листает записи какого нибудь Тельнера, Вика фон Гель дерсена, Виттенборга или Отто Руланда, тот с трудом представит себе, что составители их были видными ком мерсантами своего времени. Потому что все их счетовод ство ни в чем другом не состоит, как только в беспорядоч ной записи сумм их покупок и продаж, как ее теперь де лает всякий мелкий торговец маленького провинциаль ного городка. Это в подлинном смысле только «журна лы», «мемориалы», т. е. записные книжки, заменяющие узлы на носовых платках у крестьян, едущих на рынок в город. И сверх того, еще полные неточностей. К тому же мягкие и либеральные в закреплении сумм долгов и тре бований. «Также и один парень в перчатках, но я не знаю, сколько он должен», «также есть и еще один, кото рый покупал вместе с вышеуказанными;

остался мне тоже должен 19 гульденов чистых».

Этому недостатку счетных навыков соответствует, с другой стороны, чисто качественное отношение хозяйст вующих субъектов к миру благ. Производят (если упо треблять современную терминологию) еще не меновые ценности (определенные чисто количественно), но ис ключительно потребительные блага, т. е. качественно различаемые вещи.

Труд настоящего крестьянина, так же как и настояще го ремесленника, есть одинокое творчество: в тихой по груженности он отдается своему занятию. Он живет в своем творении, как художник живет в своем, он, скорее всего, совсем бы не отдал его на рынок. С горькими слеза ми на глазах крестьянки выводят из стойла любимую пе гашку и уводят ее на бойню;

старик кустарь воюет за свою трубку, которую у него хочет купить торговец. Если же дело доходит до продажи (а это, по крайней мере, при наличности хозяйственной связи обмена должно состав лять общее правило), то произведенное благо должно быть достойным своего творца. Крестьянин, так же как и ремесленник, стоит за своим произведением;

он ручается за него честью художника. Этим объясняется, например, глубокое отвращение всякого ремесленника не только к фальсификатам или хотя бы суррогатам, но даже и к мас совой выделке.

В столь же малой степени, как и умственная энергия, развита у докапиталистического экономического челове ка и энергия волевая. Это выражается в медленном темпе хозяйственной деятельности. Прежде всего и главным образом люди стремятся держаться как можно дальше от нее. Когда только можно «прогулять» день — его «прогу ливают». Люди относятся к хозяйственной деятельности примерно так же, как ребенок к учению в школе, которо му он, конечно, не подчиняется, если его не заставят. Нет ни следа любви к хозяйству или к хозяйственному труду.

Это основное настроение мы без дальнейших доказа тельств можем вывести из известного факта, что во все докапиталистическое время число праздников в году было громадным. Любопытный обзор многочисленности праздников в баварском горном деле еще в течение XVI столетия дает Н. Peetz (9). По его данным, в различ ных случаях было:

из 230 дней..... 203 рабочих дня » 161 »..... 99 » » » 287 »..... 193 » » » 366 »..... 260 » » » 366 »..... 263 » » И в самой работе не торопятся. Нет совсем никакого ин тереса в том, чтобы что нибудь было сделано в очень ко роткое время или чтобы в течение определенного време ни было изготовлено очень много предметов. Продолжи тельность производственного периода определяется двумя моментами: требованиями, которые ставит делу хорошее и солидное исполнение, и естественными по требностями самого работающего человека. Производст во благ есть осуществление деятельности живых людей, которые «вкладывают свою душу» в свое творение;

эта деятельность поэтому в такой же степени следует зако нам плоти и крови этих индивидуальностей, как процесс роста дерева или половой акт животного получают на правление, цель и меру соответственно внутренним необ ходимостям, управляющим этими живыми существами.

Совершенно так же, как и относительно темпа работы, только человеческая природа с ее требованиями имеет определяющее значение в смысле объединения отдель ных функций работы в единую профессию: mensuга omnium rerum homo справедливо и здесь.

Этому в высокой степени личному характеру хозяйст вования соответствует и его эмпиризм, или, как это назы вают с давних пор, его традиционализм. Хозяйствуют эмпирически, традиционно;

это значит: так, как переня ли от отцов, так, как этому научились с детства, как при выкли. При принятии решения о том, прибегнуть ли к известной мере, к известному действию, смотрят прежде всего не вперед, не на цель, спрашивают не исключитель но о целесообразности этого мероприятия, но оборачива ются назад и смотрят на примеры прошлого, на образцы, на опыт.

Мы должны ясно представлять себе, что это традици онное поведение есть поведение всех вообще естествен ных людей и что оно вполне господствовало во всех облас тях культуры в прежние времена истории человечест ва — по причинам, которые надлежит искать в самой природе человеческой и которые все в конечном счете ко ренятся в сильном стремлении человеской души к посто янству.

С нашего рождения, а может быть и ранее, окружаю щая среда, являющаяся для нас естественным авторите том, втискивает нас в определенную колею нашего уме ния и хотения: все сообщения, поучения, поступки, чув ства, воззрения родителей и учителей сначала принима ются нами без дальнейших рассуждений. «Чем менее развит человек, тем сильнее подпадает он под эту власть примера, традиции, авторитета и внушения» (10).

К этой силе предания присоединяется в дальнейшем ходе человеческой жизни вторая, такая же могучая, сила привычки, которая заставляет человека всегда скорее сделать то, что он уже раньше делал и что он по этому «умеет» делать, и которая, таким образом, также удерживает его на пути, по которому он уже ранее дви гался.

Очень тонко определяет Тённис (11) привычку — как желание или страсть, возникшие на почве опыта. Перво начально безразличные или неприятные представления путем ассоциации или смешения с первоначально прият ными делаются сами приятными, пока наконец не вхо дят в циркуляцию жизни и как бы в саму кровь. Опыт есть упражнение, а упражнение здесь является творче ской деятельностью. Упражнение, вначале трудное, ста новится легким путем многократного повторения, делает неуверенные и неопределенные движения уверенными и определенными, развивает особые органы и запасы сил.

А этим деятельный человек все снова и снова побуждает ся повторять ставшие для него легкими действия, т. е. ос таваться при раз заученном и равнодушно, более того, враждебно относиться к новшествам, коротко говоря, он становится традиционалистом.

Сюда присоединяется еще один момент, на который справедливо указывает Фиркандт,— единичная лич ность как член группы в стремлении показать себя дос тойным ее членом, особенно культивирует те культурные ценности, которые характерны для данной группы. Это опять таки имеет последствием то, что единичная лич ность принципиально не устремляется к новому, но ско рее стремится довести до совершенства старое.

Так, естественный человек действием многообразных сил как бы вдвигается в колею существующей культуры, и этим оказывается влияние в определенном направле нии на всю его душевную структуру. «Способность к спонтанности, к инициативе, к самостоятельности, кото рая и без того незначительна, еще более ослабляется, со гласно общему положению, что задатки могут развивать ся только в меру их продолжающегося применения и за отсутствием такового погибают» (12).

Все эти отдельные черты докапиталистической хозяй ственной жизни, так же как и докапиталистической культурной жизни вообще, находят свое внутреннее единство в основной идее жизни, покоящейся на посто янстве и действовании всего живого в пространственной смежности. Высший идеал того времени, освещающий чудесную систему св. Фомы, в своем последнем заверше нии — это покоящаяся в себе и из зерна своего существа восходящая к совершенству отдельная душа. К этому идеалу приспособлены все жизненные требования и все жизненные формы. Ему соответствует твердое разделе ние людей на профессии и сословия, рассматриваемые как равноценные в их общих отношениях к целому и пре доставляющие отдельному лицу те твердые формы, внут ри которых оно может развить свое индивидуальное су ществование до совершенства. Этому же идеалу соответ ствуют руководящие идеи, которым подчинена хозяйст венная жизнь: принцип покрытия потребностей и прин цип традиционности, которые оба суть принципы посто янства. Основная черта докапиталистической жизни есть черта уверенного покоя, свойственная всякой орга нической жизни. И надо теперь показать, как этот покой превращается в беспокойство, как общество из принци пиально статического развивается в принципиально ди намическое.

Дух, который производит это превращение, который обращает старый мир в развалины, есть дух капитали стический, как мы его называем по хозяйственной систе ме, в которой он обитает. Это дух наших дней. Тот са мый, который одушевляет каждого американского «че ловека доллара» и каждого летчика, тот дух, который господствует над всем нашим существом и управляет судьбами мира. Задача настоящей работы: проследить капиталистический дух в течение всего хода его разви тия, от его самых первоначальный зачатков до настоя щего времени, а также проследить его развитие в буду щем. Мы сделаем попытку разрешить эту задачу в двой ном смысле — тем, что мы прежде всего исследуем воз никновение капиталистического духа в истории челове чества. Этому посвящена первая часть нашего труда.

При этом мы обнаружим отдельные составные элемен ты, из которых сросся воедино капиталистический дух, мы проследим в их постепенном развитии два, сначала каждый в отдельности: предпринимательский дух и ме щанский дух, которые, только объединившись, образу ют капиталистический дух. Оба эти составных элемента сами по себе сложной природы: предпринимательский дух это синтез жажды денег, страсти к приключениям, изобретательности и многого другого;

мещанский дух состоит из склонности к счету и осмотрительности, из благоразумия и хозяйственности.

(В пестрой ткани капиталистического духа мещанский дух составляет хлопчатобумажный уток, а предпринима тельский дух есть шелковая основа.) Вторая книга этого труда должна затем в систематиче ской форме выяснить принципы и условия, которым ка питалистический дух обязан своим возникновением и своим развитием. В то время как первая книга показыва ет, как все происходило, вторая книга должна будет вы яснить, почему все должно было происходить так, а не иначе.

Я намеренно не ставлю в начале моего исследования точного определения и анализа понятия того, что мы должны понимать под «капиталистическим духом» или его носителем — «буржуа»;

это дало бы повод к томитель ным повторениям. Напротив, я исхожу из очень неясного представления, каким каждый обладает об этих вещах, прослеживаю затем генезис отдельных составных частей этого «капиталистического духа» и соединяю найденные путем исторического анализа элементы в единую карти ну — в отделе четвертом,— где таким образом только и дается полное определение понятия. Я надеюсь, что этот несколько рискованный метод выкажет себя плодотвор ным и надежным.

КНИГА ПЕРВАЯ РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ДУХА Отдел первый ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКИЙ ДУХ Глава третья ЖАЖДА ЗОЛОТА И ДЕНЕГ Если не вся европейская история, то, несомненно, ис тория капиталистического духа ведет свое начало от борьбы богов и людей за обладание золотом, приносящим несчастье.

Волюса рассказала нам, как из смешения первобытно го водного царства Ванов и светлого царства Асов явилась в мир всякая распря и всякий грех и как это случилось от того, что золото, достояние водного мира, попало в обла дание Асов через посредство карликов ремесленников из недр земли, известных в качестве воров золота и золотых дел мастеров. Золото, символ земли, производящей на свет свои золотые злаки и плоды, из за которого разгора ется всякая зависть и всякая распря, которое становится орудием всякого греха и всякого искупления,— золото символизирует теперь вообще чувственное могущество и великолепие (13), для всех желанное, цель всеобщих стремлений. В этом глубочайшем смысле Эдда ставит стремление к золоту в центр мировой истории:

Я знаю бедствия войны, они пришли в мир с тех пор, как золото боги впервые в палате Отца Битв месили и плавили и трижды сжигали трижды рожденное.

Куда бы оно ни явилось в дом, его называют «добром».

Волшебное, оно приручает волков, чудесными силами и чудесным искусством его всегда почитают злые.

............................................................

Вот борются братья и становятся убийцами, родные замыслили погубить род;

Недра гремят: д у х жадности летит:

ни один муж не дает пощады другому.

Знаете вы об этом?9* Так гласит «Весть Валы».

Вот советую тебе, Зигфрид: — Исполни совет и поезжай домой отсюда. Это звонкое, золото, этот огненный клад, эти кольца убьют тебя,— увещевает Фафнир. Но 3игфрид отвечает:

Ты дал совет;

но я все же поеду к сокровищу в яме в степи, Золотом всякий владеет охотно…10* Даже Зигфрид!

Сага лишь отражает действительность. Все указывает на то, что уже рано у молодых европейских народов, хотя, быть может, вначале лишь в верхних обществен ных слоях, проснулась ненасытная страсть к золоту и жа жда обладания им. Зачатки этой жажды золота теряются во тьме доисторических времен. Но мы вправе предпола гать, что она развивалась теми же этапами, как и у дру гих народов.

На заре культуры мы встречаемся лишь с радостью, доставляемой чистой красотой, блестящим великолепи ем благородных металлов, употребляемых как драгоцен ности, украшения.

Потом появляется удовольствие от многочисленных украшений.

Затем к нему присоединяется радость обладания мно гими украшениями.

Эта последняя легко обращается в радость от облада ния многочисленными драгоценными предметами.

Наконец, достигается первый кульминационный пункт в истории жажды золота — радость от обладания зо лотом, безразлично в какой форме, хотя красивая форма употребления все же пользуется наибольшей любовью.

Это эпоха образования сокровищ, которой достигли германские народы в то время, относительно которого мы впервые получаем историческое свидетельство об их отношении к золоту (и серебру). Стремление к «сокрови щам» — такое важное явление в истории европейских на родов, что мы должны привести о нем несколько более точные сведения. Я привожу здесь поэтому несколько мест из живого изображения этих процессов и условий жизни раннего средневековья, которое дает Густав Фрейтаг (14).

«Германцы были народом, не знавшим денег, в ту эпо ху, когда они наступали на римскую границу: ходячая серебряная монета римлян, с третьего столетия испор ченная, в течение долгого времени была только посереб ренной медью с очень неустойчивой ценностью в обраще нии. К золоту поэтому обратилось вначале стремление германцев. Но они предпочтительно любили не чекан ный в монете металл, а золото в виде воинских украше ний и почетных сосудов за трапезой. Как всякий юный народ, они любили выставлять напоказ свое добро, и, кроме того, это соответствовало расовому духу герман цев, вкладывающих и в практическую выгоду глубокий смысл. Драгоценные украшения составляли честь и гор дость воина. Для государя же, содержавшего воина, об ладание такими драгоценностями имело более важное значение. Долгом вождя было доброжелательное отно шение к воинам, и лучшим доказательством такой добро желательности являлась щедрая раздача драгоценных украшений. Кто обладал этой возможностью, тот был уверен, что его будут прославлять певцы и товарищи по пиршествам и что он найдет столько соратников, сколько ему будет нужно. Обладать большой сокровищницей зна чило поэтому обладать могуществом;

заполнять постоян но возникавшие опустошения новой добычей было зада чей мудрого князя. Он должен был хорошо хранить свою сокровищницу, потому что его враги гнались прежде все го за ней;

сокровищница снова возвышала своего облада теля после всякого поражения, она всегда вербовала ему послушных вассалов, дававших ему клятву верности. Во времена переселений учреждение родовой сокровищни цы сделалось, по видимому, обычным у княжеских ро дов всех народов. Одним из самых поздних, в 568 г., завел себе сокровищницу Лейвигильд с королевским одеянием и троном;

до него короли вестготов сидели среди своего народа, как другие мужи, не отличаясь ни одеждой, ни образом жизни. С тех пор повсюду королевское могуще ство покоится на землях королевства, сокровищнице и верности народа.

Сокровищница князя состояла из золотых, позднее также и серебряных, украшений и всякой утвари, из браслетов, запястий, диадем, цепей, кубков, рогов для питья, тазов, чаш, кружек, подносов и конских украше ний, частью римской, а иногда и туземной работы, даже из драгоценных камней и жемчуга, из драгоценных одежд, сотканных в императорских римских фабриках, и из хорошо закаленного и украшенного оружия. Затем из золота в монете, особенно если она была замечательна по своей величине или чеканке;

наконец, из золота в слитках, вылитых в римскую форму прутьев и в герман скую — грушевидную или клинообразную. И король так же предпочитал лучше хранить обработанный драгоцен ный металл, чем золото в слитках, и уже во времена пере селений работе, считавшейся изящной, и шлифованным драгоценным камням придавалась высокая ценность.

Кроме того, великолепия искали в объеме и весе отдель ных изделий. Они изготовлялись огромной величины, особенно серебряные тазы, и их приходилось поднимать на стол машинами. Такие драгоценности князь добывал путем подарков, которые давались и принимались при каждом государственном акте, при визитах, посольст вах, мирных договорах, а охотнее всего путем дани, кото рую ему платили римляне и которая была немалой — 300, 700 фунтов золота в год,— наконец, путем разбоя и захвата военной добычи, путем собирания податей с под властных вассалов и доходов с его имений. И чеканный металл, стекавшийся в сокровищницу в новооснованных германских государствах, также подвергался часто пере работке. Обладатель охотно похвалялся своими драго ценностями и размерами своих денежных сундуков.

Не одни только короли и вожди заботились о сокровищ нице для себя;

каждый, кто только мог, собирал сокрови ща. Для принцев тотчас же после рождения заводилась собственная маленькая сокровищница. Когда в 584 г.

умер двухлетний сын Фредегунды, его сокровищница из шелковых платьев и золотых и серебряных украшений заняла четыре телеги. Точно так же и королевские доче ри при бракосочетании получали приданое драгоценно стями и украшениями, и случалось, что во время свадеб ного путешествия они подвергались нападениям из за своих сокровищ. Сокровищница для них собиралась и из так называемых добровольных приношений жителей, и жестокими королями при этом чинились тяжкие притес нения. Когда Ризунта Франкская в 584 г. была отправле на к вестготам в Испанию, ее сокровищница наполнила пятьдесят груженых телег. Каждый герцог и другие должностные лица короля собирали сокровища таким же образом. Подозрительно взирал верховный владыка на сокровища должностного лица, и часто собиратель служил губкой, которую, когда она напиталась, выжи мали до последней капли, и несчастный мог быть дово лен, если при опустошении своих сундуков не терял так же и жизни. Король лангобардов Агилульф поступил ми лосердно, ограничившись отнятием у мятежного герцога Гаидульфа его сокровищницы, которую тот спрятал на одном острове озера Камо, и снова вернув мятежнику свою милость, «потому что сила вредить была у него от нята». Если государю не удавалось вовремя захватить со кровища должностного лица, то ему иногда приходилось бороться с ним потом за власть.

Точно так же накопляли сокровища церкви и монасты ри;

свои доходы и приносимые дары они помешали в чаши, сосуды, ковчежцы для Евангелия, изукрашенные золотом и драгоценными камнями. Если епископ попа дал, благодаря войне, в стесненное положение, он брал золотую чашу из церковной сокровищницы, давал ее пе речеканивать на монету и высвобождал таким путем себя и своих. Ибо даже бессовестные грабители смотрели с опаской на сокровищницу святого, так как ее владелец на небе мог своими жалобами весьма повредить разбой никам. Однако не всегда мог святой, хотя и внушавший страх широким кругам, удержать алчность и т. д.

Ценность сокровища заключается в его величине: этим уже к первоначально чисто качественной оценке присое диняется впервые количественная. И при этом величина еще ощущается и представляется как чувственно воспри нимаемая, подлежащая мере и весу. Эта чувственная оценка сокровища простирается еще далеко в эпоху де нежного хозяйства. Вплоть до позднего средневековья мы встречаемся у европейских народов с этой (впрочем, уже в древности сильно распространенной и еще ныне не исчезнувшей в областях примитивной культуры) любо вью к образованию сокровищ, преобладающей часто над любовью к деньгам.

Так, клады рубленого серебра в Восточной Европе от X и XI столетия, разбросанные от Силезии до Балтийского моря (массы из разрубленных кусков серебра и разрезан ных монет), показывают нам, что ценили и хранили не чеканные монеты, а металл как таковой (15).

Около того же времени мы находим в Германии (15а), во Франции (16) даже в Италии (17) сокровищницы бога чей, полные золотых и серебряных сосудов, обладание которыми ценилось как таковое, вне всякого отношения к деньгам.

В некоторых странах, как, например, в Испании, обы чай образования сокровищ переходит и в новые века. Ко гда скончался герцог де Фриас, он оставил трех дочерей и 600 000 скуди наличных денег. Эта сумма была разложе на в сундуки с именами дочерей;

старшей было семь лет.

Опекуны получили ключи — и отперли лари только для того, чтобы выплатить деньги мужьям. В особенности же в Испании еще в XVI и XVII столетиях набивали свои дома золотой и серебряной утварью. После смерти герцо га Альбукерского нужно было потратить шесть недель, чтобы взвесить и записать его золотую и серебряную ут варь;

у него, между прочим, было 1 400 дюжин тарелок, 50 больших и 700 малых подносов, 40 серебряных лест ниц, чтобы залезать на буфеты. Герцог Альба, бывший не особенно богатым, все же оставил 600 дюжин серебряных тарелок, 800 серебряных подносов и т. д. (18). Склон ность к «накоплению сокровищ» была так сильна в Испа нии того времени, что Филипп III в 1500 г. издал указ, предписывавший сдать и перечеканить в монету всю зо лотую и серебряную утварь страны (19).

Но подобное душевное настроение, которым были ис полнены богатые испанцы XVI столетия, являлось ана хронизмом: общее развитие европейского духа уже давно миновало период образования сокровищ, который закон чился приблизительно в XII столетии. С того времени ин терес к форме благородного металла принимает другой характер, хотя к обладанию им все еще стремятся силь нее, чем когда бы то ни было. Но теперь больше не оцени вают на вес кучи золота и серебра, безразлично в какой форме: люди начали выше всего ценить деньги, т. е. бла городный металл в простейшей форме, в которой он явля ется всеобщим товарным эквивалентом, меновым и пла тежным средством.

Жадность к золоту сменяется жаждой денег, некото рые примеры которой мы должны теперь привести.

Кажется, что (за исключением евреев) «страсть к при были» — как отныне гласит это выражение: lucri rabies — раньше всего укоренилась в кругу духовенства.

Во всяком случае, мы от очень ранних времен имеем из вестия о священниках, «позорная страсть к наживе» ко торых вызывает порицание: уже в IX столетии мы встре чаемся на соборе с жалобами на ростовщичество священ ников (20). Известно ведь, какую роль потом, в позднее средневековье, играют деньги при замещении священни ческих мест. Такой спокойный наблюдатель, как Л. Б. Альберти, указывает на жадность к деньгам среди духовенства как на совершенно общее явление его време ни. Он говорит в одном месте о папе Иоанне XXII: «У него были недостатки, и в особенности тот, который, как из вестно, встречается почти у всех священников: он был в высшей степени жаден к деньгам, так что в его близости все было продажно» (21).

Но когда Альберти писал эти слова, жадность к день гам уже давным давно не была привилегией (если она во обще была ею когда нибудь) духовенства и евреев. На против, ею были одержимы с давних пор широкие, если не все, круги населения.

Кажется (я опять говорю: кажется, так как в отноше нии настроений, подобных здесь рассматриваемым, есте ственно, не могут быть добыты точные указания на их по явление в истории), кажется, как будто и здесь великим поворотным пунктом, по крайней мере для передовых стран — Германии, Франции, Италии,— было XIII столе тие. Во всяком случае, в этом столетии именно в Герма нии умножаются жалобы на растущую страсть к наживе:

На любовь только и на наживу Направлено стремление всего света;

Но все же для большинства Нажива еще слаще любви.

Как бы ни любили жену и детей, Наживу любят еще сильнее.

..................................................

Забота человека — Как бы нажиться.

Так поет в бесчисленных повторениях Фрейданк. Иу Вальтера фон дер Фогельвейде подобный же тон звучит во многих местах (22). Еще более сильные выражения на ходят, конечно, проповедники морали того времени, как, например, автор одного стихотворения в рукопис ном сборнике песен Бенедиктбейрена (23) или народный оратор Бертхольд фон Регенсбург (24).

В это же время Данте бросает свои проклятия против страсти к наживе дворянства и горожан в итальянских городах, которые в эпоху треченто, несомненно, были уже одержимы интенсивной горячкой наживы. «Черес чур уж много они заботятся о наживе денег, так что о них почти можно сказать: в них горит, как огонь, вечное стремление к стяжанию» — так гласит «Описание Фло ренции» от 1339 г. (25).

«Деньги,— восклицает в это же самое время Беато До миничи (25а),— очень любят великие и малые, духовные и светские, бедные и богатые, монахи и прелаты;

все под властно деньгам: pecuniae opoediunt omnia. Эта прокля тая жажда золота ведет обманутые души ко всякому злу;

она ослепляет разум, гасит совесть, затуманивает па мять, увлекает волю на ложный путь, не знает друзей, не любит родных, не боится Бога и не имеет больше стыда перед людьми».

Как выражалось, хотя бы во Флоренции, уже в XIV столетии господство совершенно мамонистических11* тенденций, это мы усматриваем из картинных изображе ний и размышлений, сохранившихся нам в «Книгах о се мье» Л. Б. Альберти. Здесь повсюду богатство восхваляет ся как необходимое культурное благо, и повсюду страсть к наживе признается всеобщим и само собой понятным настроением населения: «все только и заботятся что о на живе да богатстве»;

«каждая мысль занята наживой»;

«богатство, к которому прежде всего стремится почти ка ждый» и т. д. (В указателе источников я привожу некото рые особенно характерные места из Libri della famiglia Альберти) (26).

Мы знаем, затем, многочисленные отзывы из времен XV и XVI столетий, свидетельствующие нам о том, что деньги начали повсеместно в Западной Европе занимать свое положение повелителя. «Pecuniae oboediunt omnia»,— жалуется Эразм;

«Деньги на земле — земной Бог»,— объявляет Ганс Сакс;

достойным сожаления счи тает Вимфелинг свое время, когда деньги начали царст вовать. Калон же превозносит в известном письме к коро леве Изабелле достоинства денег такими красноречивы ми словами: «Еl огоes excelentissimo, con el se hace tesoro у con el tesoro quien lo fiene, hace cuanto quiere en el mundo у llega que echa las animas al paraiso» (27)12*.

Симптомы, из которых мы можем заключить о все бо лее быстром распространении жажды денег, о мамонизи ровании всего строя жизни, множатся: должности стано вятся продажными;

дворянство роднится с разбогатев шими parvenus13*, государства направляют свою полити ку на умножение наличных денег (меркантилизм);

улов ки для добычи денег, как будет показано в следующей главе, возрастают как количественно, так и по своей утонченности.

В XVII столетии, которое мы охотно представляем себе в строгих, темных тонах, жажда денег не уменьшается.

Напротив, в отдельных кругах она, кажется, еще усили вается. Мы натыкаемся на многие трогательные жалобы:

в Италии (28), в Германии (29), в Голландии. Здесь поя вилась около конца XVII столетия весьма курьезная книжка (она вскоре же поэтому была переведена одним гамбуржцем на немецкий язык), которая, несмотря на свою сатирическую окраску (или именно вследствие ее), набрасывает превосходную картину уже тогда вполне от дававшегося поклонению деньгам общества. Так как я еще нигде не видел использованным этот важный источ ник, я хочу кое что привести из этого чрезвычайно забав ного (хотя и весьма многоречивого) и редкостного тракта та, носящего заглавие «Похвала страсти к деньгам. Сати ра. С голландского, господина фон Деккерса. Продается у Вениамина Шиллена в Гамбурге и Фр. Грошуффа в Лейп циге, в 1703 г. Книжка носит эпиграф:

«Quid rides? Mutato nomine de te fabula narratur…»14* Автор, очевидно, человек, знающий свет и людей, со свободным взглядом на слабые стороны своего времени.

Я назвал бы его сочинение почти дубликатом басни о пче лах Мандевиля, хотя он заменяет язвительные остроты последнего добродушной голландско нижненемецкой пространностью. (Мне, впрочем, известен только немец кий перевод: возможно также, что это псевдоперевод и что нет никакого голландского оригинала, хотя автор в разных местах и цитирует мнимый голландский текст.) Это поэма в излюбленном стихотворном размере того вре мени в объеме 4.113 (!) строк, из которой мы приведем здесь следующие выдержки:

Страсть к деньгам говорит:

Я должна освободиться от гнета поносителей!

Я вовсе не источник вякого плутовства, Не источник горя и злодейств,— Наоборот, я корень вашего счастия, Основа всякого наслаждения, источник высокой чести, Путеводная звезда искусств, лучший путь для молодежи, И, выше того, я верховная богиня И верховная царица в широком мире.

(Стихи 23–31) Она представляет потом своих родителей: госпожа Изобилие — ее мать;

Осторожность (!) — отец. Она начи нает затем с похвальной песни золоту и продолжает так:

Я вовсе не хочу петь похвалу червонному золоту, Нет, нет, это похвала мне самой, алчная жажда Золота является здесь в своей красе.

Я не должна поэтому еще ломать себе голову И много хвастаться моими деньгами, Их и без того ищут изо всех сил И уважают больше, чем добродетель, а часто и более разума, Вы обычно ставите их гораздо выше искусств, Выше здоровья, выше всякого блага в жизни.

(Стихи 145–153) Она сетует ввиду этого на то, что не превозносят ее са мой — Страсти к деньгам:

Ведь и так лучшее в нас: сердце — мое, Так по справедливости моими должны быть и уста.

(Стихи 158–159) Она принимается вследствие этого перечислять все до брые дела, которые она делает людям. Это следующие:

Страсть к деньгам — учредительница человеческого общества;

Устраивает брачные союзы;

Связывает дружбу и согласие;

Учреждает государства и города;

Она также сохраняет их в хорошем состоянии;

Доставляет честь и уважение — …Радость и забаву;

Она способствует искусствам и наукам, …Торговле …Алхимии, чеканке денег, …Врачебному искусству;

Братская любовь далеко не такова, Чтобы обещать больному помощь и хороший совет, Вы, слушатели, отнюдь не должны думать, Что какой нибудь Гален явится к вам из милосердия;

Совсем иная вещь привлекает его к постели, Это жажда золота, ожидаемая нажива (Стихи 1158–1163) То же самое действительно и в отношении других про фессий, которыми занимаются только в надежде на на живу:

Цирульное искусство, Аптекарское искусство, Правоведение, Церковная церемония;

Она учредительница «Свободных Искусств».

Споспешествует философии, Живописи, Театральной и иным играм, Книгопечатанию.

Что я разумею страсть к наживе и для ее тяжелых прессов, В этом вы могли бы достаточно убедиться из многих печатных произведений, Которые содержат в себе больше бесполезной дребедени, чем мудрости, И выводили на свет уже многих идиотов, И все таки охотно принимаются в издание.

Почему? Потому что от них получается больше толстых талеров, Чем от сочинения, в котором заключается зерно мудрости И которое оценивает всякий предмет по зрелом суждении.

То, что вы должны переваривать, должно быть из грубого вещества.

Мудрость, правда, превозносят, а читают все таки дребедень(!) (Стихи 1544–1553) Страсть к деньгам споспешествует далее:

Военному искусству;

Оно улучшило мореплавание.

Разве я не открыла многих серебряных рудников?

(Стихи 1742) «Госпожа Изабелла и король Фердинанд» не менее, чем Колумб, обязаны ей успехами своих открытий.

Она:

сделала описание земли более полным, распространила искусства, и грубые народы сделала воспитанными, сделала языки общими, объединила народы, отбросила многие басни, управляет всеми государственными делами.

Зачем ведь вы так часто идете в большой Совет?

Разве не для прибыли и дохода государства?

Чтобы обогатить казну вашей земли?

Можно, конечно, иной раз и другими хорошими делами, пространно разбираемыми в государственном обсуждении, оказывать помощь и пользу по праву и справедливости;

Но те, которые имеют в виду прибыли и наживу, они то и являются особенно близкими вашему сердцу.

(Стихи 1968–1975) …Благочестивый Аристид?

Тотчас же отвергал поданный ему кем нибудь совет, Который казался ему более выгодным, чем правым и справедливым;

Но нынче на это совсем иначе смотрят, И что скрывать это от вас?

Заманчивая приманка прибыли Это глаз, которым смотрят в государственную тайну.

(Стихи 1984–1989) Страсть к деньгам имеет обхождение со старыми и умными людьми;

Страсть к деньгам хвалится, что она — покровительница добродетелей;

она помогает пропитанию и ремесленникам, жалуется на множество изучающих науки.

Будь то духовные, будь то правоведы, При всякой должности умеют устраивать дело так, Что тот, кто принесет патрону кошелек, полный золота, Тот в первую голову и назначается на службу.

Служба, которой следовало бы награждать добродетели, И это была бы еще дешевая награда для добродетелей, Она во многих городах публично продается, И человек за деньги производится в пономари.

(Стихи 2269–2276) Она Говорит о бережливости, расточительности.

Она отвергает презрение к деньгам некоторых стоических и циничных философов;

отвергает щедрость;

способствует смирению, великодушию и храбрости;

возбуждает к постоянству;

распространяет христианское учение.

Страсть к деньгам помогает вечному спасению души;

она не еретичка, а чистая лютеранка, она сделается богиней.

Она заканчивает свою поэму восторженной «Похвалой деньгам» (стихи 3932 и след.).

В первые десятилетия XVIII столетия французское и английское общества пережили то первое болезненное со стояние денежной горячки (то, что Голландия уже раз ис пытала в 1634 и следующих годах), которое с тех пор от времени до времени снова появлялось с такой же или даже большей стихийной силой, которым так глубоко проник ся весь организм народа, что теперь всеобщая страсть к деньгам может рассматриваться как основное свойство души современного человека. Я хочу, однако, изобразить эти вулканические взрывы денежной горячки, как их пе реживала Голландия во время тюльпанной мании, Фран ция — в эпоху Лоу, Англия — во времена «мыльных пузы рей» («bubbles») и в связи с излюбленным в то время сред ством добывания денег — биржевой игрой, и попытаюсь сперва в этой связи ответить на вопрос: какие уловки при думали люди, чтобы получить алчно желаемые деньги в свое обладание? Нам в особенности придется исследовать, какие из этих средств способствовали построению капита листического хозяйственного образа мыслей и каким было предопределено отмереть, как мертвым ветвям.

Глава четвертая РАЗЛИЧНЫЕ СРЕДСТВА К ДОБЫВАНИЮ ДЕНЕГ Было бы детским заблуждением представлять себе, что жажда золота и страсть к деньгам оказали только непо средственное воздействие на хозяйственную жизнь в том направлении, что они родили из себя капиталистический дух и капиталистическое предприятие. Так быстро и так просто не протекал генезис нашей современной хозяйст венной системы и в особенности современного хозяйст венного образа мыслей.

Вначале усиливающаяся страсть к наживе не оказыва ла, пожалуй, вообще никакого влияния на хозяйствен ную жизнь. Стремились получить в свое обладание золо то и деньги вне способов нормальной хозяйственной дея тельности, даже довольно часто оттесняя на задний план и запуская свое хозяйство. Наивный человек совершенно не думал, будучи крестьянином или сапожником и даже — при нормальных условиях — будучи купцом, что эта его будничная деятельность может послужить для него путем к добыванию богатства и сокровищ.

Такой человек, как Альберти, стоявший в центре де ловой жизни и несомненно уже проникнутый капитали стическим духом, приводит в качестве источников де нежной наживы наряду с крупной торговлей следую щие (30):

1) поиски кладов;

2) происки, чтобы получить наследство,— о тех и дру гих он говорит, что им предано «немало людей»;

3) клиентство: войти в милость к богатым горожанам исключительно в надежде воспользоваться долей их бо гатства;

4) ростовщичество (ссуда денег);

5) сдача внаем стад, вьючных животных и т. д.

Какое необычайное сопоставление! Не менее странным нам представляется другое находящееся в нашем распо ряжении перечисление наиболее излюбленных способов наживы в XVII столетии (31);

согласно ему выбирают предпочтительно один из следующих трех путей, чтобы достичь богатства:

1) придворную службу, 2) военную службу, 3) алхимию.

Однако подробное изучение этих эпох показывает нам, что эти наблюдения были совершенно верны: все назван ные способы наживы были в действительности в полном ходу и имели в оценках тех, кто стремился к богатству, во много раз большее значение, чем торговля, промышлен ность и сельское хозяйство. Мы даже легко можем пере числить наряду с уже названными ряд других возможно стей наживы, которые точно так же лежали вне круга нормальной хозяйственной деятельности.

Так как для нас в данном случае имеют значение толь ко те средства к добыванию денег, которые сыграли роль при образовании капиталистического хозяйственного об раза мыслей, то я лишь кратко упомяну и о тех, о кото рых этого нельзя сказать, не входя в их ближайшее рас смотрение.

Это были следующие:

1. Чиновничья карьера, по которой охотно шли, чтобы быстро составить себе большое состояние благодаря воз можности путем растрат, подкупов и плутней добывать побочные доходы. В другом месте, там, где я исследую возникновение мещанского богатства, я буду иметь слу чай на цифрах показать те крупные шансы к обогаще нию, которые во все прошедшие эпохи представляла чи новничья карьера.

Сродни ей была:

2. Покупка должностей, означавшая не что иное, как вид покупки ренты: затрата капитальной суммы, чтобы взамен получить право на пошлины и побочные доходы, связанные с известной должностью. Правда, бывало и так, что купленная должность оказывалась пропастью, которая поглощала целое состояние, когда доходы не достигали ожидаемой высоты.

3. Упоминаемое Альберти клиентство, переходившее в лакейство, излюбленное в особенности в XVII и XVIII столетиях: оно заключалось в том, что бедняки поступа ли на службу к богатым людям, оставляя эту службу че рез пару лет часто с большими трудностями.

4. Я причисляю сюда получение ренты от государства, которое с XVII столетия принимает все больший объем.

Все избирающие один из этих способов извлечения до хода отнюдь не способствуют развитию капиталистиче ского духа (если мы под ним всегда будем разуметь «дух» капиталистического предпринимателя), который они скорее способны (как мы еще увидим) умерщвлять и за держивать в его развитии.

Поэтому я выделяю также из моего описания «Haute finance»15* старого стиля, как она развивалась в особен ности во Франции и в Англии в течение XVII и XVIII сто летий. Это были те весьма богатые люди, большей ча стью буржуазного происхождения, которые разбогатели в качестве откупщиков податей или кредиторов государ ства и теперь плавали, как кружки жира в супе, но от хо зяйственной жизни стояли далеко. Это — Fermiers gnraux, Partisans, Traitans16* во Франции (где они по лучили кличку Turcarets по одной комедии Лесажа г., где изображается карьера одного бывшего лакея по имени Тюркаре — это «Le financier, dont l’esprit et l’du cation ne sont pas la hauteur de sa fortune»)17*;

это — Stockholders, «the monied interest»18* в Англии, где их число к середине XVIII столетия исчислялось в 17 000.

Напротив, во всех тех способах, которые я теперь еще назову, заложены начатки, зародыши, возможности раз вития капиталистических предприятий. Поэтому мы должны ближе с ними ознакомиться. Чтобы привести в на шем уме в известный порядок те многообразные способы наживы, о которых здесь идет речь, я буду их различать, смотря по тому, применяется ли в них предпочтительно насилие, или волшебство, или духовные способности (изобретательность), или денежные средства.

1. Нажива путем насилия Я разумею под нею не проделки властей, имеющие це лью добывать средства путем налогов и податей всякого рода, но способ наживы, который в течение столетий был излюбленным в рыцарских кругах и пользовался уваже нием,— я разумею разбой на больших дорогах. О том, что он во многих странах, в особенности в Германии, но так же и во Франции, и в Англии в течение средних веков и после них, являлся социальным институтом, а вовсе не случайной особенностью, нам сообщают многочислен ные источники, из которых мы можем почерпнуть наши сведения. Я приведу только немногие свидетельства.

«В те времена в Германии,— пишет Цорн в своей Вормс ской хронике (XIV столетие),— и в особенности на Рейне, дело обстояло так, что, кто был сильнее, тот и упрятывал другого в мешок, как мог и как хотел: рыцари и дворяне кормились из стремени, убивали, кого могли, заграждали и перерезывали дорогу и превосходно гонялись за теми, кто по своему промыслу должен был путешествовать».

Один певец дает молодому дворянину следующий совет (32):

Если хочешь прокормиться, ты, юный дворянин, следуй моему совету:

садись на коня, скачи в бой.

Держи к зеленому лесу:

когда мужик поедет за дровами, налетай на него свирепо, хватай его за шиворот, радуй свое сердце, возьми у него, что у него есть, выпряги его лошадок.

Известно, что благородный учился разбою, как сапож ник сапожному ремеслу. И в песне весело поется:

Грабить, разбойничать — в этом нет стыда, это делают лучшие в стране.

И та же самая картина в других странах: «Господа не бросают своей жизни рыцарей разбойников» («les seigneurs ne laissent pas d’aller a le proie») пишет Жак де Витри о Франции.

В Италии и Англии разбойничье рыцарство получило особенный оттенок: оно стало морским разбоем. Этот по следний, однако, мы должны рассмотреть в другой связи, потому что он почти постоянно является в форме хозяйст венного предприятия, в то время как здесь речь идет толь ко о единоличных способах добывания денег, к которым можно (во многих случаях по крайней мере) причислить разбой «из стремени». Но так как в нем все таки заложен зародыш предприятия, и так как предпринимательский дух может в разбойничьем рыцарстве получить толчок к своему развитию, следовало упомянуть здесь о нем.

2. Нажива путем волшебства Из совершенно иного духа рождены те стремления, ко торые я здесь имею в виду: волшебные средства должны помочь приобрести богатство. Это предполагает веру в мир, полный духов и демонов, в возможность поддержи вать сношения с этими духами, заставлять их служить собственным целям. Люди призывают помощь богов.

И живая, часто болезненно возбужденная фантазия помо гает находить случаи, когда духи могут оказать помощь.

Требовалось чудодейственным образом овладеть же ланным золотом: либо найдя его, либо создав его. Таким образом приходили к двум различным способам: к кладо искательству, с одной стороны, к алхимии — с другой.

С кладоискательством мы встречаемся с самых ранних времен. «С переселением народов и до настоящего време ни одно из тайных желаний германцев — найти клад: те же самые средства — заклинания, то же суеверие через тысячу пятьсот лет» (33).

В действительности мысль найти зарытые сокровища в те ранние времена была вовсе уж не такой сумасбродной.

Ибо значительные массы благородного металла в монете и в иных видах были повсеместно зарываемы, в особенно сти во время войн.

Подумайте только: в те ужасные времена, Когда людские потоки затопляли страны и народы, Тогда тот или иной, как это его ни пугало, Прятал куда нибудь самое для него дорогое;

Так это было с давних пор во времена могучих римлян, И так продолжалось до вчерашнего, даже до сегодняшнего дня.

Все это тихо лежит, зарытое в земле… И волшебные заклинания, таинственные, должны были открывать врата. Ночью, ночью!

Днем познавать — это вздор;

Во тьме обитают мистерии.

И это были, наверное, те самые люди,— люди с незна чительной энергией в работе, с небольшим прилежанием, но горячие в вожделении, смелые в действии, упорные в следовании навязчивым идеям, легковерные и богатые фантазией,— это они всю свою жизнь с правильными по вторениями искали в земле клады, это они в те великие дни, когда по земле приходила весть о вновь открытых зо лотых и серебряных залежах, поднимались, оставляли дома жену и детей и, в то время как их мастерские или лавки стояли пустые и плуг лежал в борозде полей, гна лись за фантомом, явившимся перед их очами. Источни ки сообщают нам, с какой силой со времен средневековья этот пароксизм разведок, эта горячка золотоискательст ва постоянно от времени до времени охватывала людей, и это дело не иначе обстояло у Роммельсберга в XIII столе тии или около Фрейбурга в XIV, в Иннтале в XV столетии или в XVI в. в Перу, в XVII — в Бразилии, чем в 50 х годах прошлого столетия в Калифорнии или в конце прошлого столетия в Клондайке. Быть может, души с тех пор стали трезвее. Золотоискателей влекут к делу уже не сказки о чудесном позолоченном принце или золотом доме солн це;

но в основном настроении ничего не изменилось.

Ну, а если бы можно было даже делать золото! Чтобы достичь этого, «отдавались магии», занимались алхими ей, опять таки не как будничной профессией, но как чем то вроде богослужения, которому предавались в ос вященном настроении. Первоначально могли преобла дать другие силы, бросавшие людей в объятия алхимии.

Но вскоре интерес к добыванию золота все более и более выступал на первый план:

«В течение более тысячи лет все химическое знание сводилось лишь к алхимии, и с единственной целью: для того чтобы служить решению задачи, как искусственно производить благородные металлы» (34).

С XV столетия алхимия сделалась почти исключи тельно средством к цели обогащения. К великому возму щению истинных «адептов», Ванька и Петр овладели те перь тигелем, чтобы попытать своего счастья. Адепты жаловались (35):

Каждый почти хочет считаться алхимиком, Грубый идиот, ученик со стариком, Цирюльник, старая баба, досужий советник, Бритый наголо монах, священник и солдат.

«Тогда ведь всякий охотно хотел вычитать в писаниях алхимии такие штуки или волшебства, которые можно было бы легко и просто применить и путем которых он мог бы в скорое время сделать много золота и серебра» (36).

Впервые своего апогея горячка делания золота достигла в течение XVI столетия: в то время страсть к герметическим работам19* захватила все слои населения. От крестьянина до князя всякий верил в правду алхимии. Жажда быстро разбогатеть, заражающее влияние примера вызывали по всеместно желание отдаться этому занятию. Во дворце и в хижине, у бедного ремесленника так же, как и в доме бога того горожанина, можно было видеть в действии приспо собления, при помощи которых годами искали философ ского камня. Даже решетка монастырских врат не пред ставляла препятствия к проникновению алхимического искусства. Не было будто бы ни одного монастыря, в кото ром бы не было поставлено печи для делания золота (37).

Многие из алхимиков достигли, как известно, высоко го положения и по мере сил использовали свое искусство, в особенности при княжеских дворах. Придворные адеп ты, бывшие также часто и придворными астрологами, являются характерным явлением для XVI и XVII столе тий: от кельнского «волшебника» Корнелиуса Агрип пы20* до венецианских алхимиков, которые в XVII столе тии ввели во искушение венский двор своими предложе ниями «фиксировать» ртуть (38). Иог. Иоах. Бехер при водит целый перечень таких авантюристов алхимиков своего времени: «Среди алхимиков нынешнего времени, которые слывут публичными обманщиками и софиста ми, как Рошфор, Марсини, Кронеман, Марсали, Гаснеф, Гасман, можно по справедливости назвать и этого Жако би де Ла Порт, который занимается своеобразной про фессией выкапывания кладов и притом посредством «Clavicula Salomonis»21*.

Эти придворные адепты были сродни другой в высокой степени своеобразной разновидности людей, игравшей крупную роль в те века полутьмы, с которой мы теперь должны ознакомиться еще поближе: прожектерам.

В этих последних мы найдем также те соединительные пути, которые из «черной кухни» ведут в директорские кабинеты современных банков.

3. Нажива путем использования духовных способностей (изобретательности) В другом месте, где я попытался изобразить сущность техники в эпоху раннего капитализма (39), я обращал внимание на то, как богато было изобретательными голо вами время Ренессанса и в особенности время барокко, как люди были полны в то время цветущей, часто доста точно необузданной фантазией и как те века буквально кишат техническими выдумками.

Этот изобильный дар изобретательности, который мы, впрочем, находим распространенным во всех слоях насе ления, отнюдь не ограничивается одними только техни ческими проблемами. Он, напротив, перекинулся в об ласть хозяйства и в другие области культуры и вызвал на свет неисчислимые идеи реформ и преобразований, кото рые предпочтительно относились к государственным фи нансам, но касались также и частной хозяйственной жизни. Что, однако, вызывает здесь наш особый инте рес — это то, что на протяжении столетий масса таких одаренных изобретателей сделали себе промысел из сво ей изобретательности, предоставляя в распоряжение других свои более или менее применимые на практике мысли и идеи за соответствующее вознаграждение. Су ществовала прямо профессия, «цех» прожектеров, зада ча которых заключалась, следовательно, в том, чтобы расположить в пользу своих планов князей, великих мира сего, богачей страны, побудить их к выполнению этих планов. Всюду, где имеются влиятельные лица: при дворах, в парламентах — мы встречаем таких прожекте ров, но и на улице, на рынке они также стоят и предлага ют свои идеи на продажу. Ввиду того что это явление про фессионального прожектерства является чрезвычайно важным и все же до сих пор, насколько я усматриваю, не было описано ни одним историком хозяйственного быта в связи с последним, я хочу сообщить здесь некоторые по дробности о распространении и своеобразии этой челове ческой разновидности, которую уже в ее время называли «проектантами».

Уже в XVI столетии появляются такие «проектанты»:

мы встречаем их в то время при дворах испанских коро лей. Об одном из них Ранке сообщает нам следующее:

«Не было еще, в сущности, никакой науки о государ ственном хозяйстве;

отсутствовали даже те познания, те навыки, в которых нуждается управление финанса ми в широком масштабе: выдвигались больше единич ные личности, которые сохраняли, как тайну, резуль таты своих размышлений и соглашались сообщить их только за особое вознаграждение. Это как бы авантюри сты и погибшие люди, которые, на счастье, отважива лись опережать многочисленные ряды учителей и уче ников камералистики. Это были главным образом фло рентийцы. Некий Беневенто, который уже предлагал свои услуги венецианской синьории (чтобы, „не облагая народа податями, не вводя никаких значительных нов шеств, основательно повысить ее доходы“;

при этом он требует только 5% тех выгод, которые он ей доставит), был одновременно призван двумя: император Ферди нанд вызвал его к своему двору;

он появился и у Филип па. Этому последнему он действительно предложил вы годный план. По его совету Филипп в Зеландии откупил назад у владельцев привилегии солеварения, и т. д».

(40).

Но настоящей эпохой прожектерства явилось, по ви димому, только XVII столетие, такое благословенное и богатое и во всех других отношениях. Счастливая слу чайность сохранила для нас источник, из которого мы для Англии можем довольно точно установить время, ко гда прожектерство достигло, во всяком случае, наиболь шего распространения: этот источник — сочинение Дефо о проектах (An Essay on Projects), появившееся в 1697 г.

и в 1890 м переведенное на немецкий язык Гуго Фише ром под заглавием: «Социальные вопросы двести лет на зад».

В нем необычайно осведомленный, как известно, автор характеризует свое время прямо как эпоху прожектерст ва и называет 1680 год началом этой «эпохи»: «около 1680 г. искусство и секрет прожектерства начали выпол зать на свет»1. Он разумеет этим, что, во всяком случае, зать на свет»1. Он разумеет этим, что, во всяком случае, никогда прежде не была достигнута такая высокая сте пень развития прожектерства и изобретательства, «по крайней мере, что касается торговых дел и государствен ных учреждений».

В его время страна кишела такими людьми, «кото рые — не говоря о бесчисленных идеях, умирающих во время рождения и (подобно недоноскам мозга) появляю щихся на свет лишь для того, чтобы распасться,— дейст вительно ежедневно выдумывали новые ухищрения, уловки и планы, чтобы нажить деньги, о которых прежде никто не знал».

В другом месте он несколько точнее описывает, что подразумевается под названием «прожектер»:

«Есть люди, слишком хитрые для того, чтобы сделать ся в своей погоне за золотом действительными преступ никами. Они обращают свои мысли на известные скры тые виды уловок и обманов,— просто иной путь воровст ва, такой же дурной, даже более дурной, чем остальные:

так как они увлекают под прекрасными предлогами чест ных людей отдать им свои деньги и следовать их указани ям, а затем ускользают за занавес какого нибудь безопас ного убежища и показывают длинный нос и честности, и закону. Другие обращают под давлением необходимости свои мысли на добросовестные, основанные на почве че стности и беспорочности изобретения. Людей обоих клас сов называют прожектерами, и так как всегда бывает больше гусей, чем лебедей, то по количеству вторая груп па значительно меньше первой». «…Простой прожек тер,— продолжает Дефо,— есть поэтому презрительное обозначение. Прижатый к стене своим отчаянным иму щественным положением до такой степени, что он может быть освобожден только чудом или должен погибнуть, он Немецкий переводчик не совсем правильно передает англий ский текст, гласящий: «about the year 1680, the art or mystery of projecting began visibly to creep into the world», так как «mystery» здесь, очевидно, имеет значение слова «ремесла».— Примеч.

пер.

напрасно ломает себе голову в поисках такого чуда и не находит иного средства к спасению, как, подобно содер жателю театра марионеток, заставлять кукол произно сить высокопарные слова, объявлять то или иное как не что еще не существовавшее и раструбить его в качестве нового изобретения, потом добыть себе патент, разбить его на акции и продать их. В средствах и путях раздуть новую идею до невероятных размеров у него нет недостат ка;

тысячи и сотни тысяч — это самое меньшее, о чем он говорит, иногда это даже миллионы,— пока наконец ка кой либо честный дурак из честолюбия не даст себя уго ворить отдать за них свои деньги. И тогда — nascitur ridiculus mus22*. Бедному смельчаку предоставляется осуществлять дальше проект, а прожектер смеется в бо роду. Пусть водолаз опускается на дно Темзы, фабрикант серы пусть строит дома на пруде Тома Т да, инженеры пусть строят модели и ветряные мельницы, чтобы чер пать воду» и т. д. (Цит. соч. С. 21).

В одном месте своего произведения Дефо делает заме чание, что французы не были «так плодовиты в отноше нии изобретений и измышлений всяких средств», как англичане. В этом он, однако, сильно ошибается;

напро тив, является искушение сказать, что классической страной прожектеров является Франция, где в то же вре мя, как и в Англии, скажем, от середины или конца XVII столетия и далеко в XVIII столетие проходят те же явле ния, что и по ту сторону канала, и, быть может в соответ ствии с характером народа, в еще более темпераментной и драматической форме. Для Франции также, и именно для нее, хорошие знатоки тех эпох уже в начале XVII сто летия констатируют «страсть изобретать и быстро этим путем обогащаться» (41). Прожектеров называли во Франции «donneurs d’avis», «brasseurs d’affaires»23*.

Этим donneurs d’avis, как мы узнаем (42), кишат па рижские мостовые (имеется в виду XVII столетие);

их можно видеть в 10 часов у выхода из дворца на Place du Change: там они болтаются беспрерывно. Большинство из них — голодные люди, не имеющие даже плаща (что их беспощадно деклассирует), но зато имеющие веру. Их встречаешь всегда в тот момент, когда они только что от крыли какую нибудь блестящую вещь. Они проскальзы вают в передние, обивают пороги должностных лиц госу дарства и ведут таинственные разговоры с блестящими женщинами. Их сегодняшний день достоин сожаления;

их завтра полно обещаний и света. Это завтра принесет им знаменитый миллион. Они обладают умом, воображе нием в большей степени, чем рассудком. Достаточно час то они являются с детскими, необычайными, причудли выми, чудовищными идеями, выводы из которых они, однако, развивают с математической точностью. Их со вет, который они дают (avis),— это идея сегодняшнего дня: за подачу совета, за продажу идеи они получают воз награждение: 1е droit d’avis. Некоторые имеют велико лепные идеи, обогащающие их (как, например, Тонти, изобретатель Тонтины), другие прозябают и дают себя эксплуатировать людям, имеющим меньше фантазии, но больше знания, света и больше связей и знающим, где найти нужные деньги. Их характер нам изображают сле дующим образом: полные беспокойства, полные чутья, всегда с планами, с пронизывающим взглядом, с остры ми когтями, в вечной погоне за талерами. Среди них можно встретить непризнанных изобретателей, роман тиков действия, беспокойные и тонкие умы, банкротов с возможно более темной шляпой на голове, детей богемы, удравших из буржуазной среды и теперь снова стремя щихся обратно, смелых и осведомленных людей, едящих свой хлеб в дыму харчевни, когда не нашлось дурака, ко торого бы можно было ощипать, грязных авантюристов, кончающих свою жизни либо в грязи на улице, либо в зо лоченой коже крупного финансиста.

Как должен был быть распространен тип прожектерст ва во Франции того времени, показывает нам роль, кото рую его заставляет играть Мольер в своих «Les Facheux», где он является нам, как одна из постоянных фигур па рижского общества, по характеристике, данной Эрастом:

(Тихо). Void quelque souffleur, de ces gens qui n’ont rien Et vous viennent toufours promettre tant de bien.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.