WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Часть 1 НА ПУТИ К ОСМЫСЛЕНИЮ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО МИРА ПСИХОЛОГИИ В.П. Зинченко Интеллектуальная история психологии есть история идей, т.е. вполне объективных интеллектуальных достижений — не менее

объективных, чем научный метод или полученный с его помощью экспериментальный факт, эффект, феномен… Объективность идей и смыслов опасно недооценивать. Они подобны джинну, выпущенному из бутылки. К сожалению, когда идея овладевает массами, она действительно становится материальной силой, т.е. превращается в свою противоположность, как мрачновато заметил И. Губерман. Жизнь подло подражает художественному вымыслу (В. Набоков), она столь же подло реализует научные, и в их числе безумные идеи. Одна из самых трагических и глупых (по словам М.К. Мамардашвили) идей XX века — идея нового человека — не изобретение “века-волкодава” (О.

Мандельштам). Она имеет свои корни в относительно безобидной и наивной идее эпохи Просвещения о человеке как tabula rasa. Не говоря уже о том, что она была отчетливо артикулирована в Древнем Риме.

Можно, конечно, отвергнуть ее с порога, но что делать с весьма и весьма эффективной практикой зомбирования людей, манипулирования ими и их сознанием с помощью как древних, так и новейших психотехник, усиленных современными техническими средствами.

Еще в первой половине XX века более оптимистичными, чем поэт О. Мандельштам, были Тейяр де Шарден и В.И. Вернадский, писавшие о ноосфере (а добрейший С.В. Мейен, которому принадлежит формула принципа сочувствия в науке, — даже о ноократии), о том, что мышление человека приобретает планетарные масштабы, становится геологической силой. К этому нужно добавить одну маленькую деталь:

человеческая глупость как тень следует за мышлением и тоже достигает космических высот, за что прихо дится платить непомерно высокую цену, когда идея находит своих фанатиков. С.Л. Франк понимал под фанатизмом “страстную преданность излюбленной идее…, доводящую человека, с одной стороны, до самопожертвования и величайших подвигов, и с другой стороны — до уродливого искажения всей жизненной перспективы и нетерпимого истребления всего несогласного с данной идеей”1. В примерах человечество недостатка никогда не испытывало. К несчастью, с демонстрации идейного фанатизма начался XXI век.

Значит, идеи, как люди, живут и имеют свою судьбу. Вот что писал о жизни идеи М.М. Бахтин, анализировавший творчество Ф.М. Достоевского:

Достоевский сумел открыть, увидеть и показать истинную сферу жизни идеи.

Идея живет не в изолированном индивидуальном сознании человека, — оставаясь только в нем, она вырождается и умирает. Идея начинает жить, то есть фор мироваться, развиваться, находить и обновлять свое словесное выражение, порождать новые идеи, только вступая в существенные диалогические отношения с другими чужими идеями. Человеческая мысль становится подлинной мыслью, то есть идеей, только в условиях живого контакта с чужой мыслью, воплощенной в чужом голосе, т.е. в чужом, выраженном в слове сознании. В точке этого контакта голосов-сознаний и рождается и живет идея.

Идея — как ее видел художник Достоевский — это не субъективное инди видуально-психологическое образование с “постоянным местопребыванием” в го лове человека, нет, идея интериндивидуальна и интерсубъективна, сфера ее бытия не индивидуальное сознание, а диалогическое общение между сознаниями. Идея — это живое событие, разыгрывающееся в точке диалогической встречи двух или нескольких сознаний. Объективны не только идеи. Объективна культура и ее ценности. Европейское понятие культуры, — согласно С.Л. Франку, — включает в себя объективное, самоценное развитие внешних и внутренних условий жизни, повы шение производительности материальной и духовной, совершенствование политических, социальных и бытовых форм общения, прогресс нравственности, религии, науки, искусства, словом, многостороннюю работу поднятия коллективного бытия на объективно высшую ступень… То есть для европейца культура — это “совокупность осуществляемых в общественно исторической жизни объективных ценностей”.3 Приведенная характеристика культуры в ее расширенном и Поводом к написанию настоящего текста послужила книга Д. Робинсона «Интеллектуальная история психологии», перевод которой на русский язык издается Католическим университетом (г.

Москва) в 2003 г.

Франк С.Л. Этика нигилизма // Вехи. М. 1990, с.154.

Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского. Киев. 1994, с.294.

Франк С.Л. Этика нигилизма // Вехи. М., 1990, с.160.

кратком вариантах содержит в своей внутренней форме итоги размышлений представителей философской антропологии и философской психологии. Она вполне адекватна пониманию культуры в культурно исторической психологии. Л.С. Выготский исходил из объективности аффективно-смысловых образований человеческого сознания, существующих вне каждого отдельного человека в виде произведений искусства.

Он настойчиво подчеркивал, что такие образования существуют раньше, чем индивидуальные или субъективные аффективно-смысловые образования. Подобные положения Выготского дали основания его ближайшему ученику и соратнику Д.Б. Эльконину утверждать новизну и неклассичность культурно исторической психологии.

Саркастично аргументировал объективность идей Г.Г. Шпет:

Идея, смысл, сюжет — объективны. Их бытие не зависит от нашего сущест вования. Идея может влезть или не влезть в голову философствующего пер сонажа, ее можно вбить в его голову или невозможно, но она есть, и ее бытие ни мало не определяется емкостью его черепа. Даже то обстоятельство, что идея не влезает в его голову, можно принять за особо убедительное свидетельство ее неза висимого от философствующих особ бытия. Головы, в которых отверстие для проникновения идеи забито прочною втулкою, воображают, что они “в самих себе” “образуют” представления, которые как будто бы и составляют содержание понимаемого. Если бы так и было, то это, конечно, хорошо объясняло бы возможность взаимного непонимания беседующих субъектов. Издевательский тон доказательства объективности существования идей, смыслов, сюжетов, аффективно-смысловых образований, если угодно самых разных идеальных форм, говорит о том, что их объективность была для Г.Г. Шпета, С.Л. Франка, как и позднее для М.М. Бахтина, Л.С. Выготского, само собой разумеющейся.

Не буду рассматривать основания, по которым, например, А.А. Ухтомский, М.К. Мамардашвили рассматривали субъективное не менее объективным, чем так называемое объективное:

Что делать, самый нежный ум Весь помещается снаружи.

О. Мандельштам Снаружи, а не между ушами, как шутят американские психологию. Напрашивается вывод об объективности субъективного мира человека, что чувствовал (или знал?) П.Я. Гальперин, высказавший (без излишней аргументации) убеждение в том, что психология когда-нибудь станет объективной наукой о субъективном мире человека (и животных)5. Редко обращается внимание на то, что Гальперин перевернул навязшее в зубах определение предмета психологии как науки о субъективном отражении объективного мира. В его определении подразумевается расширенное понимание объективного, включающего в свой состав и субъективное вовсе не являющегося “социальной метафорой”, как о нем говорили советские психо логи. Субъективный мир стоит наравне с объективным миром. А в каких отношениях окажутся оба мира — вопрос личной судьбы и обстоятельств. Для психологии — это искомое, проблема, при решении которой возможны разные варианты. Конечно, человек так или иначе отражает объективный мир, с большим или меньшим успехом ориентируется и действует в нем. Носитель субъективного мира может дистанцироваться от объективного мира, порождать иной мир, погружаться в него или объективировать;

быть его хозяином или заложником, а то и жертвой. Испытывать внутреннюю клаустрофобию, бежать от себя.

Ориентироваться в своем собственном мире (мирах!), а тем более овладевать им, жить в нем и с ним в мире никак не проще, чем жить в так называемом объективном мире.

Приведенные соображения мыслителей и ученых XX века об объективности идей, смыслов, ценностей, аффектов, наконец, субъективного мира большинством психологов могут быть восприняты как своего рода эпатаж, хотя читатель книги Дэниела И. Робинсона заметил изложение взглядов Парменида из Элеи, согласно которым все, что имеет реальное бытие, — все, что реально есть, — должно быть вечным и неизменным;

и такое реальное бытие не может быть раскрыто посредством чувств. Внутренне противоре чиво приписывать существование тому, что никогда не является одним и тем же в разное время;

и непоследовательно утверждать, что любая существующая вещь возникает из ничего. Чтобы избежать этого тупика, нужно вывести чувственность из сферы реального существования, так как лишь ощущение проявляет такое непостоянство. То, что останется после отбрасывания ощущений, есть сфера абстракций — непоколебимых и вечных истин, если и являющихся доступными, то только для разума6 (см. с.50, 51). Здесь уже идея, абстракция более объективна, чем объективный мир в привычном для нас смысле слова. Это вовсе не означает, что им можно пренебречь. “Ты должен все узнать, — говорит сам Парменид, — и неколебимое сердце совершенной Истины, и мнения смертных, в которых нет истинной достоверности”. Мнения “ты Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты//Сочинения. М. 1989, с.422.

Гальперин П.Я. Психология как объективная наука. Москва–Воронеж. 1998, с.271.

Робинсон Д.

должен узнать”, “но удерживай мысль от этого пути исследования”. Г.Г. Шпет, приводящий эти высказывания Парменида в статье «Мудрость или разум?», развивал важную не только для философии, но и для психологии идею:

Философия как знание сознается тогда, когда мы направляем свою мысль на самое мысль. Бытие, как то, что есть, как истина, тогда изучается подлинно фи лософски, когда наша рефлексия направляется на самое мысль о бытии. Ибо для мысли мысль открывается в себе самой, в своей подлинной сущности, а не как возникающее и преходящее, “нам кажущееся”, здесь подлинно “незыблемое сердце совершенной Истины”. Бытие само по себе есть бытие, и только. Лишь через мысль бытие становится предметом мысли и, следовательно, предметом философии как знания. Нужно прийти к этому сознанию, что бытие философски есть через мысль, что предмет мысли и предмет бытия есть одно и то же, есть один предмет. “Одно и то же, — по Пармениду, — мышление и бытие”. Или он говорит еще яснее: “Одно и то же мышление и то, на что направляется мысль;

и без сущего, в зависимости от которого высказывается мысль, ты не найдешь мышления”. Итак, не только предмет бытия для философии есть предмет мысли, но и мысль, на которую направляется философия, есть непременно мысль о предмете, и мысли “ни о чем”, следовательно, нет. Здесь у философии как знания — прочное и надежное начало. Сказанное Парменидом и прокомментированное Шпетом имеет прямое отношение к психологии в целом, и в особенности к психологии мышления. Мы узнаем здесь проблему предметности мышления, но не только. Мы узнаем здесь и проблему бытийности мышления и его участности в бытии — проблему, над которой плодотворно работали М.М. Бахтин, а позднее М.К. Мамардашвили.

Мне представляется, что направленность мысли на самое мысль, равно как рефлексия, обращенная на направленность самой мысли, характеризует не только философскую мысль, а представляет собой непременное условие теоретического мышления, в какой бы сфере оно ни наблюдалось. Характеристика теоретического мышления, данная Г.Г. Шпетом, полнее характеристики, данной В.В. Давыдовым, который считал его главным признаком наличие рефлексии. Афористическую характеристику теоретического мышления дал А.С. Пушкин: Думой думу развивает. Категоричен, а скорее, оптимистичен, был И.А.

Бродский, заявивший, что люди думают не на каком-то языке, а мыслями. Ему же принадлежит примечательная характеристика рефлексии как post scriptum’a к мысли. Можно добавить: и pre scriptum’a к действию. Здесь мы выходим за пределы оппозиции субъективности/объективности идеи, мысли и констатируем нечто большее — существование теоретического мира. Именно теоретического, несмотря на всю предметность мысли или благодаря ее предметности, что точнее. Этот мир можно называть по разному.

У Платона — это мир идей, которому противостоял мир теней. Г.П. Щедровицкий был более осторожен, но и более практичен. Он говорил о мире мышления, который должен быть положен “как новая реальность в мир, отдельная от реальности материи и противостоящая ей…, это особая субстанция, существующая в социокультурном пространстве”8. В этом же ряду можно вспомнить представления о пневматосфере или духосфере (П.А. Флоренский), о семиосфере (Ю.М. Лотман) или о когитосфере. В термине семиосфера под черкивается знаковый характер мысли, невозможность бесплотной мысли, укорененность мысли и смысла в бытии (Г.Г. Шпет), даже гегелевское тождество мысли и бытия (Э.В. Ильенков).

Согласимся с К. Поппером, написавшим в книге «Мир Парменида» (1998), что Парменид был первым, кто стал явно утверждать о существовании теоретического мира как особой реальности, скрытой за феноменальным миром. Он отчетливо сформулировал критерий реальности, указывая на то, что подлинная реальность — это теоретический мир, который инвариантен по отношению к любым кажущимся изменениям. Интенция всей книги К. Поппера состояла в том, чтобы проиллюстрировать действие принципа, согласно которому вся история является или должна быть историей проблемных ситуаций и в силу этого мы лучше можем понять мыслителей прошлого9. Это весьма поучительное соображение: вне проблемных ситуаций не может быть ни истории, ни теоретического мира, да и человек создан так, что он не может жить без проблем. Если их нет, он их придумывает (на свою голову). Дэниел Робинсон, излагая историю идей в психологии, по сути дела, выявляет ее теоретический мир, хотя и не ставит перед собой такую задачу. В каком-то смысле он идет еще дальше К. Поппера. Он считает, что интеллектуальная история, в отличие от истории политической и социальной, является пророческой. Неудачно построенная аргументация, ведущая к сомнительным или разрушительным следствиям, сохранит свои свойства в любом и каждом воплощении10 (с.24). Это сюжет, подобный упомянутому выше (о свойстве жизни уподобляться Шпет Г.Г. Философские этюды. М., 1994, с.233-234.

Щедровицкий Г.П. Философия. Методология. Наука. М. 1997, с.10.

См. Овчинников Н.Ф. Парменид — чудо античной мысли и непреходящая идея инвариантов // Вопросы философии. 2003, №5, с.81, 83.

Робинсон Д.

воображению, мысли, мифологии, искусству, науке), даже сновидению и бреду, уровень которого, как заметила М. Цветаева, может быть выше уровня жизни.

Идея подобна произведению искусства, которое, — согласно В.В. Кандинскому, — отделившись от художника, получает самостоятельную жизнь, обладает активными силами, живет, действует и участвует в созидании духовной атмосферы11. Идеи в буквальном смысле слова витают в воздухе. Один из героев Умберто Эко заметил, что если тебе пришла идея в голову, можешь быть уверен, что она уже приходила и кому-то другому. Важно уметь понять ее, продумать основания и следствия, в чем неоценимую пользу оказывает история идей в философской психологии и их судьба в психологии, отпочковавшейся от философии. О генеалогии идей, бытующих в современной психологии (автор рассматривает психологию до 1950 г.), редко задумываются, хотя теоретическая реальность, реальность идей несомненно скрыта и за психологической (человеческой) эмпирией, экспериментатикой, практикой, феноменологией. И в то же время теоретическая реальность явлена не только в форме знания, но и в форме знания о не-знании, в качестве своего рода вызова. В психологии также есть свои инварианты (архетипы), маскируемые многообразными формами поведения, деятельности и сознания людей в меняющихся обстоятельствах их жизни. Многие из них в свое время были эксплицированы.

Все сказанное об объективности интеллектуальных достижений делает их вполне почтенным предметом научного исследования. Книга Д. Робинсона, насколько мне известно, — это первый и вполне интересный опыт систематического изложения истории идей в психологии. Она не претендует на то, чтобы быть книгой по истории психологии, и может, как предвидит автор, удивить и даже разочаровать авторов книг по истории психологии. Не стану предварять реакции на книгу Робинсона историков психологии, но мой опыт чтения ее говорит о том, что результатом такого чтения является не только лучшее понимание истории психологии, но и иное отношение ко все более расширяющейся предметной области психологии12.

Если говорить о жанре книги Д. Робинсона, то, при всей оригинальности, ее можно поместить между историей психологии и исторической психологией 13.

М. Коул — автор одной из последних книг, посвященных культурно-исторической психологии14, назвал ее наукой будущего. Как следует из истории культуры, в том числе и из истории психологии, истории психологических идей, культурно-историческая психология в такой же мере является наукой прошлого. Это, лишь на первый взгляд парадоксальное, утверждение демонстрирует книга Д. Робинсона, где возникновение психологических идей, их жизнь и судьба даются на фоне культуры и истории. Конечно, остается вопрос, что берет психология у культуры и истории и что она им возвращает. Казалось бы, о равноценности вкладов и заимствований говорить не приходится: взаимоотношения, скорее, асимметричны.

Разумеется, непревзойденным примером влияния на культуру (если оставить в стороне знак влияния) является психоанализ. Амбивалентность отношения культуры к психоанализу прекрасно выражена в шутливом (только по форме) стихотворении И. Бродского «Письмо в бутылке», повторяющем сюжет Е.

Баратынского и О. Мандельштама:

Доктор Фрейд, покидаю Вас, сумевшего (где-то вне нас) на глаз над речкой души перекинуть мост, соединяющий пах и мозг.

Близко по масштабу влияние прагматизма и бихевиоризма, но только на американскую культуру.

Консервативная Европа не столь чувствительна к психологическим новациям, что, может быть, не так плохо. Как справедливо пишет Д. Робинсон, слишком много психологий породили эмпиризм и ра ционализм, отношения между которыми на протяжении многовековой истории философии и психологии руководствовались принципом взаимной «фальсификации», а не принципом взаимного «сочувствия». К.

Поппер и С.В. Мейен лишь давали название тому, что было и тому, каким хотелось бы видеть будущее.

Возможно, поэтому прошло время, когда психология, возникшая и развивавшаяся вместе с философией на протяжении многих веков, была неотъемлемой частью культуры и истории, вольно или невольно, но весьма эффективно участвовала в решении задач управления поведением и деятельностью людей. Д. Робинсон говорит о взаимности влияния, обращая внимание на примечательную регулярность, с какой философы материалисты процветали в периоды империи, а спиритуалистические идеалистические философы всплывали на поверхность в периоды начинающегося разрушения. Интеллектуалы, хотя из этого и бывали достопримечательные исключения, выступали в роли апологетов столь же успешно, как и в роли критиков, а так называемые системы мысли очень часто представляют собой не что иное, как рационалистические объяснения фактов, преобладающих в жизни15 (см. с.103). Если бы Д.Робинсон ближе был знаком с Кандинский В.В. О духовном в искусстве. М. 1992, с.99.

См. Зинченко В.П. Преходящие и вечные проблемы психологии. Послесловие // Аткинсон Р.Л. и др. Введение в психологию. СПб–М. 2003.

См. Шкуратов В.А. Историческая психология. Ростов. 1996.

Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М. 1997.

Робинсон Д.

происходившим в нашей стране, возможно он бы отнес идеологов коммунистической утопии, цинично прикрываемой так называемым диалектическим и историческим материализмом, к достопримечательному исключению из замеченной им регулярности. Эту достопримечательность заметили А. Белый и Б.

Пастернак, писавшие об исчезновении в СССР материи. Заметил ее и Л. Виттгенштейн, побывавший в СССР в 1937 г.: «Разве это не удивительно, что, несмотря на их мнимый материализм, русские пытаются сохранить тело Ленина навеки»16. Сегодня идеалистов у нас не наблюдается, зато спиритуалисты и эзотерики — в избытке.

Wittgenstein L. Personal recollections. Oxford, 1991, p.141.

Часть Автор не без иронии пишет о том, что психология после отпочкования от философии получила привилегию называть себя молодой наукой: “Именно такой подход к основаниям науки более или менее гарантирует каждому поколению психологов привилегию переоткрытия некоторых из самых примечательных идей в истории мысли”1 (с.463). Память — не самая сильная сторона психологического сообщества. Долги весьма неохотно признаются не только перед философией или философской психологией. “Никто из современных психологов не обращается, робея, к анналам учений девятнадцатого столетия, пытаясь обнаружить там проблемы и методы, подходящие для психологии. Самый беглый взгляд на курсы и тексты по психологии как студенческого, так и профессорского уровня покажет, без сомнения, а возможно, и без сожаления, что сознательно признаются лишь очень немногие долги девятнадцатому столетию” (там же).

Д. Робинсон пишет, что дело не в том, чтобы признать современного бихевиориста, изучающего роль болевого или пищевого подкрепления в обучении тем или иным формам поведения, учеником Иеремии Бентама. Изменились методы исследования, изменилась терминология, но предмет остался. Остались и проблемы. Именно в этом смысле автор говорит о том, что задача всегда состояла в том, чтобы сохранить предмет, развивая далее научные методы и теории. Однако получалось это далеко не всегда. Претензии при зарождении тех или иных психологических направлений часто превосходили их объяснительный потенциал.

Иногда это было связано с вполне разумным самоограничением или с осознанием ограниченности метода.

Д. Робинсон констатирует, что, например, бихевиоризм уступил (без сожалений) ум — философии, тело — биологии, а личность — клиницистам. О душе, в контексте разговора о бихевиоризме, даже и вспоминать как-то неуместно. Зато технические приемы модификации поведения рекомендуется применять без ограничений как по отношению к “организмам” белых крыс, осужденного преступника, аутистического ребенка, дрессированного тюленя, шизофренического пациента, так и по отношению к трудному студенту (с.486).

Д. Робинсон фиксирует парадоксальную ситуацию, связанную с возникновением и развитием экспериментальной психологии. С одной стороны, сужается предметное и проблемное поле исследований, из него исчезает ряд предметов (например, поступок, душа) из-за невозможности применения к ним экспериментального метода исследования;

автор это называет метафизическим обязательством относительно метода, которым, возможно, неосознанно связал себя современный психолог. А с другой стороны, экспериментальный метод как основное достижение научной психологии, остающийся в центре психологии, пребывающий там до сих пор со времен Вундта—Титченера, ищет свой предмет. И, добавим, часто находит его вне того пространства, которое ранее обозначалось как психологическое. Это особый сюжет, получивший название редукционизма в психологии. Предмет психологии, подчиняясь методу, начинают искать не там, где потеряли, а там, где ищущему кажется светлее. Слишком часто — только кажется. В этом, конечно, есть и положительная сторона. Начинается эпоха конструирования предмета психологии. Строго говоря, эпоха конструирования предмета началась в античности, так что она, скорее продолжается. Различия состоят в том, что меняется пространство, в котором ищется и конструируется предмет психологии.

И психика, и то, что начинает признаваться таковой, изучаются не-психологическими методами.

Тем самым безгранично расширяется предметная область психологии, строится онтология психики.

Остановимся на этом подробнее. Онтология-то строится, но она какая-то удивительная, чтобы не сказать странная. Ее источником оказывается не реальность как она есть, а реальность, построенная в эксперименте, реальность, максимально очищенная от любых жизненных обстоятельств, которые могли бы нарушить “строгость” эксперимента, помешать получению стерилизованных, дистиллированных результатов. Это “башня молчания” в опытах И.П. Павлова (произнесшего свое знаменитое: “Все в методе”);

остановленные мгновения в тахистоскопических исследованиях восприятия, внимания, кратковременной памяти;

или максимально полная сенсорная и перцептивная изоляция в экспериментах с людьми;

запоминание бес смысленных слогов с целью измерить свойства “чистой мнемы”. Своего рода апофеозом было определение световой чувствительности глаза С.И. Вавиловым и Ю.Б. Харитоном, которые нашли, что глаз чувствителен к одному кванту света. Это эквивалентно тому, что он мог бы воспринимать в безвоздушном пространстве горящую свечу на расстоянии, равном 500 км, если бы она еще могла в нем гореть. Психологи, в сотрудничестве с другими, построили как бы свой беспредметный научный мир. Мир изолированных цве тов, запахов, звуков, текстур, случайных последовательностей, ассоциативных рядов. Они пытались очистить пространство от времени и время от пространства. Кстати, психологи начали создавать абстрактные и беспредметные миры задолго до художников, поэтов, композиторов, не говоря уже о кино.

От таких миров не так прост возврат к мирам реальным, если они еще сохранялись и если мы знаем, что они собой представляют (?). Не знаю, как с абстрактными мирами в искусстве, но в науке любой эксперимент Робинсон Д.

Робинсон Д.

несет на себе печать абсурда. Ведь эксперимент есть создание условий или ситуаций, которые в реальной жизни не встречаются. В нем трудно обнаружить, по крайней мере, с обывательской точки зрения, жизненный смысл, бытовую рациональность. В этом смысле теоретический мир психологии оказывается не только более предметным в силу предметности мысли, но и более природосообразным по сравнению с миром, построенным экспериментальной психологией. В любом случае, взаимоотношения обоих миров должны быть предметом размышления.

Исходный красивый замысел, который был на заре создания экспериментальной психологии, вполне ясен. Он состоял в том, чтобы разобрать душу на части, изучить элементы, из которых она состоит, а затем собрать воедино. И дело даже не в том, что душа не желает составляться, а может быть, и состоять из элементов, а в том, что “материя”, подлежащая собиранию, опредмечиванию, одушевлению, все увеличивается. Такое увеличение происходит не без влияния, а то и прямого участия душ и (и сознания).

Душа не столько складывается из элементов,сколько раскрывается и “изготовляет” свои “элементы”, о чем будет сказано ниже. Соответственно, задача синтеза психологического знания отодвигается все дальше и дальше. Аналитические тенденции в психологии все еще преобладают. Это только гению Гёте казалось, что чередование анализа и синтеза столь же естественно, как систола и диастола. Конечно, попытки интеграции психологического знания иногда приводят к успеху, но они почти не имеют отношения к исходному замыслу — синтезу души из найденных элементов и даже из найденных целостностей.

Я не ставлю перед собой цель обессмыслить достижения экспериментальной психологии, но поставить ряд вопросов — полезно. Может быть у психологов была иллюзия относительно того, что разбираемы на части предмет был душой? Может быть, они изначально изучали не ее, а нечто другое, поэтому-то так беспомощны попытки ее синтеза из элементов, которые на самом деле являются элементами психики, а не души. И из книги Д. Робинсона и из оригинала видно, что трактат Аристотеля «О душе» посвящен в такой же мере душе, как и ее “привходящим свойствам”, т.е. состояниям души, связанным с телом. Таковыми являются ощущения, аффекты, память, образы и пр. От них отличается ум, который хотя и обитает каким-то образом внутри души, но в отличие от души и других ее атрибутов является вечным3 (см.

с.85). Значит рассматриваемые Аристотелем свойства души можно назвать психикой, а душа и ее деятельность есть нечто иное. Если это действительно так, то психология, экспериментально изучающая психику, строго следует аристотелевским традициям, но не всем, а только одной из…, а именно — естественнонаучной традиции, возможно искусственно выделенной из учения Аристотеля о душе. Поэтому неизменно возникает вопрос относительно возможного отношения результатов экспериментальных психологических исследований к жизненным реалиям. Изредка возникает вопрос и о душе, что она есть, помимо ее психических свойств и функций.

Чаще всего ответ на этот вопрос заменяется констатацией факта. Время от времени, кто с сожалением, а кто с гордостью заявляет, что раньше психология была наукой о душе, а теперь она стала наукой об ее отсутствии. Подавляющее большинство по умолчанию разделяет последнее утверждение. По пальцам можно перечислить психологов, не отказавшихся от души как предмета изучения. При чтении книги интересно проследить развитие представлений о душе, ее функциях, атрибутах, взаимоотношениях с материей, с телом, о гармонии и дисгармонии ее сил и способностей. Не менее интересно проследить, как постепенно вытесняется и испаряется само понятие души. Вначале оно заменяется понятием “ум”, затем — понятием “психика”;

проблема взаимоотношений души и тела заменяется психофизиологической проблемой, решение которой берет на себя (правда, без надежды на успех) физиологическая психология, редуцирующая, в конце концов, не только душу, но и тело к мозгу, ищущая нейроны сознания. Г.Г. Шпет, как бы предвидя подобное, говорил, что возникнет целлюлярная психология.

Русскоязычному читателю в дополнение к рассказу автора можно порекомендовать обратиться к «Лекциям по античной философии» М.К. Мамардашвили, в которых более подробно прослеживается античный дискурс о душе. Мамардашвили связывает идею души с идеей формы и у Сократа, и у Платона.

“Формы — как конструктивного органа жизни, без которого человеческие способности как эстетические, так и способности восприятия и мышления “уходят в песок”. Теряются. Разрушаются временем”4. Наличие души, обладающей идеальной формой, есть условие преодоления хаоса, восприятия природной необходимости, которая не дана неопределенному мышлению.

Под душой мы постепенно уже начинаем понимать своего рода некоторую душу душ. Что называется у Платона душой? — Душа душ, то есть такой предмет, воздействие которого на людей рождает в них души. Конструктивный предмет, подобно музыкальному инструменту, который тоже есть Душа душ. Мамардашвили приводит следующее разъяснение Платона:

… гармонию, пути которой сродни круговращениям души, Музы даровали каж дому рассудительному своему почитателю не для бессмысленного удовольствия Робинсон Д.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М. 1999, с.249.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.251.

— хотя в нем только и видят нынче толк, — но как средство против разлада в круговращении души, долженствующее привести ее к строю и к согласованности самой с собой. Это же относится и к мышлению:

… усвоив природную правильность рассуждений, мы должны, подражая безупречным круговращениям бога, упорядочить непостоянные круговращения внутри нас. Мамардашвили подробно и убедительно показывает, что само понятие души и рассуждение о ней или о Логосе на уровне идеальных предметов и есть условие проявления понятий природной необходимости. Есть условие способности философа или ученого видеть в природе не явления, которые хаотичны и разрознены, а действие того, что греки называли по природе. В последнюю выписку следует вчитаться особенно внимательно. Психологи, притязая понять душу, отказались от нее и как от средства познания, во всяком случае, главной предпосылки познания, видения “по-природе”:

И такой предпосылкой является существование, возникновение особых конструктивных предметов, через которые и при условии существования которых можно мыслить и говорить о существовании природной необходимости. А без них, то есть если душа наша не организована и не воспроизведена через эти особые предметы, мы никакой природной необходимости увидеть не сможем и не узнаем. И тогда, присутствуя, как я цитировал вам старых философов, мы отсутствуем. Выражаясь на привычном психологическом языке, речь идет о преодолении постулата непосредственности, о восприятии, опосредствованном душой, “шестым” органом чувств, истинных, а не случайных явлений. Для такого восприятия, как говорил Платон, нужно “повернуть глаза души”. Эта же линия рассуждения продолжается Аристотелем, который предполагал существование ума или порядка.

Человек сам по себе — со своими личными способностями восприятия, рассуждения и чувства — он ничего не стоит. Он — ничто, если к нему не приставлены особые предметы, которые существовали бы, которые самодействовали и, тем самым, помогали бы ему.10 И здесь античные мыслители подходят к проблеме развития, при обсуждении которой важнейшую роль также играет понятие формы, т.е. чего-то такого, что неразложимо на взаимодействующие части. Например, согласно Аристотелю, — ребенок вырастает, “руководимый” формой взрослого: это она как бы вытягивает из ребенка то, чем он станет.11 В этой мысли об идеальной форме заключен главный смысл культурно-исторической психологии.

Предлагая замечательную метафору души, Платон говорит об окрыленной паре коней (аффект и разум) и вознице (воля). Это можно понять так, что душа не сводится к своим атрибутам (как это было у Демокрита). Видимо, душа — это некоторый таинственный избыток познания, чувства и воли, некий идеальный предмет, форма. Возможно, это форма форм или, как у Аристотеля, — порядок порядка, закон законов, мысль мыслей, движение движения. М.К. Мамардашвили настойчиво подчеркивает конструктивный характер “идеальных предметов”, “идеальных форм”, которые он то отождествляет с душой, то считает их ее органами. В любом случае, — это конструкции, через которые канализируется сам по себе хаотически разбросанный ход наших впечатлений, переживаний и мыслей.12 Такие конструкции и есть условие построения теоретического мира, о котором писал Парменид. Увиденные Мамардашвили у античных авторов функции организованной души, вкупе с построенными конструкциями, потом получали разные наименования: “органы, душой и сознанием назначенные” (И.Г. Фихте);

“органы чувств-теоретики” (К. Маркс);

“предметные рецепторы” (Ч. Шеррингтон);

“функциональные органы индивида” (А.А. Ух томский);

“органы-новообразования” (Л.С. Выготский);

“идеальные формы” (Э. Шпрангер);

артифакты (М.

Вартофски);

артеакты, амплификаторы, усилители (М.К. Мамардашвили). К этому можно добавить попу лярные в когнитивной психологии когнитивные схемы и карты, начало изучения которым положили Э.

Толмен в США и Ф.Н. Шемякин в СССР. Со времен бл. Августина подобные внешние и внутренние (собственные) средства деятельности получали обобщенное наименование посредников-медиаторов.

Ключевым и собирательным в этом перечне может быть положение о функциональных органах новообразованиях, душой и сознанием назначенных. А раз так, то такие “третьи вещи”, тела “второго Платон. Сочинения. М. 1971, т.3 (ч.I), с.488.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с251.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.252.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.252.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.248-249.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.192.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1999, с.254.

рождения”, как их называет Мамардашвили, одновременно и духовны, и телесны. На это же можно посмотреть и глазами Ф. Ницше: созидающее тело создало себе дух как дань своей воле. Если оставить в стороне различия между материализмом и идеализмом, которыми, почти как советские диалектические материалисты, озабочен Д. Робинсон, то смысл двух позиций одинаков. В обеих речь идет о конструктивных функциях, о новообразованиях, о самосозидании, о внутреннем росте. В пределе — о том, что сам человек не факт, а акт, притом одушевленный (П.А. Флоренский), точнее, он артифакт или артеакт, т.е. существо искусственное, в широком смысле слова, — существо экспериментальное. Давно сказано:

“природа не делает людей, люди делают себя сами”. И успех в этом самопроизводстве или само произведении не гарантирован, что в аргументации не нуждается. Но прав был и Спиноза, говоривший: то, на что способно человеческое тело, никто не определил. Не определены и возможности человеческого духа.

И экспериментальная психология, приоткрывающая человеку его возможности, какими бы они ни были — физическими, психическими — духовными, делает полезное дело. Она, часто сама того не сознавая, делает дело, адекватное конструктивной природе человека. Она создает ситуации, которых в жизни не бывает, но ведь и человек, как категорически говорил М.К. Мамардашвили, все делает, как в первый раз. Дважды войти в одну и ту же реку он, действительно, не может, не может дважды совершить одно и то же движение, одинаково произнести одно и то же слово. Он их не повторяет, а строит. Пределы строительства (телесного и духовного) прощупывает экспериментальная психология, добиваясь порой удивительных результатов.

Подобное и, конечно, не единственное “оправдание” экспериментальной психологии не отменяет проблемы души, которой продолжает заниматься философская психология. Напротив. На этом пути открываются возможности соединения гуманитарного и естественнонаучного подходов в психологии.

В идее опосредствования—посредничества—медиации смыкаются культура, теоретический и экспериментальный миры психологии и подавляющее большинство психологических практик (независимо от того, осознают ли это сами практикующие психологи). Хотя эта идея артикулировалась в античности, затем терялась, возрождалась и вновь терялась, а после Л.С. Выготского стала едва ли не общепризнанной, сам акт опосредствования представляет собой тайну и вызов психологии. Что, впрочем, неудивительно, ибо акты медиации есть акты творения субъективного мира человека. Этот вызов отваживаются принять очень немногие. Наиболее перспективны подходы Б.Д. Эльконина и Дж. Верча.

Возвращаясь к проблематике души, следует отметить еще одно немаловажное обстоятельство, которое, если и не ускользнуло вовсе из поля зрения Д. Робинсона, не было выделено специально. Его книга имеет четкую структуру. Первая часть — философская психология, а две другие имеют одинаковое название — от философии к психологии. У читателя может возникнуть впечатление, что философская психология, трансформировавшись в психологию, исчезла. На самом деле подобное впечатление будет ложным. Философская психология продолжала и продолжает существовать и развиваться. Ее существенной частью является, в отличие от классической психологии, продолжение дискурса о душе и духе, взаимоотношениях души и тела, об одушевлении тела и овнешнении души.13 Реконструируются традиции православной патристики, где развивались представления об энергийной проекции человека.14 С последними, видимо, связаны размышления А.А. Ухтомского об анатомии и физиологии человеческого духа, о доминанте души. Дальнейшая эволюция философской психологии, рассказ о которой Д. Робинсон прервал практически на полуслове, и ее современное состояние не только до середины XX века, но и нынешнее — заслуживает специальной книги. В нашей отечественной традиции представляют огромный интерес пси хологические воззрения С.Л. Франка, А.А. Ухтомского, П.А. Флоренского, Г.Г. Шпета, А.Ф. Лосева, М.М.

Бахтина, Э.В. Ильенкова, Э.Г. Юдина, М.К. Мамардашвили. Не менее интересны психологические взгляды Ф. Ницше, Х. Оргтега-и-Гассета, Ж.П. Сартра, М. Мерло-Понти, М. Фуко, Ж. Батая, М. Бланшо и др.

Здесь можно лишь с сожалением констатировать, что подавляющее большинство психологов мира не считают философскую психологию психологией. И снова мешает этому негласное отождествление психологии с экспериментальным методом, его фетишизация. История и теория психологии — это кажется естественным, по крайней мере — привычным. А философская психология — это уже чересчур и воспринимается чем-то вроде возврата к античности и патристике. В то же время, только через философию психология может осознать себя, внести посильный вклад в культуру, в образование. Последнее нуждается и в философской дидактике.

Для отечественного читателя книга Д. Робинсона имеет особое значение. Дело в том, что в советское время психология, наряду с другими гуманитарными науками была настолько идеологизирована, что так называемая методология советской психологии пронизывала теорию (теории) психологии, а то и вытесняла ее вовсе. Даже наиболее авторитетные теории, например, культурно-историческая психология Л.С. Выготского, психологическая теория деятельности С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева, были совсем Подорога В.А. Феноменология тела. М. 1995.

Хоружий С.С. Подвиг как органон. Организация и герменевтика опыта в исихастской традиции // Вопросы философии. 1998, №3.

Ухтомский А.А. Доминанта души. Рыбинск, 2000.

не свободны от идеологических и методологических штампов. Родимые пятна социализма сохраняются на нашей научной и учебной литературе по психологии, в том числе и по истории психологии, до сих пор.

Методологические принципы детерминизма, отражения, системности, рефлекторной природы психики, деятельности и, в дополнение к последнему — единства сознания и деятельности, вторичности, а по сути, — второсортности сознания — все это своего рода прокрустово ложе, в котором должна была укладываться теоретическая работа. Эти же принципы служили критериальной базой для оценки истории психологии и новых достижений в области теории психологии. Приходится только удивляться, что, несмотря на суровые ограничения свободы мысли, советское время ознаменовалось возникновением и развитием целого ряда продуктивных научных направлений и серьезными достижениями во многих областях психологии, в их числе — и в теории психологии. Возможно, секрет состоит в том, что такие психологи, как Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин, А.В. Запорожец, В.В. Давыдов, добровольно принудительно взявшие на себя обязательства создавать и развивать марксистскую психологию, действительно погружались в философию (не только марксистскую) и интересно размышляли о предмете психологии, о единицах анализа психики, о сознании, деятельности, личности, о проблемах развития психики и сознания, предлагали свои варианты смыслового строения сознания, структуры предметной деятельности, развития произвольных движений, соотношения внешнего и внутреннего, формирования умственных действий и понятий, соотношения мысли и слова, эмпирического и теоретического мышления в обучении и развитии индивида и т.п.

Избыточная аргументация объективности существования идеальных смыслов, мира идей или теоретического мира мне понадобилась для того, чтобы напомнить психологам, что он существует и в психологии. И существует независимо от того, знают они о нем или нет, отрефлексирован он ими или нет.

Подобное напоминание тем более уместно, что в психологии после длительного господства идеологии уже несколько десятилетий длится не только “методологическая передышка”, почти замерла работа в области теории психологии. Дело даже не столько в малой частоте публикаций на эти темы, сколько в редкости диалогических встреч сознаний, вне которых живая идея не может родиться, развиваться, стать событием.

Систематическую работу не могут заменить замечательные в своем роде реминисценции, связанные с юбилейными датами выдающихся отечественных психологов–создателей оригинальных направлений и научных школ: Г.И. Челпанова, А.А. Ухтомского, С.Л. Рубинштейна, Н.А. Бернштейна, Л.С. Выготского, В.Н. Мясищева, Б.М. Теплова, А.Р. Лурия, Б.В. Зейгарник, П.Я. Гальперина, А.Н. Леонтьева, А.А.

Смирнова, П.И. Зинченко, А.В. Запорожца, Д.Б. Эльконина, М.И. Лисиной, В.В. Давыдова и др.

Конечно, приятно, что в развитии научного и культурного наследия многих из советских ученых участвуют наши зарубежные коллеги, но теоретический вакуум, образовавшийся в отечественной психологии, налицо. Слишком медленно растет интерес к современной философской психологии. К сожалению, психологи чаще обращаются к восточной мудрости, чем к европейскому разуму, забывая о том, что психология как наука — все же порождение последнего. Дефицит теоретической работы особенно удручает еще в связи с тем, что число психологов по сравнению с советскими временами увеличилось в десятки раз, а процент профессионалов, в лучшем случае, остался прежним. Соответственно, и подготовка психологов достигла гомерических размеров. В ней история и теория занимают, мягко говоря, не самое почетное место. Сегодня система образования психологов (если употребимо слово система к этому предмету) ориентирована, за редчайшим исключением, на их будущую практическую работу при минимуме не только теоретических, но и фундаментальных знаний. В принципе такое возможно при подготовке специалистов для практической работы с людьми. Но тогда такое образование должно называться другим словом, а не словом психология. Например, в США это называется поведенческой наукой, социальной работой (последняя появилась и у нас), где преобладает обучение практическим умениям и навыкам, а не обучение психологическим теориям, концептам, экспериментам, не погружение в экзистенциальную проблематику души и духа. Более того, при решении многих утилитарно-практических задач про тивопоказано погружаться в проблематику сознания, личности, свободной воли, свободного выбора и свободного действия. Например, специалисту по нейролингвистическому программированию вовсе не нужно знать нейронауку, лингвистику и программирование. В противном случае он не сможет шаманить и лишится своего куска хлеба с маслом.

Если же речь идет о подготовке психолога в подлинном смысле этого слова, то он должен знать и ориентироваться в вечных проблемах психологии, которым посвящена книга Д. Робинсона. Она полезна как начинающему, так и зрелому психологу, особенно преподавателю психологии. Она поможет развеять уже укоренившуюся иллюзию, что психология — это очень просто, что психолог — это человек, который дает советы. В этом уверены тысячи молодых людей, связывающих свое будущее с психологией, поступая на со ответствующие факультеты и отделения. Еще более печально, что в этом уверены и сотни новобранцев– преподавателей психологии. Г.Г. Шпет назвал бы их практиками–практикантами, насаждающими фельдшеризм в психологии с элементами драматизации, группового тренинга, тестирования, харизмейкерства и т.п.. Впору открывать программу по развитию теоретического мышления у психологов по примеру известной программы Д.Б. Эльконина и В.В. Давыдова, посвященной развитию теоретического мышления у младших школьников, которую они создавали с начала 60-х гг. XX века. К счастью, научная школа Эльконина–Давыдова — одна из немногих — еще существует и плодотворно работает.

Неспешное чтение книги Д. Робинсона, несомненно, будет способствовать пробуждению интереса к теоретическому миру психологии и восстановлению вкуса к теоретическому мышлению. Выражаясь словами Томаса Элиота, в погружении в мысли про мысли о мыслях есть своя прелесть. Конечно, дело не только в прелести, даже не в эстетике мышления. М.К. Мамардашвили говорил, что “состояние, в котором я мыслю, особое;

без этого состояния мы видели бы вещи, видели бы богов, следовали бы ритуалам. То есть — это отдельное бытие мышления…”16. В это состояние человек может себя привести или впасть путем деавтоматизации, деспонтанизации, десимволизации привычных способов видения и действия в мире, от странения от того, что видится по законам знаково-символических связей на его “культурном” сознании.

Дж. Гибсон описывал это как переход от восприятия видимого мира к восприятию видимого поля;

это процедура, которую еще называют распредмечиванием мира. При этом мысль, автономизируясь от предмет ного мира, приобретает новые степени свободы по сравнению с предметным действием. После свободного полета она возвращается или восходит к своему конкретному. Как говорил А. Бергсон, мысль, будучи брошена на поле действия, должна оказаться на ногах. Но за свободу мысли приходится расплачиваться: от абстрактного нередко “восходят” не к тому конкретному. А без свободы мысли было бы еще хуже и скучнее.

Д. Робинсону при изложении истории идей удалось удержаться на довольно шаткой грани. Он не приписывает предшественникам, будь они философы или философские психологи, современного понимания психологических задач. Особенно в последней части своей книги он пытается оживлять и одухотворять современность, обращаясь к древним и более поздним авторам. Едва ли можно возражать против того, что созданная экспериментальной психологией онтология психики нуждается в оживлении и одухотворении. Об этом говорит прорывающаяся время от времени у больших психологов тоска по целостным представлениям о реальности психического. Нельзя удовлетворить эту тоску, оставаясь в пределах необозримого фактического материала. Полезно возращение к истокам. М.К. Мамардашвили поставил к своему курсу «Лекции по античной философии» эпиграф из Гёте: “Истина давно обретена и соединила высокую общину духовных умов. Ее ищи себе усвоить, эту старую истину”. Б. Пастернак, вспоминая годы ученичества философии в Марбургской школе Г. Когена, характеризовал первоисточники как подлинные расписки мысли, оставленные ею в истории науки. Мало этого, школа знала, что «всякая мысль сколь угодно отдаленного времени, застигнутая на месте и за делом, должна полностью допускать нашу логическую комментацию»17. В этой работе нам помогает Д. Робинсон. Ему, конечно же, можно предъявить ряд претензий по поводу охвата материала, полноты представленности, как идейного наследия, так и современных течений психологии. Но ничто не мешает читателю мысленно (или фактически!) дополнить текст, что и делает автор послесловия, напоминая об отечественных традициях философской и теоретической мысли в психологии.

М.К. Мамардашвили, начиная читать курс лекций по античной философии, говорил слушателям:

Мертвые знания нам не важны — мы обращаемся к прошлому и понимаем его лишь в той мере, в какой можем восстановить то, что думалось когда-то в каче стве нашей способности мышления и то, что мы можем сами подумать. Так как проблема не в том, чтобы прочитать и потом помнить текст, а в том, чтобы суметь высказать мысль, содержащуюся в нем, как возможность актуального, тепе решнего мышления людей XX века. Он завершил свой курс советом читать Платона, “потому что многое из того, что вы делаете или будете делать, или подумаете, знаете вы об этом или не знаете, возвращается к этим истокам и существует в них, не в виде ответа, конечно, а в виде грамотного способа об этом думать и говорить. А ответа у Платона нет”19. Ответов нет и у Д. Робинсона. Но познакомиться с его способом размышления и обсуждения очень полезно для собственной идентификации как психолога.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М. 1999, с.273.

Пастернак Б.Л. Охранная грамота//Избранное в 2-х т. М. 1985. Т.2, с.156-157.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М. 1999, с.8.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М. 1999, с.309.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.