WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Georges Nivat Page 1 11/8/2001 ЖОРЖ НИВА СОЛЖЕНИЦЫН Перевел с французского Симон Маркиш в сотрудничестве с автором Издательство «Художественная литература» Москва 1992 Georges Nivat Page 2

11/8/2001 СОДЕРЖАНИЕ Игорь Виноградов Предисловие К русскому читателю Вехи «...И от крика бывают обвалы» Споры Континенты реальности Замки свода Борец Воин Божий Писать по-русски!

Быть русским!

«С того берега» Примечания Библиография Georges Nivat Page 3 11/8/2001 ПРЕДИСЛОВИЕ Первая глава этой книги, представляющая собою размеченную по годам краткую летопись жизни и творчества Александра Солженицына, включает в себя и события последних лет — начавшееся возвращение книг Солженицына на Родину, восстановление его в советском гражданстве, издание в СССР многомиллионными тиражами его трактата «Как нам обустроить Россию?». Но фиксация этих событий — едва ли не единственное дополнение по существу, которое автор внес (не считая ряда частных поправок и уточнений) в текст своей работы по сравнению с 1984 годом, когда монография, вышедшая по-французски еще в 1980 году, была опубликована лондонским издательством ОР1 в русском переводе.

Тем не менее я думаю, что, выбирая сегодня книгу, с которой разумнее всего было бы начать знакомство нашего читателя с той, достаточно многочисленной уже, литературой о Со лженицыне, что существует сегодня на Западе, издательство «Художественная литература» вряд ли могло бы сделать выбор более удачный и актуальный, чем книга, которую держит в руках читатель.

Книга эта принадлежит перу одного из самых видных и авторитетных западных русистов — профессору Женевского университета Жоржу Нива, выдающемуся знатоку русской культуры, известному своей давней и преданной любовью к России, инициатору и организатору — вместе с Витторио Страда, Ефимом Эткиндом и Ильей Серманом — многотомного издания «Истории русской литературы», высоко ценимой на Западе, а ныне выпускаемой издательством «Прогресс» и на русском языке. Вместе с тем Жорж Нива — не только академический ученый, историк литературы, но и широко известный на Западе публицист, эссеист и литературный критик, часто пишущий на самые актуальные темы современного общественного и литературного процесса в нашей стране. С творчеством Александра Солженицына его тоже, в частности, связывают давние и прочные отношения — он много о нем писал, и своего рода результатом, а на каком-то этапе — и итогом этой работы явилась и настоящая его книга.

Наверное, отчасти уже и поэтому она — в отличие от большинства западных работ о Со лженицыне, имеющих либо явно биографический уклон, либо посвященных полемическому обсуждению преимущественно мировоззренческих позиций писателя, его политических взгля дов, публицистики, исторических концепций и т. п.,— носит совсем иной характер. Книга Жоржа Нива — книга широкого обобщающего охвата, это попьггка дать цельный портрет Александра Солженицына — и как человека, и как общественного деятеля, и как публициста, и как мыслителя, идеолога, историка. И — что особенно редкостно — как писателя, как прозаика-художника. Недаром в телеинтервью известному французскому журналисту Б. Пиво А. Солженицын и сам назвал именно эту книгу как едва ли не единственную, автору которой его творчество интересно не только как политику, философу или историку, но и как литературному критику, историку литературы, эстетику. Читатель найдет в этой книге и всю необходимую ему биографическую информацию, и характеристику основных направлений творчества Солженицына, и содержательный анализ его главных книг во всей их жанровой и художественной специфичности — вплоть до своеобразия солженицынского языка, тоже подвергнутого внимательнейшему обсмотру и осмыслению. Думается, что именно такая цельность и полнота обобщающего и вместе с тем предельно конкретного и непосредственного взгляда на Солженицына особенно ценны и нужны сегодня нашему читателю, когда многообразнейшее, сложное и очень объемное творчество писателя вдруг как бы все разом предстало перед ним в результате почти одновременного — в течение какого-нибудь года — появления всех главных его произведений либо на страницах наиболее популярных наших «толстых» журналов, либо в виде книжных изданий, громадными тиражами выпущенных и вы пускаемых целым рядом наших издательств. В этой ситуации не приходится удивляться, почему так остро ощущается сегодня читательская потребность охватить и осмыслить творчество Солженицына именно в целом, разобраться во всей полноте и сложности его политических, философских, исторических и социальных взглядов, оценить его прозу и его публицистику, его человеческий путь и его творческие искания. А книга Жоржа Нива как раз и открывает перед читателем именно такую возможность, помогает ему составить себе именно такое, цельное о нем представление. И помогает, смею заверить, к тому же так, что вряд ли и после ее прочтения, в моменты каких-то последующих своих размышлений о Солженицыне, Georges Nivat Page 4 11/8/ каких-то новых встреч с его творчеством не возникнет у читателя желание опять заглянуть на ее страницы, чтобы сверить свои мысли и впечатления с мыслями и наблюдениями Нива. Ибо, надеюсь, он вполне оценит не только высокую надежность ее информативной содержательности, ее научно-профессиональную добротность, но и те ее достоинства, которые сообщила ей яркая индивидуальная одаренность ее автора,— точность и глубину его всегда ясной и острой аналитической мысли, блестящее мастерство его литературно-критических зарисовок и характеристик, опирающееся и на устойчивый, зрелый, хорошо выработанный эстетический вкус, и на дар живой, непосредственной художественной интуиции, которая придает его анализам не только внутреннюю убедительность, но и литературную выразительность. К этому я не могу не добавить, что читатель наверняка получит немалое — чисто эстетическое — удовольствие и от того замечательного русского языка, которым написан текст — перевод (при участии автора) выполнен давним другом и сотрудником Жоржа Нива по Женевскому университету Симоном Маркишем, которого, как и многих других замечательных людей, мы в свое время умудрились, увы, выжить на Запад, но талант которого не был, к счастью, потерян для русской культуры.

Особо мне хотелось бы сказать о том достоинстве этой книги, которое для нормального культурного сознания даже как бы и не специальное достоинство, а само собой разумеющееся качество всякой серьезной интеллектуальной работы, но ценность и небанальную поучительность которого в наших условиях трудно преувеличить. Я имею в виду Ту внутреннюю духовную свободу, которая отличает автора этой книги в его отношении к своему «предмету». Жорж Нива высоко ценит творчество Солженицына, более того — он истинно и глубоко любит этого писателя, искренне преклоняется перед величием его человеческого, гражданского и писательского подвига. И тем не менее это не мешает ему находиться по отношению к столь пленившему его, казалось бы, писателю в позиции абсолютной духовной независимости, обозначая свои несогласия с ним и возражая ему всякий раз, когда этого требуют собственные убеждения Нива. Возражая твердо, без недомолвок — и вместе с тем всегда в интонации удивительной и свободной открытости, доброжелательности, уважительности — то есть в интонации подлинно культурного диалога, ибо культура всегда, по самой природе своей, именно диалогична. Мне лично эта вполне естественная и привычная для Нива (и отнюдь не только по отношению к Солженицыну) позиция представляется особо значимой для нас именно сегодня, когда не только идейное, но и просто групповое ожесточение общественно-литературной борьбы так далеко уводит нас от бескорыстного поиска истины и когда тот же Солженицын давно стал уже тем вожделенным призом, которым жаждет завладеть едва ли не всякая из борющихся партий, усиленно перекрашивая его для этого в свой цвет. Поделок такого рода немало уже успело появиться на свет за последний год, и книга Жоржа Нива будет противостоять мутному потоку этой пристрастной и недобросовестной литературно-критической и публицистической конъюнктурщины именно достоинством утверждаемой ею культурной традиции — традиции всегда подлинно свободной, независимой и потому и диалогичной.

Разумеется — она и сама требует по отношению к себе точно такого же отношения. И читатель наверняка найдет в ней немало суждений или оценок, с которыми ему захочется поспорить. Но это никак не ослабит, я уверен, и того живого благодарного чувства, которого не может не возникнуть во всякой вменяемой русской душе, когда она встречается с реальностью такого глубокого и свободного, и вместе с тем такого бережного, идущего от полноты подлинной любви, проникновения в духовный и художественный мир одного из крупнейших русских писателей XX века, какое дал нам в своей книге о Солженицыне женевский профессор и литератор француз Жорж Нива.

Игорь Виноградов Georges Nivat Page 5 11/8/ К РУССКОМУ ЧИТАТЕЛЮ Эта книга — расширенный и измененный вариант французского издания, выпущенного в свет издательством «Сей» в 1980 году. Переход от французского читателя к русскому потребовал некоторых переделок. В ряде пунктов мысли мои уточнились. Я воспользовался за мечаниями нескольких читателей, очень внимательных и очень требовательных.

Вероятно, рискованно с моей стороны предлагать русскому читателю разбор самого русского из писателей, какого дало нынешнее возрождение русской словесности. Это его назвала Лидия Чуковская «возвращающим нам родной язык, любящим Россию, как Блоком сказано, оскорбленной любовью».

Я надеюсь, что этот взгляд со стороны, взгляд иностранца, поможет некоторым лучше увидеть писателя, которому посвящена моя книга.

Жорж Нива Эзри, 27 июля N. В. Цифры в тексте после цитат означают том и страницу Собрания сочинений, УМСА Ргезз, Вермонт — Париж, 1978—.

БТ-Бодался теленок с дубом (Париж, 1975).

ЛЦ-Ленин в Цюрихе (Париж, 1975).

СЧ-Сквозьчад (Париж, 1979).

Georges Nivat Page 6 11/8/ Памяти моего дорогого учителя, ПЬЕРА ПАСКАЛЯ (1890—1983) и моего друга и наставника в Оксфорде, МАКСА ХЭЙУОРДА (1924—1979) Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий.

ИСАЙЯ Чтобы оправдать поступки, прежде, почитавшиеся неблаговидными, изменяют общепринятый смысл слов.

ФУКИДИД Линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?

А. СОЛЖЕНИЦЫН, Архипелаг ГУЛаг ВЕХИ «Дед Ефим... рассказывал, что на его пращура напустился царь Пётр — как смел поселиться инде без спросу, и выселил, и слободу их Бобровскую сжег, так осерчал. А дедова отца сослали из Воронежской губернии сюда за бунт, несколько их было, тех мужиков, однако тут кандалов не надели, и не в солдатское поселение, и не под крепость, а распустили по дикой закумской степи, и так они жили тут, никто никому, не жались по безземелью, на полоски степь не делили, где пахали-сеяли, а где гонялись на тачанках, да стригли овец. Окоренились» (Август Четырнадцатого) (XI, 24).

Со стороны отца Солженицын происходит из старинной крестьянской семьи, поселившейся в Ставрополе, к северу от Кавказа. Его дед, Семен, с четырьмя сыновьями и дочерьми * обрабатывал средних размеров хутор. Младший сын Семена, Исаакий, учился в Харькове, потом в Москве, ушел добровольцем на войну;

на фронте, летом 1917-го, женился на Таисии Щербак;

был награжден за храбрость. После возвращения домой был ранен на охоте и умер от раны 15 июня 1918 года. Он выведен в Августе Четырнадцатого в образе Сани Лаженицына.

Семья матери Солженицына, Щербаки, была богатой семьей на Кубани, где его дед Захар, до конца дней сохранявший свой украинский выговор, владел «экономией» — обширным поместьем, которым он управлял на очень современный лад. «...В детстве он был простым чабаном в Таврии, пас чужих овец и телят... Они, тавричане, приехали на Кавказ найматься батрачить, и получал он тогда много меньше, чем платит сейчас последнему прихожему рабочему...» (Август Четырнадцатого) (XI, 50). Этот дед с материнской стороны — Томчак в Августе Четырнадцатого — дал своей дочери Таисии прекрасное воспитание: она училась на сельскохозяйственных курсах кн. Голицыной в Москве. Отец хотел видеть ее агрономом. Брат Таирии, Роман, сорил деньгами, купил «Роллс-Ройс»: фотографию этого автомобиля воспроизвела Литературная газета в 1972 году, в разгар кампании против Солженицына.

1918 11 декабря. Рождение в Кисловодске Александра Солженицына через шесть месяцев после смерти его отца. Немного спустя умирает его дед с отцовской стороны. Дед с материнской стороны скрывается у своих бывших работников, которые дают ему кров и пишу до самой смерти.

1924 Таисия Солженицына с шестилетним сыном поселяется в Ростове-на-Дону, куда десятью годами раньше ее отец приезжал покупать новейшие английские сельскохозяйст венные машины: «Больше всего он ездил в Ростов насчёт машин: все новые машины появлялись там, и можно было посмотреть и пощупать, и объяснялось хорошо, как они дей ствуют» (Август Четырнадцатого) (XI, 47).

Александр ходит с матерью в церковь, но скоро последний храм в Ростове закрывают. Он вступает в комсомол и живет обычною жизнью советского школьника, достаточно радостною, несмотря на денежные трудности матери и плохую квартиру. Тем не менее он никогда не забудет «своего раннего детства, проведённого во многих церковных службах, и того * Все авторские примечания даны в конце книги Georges Nivat Page 7 11/8/ необычайного по свежести и чистоте изначального впечатления, которого потом не могли стереть никакие жернова и никакие умственные теории» (Письмо патриарху Пимену) (IX, 120).

В школе он присоединяется к группе молодых людей, которые поступят вместе с ним в университет и, в той или иной мере, разделят его судьбу. Это «Кока» (Николай) Виткевич, у которого позже вырвут несколько нелестных для Солженицына высказываний о его поведении в лагере и с которым капитан Солженицын переписывался перед своим арестом. Кирилл Симонян, который стал врачом и, позже, уступив нажиму, написал против своего бывшего друга памфлет на потребу КГБ. Лида Ежерец, единственная, у кого была хорошая квартира, где друзья и собирались. Писали импровизированные романы, устраивали спиритические сеансы.

Наталья Решетовская, его первая жена, позже написавшая книгу о своем муже, которую издало агентство печати «Новости» для распространения за границей, училась в другой школе.

Этим детством «загнанным», но не несчастливым, юный Солженицын — староста класса, любитель футбола, поклонник театра, участвовавший во всех школьных постановках (Чехов, Ростан, Лавренев),— был обязан самоотверженности своей матери, которая из-за него не вышла снова замуж.

1936 Поступление в Ростовский университет: Солженицын выбирает физико математический факультет, его друзья — химический, а Наталья Решетовская занимается, к тому же, и в музыкальном училище. Покупка велосипеда и первые далекие поездки на Кавказ в обществе друга «Коки». «От станицы до станции так вела их всё время дорога, что Хребет был прямо перед ними, к нему они ехали, его они видели: снеговые пространства, оголённые скальные выступы да тени угадываемых ущелий. Но от получаса к получасу стал он снизу подтаивать, отделился от земли, уже не стоял, а висел в треть неба...» (Август Четырнадцатого) (XI, 11).

1937 Начало Больших процессов в Москве. Позже, говоря о своем бывшем товарище Симоняне, Солженицын напишет: «О 37-м годе и пытках его — ты один из нас чётко знал, и мне втолковывал, а я плохо воспринимал».

1939 Солженицын и его друг «Кока» поступают на заочное отделение Московского института истории, философии, литературы. Одновременно он продолжает свои занятия на физмате в Ростове, сдает экзамены. Наталья Решетовская и Александр Солженицын оформляют свой брак 27 апреля 1940 года.

1941 Солженицын заканчивает университет в Ростове и приезжает в Москву на экзамены в МИФЛИ. С сентября он преподает астрономию и математику в городке Морозовске, К северу от Ростова. Наталья Решетовская получает назначение в ту же школу.

18 октября 1941-го Солженицын мобилизован. Сперва он простой солдат, потом его посылают в офицерскую школу в Костроме, на Волге, меж тем как его жена и мать эвакуируют ся из Ростова.

1942 1 ноября он получает звание лейтенанта, проводит две недели на транзитном пункте Горьковского вокзала (отсюда он позже возьмет обстановку и атмосферу для рассказа Случай на станции Кочетовка 2). Потом его отправляют в Саранск, где формируется артиллерийская группа разведки. В свободные вечера он берется за перо — сочиняет несколько небольших рассказов. В конце 1942-го он на фронте;

со своим соединением Солженицын проходит путь от Орла до Восточной Пруссии. Он командует «звукобатареей», задача которой — выявлять вра жескую артиллерию. В 1946-м, через год после ареста, он получил от своего бывшего начальника, генерала Травкина, «боевую характеристику»: «За время пребывания в моей части Солженицын был лично дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным, его подразделение по боевой работе и дисциплине считалось лучшим подразделением части.

Выполняя боевые задания, он неоднократно проявлял личный героизм, увлекая за собой личный состав, и всегда из смертельных опасностей выходил победителем». В характеристике упоминается ночь с 26 на 27 января 1945 года в Восточной Пруссии, когда Солженицыну удалось вывести свою батарею из окружения (та же ночь описана самим Солженицыным в Сквозь чад). Характеристику генерала Травкина цитирует Решетовская в открытом письме от апреля 1980-го — ответе советскому журналисту Н Яковлеву.

1943 Он пишет рассказ «Лейтенант», получает орден Отечественной войны 2-й степени после взятия Орла.

1944 17 января. Смерть матери Солженицына. В том же году Солженицын получает орден Georges Nivat Page 8 11/8/ Красной Звезды после взятия Бобруйска. Его производят в капитаны.

1945 Его переписка с другом «Кокой» Виткевичем попадает под надзор военной контрразведки. В письмах они говорят открыто о своих «политических негодованиях», обозначая Ленина уменьшительным «Вовка», а Сталина — кличкой «Пахан». 9 февраля капитан Солженицын был арестован на командном пункте своего начальника, генерала Травкина. «У меня был, наверно, самый лёгкий вид ареста, какой только можно себе представить. Он не вырвал меня из объятий близких, не оторвал от дорогой нам домашней жизни. Дряблым европейским февралем он выхватил меня из нашей узкой стрелки к Балтий скому морю, где окружили не то мы немцев, не то они нас,— и лишил только привычного дивизиона да картины трёх последних месяцев войны» (Архипелаг ГУ Лаг) ("V', 28). Следствие проходило в Москве, в Лубянской тюрьме, описанной в Круге первом;

затем Солженицына перевели в Бутырскую тюрьму. 27 июля 1945 года он был осужден на восемь лет исправительно-трудовых лагерей по статье 58-й Уголовного кодекса, пункты 10 и 11. «...В похвалу этой статье можно найти ещё больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвлённая, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир...» (Архипелаг ГУ Лаг) (V, 67).

Его первый лагерь был в Новом Иерусалиме, рядом с Москвой, второй — в самой Москве (стройка у Калужской заставы).

Его жена устраивается в Москве и получает свидания с мужем. Этот первый ГУЛаговский опыт отражен в пьесе Олень и шалашовка.

1947 Июнь. Солженицын переведен в Марфинскую шарашку, или «Спецтюрьму № 16», в северном пригороде Москвы. Он работает в акустической лаборатории, испытывает новые «мо дели артикуляции». Он завязывает дружбу с инженером Паниным и германистом Копелевым.

Свидания с женой, которые разрешает ему администрация, происходят в Таганской или Лефортовской тюрьме. «Эти свидания были что-то вроде древнегреческих стел — плит барельефов, где изображался и сам мертвец и те живые, кто ставили ему памятник. Но была на стелах всегда маленькая полоса, отделявшая мир тусторонний от этого. Живые ласково смотрели на мёртвого, а мёртвый смотрел в Аид, смотрел не веселым и не грустным — прозрачным, слишком много узнавшим взглядом» (В круге первом) (I, 278)..

Он сочиняет в уме автобиографическую эпопею «Дороженька», которую повторяет наизусть с помощью четок. «А очищенная от мути голова мне нужна была для того, что я уже два года как писал поэму. Очень она вознаграждала меня, помогая не замечать, что делали с моим телом. Иногда в понуренной колонне, под крики автоматчиков, я испытывал такой напор строк и образов, будто несло меня над колонной по воздуху,— скорей туда, на объект, где-нибудь в уголке записать. В такие минуты я был и свободен и счастлив» (Архипелаг ГУ Лаг) (VII, 105).

1948 Решетовская увольняется из Московского университета и подает на развод, но берет свое заявление обратно.

1950 Май. Солженицына этапируют в лагерь «на общие работы»— в Азию, в Экибастуз, к северу от Караганды (Казахстан). Он работает литейщиком, потом каменщиком (как его герой Иван Денисович). Он становится бригадиром. Он продолжает сочинять огромную поэму «Дороженька», из которой позже восстановит главы 8 (Прусские ночи) и 9 (Пир победителей).

Решетовская получает назначение в Рязань, вновь подает на развод и снова выходит замуж.

1952 22—28 января. Солженицын принимает участье в Экибастузской «смуте». «Но сколько глубоких историков, сколько умных книг,— а этого таинственного возгорания людских душ, а этого таинственного зарождения общественных взрывов не научились предсказывать, да даже и объяснять вослед» (Архипелаг ГУЛаг) (VII, 255). Сразу после этого бунта (который перекинулся на лагеря в Джезказгане и Кенгире), 12 февраля, лагерный хирург в лагерной больнице оперирует Солженицына по поводу злокачественной опухоли в паху. Ткань, иссеченную при биопсии, отправляют на анализ в «вольную» лабораторию, результаты теряются. Больной быстро поправляется и выписывается из больницы 26 февраля.

1953 Февраль. Солженицын освобожден из лагеря и выходит на «вечное ссыльнопоселение» в ауле Кок-Терек (Зеленый тополь) Джамбульской области (Казахстан), на границе пустыни.

5 марта. Смерть Сталина и первые вольные шаги Солженицына. «То ли место любить на земле, где ты выполз кричащим. младенцем, ничего еще не осмысливая, даже показаний своих Georges Nivat Page 9 11/8/ глаз и ушей? Или то, где первый раз тебе сказали: ничего, идите без конвоя! сами идите!

Своими ногами! «Возьми постель твою и ходи!» (Раковый корпус) (IV, 256).

Он снимает угол в глинобитной хатке, у хозяйки, потом покупает '• собственный домишко.

Глубоко сердечная дружба связывает его с супругами Зубовыми, врачами, такими же ссыльными, как он сам. Под именем Кадминых они выведены в Раковом корпусе, подлинная их история рассказана в Архипелаге. Он пишет и прячет мелко исписанные листы в бутылку из под шампанского. Осенью болезнь возобновляется — появляются боли в желудке. Он проходит обследование в Джамбуле, возвращается в Кок-Терек, пытается лечиться корнем мандрагоры.

1955 Ему разрешают выехать на лечение в Ташкент, провести несколько месяцев в больнице — по поводу новой опухоли (в желудке). Два раза он добирается до Ташкента полумертвым, как Костоглотрв в Раковом корпусе. «В ту зиму я приехал в Ташкент почти уже мертвецом. Я так и%1риехал сюда — умирать. А меня вернули пожить еще» (Правая кисть) (III, 187). Его пользует доктор Дунаева (Донцова в Раковом корпусе) — рентгеновскими облучениями семиномы. Он с головой уходит в писание, и в феврале рак отступает. Впоследствии Солженицын признается друзьям, что вплоть до сегодняшнего дня он уверен: пока он пишет — у него отсрочка.

1956 Солженицын реабилитирован решением Верховного Суда СССР от 6 февраля года. В июне 1956-го он расстается с Кок-Тереком, едет в Москву, где его принимают Панин и Ко-пелев, потом в Ростов, город своего детства. Он получает назначение в сельскую школу учителем физики, школа находится в поселке Торфопродукт. Он снимает комнату у Матрены Захаровой в деревне Мильцево. Бывшая жена навещает его. Решетовская и Солженицын решают пожениться вновь. Регистрация их «второго брака» — 2 февраля 1957 года. Матрена гибнет под колесами поезда 21 февраля.

1957—1959 Солженицын поселяется в Рязани, с женой и тещей. Он работает над Кругом первым — в полной тайне, продолжая преподавать. «В лагерной телогрейке иду с утра колоть дрова, потом готовлюсь к урокам, потом иду в школу, там меня корят за пропуск политзанятий или упущения во внеклассной работе» (Бодался теленок с дубом).

1959 Написан за три недели Один день Ивана Денисовича. Поездка в Ленинград. «С тем убеждением прожил я годы подпольного писательства, что я не один такой сдержанный и хитрый. Что десятков несколько нас таких — замкнутых упорных одиночек, рассыпанных по Руси, и каждый пишет по чести и совести то, что знает о нашем времени и что есть главная правда...» (Бодался теленок с дубом). Работа над сценарием Знают истину танки.

1960 Он пишет пьесу «Свет, который в тебе» (Свеча на ветру), вызванную к жизни конкретной ситуацией, перенесенной, однако, на абстрактный Запад. Сам автор расценивает эту работу как неудачу.

1961 Пишутся Крохотки — стихотворения в прозе. После Двадцать Второго съезда он решает попытаться напечатать Один день Ивана Денисовича. Копелев приносит рукопись в журнал Новый мир, В конце декабря Солженицын едет в Москву по приглашению Твардовского. Он перевозит свой архив к другу своей жены, инженеру и антропософу Теушу, «под новый 62 год».

1962 В октябре после долгих переговоров с властями Твардовский получает разрешение Хрущева и печатает в № 11 своего журнала Один день Ивана Денисовича, снабженный коротким предисловием. Весть об этой публикации облетает весь мир. Солженицын сразу становится знаменитостью. Его представляют Хрущеву на одном из кремлевских приемов, В том же месяце Правда публикует отрывок из рассказа Случай на станции Кочетовка.

1963 В Новом мире напечатаны Матренин двор и Случай на станции Кочетовка. В советской прессе раздаются первые враждебные Солженицыну голоса, между тем как автор получает от читателей Ивана Денисовича бесчисленные письма, из которых, немного спустя, он составит антологию (Читают «Ивана Денисовича»), Новый мир публикует рассказ Для пользы дела, написанный специально для этого журнала, и выдвигает кандидатуру Солженицына на Ленинскую премию. «Моя несчастная слава начинала втягивать меня в придворно-партийный круг. Это уже порочило мою биографию» (Бодался теленок с дубом).

Поощряемый вниманием исполинской читательской аудитории, Солженицын переживает небывалый творческий подъем — начинает «непомерно много сразу»: Архипелаг ГУЛаг Georges Nivat Page 10 11/8/ (материалы стекаются ото всех бывших заключенных страны;

в предисловии к Архипелагу Солженицын выразит признательность 227 из них), Раковый корпус, роман о революции года.

Он начинает «чистить» Круг первый для возможной публикации. Большей частью он работает за городом — в Солотче близ Рязани, на берегу ручья, за столиком.под дубом.

1964 Солженицын расстается с учительством. Его кандидатура на Ленинскую премию отклонена — предвестье близкого падения Хрущева, покровителя Солженицына. На Пасху Александр Твардовский приезжает на три дня в Рязань — читать роман В круге первом («очищенный» вариант).

Крохотки, которые ходят в самиздате, приобретают широкую известность.

Октябрь. Свержение Хрущева. Солженицын в Тамбовской области, он разыскивает очевидцев крестьянского восстания на Тамбовщине в 1920—1921 годах. Начинает писать историческую эпопею «Р17» (Красное колесо).

1965 Солженицын покупает дачный домик рядом с деревней Рождество на реке Истье (к юго-западу от Москвы).

Сентябрь. Обыск у Теуша. КГБ захватывает много рукописей, в том числе — Круг первый, лагерные поэмы, пьесы (в частности — Пир победителей);

об этом рассказано, довольно неверно, в книге Ильи Зильберберга Необходимый разговор с Солженицыным (вышла в году в Англии). Солженицын поселяется в Переделкине у К. И. Чуковского.

1966 Солженицын продолжает в разных местах (Рождество-на-Истье, Солотча и другие «норы», среди которых одна ирони-. чески обозначена именем «Укрывище») писание Архипелага, который будет закончен в 1968-м. «Нагрянь сейчас ГБ — и слитный стон, предсмертный шёпот миллионов, все невысказанные завещания погибших — все в их руках, этого мне уже не восстановить, голова не сработает больше» (Бодался теленок с дубом).

В январском номере Нового мира напечатан Захар-Колита. Солженицын передает журналу Твардовского рукопись Ракового корпуса.

Февраль. Процесс писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля и обвинительный приговор. Начало открытого «диссидентства».

Сентябрь. Новый мир публикует большую статью критика Лакшина против хулителей Солженицына.

17 ноября. Собрание секции прозы Московского отделения Союза писателей, созванное по просьбе Солженицына: обсуждается Раковый корпус. Положительный отзыв Каверина. Со брание рекомендует роман к печати. Солженицын чувствует неуверенность ГБ и заключает: «Я стал идеологически экстерриториален».

30 ноября. Публичное выступление Солженицына в институте Востоковедения, а раньше, в октябре, «у физиков в институте Курчатова». И он вспоминает: «Кажется, первый раз, первый раз в своей жизни я чувствую, я вижу, как делаю историю» (Бодался теленок с дубом).

1967 Весна. Обращаясь к заметкам и черновикам двадцатилетней давности, Солженицын отдается работе над большим историческим романом о революции 1917 г. («Р17»). «Тот роман уже 30 лет — с конца 10-го класса, у меня обдумывался, перетряхивался, отлёживался и накоплялся, всегда был главной целью жизни, но ещё практически не начат, всегда что-то мешало и отодвигало» (Бодался теленок с дубом).

Март. Интервью со словацким журналистом Павелом Личко.

22 мая. Открытие Четвертого Съезда Союза писателей СССР. Солженицын обращается к делегатам с открытым письмом, в котором обличает вред цензуры, а также преследования, направленные против него лично. «Я предлагаю Съезду принять требование и добиться упразднения всякой — явной или скрытой — цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от'повинности получать разрешение на каждый печатный лист».

Шолохов требует: «Не допускать Солженицына к перу!» Можно утверждать, что именно с этих пор, с мая 1967 года, начинается открытая и беспощадная борьба писателя Солженицына против советской власти.

Он начинает записывать главные эпизоды этой борьбы в «очерках литературной жизни», которые получат название Бодался теленок с дубом. «Охотники знают, что подранок бывает опасен» (последняя фраза, занесенная в рукопись будущего Теленка накануне отправки письма Съезду).

Georges Nivat Page 11 11/8/ Последняя" туристская поездка по центральной России с женой, Решетовской, и общими друзьями, Ефимом и Екатериной Эткиндами. Солженицын расходится со своей первой женой.

12 сентября. Солженицын еще раз обращается в Союз писателей с требованием, чтобы Союз отмежевался от клеветы против него.

22 сентября. Солженицын вызван на заседание Секретариата Союза писателей: он остается на своих позициях.

Декабрь. Верстка Ракового корпуса (ч. 1) в Новом мире.

1968 Солженицын укрывается близ Солотчи, под Рязанью, в холодной избе Агафьи (второй Матрены). Он пишет не покладая рук первый узел «Р17» — Август Четырнадцатого.

«Обложился портретами самсоновских генералов и дерзал начать главную книгу своей жизни».

Работа продолжается в Рождестве-на-Истье.

16 апреля. Солженицын распространяет среди членов Союза писателей документы о своем столкновении с Секретариатом Союза. Он чувствует, что миссия его исполняется: «Шла Вербная неделя как раз, не холодная. В субботу 13-го пошёл даже снег, и обильный, и не таял.

А в вечерней передаче Би-Би-Си услышал: в литературном приложении к Тайме напечатаны «пространные отрывки» из Ракового корпуса. Удар! — громовой и радостный! Началось! Хожу и хожу по прогулочной тропке, под весенним снегопадом — началось! И ждал — и не ждал.

Как ни жди, а такие события разражаются раньше жданного» (Бодался теленок с дубом).

Раковый корпус и В круге первом выходят за границей.

26 июня. Литературная газета публикует краткое письмо Солженицына, которое она придерживала уже несколько месяцев. Солженицын осуждает заграничные издания и «поспешность» переводчиков. Письмо сопровождается пространной и враждебной статьей. Между тем Солженицыну удается передать на Запад микрофильм рукописи Архипелага ГУ Лаг. «Как на гавайском прибое у Джека Лондона, стоя в рост на гладкой доске, никак не держась, ничем не припутан, на гребне девято-го вала, в раздире легких от ветра — угадываю! предчувствую: а это — пройдёт! а это — удастся! а это слопают наши!» (Бодался теленок с дубом).

Отрывок из Ракового корпуса появляется в чехословацком журнале Пламен (Прага). Первая встреча с Натальей Светловой.

21 августа. Вторжение в Чехословакию. Солженицын набрасывает листовку в герценовском духе: «Стыдно быть советским!», но отказывается от мысли ее напечатать, чтобы не подставить под удар Архипелаг. «Надо горло поберечь для главного крика. Уже недолго осталось».

Декабрь. Солженицын узнает, что ему присуждена в Париже премия «За лучший иностранный роман».

Он продолжает работу над «Р17», в частности — в архивах Исторического музея.

1969 Лето. Путешествие по северной России, по берегам Пинеги, к истокам старообрядческого духа сопротивления. В этой поездке Солженицына сопровождает Наталья Светлова, с которой они задумывают издавать самиздатовский национальный журнал. (Этот замысел приобретет первые конкретные черты несколько лет спустя — в сборнике Из-под глыб.) 4 ноября. Исключение из Рязанского отделения Союза писателей. Солженицын присутствует на заседании, горячо отбивается. Он приводит товарищам по перу некрасовские строки: «Кто не знает печали и гнева,/Тот не любит отчизны своей».

12 ноября. Официальное извещение об исключении. Солженицын обращается к Союзу писателей с открытым письмом. Он резко нападает на членов секретариата: «Расползаются ваши дебелые статьи... аргументов нет, есть только голосование и администрация». Он обвиняет их в слепой ненависти и бросает: «Всё-таки вспомнить пора, что первое, кому мы принадлежим,— это человечество».

По случаю пятидесятилетия Солженицын получает бесчисленные поздравления и приветствия.

Солженицын живет в фактическом браке с Натальей Светловой, московским математиком, очень активной и известной среди инакомыслящих (диссидентов). Он пытается получить развод от первой жены. Прописка в Рязани (где живет Решетовская, первая жена) потеряна, московской прописки нет. Он находит приют у виолончелиста Мстислава Ростроповича в подмосковном дачном поселке Жуковка. «Да при дремлющем роке и само житьё у Georges Nivat Page 12 11/8/ Ростроповича в блаженных условиях, каких у меня никогда в жизни не было (тишина, загородный воздух и городской комфорт), тоже размагничивало волю» (Бодался теленок с дубом).

1970 Рождение старшего сына Солженицына, Ермолая.

Присуждение Солженицыну Нобелевской премии по литературе, по инициативе французского писателя Франсуа Мориака;

Солженицын отказывается от поездки в Стокгольм (для получения премии). Статьи в газетах и журналах всего мира. 14 октября дань уважения писателю приносит французский коммунистический еженедельник Леттр франсез: автор статьи-поздравления «Самому великому из ныне живущих писателей России» — Пьер Дэкс, главный редактор еженедельника — Луи Арагон.

Солженицын поручает ведение своих дел цюрихскому адвокату Хеебу.

1971 В Париже выходит по-русски первый узел исторической эпопеи «Р17» — Август Четырнадцатого;

книга завершается послесловием, обращенным к читателям-эмигрантам.

КГБ устраивает обыск в домишке в Рождестве-на-Истье. 1971 год — своего рода передышка в борьбе: «Хотя и следующий, 71-й, год я совсем не бездеятельно провёл, но сам ощутил его как проход полосы затмения решимости и действия» (Бодался теленок с дубом).

18 ноября. Западногерманский журнал Штерн публикует -интервью с теткой Солженицына по матери, где делаются намеки на его социальное происхождение.

Литературная газета проворно перепечатывает статью из Штерна.

Смерть Твардовского.

1972 Великопостное письмо патриарху Пимену.

Рождение второго сына, Игната.

Февраль. Встреча с Генрихом Бёллем. Вернувшись на Запад, Бёлль удостоверяет подлинность завещания, которое Солженицын направил адвокату Хеебу в Цюрих. Он вывозит один экземпляр сценария Знают истину танки. В том же году Архипелаг вывез на Запад писатель Вадим Леонидович Андреев. 30 марта. Интервью газетам Нью-Йорк тайме и Вашинг тон пост. Солженицын опровергает клевету, которая льется на него с каких-то тайных трибун, жалуется, что ему закрыт доступ в архивы его собственной страны, что собирать материалы о России ему труднее, чем если бы он писал о Полинезии. Возражая на статью в журнале Штерн, он объясняет свою родословную.

Один финский журналист публикует — с очевидным недобрым умыслом — книжку, в которой изобличает «германофильство» автора Августа Четырнадцатого.

Апрель. Вручение Солженицыну Нобелевской премии представителем Шведской Академии отменено в результате хитрых маневров шведского посольства в Москве. Солженицын дает по этому поводу объяснения в заявлении для печати.

21 августа. «Открытое письмо» министру внутренних дел с протестом против преследований, которым он подвергается в своей семейной жизни (бесконечные откладывания бракоразводного процесса, запрещение жить в Москве, в квартире Н. Светловой, фактической жены Солженицына, матери его детей). Писатель саркастически напоминает министру, что крепостное право отменено в России уже сто двенадцать лет назад и что Октябрьская революция, как всюду говорят и пишут, уничтожила последние его следы.

23 августа. Интервью газете Монд и агентству печати «Ассошиэйтед пресс». Снова жалуясь на притеснения, которые он терпит, Солженицын призывает к жертвенности и заявляет, что «тюрьма наша отступает и прячется».

1973 Август. В Москве начинается процесс Якира и Красина. Сахаров заявляет на пресс конференции: «СССР — это огромный концлагерь».

3 сентября. Солженицын узнает, что Елизавету Воронянскую, которая перепечатывала Архипелаг ГУЛаг и спрятала у себя — без его ведома — один экземпляр машинописи, до прашивали три дня без перерыва в КГБ и она выдала тайник;

после этого Воронянскую нашли повесившейся у себя в комнате. Двумя днями позлее Солженицын оглашает эту новость и отдает распоряжение печатать Архипелаг на Западе. «Бирнамский лес пойдет». Угрозы и анонимные письма множатся.

Конец декабря. В Париже в издательстве ИМКА-Пресс (руководитель — Никита Струве) выходит по-русски первый том Архипелага ГУ Лаг. «С плеч — да на место камушек неподъёмный, окаменелая наша слеза» (Бодался теленок с дубом). - Georges Nivat Page 13 11/8/ Сентябрь. Рождение третьего сына, Степана.

1974 Январь. Кампания против Солженицына в советской прессе достигает неслыханного накала. 19 января в интервью журналу Тайм Солженицын заявляет: я верю в наше раскаяние и в наше духовное очищение.

12 февраля. «Московский призыв»: призыв к сопротивлению и отказу от всякой лжи (Жить не по лжи).

13 февраля. Арест, заключение в Лефортовскую тюрьму. Солженицын лишен советского гражданства и осужден на изгнание. Специальным самолетом его доставляют в Западную Германию. Поездка к Генриху Бёллю. Солженицын поселяется в Цюрихе, где живет его адвокат и где он находит следы Ленина в эмиграции.

20 февраля. Литературная газета печатает огромную статью «о предательской деятельности А. И. Солженицына».

3 марта. Публикация Письма вождям, отправленного за полгода до того руководителям СССР и призывающего их положить конец идеологической монополии марксизма и развивать северо-запад русских пространств.

Наталья Светлова-Солженицына получает разрешение присоединиться к мужу, а с нею — четверо детей (старший — от первого брака) и мать.

17 июня. В интервью агентству печати Си-Би-Эс Солженицын критикует тех своих соотечественников, которые эмигрируют добровольно, и сокрушается о слабости Запада. Он объявляет о создании «Русского общественного фонда помощи заключенным и их семьям». Все доходы от продажи Архипелага ГУЛаг полностью будут поступать в этот фонд.

Ноябрь. Солженицын устраивает пресс-конференцию на своей вилле в Цюрихе и представляет собравшимся сборник Из-под глыб. Направление сборника — религиозное и национальное. Солженицыну принадлежат предисловие «От составителей» и три статьи — «На возврате дыхания и сознания», где он уточняет свою позицию в старой полемике с Сахаровым относительно понятия «прогресс»;

«О раскаянии и самоограничении», где он развивает мысли Письма вождям о необходимости для России развития «внутреннего» и ограниченного;

и «Образованщина», где он порицает советскую интеллигенцию, цепляющуюся за свои привилегии, и призывает ее к жертвенности, к самопожертвованию.

Декабрь. Во время встречи в Цюрихе с Полем Фламаном и Клодом Дюраном Солженицын поручает издательству «Сей» ведать его авторскими правами в мировом масштабе (с июня года правами продолжает распоряжаться Клод Дюран в рамках русского издательства ИМКА Пресс).

1975 Апрель. Поездка в Париж по случаю выхода в свет Теленка. Телевизионные дебаты (передача «Апостроф») и пресс-конференция, на которой Солженицын рассказывает о помощи, оказанной ему Генрихом Бёллем.

Июнь. Поездка в США по приглашению профсоюзов АФТ-КПП. Солженицын произносит две важных речи (30 июня в Вашингтоне, 9 июля в Нью-Йорке), его торжественно принимает американский Сенат. «Американские» речи — предупреждение против ослепленности западных демократий и призыв к твердости.

Октябрь. Выход в свет Ленина в Цюрихе, избранных глав из первого и второго «узлов» большой исторической эпопеи «Р17», теперь получившей название Красное колесо.

Выход в свет воспоминаний первой жены Солженицына — по-русски и в Москве, но для продажи исключительно за границей.

1976 Март. Новая поездка в Париж по случаю показа фильма, снятого по Одному дню Ивана Денисовича. После фильма (переданного по телевидению) состоялась телевизионная дискуссия с участием Солженицына.

Конец марта. Поездка в Испанию. Испанская левая пресса расценивает заявления Солженицына о мягком и благотворном характере диктатуры в Испании как возмутительные.

Апрель. Интервью английскому телевидению. В этом интервью Солженицын определяет жанр Ленина в Цюрихе как творческий поиск. Борис Суварин печатает в журнале Эст-Уэст статью, где осуждает эту книгу за ошибки против истории.

Октябрь. Солженицын покидает Цюрих и поселяется в США, в штате Вермонт, близ городка Кавендиш. Он покупает около двадцати гектаров земли;

на этом участке, кроме жилого дома, оборудуется библиотека для хранения рукописей и печатных материалов, посвященных России.

Georges Nivat Page 14 11/8/ Некоторые журналисты, недовольные тем, что им отказывают в приеме, изображают в американской печати «новый электронный ГУЛаг» Солженицына. А вот описание, которое дает один американский врач, ставший другом семьи: «Он пишет — по меньшей мере десять, а часто и шестнадцать часов подряд. Написанное покрывает всю поверхность бесчисленных листков и листиков: он старательно избегает какого бы то ни было расточительства. Нередко Александр Исаевич до того поглощен своей работой, что забывает поесть. Его жена, методически и решительно заботящаяся о повседневных нуждах своего мужа, никогда не прерывает его писания. Когда же он сам останавливается, чтобы утолить голод, в этом нет, разумеется, никакой регулярности, как у простых смертных. Время, отданное еде, он считает растраченным нелепо и попусту» (Уильям Кнаус, Русская медицина изнутри).

1977 Сентябрь. Призыв к русским эмигрантам о помощи в создании «Библиотеки русской памяти».

1976—1979 Стараясь не привлекать к себе внимания, Солженицын посещает различные университеты Америки, обладающие русскими архивными фондами: Гувер Инститют (Калифорния), Йэл, Гарвард. Он упорно работает над Красным колесом: переделывает первый «узел» (Август Четырнадцатого), пишет два следующих (Октябрь Шестнадцатого и Март Семнадцатого);

несколько отрывков появляется в парижском журнале Вестник русского христианского движения.

1978 Наталья Солженицына приезжает в Париж для публичной кампании в защиту А.

Гинзбурга, Ю. Орлова и А. Щаранского.

Май. Нарушая свое долгое молчание, Солженицын соглашается председательствовать на Актовом дне (годичном выпускном акте) в Гарвардском университете. С этой трибуны он делает торжественное и суровое предупреждение западному миру, виновному в том, что за высшее благо принял «счастье» и оказался слеп к другим самостоятельным культурам (в том числе — к русской). Корнем зла он объявляет западный гуманизм. «Коммерческий базар» на Западе ничем не лучше «партийного базара» на Востоке. Единственный выход Солженицын видит в личном мужестве, пример которого подает Россия.

Эта речь вызвала много споров. Некоторые комментаторы сопоставляли ее с речью Джорджа Маршалла, произнесенной тридцатью годами раньше, только тогда дело шло о плане материальной помощи Европе, а теперь — о помощи моральной всему Западу. Другие комментаторы возмущались «правом не знать», которого требовал Солженицын, имея в виду крайности свободы печати на Западе, равно как и его апологией «теократии» и узостью его суждений об Америке.

8 июня. Солженицын опровергает «вымыслы» Ольги Карлайл, содержащиеся в ее книге Солженицын и тайный круг (по-английски), где рассказывается о помощи, которую автор книги оказывала писателю, и о его «неблагодарности».

Декабрь. Выход в свет двух первых томов Собрания сочинений по-русски. Издание подготавливается в Кавендише Солженицыным и его женой и выпускается в Париже православным издательством ИМКА-Пресс. Первые два тома содержат «полный и окончательный» вариант романа В круге первом (в 96 главах вместо прежних 87) — «Круг 96», как он назван в Теленке.

1979 Февраль. Появление нового «дополнения» к Теленку (Сквозь чад). Солженицын отвечает на вновь изготовленную в Москве клевету против него и его семьи.

Интервью с Дж. Сапиетом (Би-Би-Си) по случаю пятой годовщины высылки из СССР.

Солженицын уточняет свою новую концепцию Февральской революции: он видит в ней катастрофу, главные виновники которой — русские либералы. Предупреждение Западу, который готовит себе свой «февраль 1917». Солженицын утверждает, что подлинное моральное освобождение личности происходит в России — через отказ от лжи. Он не считает себя эмигрантом;

по его мнению, «узел всей человеческой истории» сегодня — в России.

28 апреля. Освобождение А. Гинзбурга и еще' четырех диссидентов, обмененных на двух советских шпионов. Солженицын принимает Гинзбурга у себя в Вермонте.

Июль. Тома 3 и 4 Собрания сочинений по-русски;

первые выпуски «Библиотеки русской памяти».

Сентябрь-ноябрь. Многие участники диссидентского движения в эмиграции обвиняют Солженицына в фанатизме по образцу Хомейни. Солженицын отвечает, разоблачая эти «пер Georges Nivat Page 15 11/8/ сидские трюки».

1980 27 марта. Заявление по поводу ареста священников Глеба Якунина и Димитрия Дудко («Брежнев не выдерживает глаз священника»).

Наступление Солженицына против «слабости» Запада вызывает очень обильные возражения, на которые весной 1980-го он отвечает решительными контратаками.

Полемика с Борисом Сувариным, который отметил множество ошибок в книге Ленин в Цюрихе.

Полемика с несколькими американскими историками, в частности с Ричардом Пайпсом, в журнале Форин эфферз. Ответ Солженицына напечатан в апрельском номере.

Ольга Карлайл возбуждает против Солженицына дело о диффамации. В августе 1981-го суд отказывает ей в иске.

Собрание сочинений продолжает выходить. Тексты по-прежнему набираются в Кавендише Натальей Солженицыной и публикуются в Париже издательством ИМКА-Пресс. В том включены пьесы, созданные устно, на память в Экибастузском лагере, в частности — Пир победителей.

1981 Полемика против Солженицына в среде эмигрантов обостряется. (Ал. Янов спрашивает в Новом Американце, почему люди, которые умоляли соотечественников «жить не по лжи», так бесцеремонно лгут, когда они в изгнании.) 1982 В январе Солженицын публикует заявление о «главном уроке» польских событий.

Солженицын завершает работу над новым вариантом Августа Четырнадцатого и над Октябрем Шестнадцатого. Наступает один из «передыхов» между «узлами». Поездка в Япо нию и на Тайвань. Солженицын предостерегает японцев против искушения достигнуть согласия с правительствами Пекина и Москвы. «Я особенно хочу вас предостеречь от роковой ошибки: считать советское и пекинское правительство национальными, а советскую агрессию понимать как «русскую». Научитесь понимать русский народ как вашего союзника». Он призывает японцев хранить верность своему принципу самоограничения.

1983 10 мая Солженицын получает в Англии Темплтоновскую премию «За вклад в развитие религиозного.сознания». В Лондонском Гилдхолле он говорит об атеизме как о «петле на человечестве».

Продолжение работы над Красным колесом, которое автор определяет как «повествование в отмеренных сроках» и разделяет на Действия и «узлы». Завершение первого Действия («Революция») в трех «узлах» (и восьми книгах).

Начало публикации трех первых «узлов.» в издательстве ИМКА-Пресс.

В Вестнике русского христианского движения (№ 139, 1983) публикуется отрывок из второго тома «Очерков литературной жизни», первым томом которых является книга Бодался теленок с дубом. Эта публикация показывает, что Солженицын продолжает вести свой литературный дневник. Отрывок — под заголовком «Наши плюралисты» — направлен против идеологических врагов Солженицына в русской эмиграции и вызвал острый и сердитый ответ Синявского во французской печати. Солженицын изобличает «охамление русской истории» и «ненависть к православию».

1984 Вестник русского христианского движения в Париже публикует текст интервью с Бернаром Пиво, снятого для Французского телевидения 31 октября 1983-го. Сама передача имеет огромный успех и транслируется несколько раз.

В Америке выходит биография Солженицына, написанная Майклом Скэммеллом. Она !

вызывает многочисленные критиче- оше отзывы. Многие отмечают недоброжелательное отношение биографа к писателю и сильное влияние на него первой жены Солженицына, Н.

Решетовской. Теряясь в деталях, автор в общем «сниженный» портрет писателя.

1985 Издательство Молодая Гвардия выпускает в Москве последнюю часть трилогии Егора Иванова об августе 1914 года г. од названием Честь и долг. Трилогия явно задумана как ответ Красному колесу Солженицына.

Американская кампания против писателя продолжается. Журнал Комментари публикует статью Нормана Подгореца Странный вопрос об Александре Солженицыне. Автор отмечает в Солженицыне «сочетание мании величия с эгоизмом».

На Всемирном съезде славистов в Вашингтоне организован табличный диспут на тему «Антисемит ли Солженицын?». Историки Адам Улам и Ричард Пайпс выступают «за» и «про Georges Nivat Page 16 11/8/ тив» Солженицына. 13 ноября газета Нью-Йорк тайме помещает пространный отчет об этом вечере.

Интервью с Никитой Струве о книге Октябрь Шестнадцатого: «Эта книга рассчитана на тех, кто хочет серьезно понять исторический путь, причем не только России» (Вестник русско го христианского движения, № 145, 1985).

1986 Начало публикации Марта Семнадцатого. Первые два тома выходят в Париже в издательстве ИМКА-Пресс. В собрании сочинений это тома 15 и 16.

1987 Интервью с Рудольфом Аугштейном для немецкого еженедельника Шпигель: «Лгут обо мне, как лгут только о мертвых».

Продолжается публикация Красного колеса. Выходят третий и четвертый тома Марта Семнадцатого.

На Стене памяти во время Недели совести помещены портрет Солженицына и текст его обращения Жить не по лжи, опубликованный газетой Рабочее слово). Тысячи человек вы сказываются за немедленную публикацию произведений Солженицына на родине писателя.

1988 В июле художник Илья Глазунов выставляет картину «Мистерия XX века», где, среди прочих персонажей, изображен Солженицын. Писатель Виктор Астафьев в телевизионной передаче упоминает Александра Солженицына и говорит, что когда-нибудь его внук посетит могилу великого писателя и попросит у него прощения за Родину.

11 декабря в Москве в Центральном Доме кино состоялся вечер, посвященный 70-летию Солженицына. Выступают Андрей Смирнов, Юрий Карякин, Юрий Афанасьев.

Обращение шестнадцати деятелей культуры и писателей к Генеральному секретарю КПСС М. С. Горбачеву с протестом против задержки публикации Архипелага ГУЛаг в журнале Новый мир. Среди подписавших — Сергей Аверинцев, Андрей Битов, Игорь Золотусский, Станислав Рассадин, Валентин Распутин, Натан Эйдельман.

Другая группа писателей предлагает Секретариату правления Союза писателей СССР восстановить Солженицына в рядах Союза.

В связи с 70-летием писателя Вестник русского христианского движения выпускает специальный номер с серией статей о Солженицыне. В Москве самиздатовский журнал Выбор публикует письмо, полученное от Солженицына, и его Письмо вождям Советского Союза.

В письме к редакторам Выбора Виктору Аксючицу и отцу Глебу Якунину Солженицын пишет: «Это правда: все годы изгнания, всеми помыслами и всей работой я — только на родине. И не теряю надежды при жизни вернуться. Но это будет никак не возможно до напечатания в СССР моих главных книг: я не могу вернуться как бы немым, еще ничего не сказавшим — и тогда начать восполнять сокрытие 50 лет моей работы — как же? газетными статьями?», 1989 В феврале журнал Век XX и мир публикует текст Жить не по лжи с послесловием Игоря Виноградова. Альманах Кубань начинает публикацию «путеводителя» по Александру Солженицыну (автор Петр Паламарчук).

13 февраля в Москве состоялся вечер, посвященный 15-летию высылки Солженицына из Советского Союза. Участвуют Игорь Виноградов, Вадим Борисов, Елена Чуковская. Основное выступление принадлежит Анатолию Стреляному;

оно названо: «Не верь, не бойся, не проси!» Мировоззрение А. Солженицына по книге «Архипелаг ГУЛаг» (Русская Мысль, Париж, 24.02.1989).

В июле журнал Новый мир публикует Нобелевскую лекцию Солженицына, а с 8 номера начинает публикацию Архипелага ГУЛаг (избранные главы, отобранные автором). Желание Солженицына публиковаться на Родине начинает исполняться.

«И тогда не обмолвкою, но пророчеством написано у Достоевского: «Мир спасет красота»?

Ведь ему дано бцло многое видеть, озаряло его удивительно. И тогда искусство, литература могут на деле помочь сегодняшнему миру?» (из Нобелевской лекции).

1990 В издательстве Советский писатель выходит полный текст Архипелага ГУЛаг в 3-х томах. Журнал Новый мир начинает публикацию романа В круге первом (В 96 главах);

журналы Звезда, Наш современник, Нева приступают к публикации «узлов» Красного колеса. Указом Президента СССР 16 августа А. Солженицын восстановлен в советском гражданстве.

В сентябре Литературная газета и Комсомольская правда одновременно с ИМКА-Пресс в Париже публикуют брошюру Как нам обустроить Россию? Текст вызывает многочисленные и Georges Nivat Page 17 11/8/ противоположные острые отклики.

Солженицыну присуждается Государственная премия РСФСР за Архипелаг ГУ Лаг.

Писатель отказывается от премии: «Эта книга — о страданиях миллионов, и я не могу собирать на ней почет» (Известия, 12.12.1990).

Georges Nivat Page 18 11/8/ «...И ОТ КРИКА БЫВАЮТ ОБВАЛЫ» «Я писал и рассылал это письмо — как добровольно поднимался на плаху. Я шел по их идеологию, но навстречу под мышкой нёс же и свою голову» (Бодался теленок с дубом, 182).

Весь Солженицын, пожалуй, в этих словах. С ним литература пошла на мученичество, столкнулась со смертью и нашла свое второе крещение. Когда-нибудь станут говорить о веке Солженицына, как говорят о веке Вольтера. Конечно, ни сегодняшняя несправедливость, ни изгнание, ни «овладение словом» не имеют ничего общего с тем, что было два века назад. Но как некогда Вольтер, Солженицын отождествляет себя с неким «главным криком» в защиту справедливости. Чудовище, ведущее свою родословную от Платона,—идеология регламен тированного счастья,— врезало в наши ландшафты и наши души тот рабовладельческий «архипелаг», который Солженицын сумел изобличить. «Главный крик» Солженицына вернул его современникам, потерявшим память и речь, какой-то вкус к человеческой борьбе.

С 1962 года (первое выступление Солженицына) до 1974-го (изгнание писателя из России «вооруженной рукой») общественное мнение неотрывно следило за битвой этого человека с властью. Каждый чувствовал, что это не просто спор тиранической власти с «диссидентом», но рождение бунта, важнейшего для нашей эпохи. Параллельно с этим солженицынским «вызовом» развивалось советское «диссидентство». Солженицын был его частью, использовал его, широко с ним сотрудничал:. Но он выходит за его пределы, потому что его «приговор» — не суждение «диссидента», который делает вид, будто требует неукоснительного применения закона, самою же властью установленного, но глас свидетеля, выставленного Богом.

Архипелаг ГУЛаг наложил на нас свой отпечаток — необъятностью свидетельства, строгостью архитектоники, эпическим дыханием, богатством чувства, силой иронии, но, прежде всего, светом, который прорезал этот обесчеловеченный подвал нашей планеты. И вовсе не потому, что показал нам советские концлагеря. Это делали и другие, раньше. Назовем только одну книгу из добрых сорока — волнующее и достоверное Путешествие в страну ЗеКа Юлия Марголина, появившееся в 1952 году '. К тому же наш зловещий век знает лагеря не только в СССР, и иные из них были куда страшнее советских. Главным здесь был новый взгляд на человечество, новизна суждения. Солженицын раскрыл нам глаза, наглухо зашитые идеологией, нечувствительные к террору. Без солженицынского искусства не было бы ни взгляда, ни «главного крика». Было бы одним документом больше, а документы против идеологии бессильны — это было, увы, доказано, и не раз...

Можно сравнить Солженицына с другим великим русским инакомыслящим, «диссидентом» — Львом Толстым. На словах бунт Толстого был страшен, универсален, почти что невероятен.

Кто сумасшедший?, Исповедь, Так что же нам делать? свидетельствуют об этом. Но, помимо других различий, на первый план выступает вот что: Солженицын — это автор множественный, собирательный. Он говорит за всех. Он выходит из неразрушимого субстрата человеческого общества, он уполномоченный слова. Мертвые и живые, предатели и герои отдали ему свое слово,— потерянное ими самими. «Исповедь» Солженицына, хоть и пылает стыдом и жаром не меньшими, чем у Толстого, не индивидуальна. Конечно, он раскрывает и высказывает самого себя на всем протяжении своего творчества — он Иван Денисович, он Олег Костоглотов, Глеб Нержин, выживший рассказчик в Архипелаге, со своими признаниями, кри ками, надеждами, со своею верой. Но «я» Солженицына — кающееся, борющееся или проклинающее — взято в кольцо реальности, которая его перекрывает, захлестывает, дает смысл его существованию и его крику. Он •изнывает под грудами тем». Реализм Солженицына — это реализм избыточности и глубокого погружения в смысл. Можно даже предположить, что подлинное величие Солженицына неотделимо от того, что пережито писателем реально, вживе. Сам он ставит перед собою две главные задачи: раскрыть уста ГУЛагу и объяснить русскую революцию. Вторая вплотную примыкает к истокам первой.

Сегодня первая задача выполнена, первая «глыба» поднята: пересмотрены, распрямлены вновь обретшие изначальную едкость (смягченную самоцензурой) произведения, связанные с тюрьмой и лагерем, нашли свой полный и окончательный вариант в Собрании сочинений.

Остается вторая «глыба», которая на самом деле тревожит ум и сердце писателя гораздо дольше первой: где, когда, как межа меж добром и злом, которая пролегает через каждую человеческую душу, пролегла через русский народ? Уже сейчас видно, что эта вторая «глыба» Georges Nivat Page 19 11/8/ будет еще тяжелее первой. Это «повествование в отмеренных сроках». По замыслу автора, оно разделяется на Действия. Первое Действие закончено;

оно названо «Революция» и состоит из трех «узлов» — Август Четырнадцатого, Октябрь Шестнадцатого, Март Семнадцатого,— разбитых на восемь книг... Солженицын не знает, дарует ли ему Провидение начать и завершить остальные Действия, которые он задумал. Этот исполинский исторический роман, озаглавленный Красное колесо (символ огненного колеса появляется в нескольких эпизодах Узла первого), по размаху будет равен Человеческой комедии Бальзака или Людям доброй воли Жюля Ро-мэна. Но по структуре это нечто совершенно новое: как и в предыдущих произведениях Солженицына, все действие собрано в несколько дней или даже часов, в рамках которых реальность растягивается, проясняется и проводит эту таинственную линию раздела меж добром и злом. Ход замедленной, иногда невыносимо замедленной (внутренний монолог Николая Второго растягивается на сотню страниц) съемки странно и мощно сливается с различными Механизмами часов Истории, в свою очередь причудливо переплетающимися (убийство Столыпина, занимающее почти весь новый второй том Августа Четырнадцатого, подано трижды — через самого Столыпина, через его убийцу Богрова и через уполномо ченного Охранного отделения, и событие приобретает сюрреалистическую выразительность, будто под электронным микроскопом).

Способен ли историк ужиться с солженицынским реализмом, или, скорее, с этой галлюцинацией реальности? Главное открытие Солженицына в этой связи как раз в том и состоит, что подлинную историю XX века невозможно писать, опираясь на документ: документ либо лжет, либо его нет вовсе. Фальсификация, зачеркиванье и выскабливание реальности никогда не знали таких масштабов, как ныне. Отсюда эта солженицынская спешка, лихорадочный бег жизни, которая сделалась творческой лишь на полпути, когда стукнуло уже сорок. Развлечения, досуг, культура, искусство ради искусства не существуют для Солженицына-человека, «оборванного» на целую половину жизни. В каком-то смысле он «одержимый». И в этом пыле, в этом рвении есть элемент иконоборства и сектантства, которым и раньше страдала русская мысль. Случай Солженицына не сводится к старому уравнению «русской идеи», скорее это своего рода отклонение от него. После Гарвардской речи тянет ска зать, что русская петля захлестнулась и что, как в прошлом веке Герцен, другой великий русский изгнанник, Солженицын отрицает культуру, которая его приютила. Подумаем, наконец, о человеке Солженицыне, об этом человеке, чье суровое лицо, заросшее русской боро дой (Твардовский ее не одобрял), вдруг освещается улыбкой, лукавой и доброй, известной благодаря телевидению всему миру, кроме Советского Союза и подвластных ему стран.

Мстительный и всегда настороженный зэк, который с помощью самодельных четок повторял наизусть тысячи стихотворных строк, сочиненных им з уме, сумел поставить на колени власть, которая обратила его в рабство. Но до 14 февраля 1974 года никто — и сам он меньше всех — не знал, чем кончится этот неравный поединок. Вдруг, нежданно — вольная речь, толпы журналистов, телевизионные экраны, громадные аудитории и, быть может, самая многочисленная телеаудитория, какая была у кого бы то ни было из сегодняшних людей.

Наконец — одиночество, большое имение в Кавендише, с домом, с музеем-библиотекой, прудом и хижиной. Когда-то он мечтал: уехать на долгие годы, V крыться в затерянном углу, меж лесов, полей и неба — и писать роман, не торопясь... Часть мечты сбылась. Но спешка не исчезла. Она уже не оставит его никогда. «Бирнамский лес пошел», и человеку должно спешить — такая пора. В 1969 году он написал Твардовскому после одной из последних бурь между ними, вызванных их глубинными, основными расхождениями: «Всю жизнь свою я ощущаю как постепенный подъём с колен, постепенный переход от вынужденной немоты к свободному голосу. Так вот письмо Съезду, а теперь это письмо, были такими моментами высокого наслаждения, освобождения души...» (БТ, 295).

Однако ж этот человек Солженицын, как все выходцы из концентрационного мира, должен был бороться против второй натуры, которую этот замкнутый мир выделяет. Психологи знают, что этот стиснутый, зажатый космос создает глубокую привязанность к закрытости, тайный страх перед ее разрывом. Круг «заключенности» въедается в души уцелевших. За высокой радостью освобождения есть еще неосознанная радость остаться под замком. Нет сомнения, что Солженицын должен был бороться с самим собой. Возможно даже, что в повадках кавендишского отшельника сказываются последствия этой борьбы.

Georges Nivat Page 20 11/8/ Но совершенно ясно, что писатель Солженицын освободил — если и не «исцелил» полностью — Солженицына-человека. Круг первый, поэма о заключении и о внутреннем возвышении, просветлении, была первым великим освободительным деянием. Автор ее пошел путем мудрецов античной древности: он Марк Аврелий ГУЛага, современной версии древнего рабства. И, составленный «писателем-подпольщиком» сперва собственного исцеления ради, этот учебник освобождения был обнародован ради нашего общего исцеления. Ибо Солженицын — и это чрезвычайно важно — верит в моральное действие слова. Отдельный крик способен вызвать общую лавину. «Бесконечно тяжелы все те начала, когда слово простое должно сдвинуть материальную косную глыбу. Но нет другого пути, если вся материя — уже не твоя, не наша. А все ж и от крика бывают в горах обвалы» (БТ, 168).

Georges Nivat Page 21 11/8/ СПОРЫ «История — это сами мы, и не минуть нам самим взволочить на себя и вынести из глубин ожидаемое так жадно».

Предисловие к сборнику Из-под глыб С самой юности, по-видимому, Солженицын был одержим глубинным убеждением некоей «предопределенности». В восемнадцать лет молодой Солженицын уверен, что он обновит нашу идею и наше понимание русской революции, обновит ленинизм, скажет новое слово. Все, кто хорошо его знал, говорят об этой внутренней уверенности, уже тогда заставлявшей его работать по пятнадцать часов в сутки, строго отмерять время на развлечения и на еду, воздерживаться от всего отвлекающего, уводящего в сторону. Солженицын — человек прямой линии. (Это совсем не значит, что он не знал в своей жизни зигзагов: марксист стал христианином и диссидент любуется теократией;

он колебался меж литературой, математикой и театром;

он начал свою личную жизнь сначала, перевалив за пятьдесят;

он по преимуществу «тактик» литературной войны.) В 29 главе Ракового корпуса Солженицын вспоминает Китовраса, русский вариант мифологического кентавра: «Жил Китоврас в пустыне дальней, а ходить мог только по прямой. Царь Соломой вызвал Китовраса к себе и обманом взял его на цепь, и повели его камни тесать. Но шёл Китоврас только по своей прямой, и когда его по Иерусалиму вели, то перед ним дома ломали — очищая путь. И попался по дороге домик вдовы. Пустилась вдова плакать, умолять Китовраса не ломать ее домика убогого — и что ж, умолила. Стал Китоврас изгибаться, тискаться, тискаться — и ребро себе сломал. А дом — целый оставил. И промолвил только: «мягкое слово кость ломит, а жесткое гнев вздвизает» (IV, 389).

Солженицын восхищается Китоврасом, как восхищается он и князем Гвидоном: уметь идти по прямой, всегда по прямой, никогда не отступать перед злом, жестокостью, злобой. Но уметь уступать смирённым, «мягкому слову»... Есть что-то от Китовраса и в нем самом. Чтобы суметь взять верх над правительством своей страны, над враждой и коварством литературных приставов, чтобы из восьмилетней каторги вынести непреложное решение «заставить мертвых заговорить»,— для этого нужно было упорство Китовраса.

Конечно, жить рядом с Китоврасом нелегко. В свидетельствах бывшей жены, бывших товарищей по работе, «доверенных лиц» в Соединенных Штатах наружу прорывается бунт против «авторитарности», «деспотизма» Китовраса. Впрочем, достаточно, пожалуй, прочитать Бодался теленок с дубом или же укоризненное письмо патриарху Пимену. К Пимену Солженицын обращается на Пасху 1973 года с суровым посланием: «Ни перед людьми, ни тем более на молитве не слукавим, что внешние путы сильнее нашего духа. Не легче было и при зарождении христианства, однако оно выстояло и расцвело. И указало путь: жертву. Лишенный всяких материальных сил — в жертве всегда одерживает победу. И такое же мученичество, достойное первых веков, приняли многие наши священники и единоверцы на нашей живой памяти. Но тогда бросали львам, сегодня же можно потерять только благополучие» (IX, 123).

Эти упреки патриарху, на плечах которого лежит задача сохранить христианство организационно в атеистической стране,— и человеку, который провел десять лет в ГУЛаге,— поразили многих православных. Священник Желудков, известный своим духом сопротивления, публично возразил писателю, что он неправ, бросая вызов пастырю, который, по определению, обречен на молчание. В нашем обществе, полностью подчиненном одному-единственному Центру, писал о. Желудков, Церковь не может быть уединенным «островом свободы».

Недоразумения того же типа повторятся после появления Теленка. Друзья и дочь Твардовского будут возмущены портретом поэта и главного редактора Нового мира.

Неблагодарность, ослепление, самодовольство, эгоцентризм — вот как они воспринимают и оценивают солженицынскую «прямую».

Одним словом, всякий раз, как Солженицын применяет принцип Китовраса, он тяжко оскорбляет людей чувствительных и честных, но втянутых в компромисс с действительностью. Призыв к объединению трех разъединенных ветвей русского православия в 1975-м, Гарвардская речь весной 1978-го — всегда и неизменно то же действие и та же реакция.

Вся хитрость в том, что Солженицын — в известном смысле — всегда прав. Не будь он Georges Nivat Page 22 11/8/ прав, и обиды не было бы. Непреклонность Китовраса — это его оружие, но оно ранит многих.

Тем более, что сюда добавляется еще и педантизм школьного учителя, какая-то снисходительность педагога.

Иные из близких к нему людей упрямятся или прямо бунтуют. Его первая жена написала книгу, которая так вся и горит обидой. Выпущенная советским агентством печати «Новости», эта книга воспоминаний находилась под опекой исключительно влиятельного литературного агентства, распространявшего ее только за пределами СССР;

агентом была сама советская власть... И все же чтение ее убеждает, что это не фальшивка: невзгоды и мелочность брошенной жены были умело использованы для пропагандистского маневра. Другой взбунтовавшийся — Владимир Лакшин, «правая рука» Твардовского в Новом мире, известный и уважаемый критик (по Солженицыну — «гений осмотрительности» ). Читая Теленка, Лакшин задыхается от негодования. Солженицын для него — мародер, обирающий покойников. «Я знаю, как жалко людям расставаться с кумиром Солженицыным. Он долго был воплощением нашего мужества, нашей совести, нашей бесстрашной памяти о прошлом. Но что делать, если и эта подпорка падает? Надо научиться жить без нее». Злоба, мелочность, спесь, нетерпимость напоминают Лакшину о словах Чехова, сказанных по поводу Толстого: «Все великие мудрецы деспотичны, как генералы, и невежливы и неделикатны, как генералы, потому что уверены в безнаказанности». Наконец, несколько теряя чувство меры, Лакшин усматривает в Со лженицыне «безразличье.к средствам» — результат сталинского воспитания, полученного в лагерях. «Воспитавшись в правой ненависти к сталинизму, Солженицын незаметно в свой мозг и душу впитал его яды — и не оттого ли в его книге так много нетерпимости, злобы, изворотливости, неблагодарности?» Третья обиженная книга принадлежит Ольге Карлайл, американской журналистке русского происхождения, внучке Леонида Андреева. Она рассказывает (Солженицын и тайный круг, вышла в Америке по-английски в 1978-м) о своей роли в тайной сети, помогавшей Солженицыну публиковать — оставаясь в России — В круге первом и Архипелаг ГУЛаг, и о «неблагодарности» писателя, который в Теленке отозвался о ней презрительно и враждебно (в русском издании он не назвал ее по имени, но в американском, более позднем,—назвал). Она тоже рисует портрет «деспота», жертвующего своими приближенными, как только что-либо в их поведении кажется ему предосудительным. В одном из прибавлений к Теленку Солженицын пишет, что Ольга Карлайл всегда играла роковую роль в истории его книг.

Ни один из трех названных выше авторов не согласен полностью с двумя другими, но во всех трех текстах безошибочно виден один «общий знаменатель» — общая жалоба на «тиранию» человека, одержимого своей идеей и безразличного к ее живым исполнителям.

Это не все — множество других споров разгоралось вокруг Солженицына. Упомянем книгу Ильи Зильберберга Необходимый разговор с Солженицыным (1976), полемику между Солженицыным и его двумя биографами, Бургом и Фейфером, или еще — но на много этажей ниже! — книгу лондонского издателя Флегона, единственный интерес которой — чисто и узко патологический.

Зильберберг, друг инженера на пенсии В. Л. Теуша, рассказывает главным образом об обыске, который был устроен у него в 1965 году. Теуш отдал ему на лето архивы Солженицына и свой собственный (антропософские сочинения, в том числе — этюды об Одном дне Ивана Денисовича). Отсутствие какой бы то ни было реакции со стороны Солженицына после обыска, его ледяное безразличие к Теушу поражают автора: «Я считал такое ваше поведение позорным предательством — и в личном и в «общественном» смысле,— пишет он, обращаясь к Солженицыну.— Такой реакции с вашей стороны невозможно было предположить. Она была и непонятной и непозволительной...» Впрочем, Солженицын опережает своих хулителей. Как сказочный богатырь, теряющий мало-помалу своих спутников, он знает, что ему не избежать потери приверженцев:

«Следующими шагами мне неизбежно себя открывать: пора говорить все точней и идти все глубже. И неизбежно терять на этом (читающую публику, терять современников, в надежде на потомков. Но больно, что терять приходится даже среди близких» (БТ, 352).

«Явление» Солженицына отмечено изменами, коварными ударами не только со стороны его естественных врагов. История того, как «принимала» Солженицына каждая из западных стран, и в особенности Франция, могла бы составить целую летописть. У французской широкой Georges Nivat Page 23 11/8/ публики Архипелаг ГУЛаг стал бесспорным бестселлером, но появление его сопровождалось многочисленными стычками и схватками, начиная с литературной передачи по телевидению, где автора обозвали «лите-гатурным власовцем» (термин, введенный Литературной газетой), и кончая памфлетом Алэна Боске Я не согласен, Солженицын! Франция сильнее противится солженицынской «вести», потому что она более «идеологизирована» по сравнению с англосаксонским миром и потому что миф русской революции — отпрыск ее собственного революционного мифа. Макс-Поль Фуше писал о «деле Солженицына»: «Оно исполняет роль военного тарана против СССР, во-первых, против социализма, во-вторых, и против союза левых сил, в-третьих».

Жан Даниэль в книге воспоминаний Век разрывов рассказывает о мучительной изоляции, в которой он оказался, защищая Солженицына в ту пору. «На тебя навалятся со всех сторон»,— предупреждал его друг, социолог Эдгар Морэн. Напротив, молодые философы, порождение мятежного мая 1968 года, встали рядом с Даниэлем.

Андре Глюксман заявил: «Если книга Солженицына так раздражает левых, значит, какой-то центральный комитет еще орудует у нас в головах». А потом — достопамятная телепередача, установившая доверительную связь между великим изгнанником и французской публикой, когда улыбка и хитрость зэка, его тактическое чутье в ответах, жар убеждений Солженицына одержали убедительную победу. «За какой-нибудь час, или чуть больше, Александр Солженицын коснулся сердца всего французского общественного мнения и головы французских левых»,— писал Жан Даниэль. Философ Морис Клавель пошел еще дальше:

«Уже давно не видали мы здесь, у себя, существа такого масштаба, такого ранимо человечного, чьи страдания — неразделимым образом — и обвиняют, и даруют прощение всем беднякам планеты — лишь бы они веровали, даже сбившись с пути в недрах систем, которые их унижают и губят». Ученый Жак Моно более сдержан, чем Клавель: «Я думаю, что трудно следовать за ним в его нынешнем манихействе. Но понять его можно, даже и не чувствуя себя обязанным идти по его стопам. Его убеждение, будто ленинизм, где бы он ни угнездился, ведет всегда к одному и тому же явлению, ошибочно даже с точки зрения биологической вероятности. И все же есть-то очень внушительное в том, что он говорит».

Чтобы оценить солженицынский «вклад», самым действенным и самым скромным приемом будет, по-видимому, измерить перемены, которые он сумел привести с собой. Нам потребовался Солженицын, чтобы понятия добра и зла вновь вошли в наше «восприятие» истории, чтобы коммунистические партии Западной Европы «европеизировались» (какой бы незначительной не была их «европеизация»), чтобы поколение мая 68-го задумалось, вместе с Бернар-Анри Леви, Андре Глюксманом и другими, о «варварстве с человеческим лицом», иными словами — о тоталитаризме в формулировке Ханны Арендт, формулировке, существовавшей уже долгие годы. Как ни странно, но самую примечательную, пожалуй, дань уважения и признательности принес Филипп Сол-лерс, очень далекий от Солженицына прозаик и бывший маоист: «Я принадлежу к тем, кого чтение Солженицына преобразило медленно, но глубоко;

и я считаю своим долгом это сказать». От Пьера Дэкса до Клавеля, от Леви до Соллерса... «Данте нашего времени» изменил наше видение мира, вернул ему восприимчивость к аду и чуткость ко спасению.

В Испании, где франкизм доживал свои последние дни, Солженицын вызвал скандал: то, что он видит в этой.стране, заявил он,— книжные магазины, забитые Марксом и левыми изданиями,— внушает мысль, что о тоталитарном режиме здесь нечего и говорить. Испанские левые газеты подняли возмущенный крик, обвиняя бородатого лжепророка в сговоре с «бункером» каудильо.

После Гарварда была настоящая буря негодования (хотя и учтивого) против этого человека с другой планеты, который явился упрекать западный мир в потере «воли» и даже «мужественности». Странно неловкий, чуть сгорбленный, постаревший и словно бы отчуж денный, рассеянный в окружении старомодного гарвардского убранства, Солженицын вновь нашел в себе силу пророка, чтобы торжественно осудить и обличить моральный упадок Запада.

Польско-американский писатель Косиньский, спасшийся от гитлеровских газовых камер и ставший гражданином Соединенных Штатов, отвечает ему возражением, что ограничения, налагаемые демократией на высоких особ (пример — злоключения Никсона),— это цена общественной свободы. «Он не понял, что демократия нередко представляет собою Georges Nivat Page 24 11/8/ промежуточное состояние между тиранией, низвергнутой ею, и тиранией, грозящей возродиться». Композитор-эмигрант Андрей Волконский горячо упрекает Солженицына в традиционном для русской мысли заблуждении — в незнании реальности (Матрены принадлежат прошлому).

Гарвардская речь могла бы быть написана и в России;

американская действительность тут ни при чем, она выступает лишь на самой поверхности, да и то — в форме стереотипов: разгул порнографии, ослабление воли нации, потеря святынь... У Солженицына нет ни времени, ни, еще того менее, потребности всматриваться в какую бы то ни было реальность, кроме русской.

Он — слепая Кассандра, неприкосновенный кусок русской судьбы за пределами России. Он не судит, не размышляет, не пророчествует иначе как исходя из русского «становления будущего».

Непонимания и недоразумения, которыми сопровождается карьера Солженицына, восходят отчасти к его тактическому гению: он открывает свои позиции лишь мало-помалу. Долгое время его представляли нам как «социалиста с человеческим лицом», как критика социализма, но — изнутри. Естественно, что те, кто напечатал Один день Ивана Денисовича, пожелали при крыть рассказ комментарием такого типа. От этой тенденции не свободна и краткая вступительная заметка Твардовского. «Эта суровая повесть — еще один пример того, что нет таких участков или явлений действительности, которые были бы в наше время исключены из сферы советского художника и недоступны правдивому описанию. Все дело в том, какими возможностями располагает сам художник». Дальнейшие споры показали со всею ясностью, как трудно советскому обществу «переварить» это краткое повествование, отменяющее столь важное табу. Конечно, появление рассказа, которому покровительствовал сам Хрущев, вызвало единодушные похвалы советской печати, но скоро наружу пробился упрек, ставший впоследствии каноническим: произведение не вмещается в более общую концепцию советской жизни.

1963 год завершился ожесточенной полемикой между Литературной газетой и Новым миром. Критик Овчаренко, опытный защитник социалистического реализма от модернизмов всех мастей, в конечном счете прекрасно обобщает недоумения тех, кто не мог понять, как это Хрущев разрешил напечатать Солженицына: «Диспропорция между частным и общим, недостаточная диалектичность в познании и воспроизведении действительности, явное предпочтение «вечного», «неизменного» в ущерб новому, зарождающемуся, подмена или «расширение» принципов социалистического гуманизма, ведущие к ложной идее абсолютной доброты, абсолютного сострадания, абсолютной справедливости,— все это, в лучшем случае, заставило писателя придать слишком важное, общее значение явлениям случайным и частным». Атака идет с двух сторон одновременно: Солженицын делает из одного дня символ целой жизни, иными словами — непозволительно обобщает, а с другой стороны, его герой слишком пассивен. «Строитель коммунизма» должен быть сильным, решительным, му жественным;

смирные и кроткие существа, вышедшие из-под пера какого-то Солженицына, не имеют с ним ничего общего. «С каких пор начали мы причислять дух жертвенности к нашим национальным чертам?» (Юрий Барабаш). Другие критики, возможно, менее искренние, осуждали архаичность мысли и языка, «лесковскую» фразеологию.

Не станем задерживаться на этой советской полемике. С наложением запрета на Солженицына она прекратилась, хотя было еще несколько арьергардных залпов: Лакшин пытался защищать того, кто по-прежнему был любимым автором Нового мира, кого журнал — безуспешно — выставлял на Ленинскую премию (в 1964 году). Сами собой открытая полемика переместилась за рубеж. В Советском же Союзе «дело» Солженицына, начатое в 1967 году, завершится его исключением из Союза писателей, но это произойдет при закрытых дверях. В СССР Солженицын превратится в «non-person»*. Все его сочинения исчезнут из библиотек и библиографий.

Самая умелая попытка «вернуть» Солженицына принадлежала венгерскому философу марксисту Дьёрдю Лукачу. Он изображал Солженицына как «плебейского» (неком * «Нелицо» (англ.) — термин, введенный английским писателем Джорджем Оруэллом в антиутопии 1984 (1949);

так в супертоталитарном партгосударстве обозначаются у Оруэлла люди, уничтоженные режимом или дезавуированные, чьи имена запрещены к упоминанию. (Примеч. ред.) Georges Nivat Page 25 11/8/ мунистического) критика социалистической действительности. Солженицын для него — «разоблачитель противоречий сталинского социализма», провозвестник будущих споров. Он лишь предтеча, «неловкий» и «неуклюжий»;

так Лев Толстой, по Ленину, был лишь «зер- калом», а не действующим лицом русской революции.

Во Франции выходу Ивана Денисовича покровительствовали Эльза Триоле и Пьер Дэкс, главный редактор коммунистического еженедельника Леттр франсез. Партия стояла над крестной купелью Солженицына и отклонила перевод Жана Катала, который был когда-то кор респондентом Юманите, но затем впал в немилость. Десять лет спустя Пьер Дэкс должен был признаться: «Что меня поражает, так это наш общий тон во всех интервью, какое-то ликование, что искусство социализма вновь становится искусством, а значит, в конце концов, и социализм заслуживает своего имени».

«Ликованию» предстояло, разумеется, поутихнуть — по мере советских репрессий против виновного, сперва «ползучих», а потом и яростных, открытых. Одни во Франции отрекутся от Солженицына, другие задвинут его в дальний угол пассеистской литературы. Но Пьер Дэкс пойдет следом за ним — вплоть до умышленного потопления Леттр франсез и до нынешней своей отважной позиции. Для него, как и для многих других, Солженицын пропел отходную «реальному социализму».

Наряду с Дэксом и ему подобными, которых Солженицын просветил, избавивши от догматизма, были и «реалисты», сторонники «разрядки»: они осудят «корпус удивленных и растерянных» (острота принадлежит Жоржу Горсу, министру генерала Де Голля). Для них Солженицын — досадное препятствие на пути разрядки, «комариный укус» и, в конечном счете, доказательство известного либерализма (Солженицын, изгнанный из СССР, как некогда Аристид из Афин,— это еще не так страшно...). Генри Киссинджер отсоветует президенту Форду принять того, кому американский Сенат предлагал почетное гражданство Соединенных Штатов...

Солженицын стоит в центре широко известной полемики об экономической и социальной «конвергенции», сближении систем капитализма и социализма. Крестный отец этой теории — американский адвокат Сэмюэл Писарж;

в какой-то период ее поддерживал Сахаров. Отклик полемики мы находим в первой статье сборника Из-под глыб. В ней Солженицын отвергает «конвергенцию», грозящую уничтожить национальный русский дух, признаки возрождения которого уже заметны. «Сахаров упускает возможность существования в нашей стране живых национальных сил». Прогресс, интеллектуальная. свобода и даже демократия для Солженицына — не более, чем «идолы рынка». Он цитирует философа Сергея Булгакова, соавтора Бердяева и других по сборнику Вехи (1909): «Западничество есть духовная капитуляция перед культурно сильнейшим». Сахаров отвечал обвинением Солженицына в «изоляционизме». По мнению ученого, наследника века Просвещения, отца «русского атома», наука не знает границ и несет исцеление нашим бедам;

Солженицын, также человек точных знаний, возражает, ссылаясь на исследования и выводы Римского клуба о скором исчерпании источников энергии, и призывает русский народ к «самоограничению». Уже в 1948 году, на шарашке, подобные же споры шли между ним и его другом, марксистом Львом Копелевым.

В одном из ходов тогб же спора было затронуто право на эмиграцию. Сахаров отстаивал это право во имя всеобъемлющей концепции человека;

Солженицын готов уважать лишь бойцов, которые не уходят со своих позиций (и тем самым осуждает Синявского, Некрасова, Максимова, Галича, выбравших эмиграцию). Юлий Даниэль — он остался в России, меж тем как его одноделец по процессу 1966 года Андрей Синявский эмигрировал в Париж — ответил, что это значит обесценивать богатое и разнообразное творчество первой русской эмиграции, которая, через Цветаеву, Бунина, Шагала, внесла незаменимый вклад в русское искусство XX века. По-своему откликнулся Синявский, напомнив в статье «Литературный процесс в России» о «другом лике» России — лике мачехи, тупой и жестокой, доведшей до безумия столько своих сыновей. «Но все бегут и бегут. Россия-Мать, Россия-Сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобою и выброшенное потом на помойку, с позором,— дитя!..» (Континент, 1974, № 1, с. 183).

Такова ирония событий: «западник» Сахаров остался в России — последний символ «диссидентства», нынче рассеянного по четырем сторонам света;

«почвенник» Солженицын присоединился, вопреки своей воле, к беглецам и нашел приют сперва в Цюрихе, а потом в Georges Nivat Page 26 11/8/ Соединенных Штатах. И словно для того, чтобы признать, парадоксальным образом, его правоту, Андре Мальро заявил: «Солженицын, вся сила которого была в том, что он говорил свое, находясь в лапах государственной полиции и точно зная, где он находится, становится теперь эмигрантом. Этот эмигрант говорит вещи, сами по себе важные, но, на мой взгляд, мера тут уже совсем иная. Выдающихся эмигрантов было немало, и не только из России. Позиция очень благородная, но далеко не всегда очень важная».

Каждый шаг Солженицына вызывал споры. Вот он принимает участие (отдаленно, неохотно) в основании журнала Континент в 1974 году («Не лучшая форма и не лучшая территория для появления свободного русского журнала, куда б на сердце было светлей, если бы и все авторы и само издательство располагались на коренной русской территории») — и навлекает на себя громы и молнии Гюнтера Грасса, который в октябре 1974 года обвиняет его в том, что он сделался союзником реакционной печатной империи, концерна Шпрингера. Вот он создает Общественный русский фонд помощи заключенным и их семьям — фонд, которому он уступает все доходы от продажи Архипелага ГУЛаг, как Толстой когда-то отдал духоборам доходы от Воскресения,—и схватывается с налоговым управлением цюрихского кантона, кото рое не согласно признать эту уступку соответствующей букве закона;

между тем в Москве Александр Гинзбург, автор Белой книги о процессе Синявского — Даниэля, расплачивается третьим арестом за раздачу субсидий из солженицынского фонда, продолжавшуюся три года.

Солженицын не боится разжигать споры. Например, он снова дает ход старым (1928 года) слухам о шолоховском подлоге: Тихий Дон принадлежит-де не Шолохову, а донскому писателю Крюкову, умершему во время Гражданской войны. В 1974 году Солженицын снабжает предисловием исследование некоего D * Стремя «Тихого Дона». Это сочинение, в некотором роде литературный детектив, стремится показать через анализ самого текста, что в нем наличествуют две «руки» — опытного мастера и неуклюжего дебютанта. Солженицын лишает Шолохова его шедевра, а советскую власть — ее общепризнанного гения. Он делает это из любви к Тихому Дону, к той южной, казацкой России, удалой, без комплексов и без изъянов, из которой вышел и сам и которую сам хочет воспеть в Августе Четырнадцатого... Еще споры — когда Солженицын обличает выдачу Иденом (по требованию Сталина) всех советских пленных после войны. В недавно вышедшей книге 2 граф Николай Толстой показал с документами в руках: британские власти знали, что имеют дело с «репатриантами» поневоле, которые никаких военных преступлений не совершили и которых на родине ожидала судьба далеко не завидная. Выступление Солженицына по английскому телевидению вызвало отклик более чем громкий. В Англии открылась подписка на сооружение памятника этим жертвам «интересов Государства».

Его вторая жена — еврейка по матери, но и за всем тем он не избежал обвинений в антисемитизме. В статье 1974 года Жан Катала отметил, что еврейские писатели, убитые Сталиным, обойдены в Архипелаге молчанием, зато еврейские имена первых чекистов, основателей ГУЛага, выставлены на видное место. Упрек этот не вполне справедлив, однако новую пищу полемике дала публикация Ленина в Цюрихе, где Парвус представлен как некое дьявольское и космополитское начало в русской революции. Симон Маркиш в статье о еврейских образах у Солженицына очень осторожно исследует не осознанное самим Солженицыным наследие — стереотип еврея-мстителя, образ, восходящий к четырнадцатому веку. Еврей Цезарь Маркович из Одного дня...— разве не вывел его автор чем-то вроде «тыловой крысы» в лагерной войне за существование? Разве не сказал он о чекисте Френкеле в Архипелаге ГУ Лаг: «Мне представляется, что он ненавидел эту страну» (IV, 128)? К кому это относится — к чекисту или к еврею? Многие заметили, что в списке народов, пострадавших от русских, евреи не значатся. Правда, Солженицын несколько раз выражал свое восхищение Израилем, но,, помимо того, что эти комплименты можно толковать как адресованное к русским евреям приглашение покинуть Россию, где им делать 'нечего, он уснащал свои похвалы достаточно удивительными рассуждениями о теократических достоинствах Государства Израиль.

Наконец, самый серьезный и важный из споров — полемика о «русскости» или «нерусскости» революции 1917 года. В противоположность Бердяеву и Франку, которые видели в 1917 годе вершину и свершение русского максимализма, Солженицын формулирует резко и однозначно: это чужаки, пришельцы устроили У нас революцию, и главной ее жертвой Georges Nivat Page 27 11/8/ стал русский народ. Массовое истребление русского народа — вот его основной довод.

Историк сталинизма Рой Медведев выступил с поправками к Архипелагу. Но, помимо частных поправок, Медведев обвинил Солженицына в непростительной ненависти и презрении к большевистским жертвам лагерей. Медведев отмечает не только сарказмы, весьма далекие от милосердия, но и противоречия, или, скорее, одно капитальное противоречие: как можно осуждать «ложь всех революций», уничтожающих носителей добра и зла без всякого разбора, и, одновременно, воспевать «сорок дней Кенгира», благословлять нож, кое-как смастеренный из консервных банок? Редко когда Солженицын раскаивается или испытывает потребность в оправданиях, но предисловие к американскому изданию Архипелага — одно из таких редких исключений. Солженицын предупреждает против неверного истолкования восстания в Кенгире, обеляющего насилие. Кенгир, заявляет он, не имеет ничего общего со «слепым» терроризмом. Медведев нащупал, вероятно, самое органическое для «солженицынского механизма» противоречие: этот апостол своеобразного непротивления злу насилием, ограничения экономического развития, национального аскетизма,— в котором он усматривает русский путь по преимуществу,— в то же самое время и борец, наделенный поразительной воинственностью. Гимн Кенгиру — один из самых прекрасных гимнов бунту, сложенных в нашем веке. Но как связать Кенгир с Матреной?

Этой слабостью солженицынского творчества воспользовался друг Солженицына по каторге Дмитрий Панин, выведенный в Круге первом под именем Сологдина, когда упрекнул бывшего друга в том, что он не зовет к крушению Советской России изо всех своих сил. Сологдин Панин — это преувеличенный до последней крайности Солженицын, который многим обязан своему прежнему товарищу по шарашке. Некоторые перемены, которые, как мы увидим, претерпел образ Сологдина в Круге, находятся, возможно, в связи с этой ссорой.

Великие убеждения несут в себе долю ослепленности, есть теневая сторона в великих истинах. Каждый из оппонентов Солженицына вправе не признавать той или иной из сторон этого монолита. Писатель-пророк, борец в первую очередь, Солженицын и впредь, пока голос его не умолкнет, будет вызывать ожесточенные споры. Одни подозревают его в мании величия.

Другие насмехаются над его иконою Матрены. Антисемит ли он? несправедлив ли к патриарху Пимену? не знает меры в осуждениях? схематичен в исторических толкованиях? совсем не по христиански ненавидит уголовников в лагере? чересчур скор в обвинениях против Шолохова?

неоснователен в своем приговоре Америке? Солженицын отважился дойти до предела человеческого отчаяния, до того рубежа существования, на котором, как говорит Шаламов, человек начинает ощущать, как самое дно Жизни навсегда поселяется в его собственной жизни.

Творчество Солженицына пылает на костре неизречимого человеческого страдания. Огненное колесо отчаянно вертится на его горизонте, юная святая горит на костре, и автор-свидетель шепчет самому себе: «Этому огню и тебе, девушка, я обещаю: прочтет о том весь свет» (Архипелаг ГУЛаг) (VI, 136). Торжественная важность этой клятвы передается и ему самому.

Этот огонь, это красное колесо послужат объединяющим символом для всего его творчества, ибо огонь костров знаменует испытание и спасение. «Сестренка», которая молит о прощении, станет Беатриче этого нового Данте. Огненное колесо — одновременно и колесо судьбы, и жернов, перемалывающий судьбы, и ореол святого...

Мы не можем мерить Солженицына меркою привычных для наших интеллектуальных споров понятий: левый — правый, пассеист — прогрессист, националист — универсалист, предопределение — экзистенциализм. Или, пожалуй, да, можем, но только сперва нужно самим надеть на шею этот огненный жернов. Творчество Солженицына — испытание для каждого из нас, жизненное испытание. Нужно принять и пережить его, прежде чем взвешивать на каких бы то ни было весах. Чтение Архипелага ГУЛаг — необходимое испытание. Архипелаг сжигает своего читателя и не отпускает его. Затем мы вступаем на экзистенциальный путь, который не зависит от того или иного мнения. Он втягивает нас в механизм тоталитаризма и тоталитарного производства человеческих отбросов. Конечно, до Солженицына были Давид Руссе, Ольга Вормсер, Эли Визель, Леон Поляков, писавшие о нацистских лагерях, Юлий Марго-лин, Варлам Шаламов, рассказавшие о ГУЛаге. Он не единственный историк этого производства.

Другие до него тоже «мыслили о том, что отнимает способность мыслить»,— по слову Клода Лефора. «Последний кровавый акт самой прекрасной комедии» (как сказал Паскаль), смерть — ничто против отрицания смерти, чудовищного позора зэка, извергнутого из биологической Georges Nivat Page 28 11/8/ общности сортировочною машиной для человеческих особей. Да, «принятие» Солженицына было делом нелегким — вопреки видимости всеобщей славы. Ибо мысль об этой смерти в смерти, об этом двойном отрицании человека — невыносима. Мы все пытаемся ее оттолкнуть.

Georges Nivat Page 29 11/8/ КОНТИНЕНТЫ РЕАЛЬНОСТИ 1 января 1971 года в нью-йоркской газете Новое Русское Слово появилась статья историка эмигранта Николая Ульянова «Загадка Солженицына». Перечислив все области «действительной жизни», в которых Солженицын обнаруживает удивительную осведомленность, Ульянов заключает: «Произведения Солженицына не написаны одним пером.

Они носят на себе следы трудов многих лиц разного писательского вкуса и склада, разных интеллектуальных уровней и разных специальностей». Солженицын «сфабрикован» литературной мастерской КГБ «в целях выкачивания валюты». Один человек столько реальности вместить не способен!

Верно, Солженицын принадлежит к породе «реалистов», писателей, которые буквально одержимы действительностью, реальностью. Ему нужно видеть каждую мелочь в комнате, где дремлет угрюмый и дряхлый тиран из Круга первого, каждый предмет в салон-вагоне Великого Князя Николая Николаевича (Август Четырнадцатого), каждый горшок с цветами в жалкой избе колхозницы Матрены. Он разработал целую систему для картотеки, в которой расклассифицирован, приведен в строгий порядок материал его будущих сочинений — анекдотический, социологический и, в особенности, лингвистический. Если верить его первой жене, он разносил' по карточкам даже собственную личную жизнь и личную жизнь своих друзей. Каждая встреча, каждое чувство, каждая крупица жизненного опыта каталогизируются и обобщаются, чтобы стать пищей для будущей работы. В 1964 году он возвращается в ташкентскую больницу — повидаться со своими врачами, освежить свою топографическую память, свои знания медицинской техники. После этого пишется Раковый корпус.

И сегодня, в вермонтском изгнании, для работы над историческим романом Солженицыну нужно увидеть внутренним взором места действия — и он роется не только в гигантских кладовых своей памяти, но и в своей картотеке, пополняемой чтением и путешествиями, рас спросами последних живых свидетелей и розысками в американских архивах.

В одном из интервью 1979 года он заявляет: «Для работы же над моей темой Запад, да, не может мне дать питающих впечатлений. Вот если б я сейчас жил на родине! да, мог бы передвигаться без преследования, без надзора (как почти никогда не бывало),— я, конечно, жил бы не так, как сейчас, я много бы ездил! Там — каждое место, каждый говор, каждая встреча — это толчок и помощь замыслу. (...) два месяца я пешком исха-живал весь город (Ленинград), изучал все места. А Февральская революция, она почти вся происходит в Петрограде,— и теперь я с закрытыми глазами любой уголок города отлично вижу, это здорово помогает. Ну, и карта старая есть, и много снимков» (X, 354).

Впервые Солженицын побывал в Ленинграде в июле 1959-го. Решетовская рассказывает в своих воспоминаниях: он еще не видел города, но уже знал его так хорошо, что мог бы водить экскурсии по Ленинграду.

В России он никогда не выходил из дому без записной книжки в кармане. Он заносил в нее фразы, красочные выражения, подслушанные на улице, записывал свои встречи, разговоры, споры с властями. У него есть целые тетради, заполненные пословицами и поговорками. Уже на шарашке его настольной книгой был Даль. Он читал сборники русских пословиц «как молитвенник».

В его книгах можно узнать его друзей, родственников, первую жену, товарищей по армии и по лагерю. Он испытывает потребность черпать из действительности, вплоть до того, что ищет имена для персонажей в старых справочниках. Так, из «золотой книги» Рязанской гимназии за 1904 год он взял — рассказывает Решетовская — имена Варсонофьева и Ободовского (для Августа Четырнадцатого) и немецкое имя Гангарт (для Ракового корпуса). Портреты друзей настолько правдоподобны, что Дмитрий Панин воспользовался для своих мемуаров именем, которое ему дал Солженицын (Записки Со-логдина). А Лев Копелев, Рубин из шарашки в Круге первом (на самом деле — известный германист и автор интересных воспоминаний), получил чуть ли не официальное письмо, в котором автор Круга первого оправдывает его от обвинений читателей, неспособных различить меж «прозой» и «действительностью»,— обвинений в со трудничестве с ГБ... Жизнь развела «трех мушкетеров», которые позируют на знаменитой фотографии «Двадцать лет спустя», но они навеки неразлучны в «троице» Круга первого:

Нержин—Сологдин—Рубин.

Georges Nivat Page 30 11/8/ Бальзак — другой писатель, одержимый действительностью,— оживлял свою социальную вселенную тем, что прививал мужским персонажам великие, неукротимые страсти: отцовскую любовь, честолюбие... Солженицынская «реальность» — мужская почти на 100 процентов.

Женские персонажи играют в ней символическую роль, важную, но «производную» от мужской судьбы, и немногие из солженицынских героинь убедительны полностью. Мужской мир Солженицына — это мир «испытания»: испытания тюрьмой, раком, войной. Все его ключевые персонажи поставлены в ситуацию отречения от самого себя и экзистенциального выбора. В Архипелаге Солженицын замечает, что «Столыпин» (тюремный вагон образца года, первоначально сконструированный для переселенцев в восточные области страны) освобождает человека от всех человеческих привычек, от всех связей, которые устанавливает меж людьми обыденная жизнь. Это освобождение от повседневности — общий знаменатель всех ситуаций в солженицынском повествовании, и, разумеется, оно отражает личный опыт самого писателя. Не владейте ничем, не имейте ничего! — провозглашает автор Архипелага, и зэк Бобынин не отступает перед сталинским министром Абакумовым, который выволакивает его из шарашки, чтобы спросить, скоро ли будет готова установка «клипированная речь»:

«Человек, у которого вы отобрали всё — уже не подвластен вам, он снова свободен» (I, 113).

В каком-то смысле Солженицын исходит из ситуации, о которой мечтал, но которой никогда не смог достигнуть Толстой, если не считать его последнего бегства и смерти, да и то надо признаться, что само бегство это скорее смехотворно. Эта ситуация — отказ, отречение от самого себя. «Благословение тебе, тюрьма!» — возглашает Солженицын в Части четвертой Ар хипелага. «Тюрьма была ему так же необходима, как дождь иссохшей земле»,— чуть иронизирует Дмитрий Панин. Но глубинный аскетизм, непременное условие существования всех его главных героев, не есть изначально результат свободного волеизъявления;

это — обездоленность человека в условиях тоталитарного режима. «Человеческая комедия» Солженицына — не мир, устрояемый чудовищной, титанической волей персонажей, как у Бальзака, и не поиск самоотречения, организующий толстовскую вселенную. Дело идет о том, чтобы сообщить смысл и ценность ситуации невольного аскетизма, в которую загнан человек — крепостной ГУЛага;

происходит в некотором роде «второе рождение» человека в ситуации абсолютной обездоленности. Человек может возродиться или выродиться, он на распутье (символическая ситуация, которую мы встречаем в каждом из солженицынских произведений).

Подобно многим писателям, Солженицын, задним числом, открывает в своем творчестве некий Великий Замысел. С 1936 года, объясняет он, с восемнадцатилетнего возраста он носит в душе план работы всей своей жизни — большого историософского сочинения о русской революции в связи с судьбой его отца: офицер русской армии Исаакий Солженицын, сын богатого землевладельца из Области Войска Донского, умер в 1918 году от раны, полученной на охоте, оставив молодую жену беременной. Исаакий Солженицын поступил добровольцем в армию (как рассказано в Августе Четырнадцатого). Его сыну, капитану Александру Солже ницыну, довелось, в свою очередь, сражаться теми же «прусскими ночами» в 1944 году, и на фронте же он будет арестован военной разведкой, оттуда отправлен в ГУЛаг. В сердцевине солженицынского литературного начинания находится, таким образом, своеобразный се мейный «анабасис» — восхождение во времени к неведомому отцу, трагически исчезнувшему в тот час, когда Россия попала в руки большевиков, Панин рассказывает: у Солженицына была ясная цель — объяснить катаклизм, который поразил нашу страну. Как все это произошло?

Часть причин он видел в первых поражениях войны 1914—1918: этот период притягивал его неудержимо еще с университетских времен.

Сочиненные и затверженные наизусть на Марфинской шарашке и в Экибастузском лагере, регулярно освежавшиеся в памяти с помощью «четок», Прусские ночи уже с 1950 года устанавливают ту органическую связь, которая проходит через все творчество Солженицына:

от довоенного студента, роющегося в библиотеках, к офицеру 1944 года, который смотрит на горящий Хохенштайн и вспоминает Самсонова и собственного отца, к каторжнику 1948 года, сочиняющему Прусские ночи, и, наконец, к вермонтскому затворнику, вновь зарывшемуся в архивы, вновь старающемуся «связать» разбитую цепь времен и русской судьбы... Глядя на Пруссию в огне, поэт восклицает:

Меж тобой и мной — Самсонов, Меж тобой и мной — кресты Georges Nivat Page 31 11/8/ Русских косточек белеют.

Чувства странные владеют В эту ночь моей душой:

Ты давно мне не чужой.

Нас сплело с тобой издавна Своевольно, своенравно.

Шли в Берлин прямой чертой, Я с надеждой, с беспокойством Озирался — не свернуть бы.

Я предчувствовал, Ostpreussen, Что скрестятся наши судьбы!

Не только Пруссия 1944 года приводит к Пруссии 1914-го, судьба сына — к судьбе исчезнувшего отца, но, как мы увидим, любая судьба внушает Солженицыну чувство чего-то «уже виденного», чувство узнавания мест и трагедий: за «судом Божим» над капитаном Солженицыным вырисовывается — филигранью — «суд Божий» над Россией.

Вот где Единый Замысел его жизни (так полагает он сам), и сочинения с автобиографической канвой, книги о каторге — всего лишь отступления, скобки в этом Великом Замысле. О лагере повествуют,поэма Прусские ночи и две первых пьесы драматической трилогии 1945 год (третья, написанная в ссылке, в Кок-Тереке, в 1955 году, называется Республика труда, но она более известна в «облегченной» для цензуры форме и под заглавием Олень и шалашовка;

в этом варианте она чуть было не увидела сцены в московском театре «Современник» в 1962 году). Обе эти пьесы сочинены «на память» в Экибастузском лагере. Позже Солженицын припомнит их и запишет. Известно, что единственный эк-земпляр Пира победителей был захвачен КГБ в 1965 году, выпущен специальным изданием, предназначенным только для членов ЦК КПСС, и много лет служил доказательством солженицынского антисоветизма. Автор горячо протестовал против похищения рукописи. Он решился напечатать пьесу лишь в 1981 году, в 8-м томе Собрания сочинений.

Эта драматическая трилогия, созданная в лагере и в ссылке и посвященная аресту и лагерю, открывает нам самое зарождение главного солженицынского плана. Две первых пьесы написаны вольным хореем и ямбом, сразу же ассоциирующимися с вольным стихом грибоедовского Горя от ума. И здесь не только очевидный мнемонический прием, но и известная идентификация с грибоедовским мизантропом: в «человеческой комедии», которая разыгрывается сегодня в сердце концентрационной системы, человек — один против всех и не должен ждать ничего от соседа по «сцене», в особенности от женщины. Вдобавок Солженицын мечтал о театре еще со школьных лет. Корпя над математикой в Ростовском университете, студент Солженицын мечтал писать для театра и учился заочно в Московском институте философий, литературы и истории (МИФЛИ). Уже первые свои вещи Солженицын стремится ввести в широкий, мону--ментальный контекст. Это большая поэма «Дороженька» и, затем, драматическая трилогия 1945 год. Персонажи и темы предвещают как В круге первом (главное действующее лицо Пира победителей и Республики труда — Нержин), так и Красное колесо (герой Пленников — Воротынцев). Пьеса Пленники, о самом существовании которой стало известно только в 1981 году, была, по-видимому, тем горйилом, в котором Солженицын начал испытывать свою концепцию русской национальной судьбы. Первоначально она называлась «Декабристы без декабря». В ней Рубин-Копелев спорит не с Нержиным-Солженицыным, а с полковником Воротынцевым, т. е. с другим двойником автора, намного более придуманным, вымышленным. Рубин мечтает о новых декабристах (а ведь он правоверный марксист), Воротынцев — о восстании народа, преображенного ГУЛагом (а ведь он воплощает идеи и ценности старого режима). Вот этот спор, обмен репликами в-картине 1 Пленников:

Рубин Да, друзья мои, не первым нам Из Европы чистенькой в немытую Россию возвращаться.

И столетие назад, другим полкам, Это тоже тошно было, братцы.

И тогда на нашей скудости и нестали Распустилось дивное цветение — Georges Nivat Page 32 11/8/ Муравьевы, Трубецкие, Пестели.

А сегодня —: наше поколение.

Но они дошли до площади Сенатской, Мятежом свой замысел обвершили,— Вас схватили на границе азиатской И сидите в СМЕРШе вы...

Воротынцев Нет, простите, случай ваш — не тот.

Если ожидает нас переворот,— Дай-то Бог! — то не шипучая дворянская игра От шампанского, от устриц с серебра, Не заемные мечтанья, что там было, где,— Но вот этот кряжистый народ, Настрадавшийся на баланде (VIII, 146).

Н. Решетовская сообщает, что первые пробы солженицынского пера относятся к 1940 и годам и что ее муж даже представлял их на суд писателя Бориса Лавренева. Вероятно, сегодня Солженицын видит в них лишь юношеский лепет: он не включил их в план Собрания сочинений, которое выходит в Париже. Собрание это открывается переработанным и полным вариантом Круга первого, первым, после лагеря, большим произведением, начатым в кок терекской ссылке (Кок-Терек — поселок в Казахстане, который в Раковом корпусе стал Уш Тереком, где живут добрые и умные Кадмины — настоящая их фамилия была Зубовы). Лето 1955 года, которое, после долгого пребывания в онкологической клинике в Ташкенте, Солженицын проводит в своем глинобитном домишке в Кок-Тереке,— первая передышка в жизни этого человека, столь дорожащего своим временем и правильным распределением своих творческих сил. Он пишет, пишет целыми днями — и, по мере написания, прячет написанное.

В Кок-Тереке, надо полагать, Солженицын раздумывает над литературной формой, которая лучше всего отвечала бы опыту и вести «пленников»: вести о рождении бунта и духовного обновления в самом ядре каторжного опыта. Это тема «декабристов без декабря», т. е. без эпизода на Сенатской площади, столь театрального, столь анахроничного и, в первую голову, столь немыслимого при сталинском режиме.

От грибоедовской комедии Солженицын переходит к более «реалистическим» жанрам, в которых он пытается представить и символически обобщить то, что было испытано непосредственно на шарашке и в лагере.

Для лагеря он сохраняет драматическую форму, но — менее традиционную, меньше ориентированную на отточенные сентенции, на остроумие в духе Грибоедова. Он пытается создать настоящий театр каторги. Отказ от грибоедовского стиха (начавшийся уже в Пленниках), непомерно разрастающиеся описания декораций (эти длинные авторские ремарки приближают пьесу к рассказу) и погружение в лагерный жаргон — все эти новые черты так и бросаются в глаза.

На сцену выведен двойник автора. Нержин назначен завпроизводством лагеря. Горькая участь — быть надсмотрщиком над рабами, самому оставаясь рабом! Простодушный «олень» Нержин еще не знает железного закона джунглей ГУЛага: здесь выживают только «устра иваясь», иными словами — за счет других. Уголовники не слушаются «оленя», издеваются над ним;

в конце концов, он лишается своего привилегированного положения — и с радостью вновь разделяет общий жребий. Пьеса выстроена по шекспировской схеме: падение честного слуги и возвышение слуги бесчестного. Раболепствующий «двор» головорезов, прихлебателей и поставщиков жалких наслаждений осаждает начальника лагеря и добивается смещения человека достойного и назначения прохвоста. Но на фундаменте схемы-шаблона возведена целая энциклопедия ГУЛага. Пьеса пропитана лагерным жаргоном, который либо находит объяснение в контексте, либо прямо растолковывается — благодаря присутствию наивного «оленя», которому надо все переводить на обычный язык. По правде сказать, эта «мотивация» не слишком убедительна: трудно поверить, что Нержин, «олень», едва прибывши в лагерь, мог Georges Nivat Page 33 11/8/ привлечь к себе опытный, искушенный взор начальника, прекрасно знающего, что ему нужен не бывший офицер, привыкший командовать свободными людьми, а волк, который сумеет без всякого зазрения совести выжать последние соки из заключенных. Пьеса показывает всю человеческую вселенную исправительно-трудового лагеря: мужчины содержатся вместе с женщинами (в отличие от спецлагерей), всем заправляют уголовники, лагерный врач устроил для себя в «больничке» гарем из восьми девушек, бухгалтер Соломон грабит «доходяг» (тех, кто не умеет «устраиваться») и предвосхищает все желания начальника, даже самые смутные, женщины продают себя за пайку хлеба. Рассказывается даже о междуусобной войне 1945 года между «ворами», сохранившими верность своему «закону», и «суками», смирившимися с требованиями начальства. При всем том «воры» и «суки» единодушно эксплуатируют «фашистов» (политических заключенных) и «доходяг». Уголовники были для Сталина «социально близким элементом», тогда как «пятьдесят восьмая» (статья 58 Уголовного кодекса — об «антисоветской деятельности») была «неисправима» и обрекала гибели на «общих работах» (чаще всего — на лесоповале). «Олень» Нержин, боевой офицер, попадает в лагерь прямо с фронта. Хомич, который сталкивает его «с трона», отсиживался в тылу, воевал только в московских конторах. «Что с моей головой? — спрашивает себя Нержин.— Я в каком-то злом сне... Зачем я полез в начальники? Я думал, это как в армии: офицер! приказ... хо-го!.. Какой-то гадливый ужас — чтобы только самому не попасть на общие. Общие — это смерть! Но на чальником здесь быть — ещё хуже смерти...» (VIII, 289).

От кухни до стола нарядчика, от «больнички»-сераля до литейной, от строительной площадки до особняка начальника лагеря — тут все человечество по Гоббсу, со своими волками, эксплуататорами, подонками, со своими убийствами и потаенной любовью.

«Разжалованный» Нержин вновь обретает совесть, но теряет любовь Любы, которая кричит ему: «Скажи, родной! А ты есть не хочешь сейчас? Я е с т ь хочу! Я голодная! Я всю жизнь хотела ест ь!! Разве мы с тобой в лагере проживем? Устраиваться ты не умеешь, работать ты ничего не умеешь. Один ты еще как-нибудь выплывешь, а со мной потонешь» (VIII, 333).

Этой неотступной заботе о подлинности, о строгой документальности обязана пьеса своею чрезмерною сложностью, своим «педантизмом»: автор хочет ввести нас в закрытый, спрятанный от чужих глаз мир, преподать нам человеческую географию ГУЛага.

Уже здесь выступает стремление быть этнографом племени зэков. Уже здесь появляется тема невозможной любви, тема мужской дружбы как верного прибежища. Уже здесь звучит яростная ирония: ведь в этой исторической хронике, изображающей неизбежность падения до бродетели и возвышения плута,— вся жестокость, все бахвальство греха из Вольпоне, вся неисправимая низость человеческой натуры в целом и прихлебательства в особенности, только Вольпоне этот разыгрывается не около постели богатого венецианца, а в грязи ГУЛага, между вышками, за колючей проволокой, в «зоне», которая становится здесь театром человеческой подлости. Мы начинаем различать главную солженицынскую метафору: ГУЛаг — новый театр смертных. Он приходит на смену дворцам Расина, буржуазным гостиным Анри Бе-ка, площадям Аристофана. Это новое место символической игры смертных — игры жалкой, но по прежнему зверской. «Вороны обрушиваются на «невинного» с тою же хищностью, что в натуралистическом театре конца девятнадцатого века, но колючая проволока заполонила сцену в прямом смысле слова, и человеческое стадо становится буквально стадом: его считают и пересчитывают в тусклом свете зари на утренней поверке.

Пьеса была поставлена театром «Современник» в 1962 году, но спектакль запретили в последнюю минуту. Она представляет собою крайнюю точку в изобличении сталинизма в хрущевской России. Перегруженная лагерным жаргоном, подкрепленная удручающим симво лизмом декораций (Солженицын выписывает их в ремарках с педантической точностью), она могла вызвать отклик, который трудно было предвидеть. Во всяком случае, этот первый большой текст Солженицына после десяти лет подполья на сцену выйти не смог.

Но, по сути дела, эта пьеса в рамках сцены не умещается. Вероятно, ей было бы просторнее и лучше на экране. И в 1959 году, в Рязани, Солженицын напишет сценарий Знают истину танки, основанный на событиях лагерных восстаний в Экибастузе и Кенгире. Этот сценарий очень характерен для солженицынской тенденции сжимать время и давать полную свободу зрительности — тенденции, которая с неизбежностью приведет его к «кинороману»;

эту форму он начнет разрабатывать в Августе Четырнадцатого, опираясь на американский роман Дос Georges Nivat Page 34 11/8/ Пассоса.

В Кок-Тереке это смещение от театра к прозе приводит его к замыслу первого большого романа — В круге первом. От театра он сохраняет перевес диалога, символизацию действия, единство места (можно предполагать, что к своеобразному соблюдению классических «трех единств» Солженицына подтолкнула тюрьма). Но диалоги Круга первого — благодаря расширению пространства в романе — впишутся в концепцию, намного более широкую, и мы увидим даже, как, через особое наложение кругов, она выйдет в бесконечность русского простора-воли. Вдобавок диалог в Круге первом носит характер намного более педагогический, майэвтический (по-сократовски), чем в трилогии. Для Солженицына шарашка была «Академией». В беседах с учеными, историками, философами, старыми революционерами он осознал сложность человеческой культуры. От таких ветеранов ГУЛага, как Фастенко, он услышал о подлинной судьбе русского социализма. Он расспрашивал Копелева о русском терроризме. Это были не только «перипатетические» семинары в коридорах тюрьмы, не только бессонные ночи за чтением и записями в крохотных блокнотах (каким-то чудом ему вернули их после освобождения). Четыре года кряду Солженицын вел диалог с самыми независимыми и просвещенными умами своей страны. В этой устной, диалогической форме интеллектуальных споров есть что-то сократическое. Несомненно, что тогда же Солженицын открывает для себя Платона. Философским отблеском платонизма проникнута главная идея романа. Да и сама форма глав-диалогов тоже платоническая...

Если Республика труда — запись первых впечатлений Солженицына в ГУЛаге, то в Круге первом записаны его впечатления и опыт в тюрьме-лаборатории Марфино. Первоначально шарашка называлась Марфино (позже Марфино станет Мавриным). После недавней публика ции полного варианта Круга математическая архитектоника видна еще яснее. Опыт Солженицына передан намного обширнее, богаче. Ученичество (или посвящение) Нержина в Круге бесконечно сложнее, потому что оно выходит за рамки ГУЛага и распространяется на всю человеческую культуру и философию. Это уже не хищный и примитивный мир Вольпоне, это полифония Данте: Нержин-Данте, ведомый Сологдиным-Вергилием, пересекает века философской мысли человечества. Шарашка — как раз то место, где приобретается и осуще ствляется метафизическая свобода 'человека. За пределами ГУЛага лежит страна полного, беспросветного рабства — мир прокурора Макарыгина, дипломата Иннокентия, придворного писателя Галахова, ночной мир Сталина и его трепещущих подручных. Напряженно сатирические «внегулаговские» главы составляют как бы антиматерию романа. (Солженицын «угадывал» сцены из жизни советского «большого света».) Невозможно забыть рассказ в Теленке о том, как роман читает Твардовский — у автора, в Рязани, на Пасху 1964 года. Захваченный «чувством реальной опасности», втянутый в исполинскую сталинскую машину «дешифровки» голосов и людей, еще не лишившихся человеческого голоса, Твардовский требует водки, зажигает все лампы, испытывает симпатию то к жертве, то к палачу и кончает каким-то полубезумием. И «безумие» это — оно отчасти и наше: перед лицом испытания душ огнем, сводчатого подземелья, где бодрствует и цедит сквозь зубы слова диктатор, перед лицом густой сети доносчиков и охранников, которые травят бессмертную душу зэков, запертых в ковчеге Марфина. Что касается фабулы, то существует значительное различие между «Кругом 87», т. е. в восьмидесяти семи главах, и «Кругом 96» (в девяносто шести главах);

этот последний писался в 1955—1958 годах, сперва в Кок-Тереке, потом у Матрены и, наконец, в Рязани, но читатель знаком лишь с вариантом, переработанным в 1968 году. Различие бросается в глаза с первой же главы: Иннокентий звонит не доктору Доброумову, а в американское посольство. И не по поводу лекарства, а чтобы предупредить о выдаче планов атомной бомбы супругами Розенберг. Сразу же роман приобретает исторический размах и напряжение еще более колдовское: с первого шага мы вступаем в «холодную войну» через самый спорный, самый жгучий ее эпизод. Солженицын воскрешает здесь проблему, восходящую еще к античности. Обязан ли патриот прд-чиняться тирану?

Поступок Иннокентия — это бунт против несправедливой власти. В главе 61 нового варианта поступок этот разъясняется. Иннокентий получает урок истории у своего старого дяди с материнской стороны, который живет отшельником в жалкой избе, охраняемый самим ничтожеством своего существования. Дядя преступно сохраняет комплекты газет, начиная с 1917 года:, сталинская ложь разваливается, при чтении этих пожелтевших страниц, с которых Georges Nivat Page 35 11/8/ говорят Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев. И тот же старик дядя задает решающий, «проклятый» вопрос, заимствованный у Герцена: «Где границы патриотизма? Почему любовь к родине надо распространять и на всякое ее правительство? Пособлять ему и дальше губить народ?» (II, 83). Дядя был в числе тех четырех или пяти тысяч демонстрантов, которые в январе 1918 года протестовали против разгона Учредительного собрания. А отец Володина был среди тех, кто прикладами, с грубыми издевками разгонял перепуганных представителей народа;

впоследствии туповатый чекист женился на молодой девушке из аристократической семьи — матери Володина, чей дневник разбудит душу Иннокентия, приоткрыв ему Россию 1910—1917 годов с ее эстетической утонченностью, нарождающимся плюрализмом, многочисленными изданиями, бурным цветением культуры...

Тогда-то и возникает в Иннокентии потаенное желание смыть грех своего отца и, предавая деспотическое правительство, которому он служит в попугайной униформе дипломата, спасти подлинную Россию, душу России — России, которую он видел лишь мельком, с которой едва знаком;

но он испытывает твердую уверенность, что, если хозяева этой России получат в свое распоряжение «абсолютную» бомбу, то рабству ее уже не будет конца никогда! Шарашка, где, в относительно «позолоченной» тюрьме, бригада ученых-каторжников трудится не покладая рук над дешифратором человеческого голоса (он будет служить целям как контршпионажа, так и шпионажа), размещается в старинном здании восемнадцатого века с парком, где насажены липы, и с высоким забором вокруг;

когда-то здесь была духовная семинария, прилегавшая к храму Троицы в Останкине, на севере Москвы. В ноябре 1961 года Солженицын был в Москве.

Он остановился в гостинице в Останкине. И вот он снова бредет мимо того же забора, только теперь — с другой стороны, снаружи: «Он всё так же стоял, по тому же периметру обмыкал всё то же малое пространство, где когда-то стиснуто было столько выдающихся людей и кипели наши споры и замыслы» (БТ, 23).

Две высокие липы, пилка дров по утрам, интриги в лаборатории, мимолетные интрижки с «вольняшками», ночные словоизлияния зэков, стукачи, майор Шикин, инженер Яконов и инженер Ройтман (у каждого — свой тайный порок: один — бывший зэк, другой—еврей), художник Кондрашев, дворник Спиридон — здесь все «правда», все взято из воспоминаний о тюрьме-семинарии. (Рассказ Солженицына подтверждается упоминавшимися выше мемуарами Льва Копелева.) После освобождения Солженицын' встречается с несколькими из бывших марфинцев: с Паниным — Сологдиным романа (ясные голубые глаза, светлая сила;

это он уговаривал Солженицына вместе вернуться в ГУЛаг и тем самым избавиться от «добровольного рабства» шарашки;

их «вышибли» с шарашки в лагерь в один день, 19 мая 1950-го), с Львом Копелевым — Рубиным (первоначально Левиным) романа, нераскаявшимся марксистом и удивительным рассказчиком, с Ивашевым-Мусатовым, художником-философом шарашки (в романе он окрещен Кондрашевым-Ивановым). А эпизод с Надей, женою Нержина, не только прямо навеян историей Солженицына и его жены Натальи Решетовской, но и заимствован из личных записей этой последней. Вечер, который она проводит со Щаговым, драма измены после стольких лет разлуки, атмосфера студенческого общежитья на Стромынке, развод, которого добивается жена Панина,— все нашло свое место в романе. Что же до шикарной квартиры на Калужской заставе, где пирует семья прокурора Макарыгина, то она находится в доме, который в 1946— 1947 годах строили зэк Солженицын и его товарищи по каторге...

В 96-главном варианте отчетливее обнаруживается, органическая связь между Кругом первым и Великим Замыслом. Так, в главе 27, когда Нержин и Сологдин отдыхают после пилки дров («Воздух будто проходил в самые затхлые уголки их нутра»), объявлено о главной идее Солженицына — написать историю революции:

«— Но если тебя сейчас отправят в лагерь,— спросил Сологдин,— как же будет с твоей работой по Новому Смутному Времени? (Это значило — по революции.) — Да как? Ведь я не избалован и здесь. Хранение единой строки одинаково грозит мне казематом что там, что здесь. Допуска в публичную библиотеку у меня нет и тут. К архивам меня и до смерти, наверно, не подпустят. Если говорить о чистой бумаге, то уж бересту или сосновую кору найду я и в тайге. А преимущества моего никакими шмонами не отнять: горе, которое я испытал и вижу на других, может мне немало подсказать догадок об истории, а? Как ты думаешь?» (I, 203).

Georges Nivat Page 36 11/8/ Нержин не только слышал со школьных своих лет «набат истории» — как и его прототип, Солженицын, он ощущает себя носителем особой миссии, миссии исследователя, которая приводит его на шарашку, в лагерь на «общие», к дворнику Спиридону, к Сологдину и Рубину.

Так «реально» пережитое писателем еще теснее сопрягается в «вымышленной» версии с главным планом, т. е. с историософским замыслом, который Солженицын лелеет с тех пор, как стал взрослым: осмыслить русский «катаклизм». Конечно, пережитое в лагере остается первым и организующим элементом произведения. Но на него накладывается, смешивается с ним историософская мысль, существенно усложняя — по сравнению с пьесой — игру «правды» и «прозы».

Гипнотическое очарование, которому подпадает читатель, одним из истоков своих имеет обилие подлинного материала. Наряду с миром Лубянки, ее пустынными коридорами, где надзиратели, ведущие заключенного на допрос, издают на каждом повороте тихий клич (подо бно венецианским гондольерам), чтобы не допустить встречи двух узников, наряду с системой «безопасности» в тюрьме-лаборатории, внезапными погружениями в одинокий мир самого страшного тирана на земле и его трясущихся от страха пособников мы встречаемся с не сколькими культурными сферами, в частности — научной и -философской. Научная сфера открывает нам Солженицына-математика, которому доступны ряды Фурье и Бесселевы уравнения, Солженицына-физика, досконально знакомого с проблемами криптографии и фоноскопии. Сфера же философская соответствует скорее тому окружению, в котором находится Нержин;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.