WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Х О Л О Д Н Ы М РАС С У Д К О М И С Т О Р И К А ЮРИЙ ДРУЖНИКОВ ДУЭЛЬ С ПУШКИНИСТАМИ IM WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 СОДЕРЖАНИЕ «С Пушкиным на дружеской ноге»

..................................................... 3 Какого роста был Пушкин, или Александр Сергеевич почти по Фрейду............................... 15 Стотринадцатая любовь поэта.......................................................... 26 Изнанка роковой интриги.................................................................. 52 Няня в венчике из роз........................................................................ 61 Текст печатается по изданию: «Дуэль с пушкинистами». Хронограф. М., 2001 © Юрий Дружников, 2001 © «Im Werden Verlag». Coставление и оформление. 2003 info «С ПУШКИНЫМ НА ДРУЖЕСКОЙ НОГЕ» Читая, то и дело натыкаешься: «дружба двух писателей», «история дружбы», «литературная дружба», «дружеские связи», «дружеская близость»... Словосочетания эти взяты для примера из наиболее объемистой (350 страниц) монографии Г. Макогоненко «Гоголь и Пушкин» об отношениях двух крупнейших русских писателей. Важность дружбы между Пушкиным и Гоголем для утвержденного иерархического порядка в русской классической литературе, для лестницы преемственности так называемых прогрессивных традиций реализма не вызывает сомнений. «Гоголь — наследник Пушкина», называется исследование Д. Благого. В дополнение к дружбе канонизированный подход к теме фомулировался так: Пушкин и Гоголь выступали «соратниками в основных вопросах литературно общественной борьбы 1830 х годов». Об учебниках для вузов и средних школ, литературе для массового читателя и говорить не приходится. Как заметил американский славист, «гоголеведение в Советском Союзе можно сравнить с положением генетики, когда она контролировалась Лысенко». Гоголь должен был быть другом Пушкина и соратником в борьбе. Но соответствует ли такой, ставший в последние десятилетия хрестоматийным, взгляд реальным связям между двумя классиками? Тщательное изучение большой литературы на эту тему, накопившейся за полтора столетия и насчитывающей несколько десятков серьезных работ, обнаруживает непредвзятому взгляду целый спектр оценок — до вражды между двумя писателями. Действительные же их отношения предстают перед нами неясными, неразгаданными и, уж во всяком случае, не такими примитивными, как доказывалось в идеологизированном советском литературоведении. Истина все еще покрыта тайной, для существования которой наличествовали свои причины. Разные взгляды на эту проблему имели место всегда. «По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину», — писал еще Бартенев. «Долгое время изучение отношений Гоголя с Пушкиным не было критическим, — считал В. Гиппиус. — Версия о близкой дружбе двух великих писателей не пересматривалась, не уточнялась». Отношение западных славистов к этой дружбе можно назвать сдержанным, скептическим, а иногда, как мы увидим дальше, ироническим. «А реальной близости между Пушкиным или Жуковским и Гоголем никогда не было», — отмечает Д. Мирский. И крайнее неприятие Гоголя вообще, а не только дружбы с ним Пушкина, можно найти у части литературоведов в эмиграции. «Не успел Пушкин умереть, как Россия изменила ему и последовала за Гоголем, — писал А. Позов. — Это был рецидив русской не культуры, “непросвещение”». В. Ильин говорил, что свет России отражается в Пушкине, а мрак концентрируется в Гоголе. У истоков мифа об этой дружбе стоял Белинский, строивший схему развития литературы и поместивший Гоголя сперва «вместе с Пушкиным во главе русской литературы». Затем Белинский посчитал прозу Пушкина слабой, а творчество Пушкина закончившимся в начале тридцатых годов и создал альтернативу в качестве Гоголя. Пушкин еще здравствовал, а Белинский уже заявил, что «в настоящее время он (Гоголь. — Ю. Д.) является главою литературы, главою поэтов;

он становится на место, оставленное Пушкиным». И еще — «...мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени...».

Педалирование полезности сделалось важным для марксистской критики: Гоголь «разоблачал», как бы усиливая более нейтральную позицию Пушкина. Чернышевский преувеличивал политическое значение Гоголя как критика самодержавия. Для него сатирик Гоголь был важнее лирика Пушкина. Повторяя и еще упрощая его, Ленин писал, что новая литература «пропитана сплошь... идеями Белинского и Гоголя». В советском литературоведении шло укрупнение роли Гоголя как основоположника натуральной школы;

дружба его с Пушкиным, сделанным полудекабристом, становилась важным фактором подгонки русской политической истории под большевиков. Смену оценок удобно проследить на примере уже цитированного нами Гиппиуса. «Личная близость Гоголя к Пушкину в гоголевской литературе заподозрена, и прежняя идеализация их личных отношений — поколеблена», — это слова Гиппиуса, сказанные в начале двадцатых годов. Став заместителем главного редактора полного академического собрания сочинений Гоголя, Гиппиус перестает колебать идеализированные другими отношения двух классиков. Оказывается, «в позднейших рассказах Гоголя о своей литературной близости к Пушкину (о личной близости он никогда не говорил) — нет никаких оснований видеть неискренность». В комментарии к полному собранию сочинений Гоголя (том вышел в 1940 году) Гиппиус теряет чувство меры: «Пушкин — литературный советчик уже завоевавшего себе литературное имя Гоголя». Как видим, Пушкину дозволено состоять консультантом при известном писателе Гоголе. Причины, по которым Гиппиус пошел на компромисс, понятны. Постепенно советское гоголеведение, растолкав сторонние точки зрения, расположилось на ложе официального мифа: Пушкин — основоположник современной литературы, Гоголь — лидер критического реализма и друг величайшего поэта, «непосредственный продолжатель и наследник Пушкина». Томашевский отмечал: «...почти все основные вещи Гоголя были написаны в период его общения с Пушкиным и под непосредственным руководством Пушкина». Макогоненко еще углубляет эти отношения, помещая обоих писателей в одну упряжку: «Связь двух писателей, как известно, носила двоякий характер — дружеский и творческий». Пушкину присваиваются должности «литературного наставника, советчика, воспитателя молодого Гоголя» и, наконец, «собрата по перу». Даже критик И. Золотусский, относящийся сдержанно к этому братству, пишет: «И вместе с тем нет в России людей, более близких в то время, чем Пушкин и Гоголь». Попытки сказать критическое слово об этой дружбе Д. Благой назвал «крохоборческой возней». Рискнем не согласиться. Рассмотрим отношения двух наших любимых с детства писателей с нескольких точек зрения: 1) Как представлял эту дружбу Гоголь;

2) Как представлял эту дружбу Пушкин;

3) Какой видели ее их современники;

4) Как толковались их отношения историками литературы;

наконец, 5) Какой видится она нам сегодня. Части эти, однако же, настолько смешаны, что разделить их не всегда представляется возможным. Начнем с основополагающей длинной цитаты, извинившись, что приводим ее полностью. «Тотчас по приезде в Петербург, — записывает Анненков со слов самого Николая Васильевича, — Гоголь, движимый потребностью видеть поэта, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал там рюмку ликера... Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: «Дома ли хозяин?», услыхал ответ слуги: «Почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» — «Как же, работал, — отвечал слуга. — В картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный его гимназическому идеализму. Он не представлял себе Пушкина до тех пор, иначе как окруженного постоянно облаком вдохновения». Удар этот и впоследствии не изменил Гоголя. Став великим реалистом в прозе, он остался таким же бесцеремонным в контактах с Пушкиным и идеалистом в том, что он о поэте писал.

В 1832 году Гоголь закончил статью «Несколько слов о Пушкине» (опубликована в «Арабесках» в 1834 м). Именно здесь имеется известное гоголевское высказывание: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». Что значит — в конечном развитии? На чем базируется эта оценка и почему развитие закончится? Рассуждения эти представляют собой замечательный образец утопического мышления. В статье Гоголя нет анализа произведений Пушкина или его мастерства. Она полна неумеренных восхвалений живого поэта. Одно слово повторяется много раз — «ослепительный»: мелкие сочинения Пушкина «ослепительны», картины, им нарисованные, «ослепительны», плечи, им изображенные, «ослепительны», наконец, «все исполнено внутреннего блеска». Пушкину противопоставляются все другие поэты, коих Гоголь называет «досужими марателями». Как сдержанно замечает А. Дубовиков, «Гоголь выразил восторженное преклонение перед Пушкиным». Называя вещи своим именем, мы видим просто напросто бесстыдный подхалимаж. Самое интересное — вывод, который делает Гоголь, и этот вывод не оставляет сомнения, что статья писалась для одного читателя, а именно для Пушкина. Воздав многократно повторяемую хвалу гению всех времен, отчитав его хулителей и заявив, что только избранные могут оценить величие этого поэта, Гоголь заключает: «Чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и, наконец, так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей». Вот где суть: во что бы то ни стало протиснуться в этот узкий круг, чтобы в числе истинных ценителей великий учитель заметил его, Гоголя. Лесть — лучший способ вскружить голову не только женщине. Прочитав публикацию Жуковского, Гоголь пишет ему в сентябре 1831 года: начало сказки «чуть не свело меня с ума». В этом же письме он называет Пушкина «ангел святой», а себя «верным богомольцем» обоих поэтов. Если существует понятие «восточная лесть», то льстит Гоголь безо всякого смущения именно в восточном стиле. Пушкин и Гоголь впервые увиделись в 1831 м и расстались в 1836 м. После 1834 го Пушкин на письма Гоголя не отвечал. Согласно противоречивым воспоминаниям, Гоголь, чтобы выйти на Пушкина, знакомится с добряком Дельвигом, принеся в «Литературную газету» хвалебный отзыв на Пушкина. Через Дельвига он представлен Жуковскому, а Жуковским — издателю Петру Плетневу. Плетнев находит нуждающемуся в деньгах Гоголю частные уроки и — посылает Пушкину первую гоголевскую прозу. Издав книжку «Вечера на хуторе близ Диканьки», к которой Плетнев сам, кстати, придумал название, и начав продавать ее, он хотел подвести нового автора, как Плетнев выразился, под благословение Пушкина. Пушкин узнал о существовании Гоголя из письма Плетнева от 22 февраля 1831 года. Плетнев (скорей всего, по просьбе самого Гоголя) переправил Пушкину книжку укрывшегося под псевдонимом начинающего автора, не преминув сообщить настоящее имя. Пушкин отвечает Плетневу только после второго напоминания, спустя почти два месяца и весьма равнодушно. Между критикой Деларю и просьбой снять для него дачу подешевле, Пушкин замечает: «О Гоголе не скажу тебе ничего, потому что доселе его не читал за недосугом». Пушкин только что женился в Москве и занят поисками в Царском Селе летней дачи, в которой ему, при его стесненных средствах, предстояло разместить молодую жену, себя и человек шесть или семь прислуги. Гоголь, так настойчиво искавший встречи с Пушкиным, увидел его 20 мая 1831 года в Петербурге на вечере, который устроил Плетнев. За пару дней до этого Пушкин с женой приехал из Москвы в Петербург и остановился, как всегда, в Демутовом трактире, а затем перебрался на дачу. Можно ли переоценить важность для Гоголя этого знакомства и причины, по которой Гоголь его добивался? Честолюбие Гоголя — тема особая;

без честолюбия, кажется, вообще невозможно быть писателем. Но у Гоголя были, кроме того, как отмечал Анненков, «врожденная скрытность, ловко рассчитанная хитрость и замечательное по его возрасту употребление чужой воли в свою пользу». Для начинающего поэта романтика из провинции важно было слово Мэтра, а главное, протекция. Гоголь изо всех сил старался приблизиться к Пушкину в жизни, чтобы оказаться вблизи него в литературе, — весьма распространенная модель поведения. Посмотрим, что представляли собой оба писателя к началу периода так называемой дружбы. Пушкину 32. Он крупнейший поэт России, признанный гений. Каждый его шаг, слово, жест становятся известными, записываются в дневниках, пересказываются в письмах современниками. Круг его друзей давно сложился, они его ровесники или старше. Они все живые классики, аристократы, элита, имеют контакты с царской семьей. К тому же Пушкин занят обустройством своей семейной жизни. Гоголю 22. Это вчерашний школьник. Едва окончив гимназию в глубокой провинции, приехал в столицу и горит замыслами доказать маменьке и родственникам, что они посылают ему деньги не зря. Он беден, ищет заработки. Он начинающий литератор, печатается под псевдонимами П. Глечик, Г. Янов, пасечник Рудый Панько, Оооо (скорей всего, выписав четыре «о» из своего имени и двойной фамилии Николай Гоголь Яновский), а также вообще без подписи. Словом, у него еще нет имени, но он, как замечает Анненков, ищет «земной славы всеми силами своей души». Гоголь, в котором поначалу трудно было отличить талант от графомании, перепробовав разные профессии, пробивался в литературу и чувствовал себе цену. Он искал расположения своего кумира. Именно это было важно для Гоголя, который, по выражению А. Синявского, пушкинскую «благословляющую руку сам же на себя возлагал... Нужно было с Пушкиным быть на дружеской ноге, чтобы от него, от величайшего из поэтов России, вести свой счет, свою генеалогию — прозы». М. Цявловский в «Путеводителе по Пушкину» отмечает: «Между июля 17 и августа 15. Встречи П. с Гоголем и Жуковским» (1831 год). Это, как принято считать, период возникновения дружеских отношений. И даже, по Шенроку, биографу Гоголя, «Пушкин делает его своим фаворитом». В достоверности подобных утверждений надо разобраться. Сначала Пушкин в Москве, Гоголь в Петербурге. Затем Пушкин в Царском Селе на даче, Гоголь в Павловске, в каморке, по соседству с прислугой. Для заработка он устроился репетитором к дебильному сыну А. И. Васильчиковой. Пушкин с красавицей женой гуляет в парке, беседуя с императрицей. Гоголь ходит из Павловска в Царское Село пешком — это свыше часу ходьбы через лес — и так же возвращается назад. При этом, как пишет А. Пыпин, «высокое понятие Гоголя о своем предназначении уже теперь впадало в крайнее самомнение». Благодаря невероятным стараниям, Гоголь видится с Пушкиным. Ходячая цитата: «С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: “Ну, что, брат Пушкин?”». Это Хлестаков, но автобиографично. Гоголь в письме Жуковскому от 22 февраля 1847 года сам назвал себя Хлестаковым. Кстати, одну деталь отметил А. Долинин: «Хлопанье по плечу Пушкина вставлено в текст комедии уже после смерти Пушкина». Гоголь вполне отдавал себе отчет в своей хлестаковщине. «Я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей, моей собственной дрянью», — это он сам позже исповедовался. Он пишет матери: «Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское Село, так: Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. А вас прошу отдать Н. В. Гоголю». В следующем письме Гоголь напоминает: «Помните ли вы адрес? на имя Пушкина, в Царское Село». Для родственников Гоголя в провинции это сенсация. Задуман трюк с почтой лихо. Но назвать подобную проделку бестактностью — значит сказать весьма мягко. Пушкин возмутился. Гоголю пришлось изворачиваться, извиняться, лгать. «Приношу повинную голову... Здесь я узнал большую глупость моего корреспондента... (хотя придумал этот ход конем сам. — Ю. Д.) Может быть, и ругнете меня лихим словом, но где гнев, там и милость».

Пушкин часто посвящал стихотворения друзьям и даже случайным знакомым, однако ни единой стихотворной строки его, упоминающей Гоголя, не имеется. Обычно утверждается, что существует девять писем Гоголя к Пушкину и четыре — Пушкина к Гоголю. Письма Пушкина к друзьям — он любил и умел их писать — содержательные, богатые мыслями. В первом письме (25 августа 1831), состоявшем из пятнадцати строк, Пушкин ответил на два длинных письма Гоголя. Гоголь ехал в Петербург, и Пушкин поручил ему передать издателю Плетневу письмо и рукопись «Повестей Белкина». Взять сверток Гоголь по рассеянности позабыл, извинялся в письме и просил передать сверток с Васильчиковой, что и было сделано. Сообщив о выполнении поручения, Гоголь подробно рассказывает о восторге, с которым в типографии читали его собственную книгу наборщики, что, заметим, мало похоже на правду. Гоголь, «скорей всего, это приукрасил», — считает В. Набоков. Затем Гоголь ругает врагов Пушкина, доказывая, что он, единомышленник, всецело разделяет его взгляды, что враги Пушкина — его враги, что он свой, или, как он сам себя подписывает в письмах Пушкину, «вечно ваш Гоголь». Пушкин, отвечая, обращается к Гоголю: «Любезный Николай Васильевич» и на «вы». Известно, что у Пушкина большой набор приветствий к друзьям («Милый мой», «Друг мой», «Бесценный друг» и т. п.). Обращение к молодому человеку старшего «Любезный Николай Васильевич» подчеркивает дистанцию. Пушкин благодарит за письмо и доставку посылки. Он иронически относится к гоголевскому «проекту ученой критики» («Вы слишком ленивы, чтобы привести его в действие») и поздравляет «с фырканьем наборщиков». Пушкин поправляет Гоголя, что его жену зовут не Надежда Николаевна, а Наталья Николаевна. Последнее говорит больше о степени близости двух писателей, чем все уверения Гоголя и гоголеведов. В письме в «Литературные приложения к “Русскому инвалиду”» Пушкин отмечает веселость, поэзию, чувствительность «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и желает автору дальнейших успехов. Прозу Гоголя поэт сразу оценил высоко, но дружбы от этого не возникло. Значительная часть краткой заметки посвящена той же байке о смехе наборщиков, рассказанной ему Гоголем. Письмо Пушкина было опубликовано не отдельно, а включено издателем в рецензию другого автора — Л. Якубовича. 2 ноября 1831 года Гоголь пишет своему однокласснику А. С. Данилевскому письмо, фрагмент которого является главным доказательством дружбы с Пушкиным: «Все лето я прожил в Павловске и Царском Селе... Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я». Заявление Гоголя «почти каждый вечер» выдается многими исследователями за истину. Если так, Гоголь и Пушкин виделись в этот период множество раз, Гоголь мог узнать о Пушкине массу подробностей, но никаких фактических деталей, кроме общеизвестных, нет в его текстах. Гоголь говорит неправду, что живет в Царском Селе: он только в Павловске. И «все лето» — гипербола. Он называет повесть Пушкина «Кухарка», то есть «Домик в Коломне», упоминает сказку Пушкина, и странно, что не упоминает более значительных произведений, о которых тогда много говорили Жуковский с Пушкиным. О Жуковском, которого давно знала вся читающая Россия не меньше Пушкина, Гоголь делает в письме нелепое открытие: «Кажется, появился новый обширный поэт...». Участники тех встреч много написали потом друг о друге, но никто из них не помянул Гоголя. Общение на равных почти каждый вечер больших поэтов с недавним гимназистом из провинции — результат гоголевской фантазии. И для чего Гоголю писать Пушкину письма, если он видится с ним «почти каждый вечер»? Если бы Гоголь знал чуть больше о Пушкине в то лето, лучше бы ему было соврать, что видятся они в Павловске, куда Пушкин часто ходил один пешком к родителям, жившим там на даче, о чем сообщала мать поэта в письме к дочери Ольге в Петербург. Нет доказательств, что Гоголь видел Пушкина в то лето больше одного двух раз. Утверждение Гоголя свидетельствует о его настойчивом желании быть в кругу литературных знаменитостей. Этот факт приобретает вдвойне любопытный характер, если с доверием отнестись к публикации Ф. Булгарина, что Гоголь с 1829 года тайно сотрудничал с Третьим отделением. Однако факт остается недоказанным. Лемке предпринял попытку найти материалы в архиве Третьего отделения, но они были уничтожены. Но совершенно точно, что Гоголь получал там деньги. В нужде он пребывал почти всегда, а кроме того, его больное честолюбие могло удовлетворяться той тайной властью над людьми, которой обладает информант. Следующий раз Гоголь пишет Пушкину спустя два с половиной года — в декабре 1833 года, а потом в 34 м (то есть переписки как таковой нет). Зато в письмах Гоголя разным знакомым то и дело мелькают имена Пушкина, Жуковского, Крылова. Так, 23 августа 1834 года Гоголь пишет этнографу М. А. Максимовичу: «Наши все почти разъехались: Пушкин в деревне, Вяземский уехал за границу для поправления здоровья своей дочери». «Наши»... Во многих письмах друг Пушкин упоминается кстати и некстати, вроде: «Пушкин уже почти кончил Историю Пугачева». То есть как бы Пушкин постоянно делится с Гоголем своими творческими планами. Но информация обычно такая, которую знают все. Ответ Пушкина Гоголю следует около 7 апреля 1834: «Вы правы — я постараюсь. До свидания». Записка из шести слов. Гоголь просил Пушкина замолвить о нем словцо министру просвещения Сергею Уварову, чтобы получить должность в открывающемся Киевском университете, а Пушкин этого не сделал. Между прочим, к записке Пушкина Гоголь отнесся безо всякого душевного трепета, ибо прямо на ней, перпендикулярно, написал письмо М. Максимовичу. А может, и это трюк, чтобы поразить Максимовича? В третьем ответе Пушкина, примерно месяц спустя, 13 мая, четыре строки — опять по поводу протекции, которой домогался Гоголь под предлогом, что тяжелая болезнь требует его скорейшего отъезда из Петербурга. Гоголь снова просил подтолкнуть дело. Пушкин отвечает: «Я совершенно с вами согласен. Пойду сегодня же назидать Уварова и кстати о смерти «Телеграфа» поговорю и о Вашей. От сего незаметным и искусным образом перейду к бессмертию, его ожидающему. Авось уладим». На письмо Гоголя Пушкин ответил тут же, с посыльным. Поэт явно спешил, ибо получается, что он поговорит с Уваровым о смерти Гоголя. Насчет службы для него Пушкин с министром просвещения так и не разговаривал. Во всяком случае, Гоголь должности не получил. Наконец, последняя, четвертая записка (три с половиной строки, октябрь, 1834) — ответ на принесенную Гоголем повесть «Невский проспект», в которой цензура выбрасывала сцену, где поручика Пирогова секли немцы ремесленники. «Прочел с большим удовольствием, — пишет Пушкин, — кажется, все может быть пропущено. Секуцию жаль выпустить: она, мне кажется, необходима для полного эффекта вечерней мазурки. Авось Бог вынесет». Гоголь спросил — Пушкин ответил, не вдаваясь в детали, шаблонными словами. После 1834 го Пушкин на письма Гоголя не отвечал. Итак, фактически Пушкин написал Гоголю не четыре письма, как утверждается, а четыре записки. Сжигая перед смертью свой архив, Гоголь отложил и оставил эти записки Пушкина. У Гоголя к Пушкину не девять писем, а четыре. Остальные пять — тоже записки в несколько строк с просьбами и жалобами. С конца июня по 30 октября 1832 года Гоголь уезжал, и видеться они не могли. 28 февраля 1833 го Гоголь пишет Данилевскому, что Пушкина «нигде не встретишь, как только на балах». И опять лжет: на те балы Гоголя никто не приглашал. В 33 м возник замысел В. Ф. Одоевского и Гоголя издать совместно с Пушкиным альманах «Тройчатка», подробности которого не известны, но известно, что ничего сделано не было. «С зимы 1833 34 гг. отношения П. с Г. становятся особенно близкими», — полагает Ю. Оксман. Утверждение строится в основном на том, что 2 декабря 33 го Гоголь читал Пушкину «Повесть о том, как поссорились...» и Пушкин записал в дневнике, назвав Ивана Никифоровича Иваном Тимофеевичем: «очень оригинально и очень смешно». Гоголь пробился к Пушкину, но близких отношений нет.

В 34 м и 35 м Гоголь при посредничестве Плетнева читал лекции по всеобщей истории;

на одной из них присутствовали Жуковский и Пушкин. Последний вежливо и одобрительно отозвался о лекции. Но вот как вспоминает эти лекции Иван Тургенев: «Во первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две;

во вторых... он не говорил, а шептал что то весьма несвязное... и все время ужасно конфузился. Мы все были убеждены (и едва ли мы ошибались), что он ничего не смыслит в истории». С мая по сентябрь 35 го Гоголя снова не было. Еще один эпизод, о котором сообщает Цявловский: 4 апреля 1836 года «Чтение Гоголем на «субботе» Жуковского рассказа «Нос», вероятно, в присутствии Пушкина». У Жуковского на посиделках Гоголь действительно бывал и читал написанное. Известно, что Пушкин хвалил отдельные произведения Гоголя, но личные их отношения не складывались, из одного не вытекало другое. Попросту Пушкин вовсе не стремится видеться с Гоголем. Тот периодически просит прочитать и поправить его тексты, похлопотать за него, замолвить слово. В записке от конца декабря — начала января 35 го Гоголь пишет: «Жаль однако ж, что мне не удалось видеться с вами». А 7 октября — «Решаюсь писать к вам сам;

просил прежде Наталью Николаевну, но до сих пор не получил известия». Гоголь заходит к Пушкину, того нет, просит передать, Мэтр не реагирует, жена даже не считает нужным передать мужу. Равнодушие Пушкина и отстранение его налицо. Широко известно утверждение, что в 1835 году Гоголь, по выражению Анненкова, «взял у Пушкина сюжет “Мертвых душ”». Существует много источников, касающихся подарка. В одних оговорено, что это предположение. Другие, признавая факт, считают, что «конкретные обстоятельства этой «передачи» в литературе не выяснены до конца». Третьи, в том числе Ю. Лотман, утверждают категорически и теми же словами: «Сюжет «Мертвых душ» был дан Гоголю Пушкиным». Но первоисточник информации — снова сам Гоголь. А раз так, особенно важно установить, когда он стал это утверждать. Пушкину Гоголь сообщил, что «начал писать “Мертвых душ”». Странно, однако: нет ни намека на подарок в виде сюжета, ни мерси. В 1836 году в письме к Жуковскому из за границы, подробно описывая замысел «Мертвых душ», Гоголь также ни словом не обмолвился о подарке Пушкина. Говорить об этом Гоголь начал только в марте 37 го, узнав о смерти Пушкина. Стало быть, последний не мог уже ни подтвердить, ни опровергнуть. Сначала в письме Плетневу из Рима Гоголь пишет о своих отношениях с Пушкиным туманно: «Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою... Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание...». Означает ли «внушенный им», что Пушкин: а) рассказал Гоголю сюжет «Мертвых душ» и б) подарил, то есть разрешил им воспользоваться? Через десять лет после смерти Пушкина, в «Авторской исповеди», та же тема развивается в большую новеллу, полную восхваления самого себя. Гоголь пространно описывает, как восхищался Пушкин его способностями и творчеством, призывал равняться на Сервантеса и — как отдал ему, Гоголю, «свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что то вроде поэмы». Далее Гоголь, сжато передавая фабулу уже написанной им книги, рассказывает, как Пушкин обсуждал с ним тему и объяснял, чем хорош этот сюжет именно для него, Гоголя. Пушкин якобы сказал, что этот сюжет «он бы не отдал другому никому». Вот какое свое превосходство над другими писателями хочет продемонстрировать Гоголь, хитро вкладывая эту мысль в уста поэта. В 35 м Гоголь написал Пушкину: «Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь». Теперь, спустя 12 лет, эта мысль перекочевала в уста Пушкина. Оказывается, Пушкин ему советовал «изъездить вместе с героем всю Россию». Про впечатления Пушкина от чтения «Мертвых душ» («Боже, как грустна наша Россия!» — воскликнул якобы Пушкин) мы также знаем только от Гоголя. Набоков по этому поводу резонно замечает: «тоже, кажется, придумано Гоголем». Бросается в глаза противоречие: если Пушкин сам подарил Гоголю сюжет и объяснил, что можно через него показать всю Россию, то почему Пушкин так удивился, когда Гоголь читал ему первые главы «Мертвых душ», и даже в восхищении от собственного сюжета воскликнул: «Боже!» Кстати, это эмоциональное «Боже!» постоянно встречается в текстах Гоголя. И неужто Пушкин от Гоголя узнал, что Россия грустна? В мемуарах Анненкова утверждается, что Гоголь самовольно воспользовался рассказанным ему Пушкиным замыслом: «Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль «Ревизора» и «Мертвых душ», но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. Однако ж в кругу своих домашних Пушкин говорил смеясь: “С этим малороссом надо быть осторожнее: он обдирает меня так, что и кричать нельзя”». Последнее Анненков написал, возможно, со слов Натальи Николаевны. Обратите внимание, что о подарке ни у Пушкина, ни у Анненкова нет и речи: «взял», «ободрал». Нечистоплотность Гоголя в заимствовании сюжета, по мнению племянника Пушкина Л. Павлищева, явилась причиной охлаждения к нему Пушкина. Мнению этому нет, однако, подтверждений. Еще более туманна история сюжета «Ревизора». Гоголь принес Пушкину комедию «Женитьба» читать «для замечаний», а тот ее, по видимому, даже не пролистал. «Сделайте милость, дайте какой нибудь сюжет, хоть какой нибудь смешной или не смешной, но русский чисто анекдот», — просит Гоголь. 7 октября 1835 года он написал Пушкину письмо с просьбой вернуть ему комедию. Желание Гоголя получить, говоря современным языком, «заказ» (а значит, и благословение) от самого Пушкина понятно. В конце октября, согласно легенде, Пушкин дал Гоголю сюжет «Ревизора». Подарок такой возможен, но, к сожалению, основной свидетель события — опять таки один Гоголь. По одной из версий источником сюжета «Ревизора» явились байки о бессарабских похождениях дипломата и литератора Павла Свиньина, вроде бы пересказанные Пушкиным Гоголю. В подтверждение другой версии о подарке Пушкина ссылаются на незаконченный отрывок Пушкина «В начале 1812 года...». Там говорится о группе молодых офицеров, расквартированной в уездном городе. Офицеры проводили время с женщинами на вечеринках и, в частности, посещали дом городничего, который был взяточником и у которого были жена и дочь. Сюжета с ревизором нет. К тому же, отрывок Пушкин опубликовал в 1831 году — Гоголь его просто прочитал. Все это говорит не о подарке, а о простом влиянии, или, говоря строже, заимствовании. Другим аргументом считается пушкинский черновик из трех строк: «Криспин приезжает в губернию на ярмонку — его принимают за... Губернатор честный дурак... — Губернаторша с ним кокетничает — Криспин сватается за дочь». Дата написания неизвестна. Криспин во французских и итальянских комедиях — постоянно встречающийся плут слуга. «Принимают за» — типичное qui pro quo, на котором строится комедия во все времена. Опираясь на эти три строки, доказывают, что Пушкин подарил Гоголю сюжет «Ревизора». Более очевидно, что уже существовала известная комедия украинского писателя Г ригория Квитки «Приезжий из столицы, или суматоха в уездном городе», где обыграна точно такая же история. И — за год до «Ревизора» в журнале «Библиотека для чтения» (а Гоголь ее внимательно читал) появилась повесть Александра Вельтмана «Провинциальные актеры», где тоже обыгрывался знакомый сюжет. В наше время в Америке за такое заимствование сюжета Гоголь давал бы показания в суде, и даже живой свидетель Пушкин ему б не помог, если подарил ему не свой сюжет. В связи со слабостью доказательств Гиппиус предлагал компромиссное объяснение: «уступка» Пушкиным Гоголю сюжета «Мертвых душ», а также начало работы Гоголя над «Ревизором» произошли «в результате рассказанных Пушкиным анекдотов». Макогоненко спасает легенду следующим толкованием: «Гоголь попросил у Пушкина сюжет, а Пушкин дал ему мысль!». Еще более расширяет возможность заимствования вне Пушкина Золотусский: сюжет «носился в воздухе, он уже был почти фольклорным». С этим трудно не согласиться. Пушкин писал про раннюю комедию Гоголя «Владимир 3 й степени» Одоевскому: «В ней есть закорючка», что, видимо, можно истолковать как похвалу. Устраивая новую комедию в театр, Гоголь нигде в письмах не отмечает, что Пушкин подарил ему сюжет, хотя это могло помочь успеху пьесы, а ведь Гоголь навязчиво использовал имя Пушкина. Пушкин поминает «Ревизора» в письме к жене, но и там нет ни намека на его собственный вклад. Панаев позже писал, что Пушкин во время чтения комедии у Жуковского «катался от смеха», но эта типичная гоголевская гипербола перекочевала в воспоминания Панаева из воспоминаний Гоголя. Таким образом, легенда о подарке Пушкиным двух сюжетов сочинена самим Гоголем. Поздний Пушкин относился к Гоголю более критически. Говоря о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» в «Современнике» за 1836 год, он отмечал живую манеру письма Гоголя и — «неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов». «Невинные, на взгляд, вкусовые различия, — отмечает А. Синявский, — имели далеко идущие последствия и свидетельствовали в конечном счете о пропасти, отделявшей Гоголя от Пушкина». Пушкин предложил Гоголю заняться критикой, отметив в своем дневнике: «Гоголь по моему совету начал историю русской критики». Основанием послужили, по видимому, язвительные замечания Гоголя по поводу врагов Пушкина и лесть в адрес поэта. По мнению А. Жолковского, Гоголь «рабски приспосабливался к вкусам вышестоящих лиц (в том числе Пушкина)». Перечитаем статью Гоголя «Борис Годунов, поэма Пушкина», которую молодой автор писал, ища сближения: «Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт!.. Великий! Над сим вечным творением твоим клянусь!». Это больше похоже на заклинание. В сервильной статье говорится о чем угодно, только не о самой драме, написанной Пушкиным. В письме Гоголь называет Пушкина и Жуковского «великими зодчими», воздвигающими «огромное здание чисто русской поэзии». «Великие зодчие» сегодня звучат особенно смешно, но и тогда это была бесстыдная лесть. Гоголь критик оказался многословен, лишен дара анализа произведения и, как оказалось, не способен ориентироваться в литературно общественной жизни. Уже высказывалась точка зрения, что совет Пушкина Гоголю заняться критикой свидетельствует о незнании Пушкиным своего обожателя. Для выпуска журнала «Современник» Пушкину нужен был редактор. Найти такого непросто, а молодой Гоголь, если вспомнить его беспомощный опыт в качестве лектора, отважно брался за любое дело. Компетентность Гоголя в редакторской работе была равна нулю, — этому Пушкин почему то не придал значения. Ю. Оксман пишет, что в «Современнике» Гоголь вел «всю редакционно техническую работу». Редактирование первого номера журнала «Современник» за 1836 год доказало, что он не только не способен, но и опасен. Получив возможность решать в журнале, что публиковать, Гоголь, вместо поиска разных авторов, поставил в первый номер свои «Коляску», «Утро делового человека» (которые Пушкин одобрил), восемь собственных рецензий на самые разные книги и еще заметку, — одиннадцать материалов. Скандал разгорелся из за его же статьи (без подписи) «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году». Гоголь описывал все, что печаталось в обеих столицах, в негативных, а иногда и просто в бранных выражениях: «Бесцветность была выражением большей части повременных изданий», «скудость и постный вид наших журналов», «ничего свежего», «отсутствие вкуса», «невежество», «мертвящая холодность». Гоголь разносит в пух и прах все журналы, издателей, редакторов, авторов скопом и поименно. Как статья, в которой досталось сразу всем, могла появиться, остается загадкой. Общественный скандал поставил под угрозу существование едва народившегося «Современника». Издатель, то есть сам Пушкин, ищет путь смягчить реакцию возмущенной журнальной публики. Для этого он вынужден пуститься на хитрость. Он сочиняет «Письмо к издателю» за подписью А. Б. («Современник», № 3), в котором резко критикует заносчивые суждения Гоголя. Возможно, А. Б. — просто первые буквы алфавита. Опубликованная статья, пишет Пушкин, «не соответствует тому, чего ожидали мы».

Гоголь обвиняется в том, что хвалит одних за то же самое, за что негодует на других, то есть в беспринципности, и даже иногда в отсутствии чувства юмора, за который Пушкин хвалил его. Гоголь написал, по словам А. Б., то есть самого Пушкина, «немного сбивчивую статью». Вымышленный автор статьи А. Б. призывает издателя «перед стадом своих подписчиков» принести «искреннее покаяние в слабостях, нераздельных с природою человека вообще и журналиста в особенности». Статья заканчивается в язвительном тоне надеждой, что критик избегнет в своей критике недостатков, так строго и так справедливо осужденных в его собственной статье. Затем следует комментарий «От редакции», в котором Пушкин оправдывается: «Обстоятельства не позволили издателю лично заняться печатанием первых двух нумеров своего журнала;

вкрались некоторые ошибки...». Пушкин вынужден публично отмежеваться от лихого критика, обещать не критиковать книги, которые Гоголь отметил звездочками для аналогичного растерзания в следующей статье. Во втором номере «Современника» помещена рецензия Петра Вяземского на комедию Гоголя «Ревизор». В третьем номере — опубликован «Нос» Гоголя. Пушкин сделал к заглавию этой повести сноску в четыре строки об удовольствии, которое доставила издателю рукопись, почему он и решил поделиться удовольствием с читателем. Ни одной критической статьи или заметки Гоголя, начиная со второго номера, больше не появилось. Деятельность Гоголя в качестве редактора, обозревателя и литературного критика была издателем прекращена. Оксман пишет, Гоголь был «больно задет». На этом закончились их реальные отношения. 6 июня 1836 года Гоголь выехал за границу. Набоков замечает: «Говорилось, что накануне его отъезда Пушкин, которого он больше не видел, посетил его и провел всю ночь, просматривая его рукописи и читая начало «Мертвых душ»... Картина приятная, пожалуй, слишком приятная, чтобы быть реальной». Добавим: разумеется, опять байка, подкинутая публике Гоголем. Из за границы Гоголь не написал Пушкину ни строки, а Жуковскому пожаловался: «Даже с Пушкиным я не мог проститься;

впрочем, он в этом виноват». Отсюда следует, что Гоголь, может быть, предпринял попытку увидеться, но Пушкин от встречи отказался. А ведь он любил прощаться и провожать уезжавших за границу. Когда Пушкин уже не мог написать опровержение, собственная роль в пушкинском «Современнике» стала видеться Гоголю совсем в ином свете. Оказывается, не Пушкин предоставил Гоголю возможность напечататься в своем журнале, а он, Гоголь «умолил» Пушкина издавать «Современник». Больше того, как стало казаться теперь Гоголю, он был более даровитым журналистом, чем Пушкин: «В статьях моих он находил много того, что может сообщить журнальную живость изданию, какой он в себе не признавал». И — ни слова про конфликт. В «Выбранных местах из переписки с друзьями» весьма произвольно используется имя Пушкина, и взгляды его искажаются для подкрепления собственного авторитета автора. Практически Гоголь задвинул Пушкина в историю литературы, чтобы освободить место на пьедестале для себя. Гоголь был не только талантливый прозаик, но и блистательный фантазер. Вяземский писал Александру Тургеневу: «Гоголь от избытка веселости часто завирается...». В письмах он сообщает, что пишет «Историю Малороссии» в шести томах, всеобщую историю и географию «Земля и люди» в трех или двух томах, «Историю средних веков» в восьми томах, то есть всего шестнадцать или семнадцать томов. А писал он в это время «Тараса Бульбу». «Гоголь врал себе так же, как другим. Лживость была способом его жизни, сутью его гения», — пишет Хелен Мачник. Фантазия Гоголя распространялась не только на сюжеты, но и на даты. Так, Н. Тихонравов установил, что Гоголь произвольно менял годы написания своих статей в сборнике «Арабески», чтобы представить их как давно написанные и тем избежать упреков критики. Гоголь создал легенду о стихотворении «С Гомером долго ты беседовал один», уверяя, что Пушкин посвятил его не Гнедичу, а Николаю Первому.

Гоголь выдавал желаемое за достигнутое, собственную выдумку за реально существующее. Мечтатель и фантазер, он придумывал человеческие отношения не только в прозе, но и в жизни. Он рассказывал о своих интимных связях с женщинами, с которыми у него ничего не было. Так же он постоянно надувал фантазией и свою дружбу с Пушкиным. Одно обстоятельство начисто игнорировалось в российских исследованиях на обсуждаемую нами тему. Может быть, его имел в виду Вересаев, когда писал: «Пушкин держался по отношению к Гоголю отдаленно». Между тем, проблема эта весьма тщательно изучена на Западе. Гоголь с юности одевался, изобретая странные наряды. Носил длинные волосы, взбивал кок, подчеркивал талию и подкладывал искусственные плечи. «Пушкин: легкомысленный, офранцуженный картежник, — жестко пишет славист Джон Бейли. — Гоголь: извращенец, гомосексуалист, поистине хам». О гомосексуальных склонностях Гоголя, а также о его биографии и творчестве имеются серьезные работы фрейдистов. Отметим лишь, что Пушкин иронически, а то и неприязненно или издевательски относился к гомосексуалистам (например, известно его отношение к Филиппу Вигелю, не говоря уж о бароне Геккерене). Не проявлялось ли такое же отношение к Гоголю? Наивно сводить всю сложность человеческих отношений к одной причине, но было бы ошибкой ее игнорировать. Русское слово дружба не адекватно сути английского friendship или французского amitie. Большая дистанция лежит между значениями друг и приятель. Приятель ближе по смыслу слову знакомый, а знакомых той или иной степени приближенности у Пушкина зарегистрировано 2700. Дружба для Пушкина — это многолетние отношения глубокой духовной близости, взаимной открытости, доверия, понимания, сопереживания, бескорыстия. У Пушкина с Гоголем были, говоря современным языком, деловые контакты, которые изо всех сил стимулировал Гоголь. В жизни Гоголя Пушкин сыграл решающую роль. Для Пушкина Гоголь был в числе многих молодых литераторов. Долгие годы существовало предположение, что именно Гоголя имел в виду Пушкин, назвав неизвестого автора «одним из моих приятелей, великим меланхоликом, имеющим иногда свои светлые минуты веселости». Сомнения существовали и раньше у Гиппиуса, но недавно В. Э. Вацуро весьма убедительно доказал, что к Гоголю это никак не относится. Однако становившийся с годами все более мрачным Пушкин в качестве развлечения и отвлечения принимал юмор и странности Гоголя и как автора, и как личности. В написанном Гоголем видел он шутку, в которой «много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального». В сороковых годах Плетнев, который свел Гоголя с Пушкиным, возмущенно писал Гоголю: «Но что такое ты? Как человек существо скрытное, эгоистическое, надменное и всем жертвующее для славы. Как друг что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья?». Судьба распорядилась двумя классиками по своему, сделав их дальними родственниками. Спустя почти полвека внучка поэта Мария Пушкина вышла замуж за поручика гусарского полка Николая Быкова, внучатого племянника Гоголя. Но к литературе этот курьез отношения не имеет. Выше сказано, что у истоков мифа о дружбе двух писателей стоял Белинский, а теперь уточним, что самим первоисточником был, конечно же, Гоголь собственной персоной. Жизнь Пушкина, основные события в ней, были не известны Гоголю. «Гоголь пишет о Пушкине, как не принято писать о реальных, живущих ныне или живших некогда лицах», — замечает Б. Бурсов. Сказанное Гоголем о Пушкине, по словам Бурсова, «характерно именно для легенды, а не для литературно критической характеристики». В приступе мечтательности Гоголь сам оговаривается в письме к Жуковскому, что дружба с Пушкиным приснилась ему во сне: «О Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение!». Часто встречающиеся в исследованиях многозначительные фразы типа: «Гоголь знакомил Пушкина со своими литературными планами, читал ему сам новые произведения или присылал на предварительный просмотр в рукописи» — обобщают то, что имело место лишь два три раза, создавая ложную картину перманентных личных и творческих отношений.

Гоголь сам распространял среди окружающих легенды о желаемой им дружбе. Так, воспоминания близкого Гоголю Данилевского донесли до нас рассказ Якима, слуги Гоголя. «Они (т. е. Пушкин. — Ю. Д.) так любили барина. Бывало, снег, дождь, слякоть, а они в своей шинельке бегут сюда. (Получается, и Пушкин, и Акакий Акакиевич демократически бегали в одинаковых шинельках. — Ю. Д.). По целым ночам у барина просиживали, слушая, как наш то читал им свои сочинения, либо читал ему свои стихи». По словам Якима, Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, горя нетерпением узнать, что тот написал нового. Он с любовью следил за развитием Гоголя и все твердил ему «пишите, пишите, а от его повестей хохотал, и уходил от Гоголя всегда веселый и в духе». Неграмотный этот слуга, того не ведая, заложил фундамент советского подхода к Гоголю. Яким, по видимому, был больше, чем камердинер. Гоголь, осердясь, грозил побить его, но Яким, что невероятно, грубил хозяину, а Гоголь нежно заботился о нем и даже обеспечил его будущность. Каждый писатель сочиняет себе биографию, делая ее более интересной, конфликтной, яркой, вшитой в литературу. Лев Толстой в статье «О Шекспире и о драме» заметил, что Шекспира сделал великим Гете, и вообще писатели по корыстным соображениям делают великими других писателей — и становятся им на плечи. Все же большинство писателей делает это на основе реалий. Уникальность описываемой ситуации в том, что великий прозаик Гоголь сам, с начала литературной карьеры до ее конца, творил фундаментальное свое произведение — миф о дружбе с великим поэтом России. Миф он поставил во главу своей биографии. Это поистине блистательное сочинение Гоголя стало важной ступенью литературной истории, но так и не стало исторической реальностью. Возникает любопытный вопрос: как сложилась бы литературная судьба Гоголя, если б с самого начала он не поставил своей задачей заполучить благословение Пушкина, а просто писал и пробивался в литературу без покровителя? На вопрос этот мы никогда не получим ответа. Можно лишь предположить, что в такой нетерпимой к отклонениям стране, как Россия, Гоголь с его несомненной гениальностью, но при странном поведении, провинциальности, мнительности и своеобразной грамотности, в которой его то и дело упрекала критика, долго оставался бы в безвестности. Возможно, он не поспел бы за другими писателями, оказавшись во втором или третьем ряду. Вот почему мы настоятельно рекомендуем молодым писателям сперва найти достойного мэтра, распространить жизнеспособный миф о близкой дружбе с ним и начинать публиковаться под реальное или выдуманное благословение великого учителя. Не забыть бы только заранее выяснить, как зовут его жену. КАКОГО РОСТА БЫЛ ПУШКИН, ИЛИ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПОЧТИ ПО ФРЕЙДУ Назойливая опечатка Никто специально о росте «центрального», по выражению Ивана Тургенева, русского поэта еще не писал. «Пушкин был невысок», «Поэт был маленького роста», — встречаем то и дело в мемуарах его современников. Есть сравнения: «Перед конторкою, — увидел Пушкина первый раз Ксенофонт Полевой, — стоял человек, немного превышающий эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывавшими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волосов». А какого именно роста он был? До нас дошли два указания современников, сделанные походя. Первое оставил его младший брат Лев Сергеевич: «Пушкин был собою дурен, но лицо его было выразительно и одушевленно;

ростом он был мал (в нем было с небольшим 5 вершков, но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно». Получается рост Пушкина... 22 сантиметра с небольшим. Что то тут, в издании «Пушкин в воспоминаниях современников» 1998 года, не так, хотя оно и называется дополненным. В предыдущих изданиях (1985 и 1974 годов) — та же ошибка. Двигаемся «в глубь веков». Есть она в томе «Пушкин в воспоминаниях современников» (1950), в 1936 году была издана книга «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» С. Я. Гессена, который сделал «ряд исправлений и дополнений» по архивной копии. Но ошибка осталась. Есть она у В. В. Вересаева в книге «Пушкин в жизни» (1936) и у М. А. Цявловского в «Книге воспоминаний о Пушкине» (1931). Академик Леонид Майков нашел в бумагах Павла Анненкова текст этих воспоминаний и напечатал в своей книге «Пушкин», вышедшей сто лет назад. И тут «5 вершков», а Лев Пушкин, безусловно, имел в виду «2 аршина 5 вершков». Свои воспоминания брат поэта «набросал» (выражение Майкова) лично, а опубликовал их Михаил Погодин в журнале «Москвитянин» в 1853 году. В той публикации не только «два аршина» пропущены, но и сам Лев Сергеевич назван Шушкиным. Анненков, писавший первую биографию поэта, ошибся, сказав, что Лев написал свои заметки в начале пятидесятых. Еще в 1846 году в Одессу, где тогда в таможне служил младший Пушкин, приезжал Погодин, и они встречались. В дневнике Погодин записал: «Надо непременно бы собрать теперь все подробности, скажу кстати, о жизни, образе мыслей и действий нашего славного Пушкина, пока живы столько современников, которые его помнят хорошо...». Именно Погодин просил брата поэта «повспоминать», и тот написал, как Бог на душу положил. Левушка, или Леон, как звали его отец с матерью, он же Лайен, учился в нескольких заведениях, ни одного не окончил. В департамент духовных дел, где он протирал штаны, протолкнул его Александр Тургенев. То чиновник, то военный, то бездельник и всегда большой любитель застолья, ветреник Левушка получал от поэта множество наставлений и, сопровождаемый понуканиями, занимался его делами: устройством рукописей, которые терял, получением гонораров с непременным их пропитием. В армии Лев участвовал в подавлении чеченцев: Лев обыкновенно заглядывает по палаткам, и где едят или пьют, он там, везде садится, ест и пьет, как вспоминал в «Записках декабриста» Николай Лорер. Лев Сергеевич рекламировал стихи и подвиги брата, но и не раз подводил его. Ростом был ниже, чем старший брат.

В официальном культе великого поэта, распространяющемся и на родственников, Лев Пушкин восхваляется как обладавший безукоризненным вкусом в поэзии. У знавших же его лично (сошлюсь на Якова Полонского) были серьезные подозрения, что младший брат сам сочинял порностишки, которые выдавал за стихи поэта. Вересаев называет Льва ярким представителем «тунеядного, бездельного барства и того мотыльково легкого отношения к жизни, которое отличало всех близких родственников Пушкина». Незадолго до известной дуэли, когда поэт, будучи сам в долгах, не мог оплачивать загулы младшего брата, отношения их вообще прервались: «Я полностью порвал со своей семьей, — жаловался Лев в письме к приятелю. — Отец мой оставляет меня подыхать с голоду, а моему брату на... на меня». В воспоминаниях Льва Сергеевича ошибок немало. Первым на них обратил внимание В. Гаевский. В «Отечественных записках» (1853, т.89) он иронизировал, что Лев пустил утку, будто Пушкин восьми лет от роду сочинил пьесу. Путаница с датами в мемуарах брата тоже имеет место, например, Лев Пушкин говорит, что стихи «Наполеон на Эльбе» написаны в 1813 году, а событие произошло в 1815 м. Грустно, конечно, что Пушкин младший, отозвавшись на просьбу Погодина, пожелал скорее отделаться и набросал текст, немало в нем напутав. Часть авторизованной копии записки жива в архиве. Д. Благой, кстати, в книге «Пушкин в воспоминаниях современников» (Москва, 1950) пишет, что мемуары Льва Пушкина впервые опубликованы в «Отечественных записках», но это ошибка. Двухтомник «Пушкин в воспоминаниях современников» 1998 года его создатели называют «наиболее полным из ныне существующих мемуарных сборников». Казалось бы, после десяти лет свободы печати в России пора из уважения к читателю восстановить изъятые места. Но жива цензура Пушкинского дома, все еще стоящего на страже идеального Пушкина. К примеру, одноклассник Пушкина Модест Корф вспоминает слова царя Николая о встрече с Пушкиным: Пушкина «привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами — от известной болезни». В 74 м году сотрудники Пушкинского дома вырезали слова «от известной болезни». В издании 85 го года воспоминания Корфа вырезали целиком. В 98 м Корфа реабилитировали, но слова «от известной болезни» опять кастрированы. В текстах, которые давно стали классикой, то тут, то там опять мелькают отточия. По части халтуры возможности свободы печати использованы в полной мере. Обозначены цифры сносок, но самих сносок в некоторых местах нет. В оглавлении указаны статьи, которые вообще отсутствуют. Составители издания рассматривают материалы о Пушкине своих коллег как колхозное достояние, «наше — значит мое». Вместо старых пушкинистов, подлинных авторов примечаний, слегка теперь перекроенных, нынешние сотрудники Пушкинского дома вписывают себя. В новом издании добавили маленькую хитрость, которой не было в предыдущих: после своих имен комментаторы поставили «и др.». Бесспорную описку в указании роста поэта никто из сотен пушкинистов за полтораста лет не исправил, хотя все тексты о Пушкине просвечивают множество контролирующих глаз. Впрочем, составитель книги «Друзья Пушкина» В. В. Кунин, публикуя воспоминания, просто вымарал у Льва Сергеевича рост Пушкина, чтобы великий русский поэт не был маленького роста. Но хватит о назойливой ошибке: нужно просто вставить «2 аршина» во всех следующих публикациях. Сосредоточимся на втором после Льва человеке, отметившем рост Пушкина.

Парад в честь оккупации Варшавы Шесть лет Григорий Чернецов писал картину по личному указанию царя Николая Павловича. Заказ требовал изобразить торжественный парад по случаю взятия Варшавы, иными словами, увековечить в живописи радость подавления польского восстания. Царь велел разместить на полотне, причем на переднем плане, всех крупных деятелей Российской Империи, чтобы своим присутствием они, как говорится, «единодушно одобряли».

Выполняя волю монарха, Чернецов нарисовал Гнедича, Жуковского, Крылова и Пушкина. Были и немногочисленные противники подавления польского восстания, пытавшиеся остаться незамаранными. Пушкин уже подмочил свою репутацию, опубликовав подобострастную инвективу «Клеветникам России», и на картине место ему определили в восторженной толпе. Петр Вяземский, заметим, работавший одно время в Варшаве, осуждал и власти, и друга Пушкина за его постыдные националистические стихи. Чести быть увековеченным на этом параде Вяземский, отдадим ему должное, сумел избежать. Брат Лев, хотя и отличился в Польше в оккупационных войсках, на картину не попал из за своей незначительности. Григорий Чернецов был моложе Пушкина на три года и пережил его на 28 лет. Знал Пушкин и младшего его брата, Никанора Чернецова, тоже академика живописи, который подарил поэту кавказский пейзаж. Он висел в квартире на Мойке, а сейчас в музее Пушкина в Москве. С Григорием поэт сдружился, что подтверждает записка, посланная Чернецову со слугой: «Ты хотел видеть тифлисского живописца. Уговорись с ним, когда бы нам вместе к нему приехать — да можешь ли ты обедать завтра у меня? А. П.». Пушкину вообще нравилось, когда его рисуют, и он охотно за это платил. Данное полотно финансировалось из госказны. Рисовал Чернецов Пушкина в доме графа Павла Кутайсова на Большой Миллионной. О встречах поэта с гофмейстером двора и сенатором Кутайсовым ничего не известно, но данный факт свидетельствует, что отношения имели место. Возможно, именно через Кутайсова поэт получил дозволение Его Величества стать изображенным, хотя неизвестно, был ли поэт на живом параде. Реализм всегда нуждается в корректировке начальством. На рисунке, сделанном остро очиненным карандашом, стоящий поэт запечатлен во весь рост рядом с контуром Жуковского. По проведенной осевой линии рисовальщик прикидывал их рост. Пушкин приподнят над опорной линией и более тщательно прорисован. Он во фраке, рука в кармане. Под рисунком Чернецов поставил номер и приписал: «1. Александр Сергеевич Пушкин. Рисовано с натуры 1832 го года. Апреля 15 го. Ростом 2 арш. 5 верш. с половиной». Пушкин изображен на одном каблуке, второй не дорисован. На голове цилиндр, который рост поэта, конечно же, удлиняет. Рост Пушкина был важен, поскольку Чернецову предстояло собрать разных государственных лиц на одном полотне. Каждый из 223 х участников фиксировался с натуры. Сперва рисунок послужил Чернецову для группового портрета четырех писателей. Художник ухитрился решить трудную задачу: согласовать маленький рост Пушкина с его центральным значением. Пушкин поставлен сзади, но, благодаря ракурсу «сверху», кажется выше Крылова и Жуковского, а рослый Гнедич отодвинут вбок и смотрит на Пушкина с пиететом. Ту же композицию Чернецов разместил на заказанном царем эпохальном полотне. Оно закончено в год смерти Пушкина, и он себя на параде не увидел. Сейчас эта картина во Всероссийском музее поэта в Санкт Петербурге. Государственная мифология выполнена в лучших традициях аллилуйного реализма. В советское время кому то понадобилось переименовать картину «Парад на Царицыном лугу», сделав «Парад на Марсовом поле», что звучит вроде фразы: «Наполеон вошел в Москву по проспекту Маршала Гречко». После этот же конвейерный Пушкин был скопирован братьями Черенцовыми на картину «Пушкин в Бахчисарайском дворце». Рост Пушкина, записанный Чернецовым, считается более точным, чем записанный братом, и узаконен пушкинистикой: на него идут ссылки. Есть работы, в которых говорится даже, что рисунок Чернецова — единственное документальное свидетельство о росте Пушкина. На всесоюзном юбилейном торжестве в Большом театре по случаю 150 летия Пушкина академик Игорь Грабарь, опираясь на чернецовскую запись, официально объявил этот рост Пушкина: 166,5 сантиметра. О том, что, кроме чернецовского, других свидетельств нет и что рост 166,5 точен, заявляют авторы академической «Летописи жизни Пушкина», изданной в 1999 году.

Однако Чернецов, а следовательно, и Грабарь, и все остальные — ошибаются. Кроме Льва Пушкина и Чернецова, существует третий свидетель роста поэта. Главный свидетель Как ни странно, именно этот свидетель указал рост поэта точней других, ибо им оказался не кто иной, как сам Александр Сергеевич, на что до сих пор не обратили внимания биографы. Сохранившийся в архиве документ относится к 29 ноября 1825 года и требует небольшого пояснения. Через две недели на Сенатскую площадь Петербурга выйдут восставшие полки, о чем Пушкину, пребывающему в ссылке, неведомо. Сидеть в Михайловской дыре до смерти надоело. Едва услышав, что какой то солдат, приехавший из столицы, рассказывал о смерти Александра I, Пушкин для проверки слуха посылает в Новоржев кучера Петра. Тот вернулся, подтвердив слух: присягу принял новый царь Константин. Надежды рухнули — надежды возникли. Царь умер — да здравствует царь! Первая мысль Пушкина о том, что проблемы его решатся сами собой. За несколько часов до того, как Пушкин узнал о смерти царя, он писал А. Бестужеву: «...надоела мне печать... поэмы мои скоро выйдут. И они мне надоели...». Теперь происходившее вселяло сдержанный оптимизм. Не случайно Анненков назвал часть жизни поэта Александровским периодом: со смертью Александра I закончилась историческая эпоха. Коронация приемника обещала амнистию. Опасные планы побега за границу отложены, желание узника — немедленно ехать в Петербург. Иван Новиков полагает, что Пушкин рассчитывал на обещание лицейского приятеля и дипломата Горчакова раздобыть ему загранпаспорт. «Так все пути к отступлению были отрезаны, — пишет Новиков. — Он (Пушкин. — Ю. Д.) волновался не только близким свиданием с Керн. Он вспоминал и Горчакова: мог бы не говорить, но если сказал, так и сделает. Но он ясно представил, что покидает Россию — как будто привычная мысль, и все же холодок пробежал по спине». Пушкин решает отправиться в Петербург не по основной дороге, а по окольной, переодевшись в мужицкий наряд и назвавшись Алексеем Хохловым, крепостным своей соседки Осиповой. Архип уложил в дорожный чемодан одежду барина. Но где взять документ для проезда через многочисленные заставы? И поэт сочинил такой документ сам, то есть, говоря современным языком, изготовил фальшивый паспорт. В нем то и имеется единственное во всей тысячетомной пушкинистике указание на действительный рост поэта. Назваться он мог любым именем, изменил свой возраст, прибавив три года: поистрепавшись от жизненных невзгод, он стал выглядеть значительно старше своих лет. А вот рост изменить не мог. Рост был для полиции первой приметой в установлении личности. Билетъ Сей данъ села Тригорскаго людямъ: Алексею Хохлову росту 2 арш. 4 вер., волосы темно русыя, глаза голубыя, бороду бреетъ, летъ 29, да Архипу Курочкину росту 2 ар. 3 1/2 в., волосы светло русыя, брови густыя, глазом кривъ, рябъ, летъ 45, в удостоверение, что они точно посланы отъ меня в С.Петербургъ по собственнымъ моимъ надобностямъ и потому прошу господъ командующих на заставах чинить им свободный пропускъ. Сего 1825 года, Ноября 29 дня, село Тригорское, что в Опоческом уезде. Статская советница Прасковья Осипова. Текст липового билета создан самим Пушкиным, который искусно подделал писарский почерк, что доказано текстологом Львом Модзалевским. Подпись Осиповой также подделана Пушкиным, для этого он иначе заточил перо;

наконец, поставлена его собственная, а не Осиповой печать. Цявловский считал, «что даже ей, обычно посвящаемой поэтом в его дела, Пушкин не решился доверить свой план». Между тем, сочинив сию бумагу, поэт отправился в Тригорское. Может, наоборот, собирался уговорить соседку написать ему такой документ по образцу или просто хотел предупредить об отъезде? Ведь он назвал себя ее дворовым. Выехав, Пушкин продолжал думать об опасности предпринятого вояжа. И чем больше думал, тем рискованней казался результат. Судя по воспоминаниям Соболевского, Пушкин собирался приехать и спрятаться на квартире Рылеева, который светской жизни не вел, и оказался бы в доме одного из основных заговорщиков: Рылеева позднее повесили. А завтра же до короля дойдет, Что Дон Гуан из ссылки самовольно В Мадрит явился, — что тогда, скажите, Он с вами сделает? Похоже, написаны эти строки не о Дон Гуане, о самом себе, только чуть позже. В Пскове сразу хватятся. В Петербурге полиция, армия, все приведены в готовность, дабы не возникло беспорядков. Списки подозрительных вынуты, галочки поставлены, за кем особо следить. Пушкина любая сволочь узнает. Донесут мгновенно. Да, есть приятели, они могут помочь, но власть должна определиться, чтобы знать, кого просить о помиловании. Без этого только напустишь на себя гнев сильных мира сего. Нет, лучше сидеть и не рыпаться, теперь уж, даст Бог, осталось недолго. В таком ключе думал Пушкин, не ведая, что в Петербурге не знают, какому царю присягать, Николаю или Константину, междуцарствие. В Пушкине, как заметил Юлий Айхенвальд, всегда был «голос осторожности». Говорили, что поэт вернулся, так как дорогу перебежал заяц, навстречу шел священник, а это дурные приметы. Но Пушкин вернулся, по мнению Анненкова, не из за плохих примет, хотя в них верил, а по осмотрительности, логическому рассуждению и удивительной способности предвидеть опасности — дару, который не раз его выручал. Отъехав немного, поэт велел поворачивать назад. Возврат в Михайловское спас его: до восстания декабристов остались считанные часы. Посадили бы в Петропавловскую крепость, подвергли изнурительным допросам, и неизвестно, чем бы все кончилось. Пушкин тихо вернулся и между 4 и 6 декабря 1825 года написал письмо Плетневу, надеясь на хлопоты лояльных друзей: «Если брать, так брать — не то, что и совести марать — ради Бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге;

чoрт ли в них? а просить или о въезде в столицу, или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои, — хочется с вами еще перед смертию поврать;

но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать?». Кстати говоря, рябой и кривой Архип Курочкин, упомянутый Пушкиным Хохловым в фальшивой подорожной (ростом на полвершка меньше поэта) заслуживает внимания. Он, хоть это к нашей теме и не относится, вошел, благодаря указанным обстоятельствам, в историю литературы. С ним пушкинисты сыграли забавную шутку — его... клонировали: из одного Курочкина состряпали двух. Модзалевский называет его просто «Архип (крепостной Пушкиных)». «О спутнике Пушкина, Архипе Курочкине, — писал Цявловский, — мы не имеем никаких сведений. Можно только отметить, что эту фамилию носит в «Капитанской дочке» казак, паривший Пугачева, и в «Барышне крестьянке» — Акулина Петровна». На самом деле сведения о Курочкине существовали, и Цявловский позже сам отметил свою ошибку. К характеристике, данной Пушкиным в билете, можно прибавить, что Курочкин назывался еще Архипом Кирилловым (по отцу). В росписи церкви погоста Вороничи читаем: «...значатся в числе 240 дворов... помещицы Надежды Осиповой жены Пушкиной, сельца Михайловского дворовые люди... Архип Кириллов 43 лет, жена его Аграфена 43 лет...». У Архипа был сын Александр, которого посадили, и он находился под следствием. О том, что по окончании следствия его могут выпустить, разузнал и писал старосте Михайловского Петру Павлову муж сестры поэта Николай Павлищев. Отец Сергей Львович наказывал дочери следить за Архипом, «чтоб он заботился о дорожке и цветах». Когда за Пушкиным прибыли жандармы везти его в Москву на прием к царю, Архипа послали в Тригорское за пистолетами, которые барин решил взять с собой. Из Петербурга Пушкин писал своей соседке Осиповой, назвав Архипа в числе «наших людей в Михайловском» и подозревая, что этот дворовый притырил ящик с его вещами. Павлищев докладывал из Михайловского, что староста с Архипом поймали порубщика в лесу, а затем, что он (Павлищев) сделал садовника Архипа заведующим частью хозяйства. На нем — «птицы, пчелы, счет и приплод скота, масло, шерсть, лен, пряжа, огороды, сад, дом и надзор за дворнею». По всему видно, был Архип мужиком сообразительным, коль выбился в начальники. В известном справочнике Л. А. Черейского «Пушкин и его окружение» значатся два Архипа, и оба по фамилии Курочкины: один крепостной Осиповой в Тригорском, другой — крепостной Пушкиных в Михайловском. Архип №1, если верить справочнику, рождения около 1800 года, записан Пушкиным в билет;

Архип же №2 — садовник в Михайловском, без года рождения. Изготовление дубликата Архипа — ошибка. Единственный Архип, крепостной матери Пушкина, родился примерно 1780 82 году. Может быть, это раздвоение объясняется известной тенденцией советской пушкинистики окружить Пушкина как можно большим количеством простых людей из народа? У Архипа был брат Павел, но и он тут ни при чем. Что касается Хохлова — то это сам Пушкин, сомнений не было никогда. Он прибавил себе три года, поскольку выглядел старше, чем был на самом деле, а рост прибавить при всем желании никак не мог. Цявловский опубликовал в «Литературной газете» 6 июня 1934 года заметку под названием «Пушкин — Хохлов», но, не обратив внимания, что точный рост свой указал Пушкин, ссылается на рост, записанный Чернецовым. Итак, рост свой точный указал сам Александр Сергеевич: 2 аршина 4 вершка — реальный рост, без каблуков. Он не мог быть в цилиндре и туфлях на каблуках, в каких являлся в свете, то есть проводя время с братом и, тем более, когда позировал художнику у графа Кутайсова. Может, он надел валенки или лапти, надо же выглядеть настоящим крестьянином!

Особенности русской арифметики Современному читателю рост 2 аршина 4 вершка ничего не говорит, и я решил перевести его в метрическую систему. Не тут то было! Уникальность России в том, что даже простые меры длины в ней уникальны и, как говорится, без пол литры не разберешься. Придется ради простого дела пуститься в глубины проблемы. Персидское слово «арш» стало в татарском «аршин» и пришло в русский язык в XVI веке, а до того на Руси мерили «локтем». В аршине четыре пяди (или четверти), как уточняет Владимир Даль, одна треть сажени. Великая вещь русский «авось»! В обиходе аршин — это длина всей руки от плеча или... вольный шаг человека. При таких то измерениях пословицы гласят: «Аршин не солжет» и «Мера делу вера». Уж больше подходят «Семь аршин говядины да три фунта лент» — поговорка о бессмыслице — и «Побоев на аршине не смеряешь». Петр Первый установил, что в аршине 28 английских дюймов, но шведский профессор упрекнул его в неточности. Вершок, в отличие от аршина, слово русское, появилось оно в виде добавления к слову «аршин». У Даля «вершок» найти трудно, он в статье «Верх», это «верх перста», пальца. Смысл — в излишке чего либо: скажем, «насыпать зерно верхом», не скупиться (поэтому вершок «с небольшим» в мемуарах Льва Пушкина — нелепица). «Два верха» означало «два вершка» — уже щедрость. Путаница в том, что в русском локте было 10 и две трети вершка, а в татарском аршине 15 или 16 вершков. Даль говорит, что в аршине 16 вершков. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона имеются таблицы перевода русских мер в иностранные метрические. Согласно таблицам, 1 русский аршин равен 711,19 миллиметра, а 1 вершок — 44,449 миллиметра. Таблицам более ста лет. Предполагая по наивности, что научный прогресс способствует более точным знаниям, обращаюсь в современные энциклопедии. В третьем издании БСЭ (1970) и в Советском энциклопедическом словаре (1990) «аршин» из татарского превращен в тюркский и размеры неточно округлены: аршин 71,12 сантиметра, а вершок (говорится, что он был равен длине фаланги указательного пальца) 4,45 сантиметра. Таким образом, пришлось считать по таблицам прошлого века, которые точнее советских. Рост Пушкина, что указан его братом Львом, 164,5 сантиметра «с небольшим», а записанный Чернецовым — 166,7. Рост, который указал для полиции сам Александр Сергеевич, 160 сантиметров. На деле Пушкин был ниже, чем указал Лев, на 4,5 сантиметра и ниже по сравнению с чернецовской меркой на 6,7 сантиметра. Хочется сделать нашего Пушкина повыше;

не потому ли пушкинистика игнорирует Хохлова? Читатель вправе поморщиться и сказать: «Ну, ладно! Великий Пушкин был длиной тела 160 сантиметров. Какое, чoрт побери, отношение имеет это к стихам, прозе да и вообще ко всему, связанному с поэтом? Что нам за дело до его роста?». Хочется сразу ответить: никакого! Рост у поэта был маленький, но не карликовый, особенно, если учесть, что люди тогда были пониже ростом. Однако по сложившейся за два века традиции в Пушкине нам важно абсолютно все, включая рецепт на лекарство, которым он лечил гонорею. И его рост требовал уточнения, чтобы занять свое маленькое место в биографии большого поэта. Тут можно бы остановиться, а все ж добавлю: Пушкин почему то сказал, что маленький рост — «самый глупый». Над этими двумя словами я задумался и потому морочу вам голову. «Самый глупый рост»? На что обращаете вы внимание прежде всего, встречая незнакомого человека? Вероятно, сперва на то, что сразу бросится в глаза (беру наугад): корона на голове, борода до пояса, сигара во рту, яркий бант на шее, голубой цвет волос, чрезмерное декольте, костыли. Рост отметите сперва, если только перед вами коротышка или великан. Пушкин воспринимал людей иначе. Для него, с его необычайным даром метких характеристик, рост любого человека был первой и, значит, главнейшей приметой. Именно рост в описании героя для инженера человеческих душ Пушкина — прежде всего! И еще: внимание поэта занимал в основном рост мужчин. Рост женщин он указывал реже, но обязательно отмечал, если женщина высокого роста. Типажи его легко сортируются на три группы: среднего роста, высокого и маленького. Герои среднего (он иногда писал середнего) роста. В «Записках бригадира Моро де Бразе», когда тот встречает нового человека, Пушкин замечает: «Он был среднего роста, сложен удивительно стройно...». «История Пугачева» — о Пугачеве: «Незнакомец был росту среднего, широкоплеч и худощав», а несколькими страницами позже, видимо забыв, что про рост уже сказано, повторяет: «Он был сорока лет от роду, росту среднего, смугл и худощав...». В «Капитанской дочке», писавшейся одновременно с исследованием о Пугачеве, повторяется уже знакомое: «он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч». Вот Белкин, под именем которого сперва скрылся Пушкин, публикуя сборник повестей: «Иван Петрович был росту среднего...». Исправник составляет приметы Дубровского: «От роду 23 года, роста середнего...». В «Борисе Годунове»: «А росту он (Г ришка. — Ю. Д.) среднего, лоб имеет плешивый...». И даже пародийное обобщение всех жителей: «Обитатели Горюхина большей частию росту середнего...».

У высоких людей Пушкин отмечает рост обязательно. О генерале: «Я увидел мужчину росту высокого...». «Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту...»;

наперсник Пугачева — «был высокого росту...». Художник в «Египетских ночах»: «Он был высокого росту...». О Кирджали: «Он был высокого росту...». В «Дубровском» — об отце: «вошел, насилу передвигая ноги, старик высокого роста...». О «Железной маске»: «Некто, высокого росту...». В «Арапе Петра Великого», о царе: «В углу человек высокого росту...»;

сам арап, предок, которым поэт гордился: «красивый молодой человек высокого росту» (что, кажется, неправда). Рост длинного мужчины иногда подчеркивается Пушкиным с несколько ироническим сравнением: «Был он ростом как цесарский рекрут». Или: «Князь, мужчина лет сорока пяти, ростом выше преображенского флигельмана». Этого князя Казбека в «Путешествии в Арзрум» Пушкин чуть ниже называет «великаном»: «Великан тянул из него (бурдюка. — Ю. Д.) чихирь и сделал мне несколько вопросов, на которые отвечал я с почтением, подобаемым его званию и росту». Вот мысль Пушкина: высокий рост уважителен. В последние годы жизни поэт стал почтительно относиться к высоченной фигуре Петра I. А если речь идет о длинной женщине, то, по Пушкину, высота ей в плюс, часть красоты. Пример из «Домика в Коломне»: За нею следом, робко выступая, Короткой юбочкой принарядясь, Высокая, собою недурная, Шла девушка... Коль скоро зашла речь о великане, то тут понятие роста расширяется. Не просто длина тела — тридцать три богатыря, «все красавцы удалые, великаны молодые», но и величие ума: Гете назван Пушкиным «великаном романтической поэзии», Вольтер — «великан сей эпохи». Теперь о пушкинских типах маленького роста. Слово «маленький» поэт употребил 109 раз, но лишь несколько раз, говоря о росте. Подчас он предпочитал писать более мягко: «малого» роста или «небольшого». Отмечу, кстати, что применительно к росту Пушкин избегал слов: короткий, коротенький, коротышка, махонький, мелкорослый, предпочитая (например, о Швабрине): «вошел молодой офицер невысокого роста...». А главное, маленький рост людей у Пушкина часто компенсируется их отвагой, силой, лихостью или, иногда, страданием. В Одессе, в мае или июне 1824 года, Пушкин, разъяренный стремлением графа Воронцова избавиться от беспокойного служащего, сочиняет на него эпиграмму: Певец Давид был ростом мал, Но повалил же Голиафа, Который был и генерал, И, положусь, не проще графа. Смысл прозрачен: опальному поэту кажется, что он одолеет высокого генерал губернатора, у которого он, маленький, служит мелким чиновником. Давид Будри, который учил Пушкина в Лицее французской словесности, был родным братом Марата. Помнил это Пушкин всю жизнь и записал в конце своих дней: «Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост». Гришка Отрепьев в «Борисе Годунове» — «ростом он мал», но оказывается проворнее разыскавших его в корчме приставов: маленький Гришка вынимает кинжал, все перед ним расступаются, и он бросается в окно. Отец Нащокина, пишет Пушкин, «принадлежит к замечательнейшим лицам Екатерининского века. Он был малого роста, сильного сложения, горд и вспыльчив до крайности». А арапка Мария, его камердинерша «была высокого роста и зла до крайности». Маленький человек — обезображенный пытками башкирец в «Капитанской дочке», у которого отрезан нос, уши и язык, страдает. Тут Пушкин сперва обращает наше внимание на уродство башкирца и затем сообщает: «он был малого росту, тощ и сгорблен». И еще один пример. Пушкин сватался к Анне Олениной, но она ему отказала. В отместку в «Евгении Онегине» появились следующие строки: Annette Olenine тут была, Уж так жеманна, так мала!.. Так бестолкова, так писклива, Что вся была в отца и мать... Эти строки остались в черновике, что, конечно, разумно. Но оторвемся от литературных опытов. Кажется, что горлану главарю a la Маяковский, то есть вовлеченному в большую политику писателю, рост важнее, чем прочим смертным. Какое значение имел рост для самого Пушкина? Можно ли говорить применительно к нему о чувстве неполноценности? Комплекс маленького роста Мне скажут: российские психоаналитики не в силах охватить личность такого объема. Фрейдистам на Западе легче, поскольку с Пушкиным лично они не связаны, но я и не фрейдист вовсе. Ссылаться на его самооценку («я неумен и некрасив»), то есть серьезно анализировать то, что сказано с юмором, тоже неправомочно. Впервые встречавшие его удивлялись: «С любопытством смотрел я на эту небольшую худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой...», — это свидетельство Ивана Лажечникова. Его любили друзья, публика аплодировала, когда он входил в театральную залу. Какой там комплекс роста, или комплекс неполноценности у Пушкина, значительнейшего человека своего времени, рано достигшего славы, кумира общества? Но, видимо, были какие то ощущения, чинившие ему неудобства. Может, вспомнить о его самолюбии и гордости, которые бесспорно имели место? А это — классические признаки компенсации чувства неполноценности. У человека маленького роста такое чувство может проявляться в стремлении восполнить малый рост большей физической силой и отвагой. Пушкин с юношества любил драться, носил с собой тяжелую железную палку, ездил верхом, в Кишиневе и Михайловском до бесконечности палил из пистолета, охотно участвовал в дуэлях. Комплекс проявлялся в мелочах: скандальность поведения, чтобы обратить на себя внимание (в театре Пушкин показывает портрет террориста);

подчеркивание своего африканского прошлого (все белые, а я черный);

подчеркивание шестисотлетних корней своего дворянства (за что Пушкина стыдили друзья);

даже мелкое оригинальничанье (отращивание длинных ногтей, бакенбардов). Зачем вообще хотеть быть высокого роста? Поразмыслив, приходишь к выводу: рост мужчине нужен, только чтобы нравиться женщинам. Мне возразят: это сомнительно, ведь Чехов, например, обладал ростом 186 сантиметров, а Пушкин ростом не вышел;

при этом оба пользовались большим успехом у женщин. И все же, не знаю почему (может, стереотип мышления?), если мужчина ниже женщины, это выглядит смешно. В танце, как, впрочем, и в быту, логично, чтобы женщина опиралась на плечо, которое выше, а не ниже ее собственного, — иначе получается, что мужчина опирается на нее. При женщинах маленький рост отодвигает мужчину в сравнении с соперниками в сторону, принуждает думать, как преодолеть этот недостаток. В женском обществе один маленький мужчина то и дело приподнимается на цыпочки, как бы порхая, другой похваляется большими деньгами, третий гордится славой и властью, которые компенсируют недостаток в росте, четвертый заказывает себе туфли на каблучищах, напоминающих котурны.

Мужские каблуки заслуживают отдельного исследования. Каблуки были не только возможностью для Пушкина казаться выше. Мужчины того времени носили каблуки черные и красные. Красные свидетельствовали о принадлежности к элите, их полагалось носить лицам высших чинов государства, поэтому о красных каблуках Пушкин мог мечтать, но, увы, положение сочинителя и камер юнкера права носить красные каблуки не давало. С каблуками женщины дело проще: ясно, что они не просто удлиняют ноги, они делают женщину равной в росте мужчине, а высокую женщину делают выше мужчины, и некоторым мужчинам это симпатично. Кроме того, движения женщины на высоких каблуках становятся более сексуальными. Брат Лев вспоминал: «Женщинам Пушкин нравился;

он бывал с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем. Когда он кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив». Но донжуанский список Пушкина, вписанный в альбом сестер Ушаковых, есть отражение (никуда от этого не деться) комплекса неполноценности. В общем виде поведение Дон Жуана описано Отто Ранком и, конечно, Зигмундом Фрейдом. На более поверхностном уровне обращает на себя внимание агрессивное (особенно по сегодняшним американским нормам) сексуальное поведение поэта, постоянно сопровождавшееся хвастовством своими похождениями устно и в письмах приятелям, даже перед женщинами. Теория такого поведения довольно хорошо изучена на Западе. Пушкин от маленького своего роста, возможно, не страдал, когда решил жениться, и невеста оказалась значительно выше его ростом. Добавим: не страдал до того момента, когда царь обратил внимание на его жену, и до появления в его доме Дантеса. А затем начал комплексовать. На балах, как свидетельствуют современники, старался быть от жены подальше. «Пушкин не любил стоять рядом с своею женой, — свидетельствуют Петр и Вера Вяземские, — и шутя говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом». Современник поэта Вильгельм Ленц находит сравнение: «Входит дама, стройная как пальма... Такого роста, такой осанки я никогда не видывал». Какого, кстати, роста была Наталья Николаевна? Мы полагали, что разница была не очень велика, пока не побывали в Словакии, в имении Густава Фризенгофа, мужа Александры Гончаровой — старшей сестры Натальи и одной из последних возлюбленных Пушкина. По данным музея в Бродзянах, где имеется зарубка роста жены поэта на дверном проеме, росту в ней 175,5 сантиметра, и она была на 15,5 сантиметра выше Пушкина. А на каблуках — выше на голову. Понятно, почему ее вдохновляли мужчины высокого роста. Сначала император Николай, высоченная фигура которого высилась в толпе, и Пушкин мог лишь, стиснув зубы, наблюдать, как его жена танцует с царем и как тот за ней ухаживает. А Дантес, которого она полюбила и которого поэт возненавидел? Тоже был здоровенный красавец. Рост и физическая красота оказались для жены поэта привлекательнее ума и таланта. Маленький рост Пушкина усугублялся ненаходчивостью в разговоре с мужчинами, как отмечают современники, тем, что французы называют esprit de l’escalier — остроумие на лестнице, а наши соотечественники — соображением: хорошая мысля приходит опосля. В текстах он был блестящ, но это случалось потом, наедине с бумагой. Письма его (к счастью для нас) были лучше, чем его беседы, но письма же и погубили его. Возможно, устные угрозы соблазнителю жены растаяли бы в воздухе, и дело не кончилось так плачевно. Ярость и месть искали выхода. Маленький некрасивый гений писал оскорбительные послания высокому красавцу офицеру, который одержал над ним победу в борьбе за женщину, злобными письмами втянул в конфликт Геккерена — и выхода для Дантеса не осталось. Не приводят ли нас размышления о росте Пушкина к некоему парадоксу? Разумеется, главной компенсацией любых его комплексов были поэзия и проза. Собою дурен и ростом мал (известное нам свидетельство брата), Пушкин все таки не сумел одолеть силой ума свой небольшой физический рост. И — не стал ли рост одной из причин его смерти, по сей день неучтенных? Зато как творец он не только преодолел себя, свою эпоху, но сделался такого огромного роста, что нам не дотянуться, чтобы положить руку ему на плечо. СТОТРИНАДЦАТАЯ ЛЮБОВЬ ПОЭТА Мещанская трагедия обретала величие мифа. Марина Цветаева.

Число писательских жен значительно превышает число писателей — феномен, который требует особых размышлений. При этом ни одной из них в нашем отечестве, да, пожалуй, и во всей мировой литературе не придавалось такого значения и не создавалось такой популярности, как Наталье Николаевне Гончаровой Пушкиной Ланской. Ни жены царей, ни жены советских вождей не были столь популярны. Пушкиной посвящена обширная литература и иконография. Единственная из жен писателей, она удостоилась чести попасть на почтовую марку. И — ни о какой другой жене не высказано столько противоречивых суждений. «Natalie (qui par parenthese est mon cent treizieme amour)» — Натали (это, замечу в скобках, моя стотринадцатая любовь) — написал Пушкин по французски жене друга Вере Вяземской о своей невесте и тем озадачил несколько поколений пушкинистов и читателей, по сей день разделенных на два враждебных лагеря: первородных оптимистов и мрачных скептиков. Последние обвиняют первых в идеализации жизни поэта и превращении его самого и его жены в иконы. Первородные оптимисты обвиняют мрачных скептиков в неуважении святынь русской культуры и оскорблении чести великого поэта и его жены. Автор заметок, предлагаемых вашему вниманию, стоит над схваткой. Перед вами третья точка зрения: не идеализировать и не разоблачать, а взглянуть на события начала ХIХ века глазами жителя третьего тысячелетия. Как известно, весной или осенью 1829 года Пушкин занялся любовной бухгалтерией. Сперва играючи вписывает в альбом Ушаковым так называемый Донжуанский список из шестнадцати женщин, заканчивающийся Натальей, а затем продолжает его, занеся еще двадцать одну возлюбленную;

итого в двух списках оказывается тридцать семь имен. «Донжуанским» этот перечень впервые назвал сын Елизаветы Ушаковой Павел Киселев. М. Л. Гофман считал первый список платоническим, второй телесным. По мнению П. К. Губера, во втором «упомянуты героини более легких и поверхностных увлечений». Разумеется, составление списка в присутствии двух славных созданий, одну из которых, Екатерину, он примеривал в качестве невесты, было некоей разновидностью флирта. «Считать, что П в такой форме изливал перед барышнями тайны своей души (которые у него, как у всякого человека, конечно, были), — убедительно полагал Ю. М. Лотман, — значит слишком невысоко ставить его культуру чувства». Возможно, учет, проведенный Пушкиным, хотя и в шутку, облегчал его метания в поисках невесты. Пересчитывая своих возлюбленных не в гостях, а дома — на пальцах, на счетах или на бумаге, Пушкин увеличил их число более чем втрое, и у нас нет оснований ему не доверять. В письме от 28 апреля 1830 года он и сообщил в письме Вере Вяземской, что Натали его сто тринадцатая любовь. В Донжуанском списке есть Вера и, скорей всего, это именно Вера Вяземская. Но она была женой одного из ближайших друзей, и эту старую одесскую историю лучше было бы не упоминать. Своими похождениями Пушкин любил хвастаться перед женщинами. А вообще то и перед приятелями тоже. Но в список он не включил многие имена. Может, те, что забыл? Или те, что легко разгадывались? Или имена, которые были «в действии» в тот момент? Если так, то почему записал Гончарову?

Сто тринадцать — не так уж много при пушкинском образе жизни. Конечно, у пушкинистов было бы значительно больше работы, оставь Пушкин полный список, а не треть его. Если разделить число 113 на семнадцать лет — от первой влюбленности четырнадцатилетнего подростка в крепостную актрису Наталью в 1813 году до Натальи Гончаровой, то окажется, что в среднем у Пушкина было шесть с половиной женщин в год — неправдоподобно мало в его случае. Думается, реальная цифра значительно выше, особенно если сравнить с одним из ближайших друзей Пушкина Соболевским, который утверждал, что имел 500. При этом вне учета остаются легкодоступные женщины, которым вообще нет числа. По словам Нащокина, Пушкин имел чувственное влечение даже к императрице. Впрочем, и сам поэт в другой записи еще более расширяет любовное пространство: «Более или менее я был влюблен во всех хорошеньких женщин, которых знал». Слова Пушкина уточнил М. Л. Гофман: «Как поэт он считал долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался». Работа невозвращенца Гофмана «Пушкин Дон Жуан», изданная в 1937 году в Париже, противопоставлялась ханжеским советским юбилейным книгам. В Москве того времени Пушкина делали образцовым семьянином, а в Париже — Дон Жуаном. Согласно пушкинской амурной доктрине, в жизни нет ничего важнее любви. Целеустремленность, энергия и щедрость поэта в сексуальной области были эквивалентны его гению. Возможно, то была часть или другая сторона этой гениальности. «Из страстей Пушкина, — писал Кениг, — первая — его чувственная и ревнивая любовь». Трудно найти другого писателя, у которого Женщина играла бы такую важную повседневную, или, лучше сказать, абсолютную роль — днем и ночью, в безделье и за рабочим столом. Его героини целомудренно скромны: Татьяна Ларина и Маша Миронова, — а сам он всю жизнь любил распутных, легко доступных, до женитьбы и после, хотя для брака подыскивал нечто близкое своему литературному идеалу. Его теоретическая концепция Женщины как хранительницы домашнего очага весьма консервативна и при этом еще идеализирована. Любовь для поэта не просто выше всех других страстей, она священна. По меньшей мере до ее окончания. Стало быть, священна и Женщина, так как только она сосредоточивает в себе эту любовь и при благоприятных обстоятельствах награждает ею мужчину. Она чище, бескорыстнее в любви, нежели мужчина. Она может изменить путь жизни мужчины, пока он влюблен. В каждой женщине, даже вполне ординарной, Пушкин, если он увлечен, находит небесные черты, святость, божественность. Многим из женщин, в разное время принадлежавшим поэту, повезло: они заняли почетные места в истории русской литературы, хотя большинство из них ничем, кроме любовного контакта с Пушкиным, такой чести не заслужило. С юных лет сопутствует ему длинная вереница молоденьких Лаур, ветреных Лаис, которых он любит за «открытые желания», младых монашек Цитеры. Он любил парижскую проститутку Олю Массон, прибывшую на заработки в Петербург, Дориду, в объятьях которой он «негу пил душой», Фанни, ласки которой обещает вспоминать «у двери гроба», но которую забывает на следующий день. За ними следует Наташа, с которой он проводил время на травке, проститутка Наденька, полька Анжелика, продавщица билетов в бродячем зоосаду. Другая его страсть: женщины, которые на пятнадцать двадцать лет старше него. Последние — особый список, включающий Голицыну, Карамзину, Осипову, Хитрово, ту же Собаньскую. Страсть поэта к женщинам в возрасте — особая тема, скажем только, что их опыт, мудрость, вкусы, чувствительность повлияли на его мироощущение. Затем возникают несколько невест, не ставших его женами. Многие из возлюбленных так или иначе делили с поэтом радости и несчастья судьбы до конца его дней. Некоторые входили во второй или третий любовный круг уже и с женатым поэтом. Немало остается загадочного, несмотря на полуторастолетние тщательные попытки исследовать каждый любовный порыв поэта. Тем более важен совершенно бесспорный факт, противоречащий тезису, с которого мы начали разговор: в отличие от многих других русских писателей жена у широкомасштабного многолюба Пушкина была одна.

Поляризация мнений Миф о Пушкине как официальном государственном поэте №1 принижает реальное значение крупнейшего русского поэта. Это особая тема, которая только начинает разрабатываться, сперва, в основном, на Западе, а следом и российскими пушкинистами. «Литературная газета» — и это можно читать с иронией — назвала Пушкина «Генсеком русской литературы». Сосредоточимся здесь на части этого мифа, на «подмифе» о жене государственного поэта. Поэт стал иконой, и создан официальный портрет его жены. Поэт превращен в идола, и Н. Н. Пушкина тоже. Жена, а затем вдова поэта остается первой леди российской словесности, да что там, женой №1 всей русской цивилизации. Пушкин был жив, когда появились первые критические отзывы о его жене;

критика усилилась после его смерти. Новый всплеск негативизма был в 1878 году, когда наследница передала Ивану Тургеневу письма Пушкина. Первые десятилетия нашего века дали много материала для спокойного, взвешенного анализа Натальи Николаевны. Затем, с конца тридцатых годов, начинается политизация, или, точнее, сталинизация пушкинистики. Ревизии подверглась в позднее советское время и литература о Пушкиной, причем спорное, не укладывающееся в официальную концепцию, не переиздавалось, исчезло из музейных экспозиций, лицемерный пуританизм наложил на исследования свой отпечаток. На оценке г жи Пушкиной отразилось вульгарное однопартийное мышление, причем большие заслуги нескольких предыдущих поколений пушкинистов игнорировались. В книге, ей посвященной, читаем, что, оказывается, все было проще, чем мы думали: «При свете марксистского понимания социально политических отношений, вполне ясно, что не будь эпизода с ухаживанием Дантеса за Натальей Николаевной, драма все равно должна была бы разразиться с минуты на минуту, так как налицо были все социальные предпосылки ее». Политизация биографии пушкинской жены стала явной в сороковые годы, когда в пушкинистике начала использоваться терминология и методы НКВД. «Агентура правительства проникала всюду, — писал В. В. Ермилов, — она проникла в семью Гончаровых. Используя светское легкомыслие Натальи Николаевны, придворная камарилья сделала из жены поэта свое орудие... Создав таким образом почву для своих дальнейших действий, придворная камарилья подослала к Наталье Николаевне своего агента, космополитического проходимца без роду и племени, француза по происхождению, ставшего голландцем по подданству...». Советская мифология достигла максимума в последние два десятилетия перед коллапсом системы. Сегодня, несмотря на крушение официальных догматов, мифологические тенденции остаются, а сторонники разных точек зрения пребывают в перманентной борьбе. Разные Натальи Николаевны сосуществуют в пушкинистике, но не ясна реальная, историческая. Сблизить позиции весьма сложно, настолько они разошлись. Налицо избыток фактов и недостаток научного, независимого от внешних причин, их осмысления. Парадоксы сватовства Вяземский долго не верит слухам о сватовстве Пушкина и возмущенно пишет жене: «Ты меня мистифицируешь заодно с Пушкиным, рассказывая о порывах законной любви его. Неужели он в самом деле замышляет жениться, но в таком случае, как же может он дурачиться? Можно поддразнивать женщину, за которою волочишься, прикидываясь в любви к другой, а на досаде ее основать надежды победы, но как же думать, что невеста пойдет, что мать отдаст дочь свою замуж ветренику или фату, который утешается в горе». Ахматова пересказывает эти слова Вяземского проще: «Как можно, любя одну женщину, свататься к другой». И прибавляет: «Княгиня Вера, вероятно, должна была понять, кого подразумевает ее муж под первой женщиной. Но мы очень далеки от этого понимания». Вряд ли, однако, эта первая женщина какая либо иная, нежели Каролина Собаньская, и почему Ахматова ее не вычислила — загадка. Пушкин мечется по ярмарке невест в Петербурге и Москве, особенно часто общается с сестрами Ушаковыми. В этом доме, литературном и музыкальном, в котором он бывает в 1830 году по три раза на день, поэт — предмет поклонения. Он веселится, сочиняет экспромты и влюблен в старшую дочь Екатерину, которая отвечает ему взаимностью. При этом известный публичный дом Софьи Астафьевны Пушкин посещает и после Лицея, и во время сватовства, и после женитьбы. Наталья Гончарова мгновенно остановила на себе внимание Пушкина, показавшись ему абсолютным совершенством. Поэт забыл, как еще недавно писал о своей однофамилице Софье Пушкиной, на которой решил вдруг жениться: «прекраснее быть невозможно». Девочка Гончарова блистала на своих первых балах. Бутон только только начал превращаться в цветок. Вересаев говорит, что «она Пушкина еще не читала», но у нас слишком мало свидетельств, что она и потом что либо читала. Знаем мы, что один раз она написала брату, как из «Иностранного обозрения» узнала про недостатки строения головы. Как полагает Вересаев, она вообще «всю жизнь была к поэзии совершенно равнодушна. И какое могло быть духовное общение между Пушкиным и малообразованной шестнадцатилетней девочкой, обученной только танцам и уменью болтать по французски?». Средний уровень барышень круга, в котором общался поэт, в обеих столицах был значительно выше. Сватовство поэта к Наталье Гончаровой идет на фоне бурных отношений с Каролиной Собаньской. Пушкин называл ее демоном, но, кажется, никого он так страстно не любил, как ее. Кое кто из пушкинских приятелей знал, что она писала тайные доносы. Например, Филипп Вигель говорил, что под ее щеголеватыми формами скрывались мерзости. Пушкин же не ведал о ее тайной жизни и писал, что его душа — боязливая рабыня ее души. 4 марта 1830 года поэт неожиданно расстается с Собаньской в Петербурге и едет в Москву. 6 апреля он просит руки Гончаровой. Жест психологически понятный: от отчаяния в любви — женитьба на альтернативном варианте, своего рода месть любовнице, которая не захотела продолжения отношений или отношений более серьезных. В день помолвки Пушкина с Натальей Николаевной в «Литературной газете» опубликовано его стихотворение «Что в имени тебе моем?», обращенное к Собаньской. Если бы невеста и ее круг прочитали стихи и знали, кому они адресованы, помолвка не состоялась бы. Через два месяца после помолвки Пушкин, оставив невесту, снова мчит в Петербург якобы по делам, а в действительности — к Собаньской. Весь процесс перехода поэта в женатое состояние достаточно хорошо известен по многим источникам. Перечитывать эти тексты сегодня и грустно, и смешно. Видно, как для Пушкина тяжело и нелепо преодоление материала: равнодушие невесты, неприязнь матери, внутреннее противление собственных родных, друзей и самого себя, наконец, ирония его бывших и нынешних подруг. Вопреки логике и рассудку, жизненному опыту и советам близких умнейший человек России рвался заполучить в жены красивую куклу. Как все таки выглядела последняя невеста, ставшая женой Пушкина? Лишь один портрет, сделанный Александром Брюлловым, братом знаменитого живописца, относится ко времени их брака. Первый дагерротип и фотографии сделаны уже после смерти Пушкина, во втором браке, когда ей под сорок. Проницательный человек Долли Фикельмон отмечает в дневнике, что «невозможно быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность, а между тем у нее немного ума и даже, кажется, мало воображения». И там же горькие слова о Пушкине: «Что до него, то он перестает быть поэтом в ее присутствии». Ревность? Может быть. Но столетие спустя Сергей Булгаков комментирует: «Красота была только красивостью, формой без содержания, обманным осиянием». И все же выражение «гений чистой красоты», которое поэт заимствовал, как известно, у Жуковского и подарил другой женщине, возможно, больше подошло бы к жене. Впрочем, Пушкин говорил Павлу Вяземскому, что и знаменитая «Мадонна» посвящена была сперва другой женщине. Немного стихов написал он для жены. Будь Гончарова чуть старше, держали бы ее дома чуть менее строго, дав возможность Пушкину пообщаться с ней накоротке, — возможно, она наскучила б ему быстрее многих предыдущих его женщин. Неведение присовокупляло к красоте ореол загадочности. Опытный Пушкин купился и вел себя, как подросток, влюбившийся в первый раз. Неужели же он просто притворялся, что так наивен? За три года до этого, порываясь жениться, он весьма трезво оценивал себя и свою другую, несостоявшуюся невесту как нечто несовместимое. «Жизнь моя, доселе такая кочевая, такая бурная, характер мой — неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно — вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья, — писал он по французски, едва выбравшись из перевернутых саней, помятый, лежа на чужой кровати и тяжело дыша, приятелю В. П. Зубкову 1 декабря 26 года. — Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером — судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?». Тогда речь шла о Софье Пушкиной. Так или иначе, но сто двенадцать уроков, преподанных ему другими женщинами, не помогли. Похоже, он добивался этой девушки потому, что поначалу она оказалась неприступной. Я нравлюсь юной красоте Бесстыдным бешенством желаний. А ему даже не удавалось остаться с невестой один на один, чтобы ошеломить ее этим своим могучим и неотразимым оружием. Запретный плод казался на расстоянии во сто крат слаще. Но как только он получил согласие, мы видим, как он начинает пятиться назад, мечась между данным словом и сомнениями в разумности всего предприятия в целом. Он пришел в восторг от божественной красоты, а женился на серой провинциалке. Он назвал ее мадонной, а хотел заполучить друга, жену и хозяйку. Но, как говорится в старом анекдоте, многоженство запрещено. Порой он уповал на обстоятельства, которые могли бы расстроить свадьбу, и рвался за границу. Впрочем, его опять не пустили. Как все глупо: русская литература, да что там, вся культурная история России оказалась заложницей вздорной и недалекой женщины, которая, сказав «да», стала тещей великого поэта. Но из песни слова не выкинешь. Через полтора года, добившись согласия своей будущей тещи, он отчетливо сознавал, что невеста его не любит: «...я могу надеяться со временем привязать ее к себе, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться». Он сознавал, что она ему не пара, все, чем он живет, не представляет для нее интереса. Больше того, его собственная влюбленность в нее остыла, может быть, прошла: «Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого, — пишет он Кривцову 10 февраля 1831 года. —...Я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня, они входят в мои домашние расчеты». Его поступки легко теперь считать глупыми, но трезвость ума в понимании предстоящего шага его не покидает. Цветаева с пристрастностью, будто Пушкин мог принадлежать ей самой, заявила, что имя Наталья Гончарова — «злосчастное созвучие». Но при этом полагала, что Наталья в происшедшем не виновата. Пушкин хотел жениться и, опытный человек, знал, на что идет: на вечное равнодушие, безучастность, недалекость и эгоизм. «Он хотел нуль, ибо сам был все». Сказано красиво, но вряд ли «он хотел нуль»;

поначалу, ослепленный влюбленностью, помноженной на давнее желание во что бы то ни стало жениться, он не знал, что она до такой степени «нуль». «Нуль» — несправедливое, обидное, но с Цветаевой нельзя не согласиться, что Гончарова тоже потерпела поражение, а вовсе не выиграла после атаки Пушкина. Жизнь ее показала, что другим мужчинам она вполне подходила, соответствовала и была с ними счастливее, чем со своим первым мужем. С его мистическим предчувствием дурного Пушкин, однако, добровольно сам себя загнал в угол. А добившись победы, стал думать, как избежать свадьбы. Ему нужна была поддержка друзей — «и теперь не совсем щастливому». «Судя по его физиономии, можно подумать, что он досадует на то, что ему не отказали, как он предполагал», — пишет Озерова, встретившая Пушкина с Натальей Николаевной на представлении в Благородном собрании. В стихотворении «Поедем, я готов» он называет ее «надменной», «гордой» и «в гневе». Но можно ли было на надменной жениться? Пушкина спросили, сообщает Александр Булгаков брату: «...говорят, что вы женитесь?» — «Конечно, — ответил тот. — И не думайте, что это будет последняя глупость, которую я совершу в своей жизни». Да и сам поэт в письме к Плетневу, кажется, уже жалеет, что дал слово: «Чoрт догадал меня бредить о щастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью». Друг поэта Соболевский вспомнил, что из дома своей невесты на Большой Никитской Пушкин глядел на гробовую лавку, а потом написал «Г робовщика». Поэт рвется жениться, а хорошо ему, когда он один, без невесты: «Ты не можешь себе представить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать», — пишет он Плетневу из Болдина. «Пушкин женится на Гончаровой, между нами сказать, на бездушной красавице, и мне сдается, что он бы с удовольствием заключил отступной трактат». Это сообщает приятель поэта Сергей Киселев под текстом письма Пушкина их общему знакомому Алексееву, так что почти наверняка Пушкин этот текст совместного дружеского письма перед отправкой прочитал и, как видим, ничего не возразил. В Болдине у Пушкина, пока он не может попасть к невесте, между прочим, протекает новый роман, разумеется, не серьезный и потому не в счет, с Февронией Виляновой, дочерью зажиточного крестьянина. Бартенев записал рассказ Нащокина: «...он хотел было совсем оставить женитьбу и ехать в Польшу единственно потому, что свадьба, по денежным обстоятельствам, не могла скоро состояться. Нащокин имел с ним горячий разговор по этому случаю в доме кн. Вяземского». Думается, слово «единственно» тут не надо понимать слишком буквально: причин было больше и ситуация запутанней. «Намереваясь отправиться в Польшу, — записывает Бартенев, — Пушкин все напевал другу Нащокину: “Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи”». «В городе опять начали поговаривать, что Пушкина свадьба расходится, — пишет Александр Булгаков брату. — Нечего ждать хорошего, кажется;

я думаю, что не для нее одной, но и для него лучше было бы, кабы свадьба разошлась». Впрочем, Л. Гроссман считал, что нежелание Пушкина жениться преувеличивалось, хотя доказательств не привел. По требованию тещи Пушкин вынужден спрашивать перед свадьбой о своей благонадежности того, кто тайно за ним следил. Можно представить ухмылку Бенкендорфа, когда он выдал такую «справку», дабы поэт предъявил теще. «К тебе собираюсь, — сообщает Пушкин Вяземскому. — Но по службе должен провести сегодняшний и завтрашний день в Москве у невесты». «По службе должен» — шутка, конечно, а все же в ней проглядывает тяготящая его обязанность. Ему уже ясно, что с женитьбой счастья не прибавится. Еще недавно он писал своей соседке Осиповой: «В вопросе счастья я атеист;

я не верю в него...». Или: «Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его?». Но вот, женившись, через три месяца он докладывает Плетневу иначе: «Я женат и счастлив... Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился». Если это действительно так, то похоже, он был счастлив за себя и за нее. И любил один за двоих. Он с самого начала это понимал, ведь еще раньше писал будущей теще: «...если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца». И — сочиняя ее любовь к себе, Пушкин вносил роковой, безальтернативный момент: «Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься...». Накануне помолвки в письме к будущей теще он ясновидчески упомянул о возможности блестящего вдовства для Натальи Николаевны. И тогда же описал на трех страницах всю историю своего несчастного брака («Участь моя решена. Я женюсь...»). «Женитьба была несчастье его, и все близкие друзья его сожалели, что он женился», — рассказывал Николай Смирнов. Перед свадьбой, вспоминал поэт Языков, «у Пушкина был девишник, так сказать, или, лучше сказать, пьянство прощальное с холостой жизнью». Пушкин читал стихи о расставании с молодостью и покаянии в грехах. Эти стихи в попойке потерялись. Первый эксперимент в брачном бюро В наши рассуждения о невесте Пушкина необходимо ввести оговорку. Хотим мы того или нет, мы оцениваем Наталью Николаевну с позиций людей конца двадцатого века, навешивая на нее, Пушкина и их окружение наши представления, нравы, мораль. Другие поколения будут, возможно, смотреть иначе. В поисках независимого суждения мы решили помочь Пушкину в выборе невесты, или, другими словами, проверить правильность его выбора современным способом, для чего был установлен контакт в Сан Франциско с брачным бюро, одним из солидных, имеющим опыт успешной работы в течение семнадцати лет. Работа этого брачного бюро, за исключением ввода данных, полностью запрограммирована, субъективный фактор сведен к минимуму, что и определило наш выбор именно этого учреждения. Не станем утомлять перечислением обширной базы данных, которые требуются для брачного бюро. Некоторые из них были для компьютера важными: например, рост (Наталья Гончарова и Софья Пушкина были значительно выше Александра Сергеевича), внешние данные, темперамент, etc. Оговоримся также, что, как и читатель, мы прекрасно представляем себе всю условность данного эксперимента. В качестве примера приводим часть введенных данных. Для устранения возможных ошибок четные числа в брачном бюро отведены женщинам, нечетные мужчинам. Поиск для регистрационного номера 0809457 Фамилия: Пушкин Имя: Александр Возраст: 31 год Национальность: русский Расовое происхождение: смесь белого и африканца Внешность (определение по «фотографии» — на вкус и опыт сотрудницы брачного бюро. А — красив, В — некрасив, С — обычный): В — некрасив. Образование: Царскосельский лицей Профессия: автор, поэт Должность (вместо предложенного «чиновник 10 класса, отстранен от службы» пришлось вписать понятное компьютеру): клерк, переводчик, в данное время безработный Материальные возможности (достаток недостаток): недостаток денег Хобби: игра в карты, бильярд, рисование, путешествия, прогулки, баня, стрельба из пистолета Как известно, в течение четырех лет Пушкин остановил внимание на четырех кандидатурах в невесты: Софье Пушкиной, Анне Олениной, Екатерине Ушаковой и Наталье Гончаровой. Возраст каждой из них указан на дату сватовства.

Кандидатура 0809460 Фамилия: Пушкина Имя: Софья Возраст: 20 лет Национальность: русская Расовое происхождение: белая Внешность: А (красива) Образование: домашнее Профессия: нет Должность: не служит Материальные возможности: достаток Хобби: рукоделие, вышивка Кандидатура 0809458 Фамилия: Оленина Имя: Анна Возраст: 20 лет Национальность: русская Расовое происхождение: белая Внешность: А (красива) Образование: домашнее, гуманитарные науки, в т. ч. языки Профессия: нет Должность: фрейлина (для компьютера — служащая аппарата первой леди) Материальные возможности: достаток Хобби: чтение французских романов, поэзия, театр, общение Кандидатура 0809462 Фамилия: Ушакова Имя: Екатерина Возраст: 17 лет Национальность: русская Расовое происхождение: белая Внешность: А (красива) Образование: домашнее, гуманитарное Профессия: нет Должность: не служит Материальные возможности: достаток Хобби: театр, чтение, литературные занятия, поэзия, рисование, переписка и общение с друзьями Кандидатура 0809456 Фамилия: Гончарова Имя: Наталья Возраст: 17 лет Национальность: русская Расовое происхождение: белая Внешность: А (красива) Образование: домашнее (французский язык, танцы) Профессия: нет Должность: не служит Материальные возможности: недостаток денег Хобби: верховая езда, вышивка крестиком Компьютер прервал анализ данных и потребовал уточнения, не является ли Софья Пушкина родственницей, чтобы предупредить возможность кровосмесительства. Она не являлась, и это было введено в программу. Опустим методику подбора пар, подготовки и обработки информации для компьютера, так как это уведет нас в сторону. Сообщим лишь итоговый ответ, выданный компьютером: наиболее приемлемой программа посчитала для Пушкина Екатерину Ушакову. Резервный вариант: Анна Оленина. Ни Пушкин, ни компьютер не подозревали, что и для Олениной поэт был в резерве. В дневнике своем она писала, что охотно пошла бы замуж за дипломата Николая Киселева, хотя и он «не такая большая партия». Неподходящими кандидатурами компьютер назвал номер 0809460, то есть Софью Пушкину, а также номер 0809456, то есть Наталью Гончарову. Интересно, что компьютерный выбор жены для Пушкина оказался сходным с мнением о Екатерине Ушаковой В. В. Вересаева, который писал: «...хочется как можно больше знать об этой девушке, не только любившей Пушкина, но и умевшей его ценить. Не перейди ей дорогу пустенькая красавица Гончарова, втянувшая Пушкина в придворный плен, исковеркавшая всю его жизнь и подведшая под пистолет Дантеса, — подругою жизни Пушкина, возможно, оказалась бы Ушакова, и она сберегла бы нам Пушкина еще на многие годы». Впрочем, компьютер получил возможность еще больше уточнить свое заключение, но об этом несколько дальше. «Брак холостит душу» Так писал поэт за пять лет до женитьбы по поводу свадьбы Боратынского. Позже Пушкин написал Кривцову: «Ты без ноги, а я женат!». Но поэт видел свадьбу и в еще более мрачных тонах: «Несчастья жизни семейственной есть отличительная черта в нравах русского народа... Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный». Русский издатель и литературовед Петр Перцов назвал женитьбу Пушкина типичным браком старика с молодой, но это не так. Брак с такой разницей в возрасте был типичным и нормальным. Пушкину 31 год, Наталье почти 19. Дело в другом. О, как мучительно тобою счастлив я, Когда, склоняяся на долгие моленья, Ты предаешься мне нежна без упоенья, Стыдливо холодна, восторгу моему Едва ответствуешь, не внемлешь ничему, И оживляешься потом все боле, боле — И делишь, наконец, мой пламень поневоле! В сочинениях это стихотворение публикуется по традиции под 1830 годом. Но дату в рукописи поставил Соболевский, видимо, по памяти, а Бартенев приписал: «19 Генваря». Однако под стихотворением, не публиковавшимся при жизни и найденным после смерти Натальи Николаевны вторым мужем Петром Ланским в ее бумагах, стоит 1831 год, а в некоторых списках даже 1832 й. Вересаев без доказательств считал временем создания стихотворения начало брачных отношений Пушкиных, и нам кажется это логичным;

даты Соболевского и Бартенева предположительны. В десятитомнике (1977) стихотворение помещено в раздел «1827 1836», т. е. без даты. Если только оно действительно относится к Наталье Николаевне, то, судя по содержанию, оно написано в 1831 году, не ранее 18 февраля, то есть после, а не до первых брачных ночей. Вначале эта холодность жены его восхищает. Надолго ли? И что может быть в браке печальнее постели поневоле? Сегодня это называется sexual harassment. Сексуальная жизнь, «не внемля ничему» — таково первое поэтическое свидетельство мужа. По видимому, и потом в сексуальном плане их темпераменты оставались разными, что отнюдь не привязывало Пушкина к жене. Брак радикально изменил статус юной г жи Гончаровой. А жизненный стиль поэта? Пушкин внушал себе, что начинает новую, с другим укладом, жизнь, но продолжал ту же. Жену он оставил утром первого дня одну в снятом для них доме на Арбате, чтобы провести день с друзьями. Но и она поразила друзей поэта. Кольваль Френкленд, англичанин, познакомившийся незадолго до этого с Пушкиным, вспоминает, как был приглашен к нему на обед. В гостях были также Киреевский и Вяземский. Френкленд отмечает: «Прекрасная новобрачная не появилась». Кажется, ситуацию лучше всех понял тогда Вяземский: «Ему здесь нельзя будет за всеми тянуться, а я уверен, что в любви его к жене будет много тщеславия. Женившись, ехать бы ему в чужие края, разумеется, с женою, и я уверен, что в таком случае разрешили бы ему границу». Редко цитируется детальная запись старого приятеля Туманского, посетившего квартиру Пушкина вскоре после женитьбы: «Не воображайте, однако же, что это было что нибудь необыкновенное. Пушкина — беленькая, чистенькая девочка с правильными черными и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна: а все таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у нее нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду, что у нее нет ни опрятности, ни порядка, о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды». Представим себе шестилетнюю семейную жизнь Пушкиных в виде кривой, подъем которой означает счастье или, лучше сказать, благополучие. Зная факты, обнаружим, что этот подъем после бракосочетания не продолжителен, он то и дело омрачается материальными и психологическими проблемами. Затем на некоторое время ситуация стабилизируется. Появляются дети. Протоиерей С. Булгаков ссылался на мнение Достоевского, что в жене Пушкина соблазнительное смешение мадонны и Венеры. Она мадонна фрейлина, мадонна хозяйка, мадонна, рожавшая одного за другим детей. Поэт хочет сбросить с себя цепи, которые, погорячившись, надел. Он укрывается в дионисизме, по выражению о. Булгакова, в духовном обывательстве. Жизнь его раздваивается. Пушкин любил детей, но нет доказательств, что играл, гулял или занимался с ними. На то были слуги. Нащокин вспоминает, что Пушкин «плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых». И действительно стал бегать. Весной 35 го, когда Наталья Николаевна была на сносях, поэт без очевидной нужды уехал в деревню и вернулся, когда жена уже родила. Через год, когда жена донашивала следующего ребенка, Пушкин жил у Нащокина в Москве и, вернувшись, на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь. После бала у Натальи Николаевны выкидыш, и Пушкин записывает в дневник: «Доплясалась». Поэт, хотя и своеобразно, но исполняет семейный долг. Он все еще, судя по его письмам, любит жену. В ее письмах к брату, дошедших до нас, практичность, провинциальная пошловатость, бесконечные просьбы прислать еще денег. Его письма свидетельства того, как поэт приноравливается к уровню и вкусам жены. Пытался ли он поднять ее, заинтересовать, сделать образованней, ближе к себе по духу? Убедился, что это невозможно, или спервоначала отделил свою деловую и духовную жизнь от семейной и жил этой жизнью с другими, не очень допуская жену в свое святая святых? Ведь если в его письмах к ней идет речь о литературе, то только с точки зрения извлечения доходов. А если о жизни, то единственно о тривиальных сплетнях, кокетстве, ревности.

Ревность оказалась едва ли не самым сильным чувством в спектре Натальи Николаевны, и, нам кажется, она в том не виновата. Она ревновала Пушкина к друзьям, ко всем его старым подругам. И, конечно, к новым. Относительно последних у нее были основания. Увидев симпатичную женщину, поэт загорался мгновенно, и брак ему в этом не мешал. «Жена Пушкина часто и преискренно страдает мучениями ревности, — свидетельствует Софья Карамзина, дочь историографа, — потому что посредственная красота и посредственный ум других женщин не перестают кружить поэтическую голову ее мужа». Впрочем, сам он уже не считает других женщин посредственными. Вслед за поэтом, можно продолжить Донжуанский список его возлюбленных, появляющихся параллельно Наталье Николаевне. №114 — графиня Надежда Соллогуб, №115 — Александра Смирнова, №116 — графиня Дарья Фикельмон, №117 — белокурая красавица Амалия Крюднер, за которой Пушкин энергично ухаживал при жене на балу у Фикельмонов. Наталья, заметив это, уехала, а дома влепила мужу пощечину. Поэт со смехом сообщал Вяземскому, что «у его мадонны рука тяжеленька». Пушкина была прекрасна, но отнюдь не вне конкуренции, как гласит миф. Или — к этому времени перестала быть прекрасней всех в глазах поэта, поскольку появилась серьезная соперница — прелестная баронесса Амалия Крюднер. Тютчев посвятил ей «Я помню время золотое». Кстати, ею был занят Николай I в 1838 году, а затем уступил баронессу Бенкендорфу. За Крюднер в перечне поэта следует №118 — графиня Елена Завадовская, о которой персидский принц Хозрев Мирза сказал, что каждая ресница этой красавицы ударяет в сердце. Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг В ее сиянье исчезает. Долго считали, что стихотворение Пушкина «Красавица» посвящено Наталье Николаевне, но оказалось, что оно вписано самим поэтом в альбом графине Елене Завадовской. Таким образом, через год после женитьбы по сравнению с №118 — Завадовской — его собственная Мадонна №113 отходит в тень, в «красавиц наших бледный круг». А в Петербурге уже слухи об ухаживаниях его за Эмилией Мусиной Пушкиной — это будет наш условный №119. Новые его женщины оказывались лучше хотя бы тем, что были новыми. Через два с половиной года после женитьбы в «Медном всаднике» и «Пиковой даме», которые пишутся в Болдине в октябре и начале ноября 1833 года, появляется трагическая тема разъединения мужчины и женщины потусторонними силами — не свежая в литературе, но свежая для творчества Пушкина. Сама по себе вариация эта тщательно исследована в Америке Р. Г. Шульцем. Мы, со своей стороны, отметим бросившуюся нам в глаза подсознательную связь этой литературной темы с семейной проблемой Пушкина. В семье возникает трещина. Конец 33 го года в судьбе поэта переломный. «При скудности духовной природы главное содержание внутренней жизни Натальи Николаевны давал светско любовный романтизм, — пишет П. Е. Щеголев. — Красивейшая женщина, она делала мужа объектом светского вращения, которое он любил и сам, но тут не мог собой управлять. Всеобщее ухаживание за красоткой сделало его подозрительным, ревнивцем, Отелло... Пушкин беспрестанно упрекает и предостерегает жену от кокетничанья, а она все время делится с ним своими успехами в этом ремесле и беспрестанно подозревает Пушкина в изменах и ревнует его». Многие относились к жене его отнюдь не как к Мадонне: то было обычное волокитство. В письме Пушкин стращает жену: «Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя». Слова о разводе сказаны в шутку, но серьезна суть: в 34 м кривая их отношений продолжает ползти вниз. Поэту становится скучно, он тяготится бременем семьи. В середине пути этого шестилетнего брачного союза зреет первый кризис. «Я буду думать мы», — полагал он раньше. Теперь ему ясно, что это не осуществилось. Он остался одиноким, жена не стала частью этого «мы». Четыре года назад в женихах он писал в уже цитированном нами письме к Плетневу: «Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь, а невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает». Наяву происходило как раз обратное. С женой писать оказалось трудно, притом он постоянно пребывал связанным по рукам и ногам непомерными расходами: «Дай, сделаю деньги, не для себя, для тебя». И при этом азартно играет и много проигрывает. Не усугубилось ли его пристрастие к игре от разочарования в семейной жизни? Наталья Николаевна продолжает существовать сама по себе, в другом измерении. Но теперь у него к ней возникает недоверие. От кого то (мы не знаем, от кого) Пушкин слышит что то такое (не знаем, что), и это дает мужу основание полагать: жена его болтает лишнее. «Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не даешь;

если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело... но если ты виновата, так это мне было бы больно... Никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни. Я пишу тебе не для печати;

а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может;

а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет». Коли «быть не может», то чего же поэту жену стращать, что происходит утечка конфиденциальной информации? Я. Л. Левкович, комментируя эту мысль Пушкина, считает, что «он не исключает возможности читательского интереса (именно читательского, а не бытового) к своим письмам». Но почему бы, спросим мы, и не бытового? И не полицейского? И не личного интереса Бенкендорфа, и особенно царя, тем более, что он в письмах упоминается? Потом недоверие становится еще круче, ультимативнее, почти как решение отстранить жену из числа близких друзей: «Новостей нет, да хоть бы были, так не сказал бы». Мог употребить «не написал бы», имея в виду перлюстрацию почты, а тут «не сказал бы». Трещина между супругами расширяется, а разговоры его жены с непоименованными ее знакомыми все чаще оказываются в интересах его литературных и политических врагов. Он понимает, что другие лица на его жену влияют больше, чем он. Даже в мелочах Наталья Николаевна поступает наперекор ему, как ей хочется. Он просит ее не ездить в Калугу, не посещать какого то бала, она это игнорирует. Она описывает своих ухажеров, дразня его и обижая: «Женка, женка! если в эдакой безделице ты меня не слушаешь, так как мне не думать...». Поэт искал покоя, опоры, а главное, счастья в женитьбе: «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив», — пишет он. И, похоже, старается уверить в этом больше самого себя. Его тяготит служба, в которую он впрягся из за бесконечных семейных долгов. «Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно поступать, как им угодно... Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни». От того, что он обращается к ней в письмах «Милый мой ангел», «Душа моя», «Душка моя», «Милый друг» и «Царица моя», называет «умненькая и миленькая», ничего не меняется. Его попытки приблизить ее («а душу твою люблю еще более твоего лица»), объяснить ей ее роль как жены писателя безуспешны. Впрочем, в 1834 м обращения к ней в письмах все чаще звучат иначе: «Что, женка!», «Ну, женка!», «Нашла за что браниться!», «Ты, женка моя пребезалаберная», «камер пажиха», «Все вы, дамы, на один покрой», «Стыдно, женка», «Какая ты дура, мой ангел!». Струна семейных отношений натягивается все более, кривая ползет вниз. Она занята своим успехом. Он больше не может жить так, как жил. Семья и творчество, а точнее, жена и творчество оказываются несовместимы.

В литературе идеализируется Пушкин как семьянин, и это создает иллюзию легкости жизни Натальи Николаевны с ним. Он любил ее, о чем то и дело говорят его письма. Сперва честолюбию льстило всеобщее внимание к его жене, которое делало его более известным не самого по себе, но как средоточие сплетен и пересудов. А в нем при этом превалировал эгоизм мужчины, живущего своим профессиональным делом и имеющего стойкие привычки и свойства характера, которые он в женитьбе не утратил. После требующего уединения труда он искал развлечений: то были обильное общение с друзьями, игра в карты и, конечно, женщины. «Пушкин только с зарею возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории... и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения», — пишет дочь Натальи Николаевны от второго брака, видимо, со слов матери. Жена терпела, но мы не знаем, что происходило в ее душе. Возможно, обида накапливалась, нежелание мужа считать важным то, что было интересно ей, отражалось на ее поступках, на ее отношении к нему. Неудовлетворенность не находила выхода. Обделенная его вниманием, она искала сочувствия у других. В 1835 году все явственнее видятся Пушкину перемены в семейной жизни. Он проходится по старому Донжуанскому списку. Он заезжает в Тригорское и Голубово «для сбора некоторых недоимок», то есть для того, чтобы заняться любовью со своими старыми подругами. Через пару месяцев после прошения об отставке с мыслью о переезде в деревню, следует его нежнейшее письмо к падчерице Осиповой Александре Беклешовой, роман с которой был закручен десять лет назад. Она в его Донжуанском списке значится под номером 20. «Приезжайте, — умоляет он, — ради Бога... У меня для Вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться». Она уже замужем, но... Бурсов первый предположил: «...размышляя о побеге «в обитель дальную трудов и чистых нег», не думал ли он, что и подруга у него будет другая?». В январе 37 го он встречался с Беклешовой опять. Возникает роман №120 с сестрой жены — Александриной, с которой поэт сошелся, когда жена была в очередной раз на сносях. Вересаев пишет: «Можно считать установленным, что в последние годы Пушкин находился с Александриной в тайной связи». «Александр представил меня своим женам, — писала Ольга, сестра Пушкина, — теперь у него их целых три». Согласно легенде, потерянный Александриной крестик камердинер нашел в кровати Пушкина, когда стелил постель. Но факт, что у поэта была духовная близость с сестрой жены больше, чем с женой. Умирая, Пушкин отдал Вере Вяземской цепочку с нательным крестом, прося передать ее Александрине, и та вспыхнула, цепочку получив. Все это стало отвергаться целомудренной советской пушкинистикой, что мало способствовало полнокровному изучению жизни поэта. В мае 1836 года Пушкин пишет жене из Москвы, что хочет там остаться месяцев на шесть, понимая, что она к нему ехать не захочет. Поразительно, что письмо от 18 мая начинается так: «Жена, мой ангел, хоть и спасибо за твое милое письмо, а все таки я с тобою побранюсь: зачем тебе было писать? Это мое последнее письмо, более не получишь». Конечно, имеется в виду, что письмо последнее в связи с отъездом из Москвы. А все ж оторопь берет от совпадения с тем, что вышло в действительности: хотя Пушкин жил еще восемь месяцев, это и впрямь его последнее письмо к жене. Надвигался второй кризис, за которым последовала дуэль.

Взаимное несчастье Соболевский за границей удивлен, что Пушкин стал писать «бесцветно и приторно. Да что с ним, с нашим Пушкиным, сделалось? Отчего он так ослабел? От жены ли или от какого нибудь другого, все исключающего, все вытесняющего большого труда?». Карл Брюллов, с которым Пушкин очень сдружился в конце жизни, увидел «картину натянутого семейного счастья». Брюллов не утерпел и спросил: «На кой чoрт ты женился?».

Пушкин ответил: «Я хотел ехать за границу — меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, — и женился». Об этом рассказе Брюллова вспоминает его ученик М. И. Железнов. Отметим здесь противоречие в объяснениях поэта: ведь раньше он говорил, что хотел ехать за границу, так как не получил согласия на брак. Русский философ, живущий на Западе, видит мадам Пушкину так: «...ажурная красавица с осиной талией, легкая и воздушная только во флирте и танце, но каменно тяжелая как жизненная спутница». «Он любил жену, — считала подруга юности Натальи Гончаровой княгиня Долгорукова, — и находил в ней свое счастье;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.