WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ДМИТРИЙ ШУШАРИН Социальный либерализм как идентификационно коммуникативная проблема Бессубъектность Социальный либерализм как технология, пожалуй, впервые проявился в США после кризиса конца двадцатых

годов прошлого века:

Критическими, например, принято считать президентские выборы 1932 г. Им пред шествовал глубокий экономический кризис, бросивший вызов двухпартийной систе ме США. Этот вызов был принят Демократической партией и ее лидером Ф. Д. Руз 60 Дмитрий Шушарин вельтом, решительно отвергшими многие традиционные для Америки экономичес кие, социальные и политические постулаты. Кейнсианская программа экономичес кого регулирования и социальные реформы обеспечили демократам поддержку ра бочего класса и его организаций, а также расово этнических меньшинств и значи тельной части городских и сельских средних слоев. Это была новая коалиция изби рателей — сторонников социального либерализма, соединившего в себе индивидуа листические и коллективистские ценности. Социально либеральная коалиция сох ранялась до 1960 х годов, когда многие либералы стали переходить на консерватив ные позиции (В. Согрин).

То был практический электоральный опыт социального либерализма. Иной была посттоталитарная западногерманская модель, реализованная в условиях оккупационного режима и ограниченного суверенитета. Ее автор Людвиг Эрхард говорил, что его учитель Франц Оппенгеймер называл свое учение либеральным социализмом. А Эрхард, по его собственным словам, поменял местами прилагательное и существительное и показал «не сенти ментальный, а реалистический путь». Это чрезвычайно важная характеристика — социальный либерализм есть осуществленная на практике модель (технология), а не только концепт, тео ретическое построение. И прежде всего, это технология возвращения лич ности, обществу и государству субъектности, совместное преодоление влас ти безличных и надличностных обстоятельств, бессилия перед социальной и политической стихией. Подобное состояние повседневности, не сопряженной с социальными катастрофами, еще в предтоталитарную эпоху было описано Чеховым:

И сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, не вольно покоряясь какой то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку.

Это и есть состояние всеобщей бессубъектности, в котором ныне нахо дится и российский социум. Отчасти об этом, рассуждая о миссии социаль ного либерализма, говорит и Борис Капустин в интервью, которое опубли ковано в этом номере журнала:

Наверное, судьбы социал либерализма в России можно описать в контексте труднос тей выявления какой либо политической субъектности в условиях постмодернизи рованного общества вообще.

Применительно к современной России термин «постмодернизирован ный» мне представляется не вполне уместным. Впрочем, это обычная гума нитарная разноголосица: и в немодернизированном обществе может быть постмодернистское состояние умов. Разумеется, исторический опыт уника лен и непереносим в другие эпохи и страны. Ныне в России мы рассматри ваем вопрос о преодолении тоталитарного наследия в условиях его частичной рес таврации. Сейчас мы наблюдаем возвращение к тоталитарным принципам отношений в триаде «личность — общество — государство». С одной стороны, личность для нынешней власти вторична по отноше нию к государству, а с другой, государство порождает патерналистские ожи дания, сулит имущественное выравнивание и социальную справедливость, но лишь для тех, кто отказывается от гражданской самостоятельности и рав ЛОГОС 6(45) ноправного диалога с властью. Таковы признаки лояльности, которая приз вана подменить гражданственность. И таковы признаки политики, которую можно было бы назвать посттоталитарным популизмом, если бы примени тельно к российской власти было бы возможным употребление идеологи ческих клише. Дело в том, что корректность любого клиширования ныне под большим вопросом. Основное противоречие развития России — противоречие, которое ста новится все более очевидным, — это параллельное развитие свободных об щественных объединений, свободной экономики, свободных людей и тех институтов, которые так и не изменили свою природу после 1991 года (ар мия, милиция, госбезопасность, ВПК, ведомства, претендующие на функ ции госплана). Нынешнюю власть принято уже именовать милитократией, властью си ловиков. Как и все политические клише, «силовики» — это отчасти легенда, но легенда, социологически верифицируемая. Наибольший интерес в этом отношении представляют работы Ольги Крыштановской, автора исследова ния «Анатомия российской элиты», сделавшей, в частности, такой вывод:

Общеизвестно, что менеджмент «Россвооружения», «Газпрома», «Роснефти» в зна чительной степени представлен силовиками. Недавно созданные государственные РАО «Российские железные дороги» и «Российские коммунальные системы» тоже получили хорошую подпитку из людей в погонах... 2003 год — своеобразный рубеж, когда произошел разрыв связей между ставленниками КГБ ФСБ в независимом биз несе и их коллегами, работающими ныне в государственном управлении или госуда рственных бизнес структурах. Вопрос поставлен ребром: с кем ты? С олигархами и буржуями? Тогда ты предатель. Для тех, кто считает себя оставшимся на службе, офицеры, ушедшие в олигархичес кие структуры, теперь в лучшем случае отрезанный ломоть, в худшем — идеологичес кие враги. Настроения в среде государственников в погонах сегодня реваншистские. Полити ческий реванш требует классовой самоидентификации и классовой ненависти. Как во время гражданской войны. Весь свободный бизнес объявлен классовым врагом нынешней военной бюрократии (Новая газета, 4 декабря 2003).

Уже сейчас очевидно, что успехи силовиков ведут к снижению уровня уп равления экономикой. Это стало ясно на примере новых губернаторов из ге нералов.

Военные, которые пришли командовать регионами, тоже «обогатили» российскую ис торию. Офицер во власти, который замечательно разбирается в хозяйственных делах и окружает себя высокопрофессиональными консультантами и заместителями, — ско рее исключение из общего правила. Люди, которые всю жизнь отдавали или исполня ли приказы, не годятся для экономически сложных регионов. Невозможно построить всех жителей по ранжиру и железной рукой загнать их в «экономическое чудо». В ре гионах не окрик нужен, а творческое мышление и умение находить нестандартные хо ды. Оттого социально экономическое положение, например в Воронежской области, где губернаторствует бывший начальник областного УФСБ Владимир Кулаков, оста лось практически на прежнем депрессивном уровне. Не лучше дела обстоят и у его кол лег: известного всей стране по чеченской кампании армейского генерала Владимира Шаманова, губернатора Ульяновской области, а также у генерала ФСБ Виктора Масло ва, возглавляющего Смоленскую область (О. Крыштановская, там же).

62 Дмитрий Шушарин В дальнейших публикациях Ольга Крыштановская вела речь о том, нас колько разрушительно, по ее мнению, влияние силовиков на общество:

Народ превращается в стадо, которым можно управлять, как угодно. Это серьезная болезнь. Она называется аномия общества. Если бы государство поняло, что нам нужна не национальная идея, а новая социальная матрица, оно поставило бы перед учеными задачу ее создания. Здесь нет ничего невозможного. Сейчас нужно предло жить людям новые параметры для идентификации. Главное, чтобы государство осоз нало, что общество очень нездорово. И вина нашей власти в том, что она плохо объясняет людям, что с нами произошло и куда мы идем. Сегодня мы можем наблюдать, как отсутствие слов воздействует на все происходящее довольно страшным образом (О. Крыштановская, Независимая га зета. 25 августа 2004).

В рассуждениях исследовательницы есть некоторые противоречия, точ нее сказать, непоследовательность. Предъявлять власти, использующей аномию общества, требование артикулирования общественно значимых за дач, по меньшей мере нелогично. Это подразумевает то, что власть здорова, между тем и у нее аномия. Мы имеем дело не только с тем, что за индивиду умом и обществом не признается субъектность, но и с тем, что сама власть бессубъектна. Да, социум продолжает оставаться атомизированным, лишен ным солидарности и даже потребности в солидарности. Свобода обретена, но не востребована. Но власть тоже атомизирована. И те 77 процентов вы ходцев из силовых структур, которые насчитаны Ольгой Крыштановской в новой российской номенклатуре, — это вовсе не правящий монолит. Никакому идеологическому клишированию нынешняя российская власть не поддается: это не милитократия, а, если использовать термин Анд рея Фурсова, кратократия. Из ее отличительных черт можно выделить трай бализм, пассеизм и централизм. Трайбализм — это более адекватный термин для обозначения милитокра тии, тех 77 процентов, о которых говорят социологи. Он отсылает нас к па раллелям с посттрадиционными режимами в странах, находящихся вне иу део христианской цивилизации. Под пассеизмом следует понимать не толь ко явную рецепцию советского наследия в политической и массовой культу ре (возвращение советского гимна, посмертное холуйство перед Сталиным, восхваление Брежнева и Андропова, ностальгию по величию СССР, офици ально заявленную после Беслана), но и ориентацию на устаревшие автори тарные модели семидесятых годов прошлого века.

Реальное значение своих действий Путин даже не пытается скрывать — он насажда ет диктатуру простым старым способом, опробованным еще Фердинандом Марко сом Анастасио Сомосой и Пак Чон Хи (Роберт Кэйган, The Washington Post, 16 сентяб ря 2004).

Централизм же означает процветание узкой группы лиц, сконцентриро ванных в Москве, за счет стагнации всей страны, а также свертывание не только региональной, но и национальной самостоятельности:

Во первых, Москва — теплое местечко для паразитирующей политической элиты, которая отождествляет интересы России со своими собственными интересами. Под чинение огромной страны с 11 часовыми поясами решениям, процесс принятия ко ЛОГОС 6(45) торых полностью находится в руках далеких московских чиновников, — это форму ла, к которой инстинктивно склоняются паразиты. Монополистическая власть московской элиты душит инициативу на местах и не да ет различным регионам России использовать свои собственные таланты и ресурсы. Это не случайность, что при Сталине, так же как и в последние годы, Москва была и остается привилегированным бенефициаром плодов модернизации и развития. В отличие от Москвы, другие города продолжают биться в стагнации, а российская де ревня по прежнему напоминает времена Толстого. До сего дня большая часть всех иностранных инвестиций поглощается одной Москвой (или перерабатывается для отправки за границу), в то время как во многих других городах (к примеру, Владивос ток) даже рудиментарные услуги — строительство, здравоохранение и проч. — оста ются на примитивном уровне. Во вторых, пиявочный и эгоцентричный тип мышления московской политической элиты душит политическую демократизацию. Шаг Путина популярен среди этой элиты, потому что он отвечает ее интересам. Властная элита до сих пор испытывает ностальгию по великодержавному статусу, она до сих пор идентифицирует собствен ное процветание с доминированием над всей Россией и через Россию — по крайней мере над бывшими государствами Советского Союза. Для этой властной элиты неза висимость Украины, Грузии или Узбекистана — это историческое оскорбление. Для нее сопротивление чеченцев господству России — это «террористическое» преступ ление. Для нее автономия для 20 миллионов этнически нерусских граждан — это кон куренция с их собственными привилегиями (Збигнев Бжезинский, The Wall Street Journal, 21 сентября 2004).

Из всего этого следует, по меньшей мере, два вывода. Первый. Безыдеоло гичной, бесценностной и бессубъектной власти любая идеология и система ценностей может быть безразлична. Но только до очевидного предела — по ка не начинает преодолеваться бессубъектное состояние вне власти находя щихся лиц и структур. Это второй вывод.

В сегодняшней России, погруженной в хаос, пассивно и бессмысленно реагирующей на мощные внешние воздействия, субъектность напрочь отсутствует, — в правитель стве, в Генштабе, в большинстве политических партий, где все погружены в сиюми нутное, дробное, второстепенное, вне стратегии и мировоззрения, в непонимании мира и места в нем России. Зачатки субъектности, а значит, зачатки национальной стратегии, мы начинаем наб людать в крупных корпорациях, наподобие ЮКОСа, чья деятельность невозможна без плана, суперорганизации, понимания своего места среди громадных мировых конгломератов (Александр Проханов, Завтра, 17 сентября 2003 года).

Это, разумеется, цитата из апологетического текста, но при этом самое точ ное за последнее время определение того, как в конфликте с одной компанией проявилось главное противоречие в отношениях меж властью и обществом. Разумеется, за атакой на ЮКОС стояли экономические потребности властно го клана. Но не только. Это еще и борьба против современного уровня менедж мента, начавшаяся еще с разгона НТВ, против тех принципов управления, ко торые основаны на признании субъектности индивидуума и корпорации. Успех — а он очевиден, и это следует признать — борьбы бессубъектной власти с персональной и общественной субъектностью показывает бессилие любых идеологических клише в современной России. И все же мы обращаем ся к опыту социального либерализма, поскольку он представляет собой нечто 64 Дмитрий Шушарин большее, чем набор лозунгов, поскольку он проявил свою технологичность в посткризисные (США) и посткатастрофические (Западная Г ермания) перио ды истории. Бытование термина в современной России Термин «социальный либерализм» настораживает человека, знакомого с рос сийским и мировым политическим контекстом. Еще в 1995 году партия «Наш дом — Россия» поразила умы соотечественников, объявив своей идеологией «государственный социальный либерализм». Совсем недавно брэнд «социаль ный либерализм» пытались освоить представители «Яблока» (Сергей Митро хин) и одного из социал демократических образований (Константин Титов). Замечены в этом были и Виктор Похмелкин, и Михаил Горбачев с Александ ром Яковлевым. Приверженность социальному либерализму аналитики обна руживают у Тони Блэра и Арнольда Шварценеггера, у германских социал де мократов и французских радикалов. Социальный либерализм декларируется в качестве политической программы различными партиями и политиками на территории бывшего СССР — в Армении, Латвии, Молдове, Украине. Однако в России ни демагогически, ни технологически социальный ли берализм успеха пока не имел. В российском политическом и экспертном сообществах сложилось свое толкование понятия «социальный либерализм». Важнейшей его чертой яв ляется противопоставление либерализму реформаторов начала девяностых годов. Причины их неудач определены достаточно полно:

Конечно же, по политическим убеждениям Гайдар и его друзья несокрушимые демок раты, но в демократические идеологи и лидеры они не годились. Технократы не стре мятся завоевать поддержку в обществе, объяснить людям, почему нельзя обойтись без тех или других болезненных мер, да и публичный дискурс они умеют вести только на своем профессиональном языке. Можно предположить, что социальные последствия рыночных реформ не могли быть в России существенно иными, чем они были. Но их политические и психологические последствия, возможно, были бы не столь тяжелы ми, если бы власть попыталась вовлечь людей в дело реформ (Г ерман Дилигенский).

Либерализм реформаторов свелся к негативным лозунгам — ограничению вмешательства государства в экономику. И был подменен социальным дарви низмом. Не делалось даже попыток преодолеть главное наследие тоталита ризма — атомизацию общества, которую невозможно заменить или компен сировать консолидацией вокруг власти. И уж совершенно очевидно, что ре форматоры либо не знали, либо не поняли предостережения Макса Вебера, сделанного им в «Предварительных замечаниях» к «Протестантской этике»:

Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капитализму, и еще менее того его духу. Капитализм может быть даже идентичным обузданию это го иррационального стремления, во всяком случае, его рациональному регламенти рованию.

Простейшим, в противовес реформатором гайдаровского призыва, тол кованием социального либерализма следует признать сведение его исключи тельно к усилению роли государства в социально экономических отношениях:

ЛОГОС 6(45) В процессе своей идейной эволюции европейские либералы пришли к новой систе ме взглядов, которую в научной литературе принято называть социальным либерализ мом. Смысл этой системы состоит в следующем. Построение свободного общества немыслимо без участия государства, обеспечивающего перераспределение части об щественного продукта в пользу слабых (Сергей Митрохин). В сознании россиян уже произошел синтез разнородных либеральных и «государ ственнических» идей. Результат этого синтеза на общественно политическом поле можно окрестить «социальным» либерализмом: он дополняет либеральные идеалы лич ной свободы признанием необходимости социальной ответственности и важности минимально необходимого государственного регулирования как стержня рыночных отношений (Михаил Делягин).

К подобной терминологии прибегают и так называемые правые, не жела ющие уходить с политической арены после поражения на выборах в декаб ре 2003 года:

Люди хотят, чтобы у них были возможности. И если эти возможности отсутствуют в силу объективных условий: возраста, инвалидности, многодетности или бюджетной зарплаты — то государство должно сделать их равными по отношению к тем, кто на рынке. Это называется социальный либерализм. Я считаю, что в этом плане мы должны создать более левую программу (Ирина Хакамада, Независимая газета, 25 ав густа 2004).

Подобная трактовка может быть названа этатистской. Ее важнейшей осо бенностью является то, что государство рассматривается не конкретно, не применительно к «здесь и сейчас», а как некая абстракция. Присутствует и иная, отличная от этатистской, точка зрения.

В отличие от «экономического либерализма» «социальный либерализм», напротив, де лает акцент на человеке и обществе. Его кредо — развитие человеческой индивиду альности, равенство возможностей, обеспечение необходимых общественных благ (Эдуард Днепров).

Актуальность концепта социального либерализма для современной Рос сии признается и политтехнологами, близкими к КПРФ:

Сегодняшний разговор про «социальный либерализм» — иллюстрация процесса по иска идеологии (а она должна быть левой по сути, чтобы быть популярной в народе) правыми (Илья Пономарев).

Наряду с термином «социальный либерализм» используется также тер мин «левый либерализм», рассматриваемый часто как синоним первого. У политологов, претендующих на роль идеологов правого либерализма, к ли берализму левому отношение спокойное, но несколько высокомерное:

Если посмотреть на «Яблоко» сквозь западные очки, то можно сказать, что это — ле вые либералы. Они — не социал демократы, как иногда говорят их оппоненты для то го, чтобы откинуть сторонников Явлинского совсем влево. Они — левые либералы. Беда только в том, что левый либерализм в качестве серьезной силы может сущест вовать — как и социал демократия, кстати, — только в уже развитой либеральной по литической системе западного типа. В нашей ситуации, когда на социальный конф ликт накладывается цивилизационный, положение сторонников этой идеологии оказывается довольно неопределенным, поскольку качественное отличие левых ли 66 Дмитрий Шушарин бералов от правых, т.е. леволиберальных западников от западников праволибераль ных, широкий избиратель еще не в состоянии уловить (Алексей Кара Мурза).

В этом рассуждении присутствует весьма существенное признание — ле вый либерализм есть атрибут развитого демократического общества. Не вступая в спор с эти тезисом, следует все таки признать, что продвижение концепта социального либерализма возможно пока в узком элитарном кругу московской и региональной интеллектуальной элиты. Такого рода характеристику в России издавна приходится считать уничи жительной. Однако в ней нет ничего дурного: ежели идея не овладевает мас сами, то это никак идею не характеризует. Да и не был никогда и нигде соци альный либерализм идеологически массовым, что вовсе не делало его менее технологичным. Ибо социальный либерализм подразумевал и подразумева ет консенсус не относительно идейных клише, а относительно форм жизни и принципов отношений меж индивидуумом, обществом и государством. В этом и заключается его технологичность. Идентификация Можно сколь угодно долго перечислять благие пожелания власти и общест ву, именуя их социально либеральными. Но при этом они как таковые в об щественном сознании не маркируются и не вызывают возражений у людей, позиционирующих себя в качестве консерваторов, националистов или со циал демократов. В сущности, все политические силы совпадают в своих программах процентов на восемьдесят, давно уже сложился набор заклина ний и клише, без которых не обходятся ни политики, ни политологи. Российские либералы, похоже, повторили ошибку эпохи Просвещения, деятели которого исходили из того, что если люди узнают, если им будет ра ционально доказано, как хорошо быть умным, как хорошо быть богатым, как хорошо быть свободным, как хорошо, когда власти разделены, то сразу настанет всеобщее благоденствие. Вместо этого, как известно, появилась гильотина. Я позволю себе вернуться к собственным заметкам, опубликованным в недавнем номере «Логоса» (№2, 2004). Там упоминался опубликованный ра нее перевод из «The Democartic Paradox» Шанталь Муфф, где речь шла о наследии Витгенштейна, о «винтгенштейнианской перспективе» как аль тернативе рационалистическому подходу к обоснованию либерально демок ратической теории, к консолидации и усилению демократических институ тов. Среди прочего отмечалось, что демократические ценности нельзя соз дать, выдвигая рациональные доводы и делая заявления о превосходстве ли беральной демократии, выходящие за рамки конкретного контекста. Что создание демократических форм индивидуальности — это вопрос идентифи кации с демократическими ценностями. Поэтому любые рассуждения на либеральные темы следует, на мой взгляд, повернуть в сторону, скажем так, нелинейной логики и, если прибегнуть к те левизионному языку, нелинейного монтажа смыслов. Человек должен иден тифицировать себя с какими то ценностями. И в этом отношении, безуслов ЛОГОС 6(45) но, социальный либерализм, как и любая другая демократическая система ценностей, для России остается пока чем то лежащим вне личности. И глав ный вопрос — к чему может привести дальнейшее коммуникативное разви тие общества в самом широком смысле? И каким образом проблемы социаль ного либерализма будут решаться на коммуникативном и идентификацион ном уровнях? И решаемы ли они вообще? Это острейшие вопросы, действи тельно нелинейного, качественного развития. Это то, что называется про никновением либерализма, либерального взгляда на жизнь в структуры пов седневности, если выражаться языком французской социальной истории прошлого века. Я хочу напомнить слова Андрея Белого, применимые к любой эпохе рубе жа. Он вспоминал начало прошлого века как время, когда «идеология имела не первенствующее значение;

стиль мироощущения доминировал над абстрактною догмою». Так вот социальный либерализм есть некий стиль ми роощущения, не сводимый к набору вербальных идеологических постулатов, которые именно в рубежные эпохи становятся не так важны, как некая цель ность восприятия и цельность понимания того, как дальше жить, что хоро шо, и что плохо. Именно подобная цельность восприятия и цельность пони мания и лежала в основе социально либерального консенсуса в США тридца тых и в ФРГ сороковых пятидесятых годов прошлого века. И поэтому социальный либерализм не может рассматриваться как сово купность нескольких идеологических тезисов, принципов, которые должны внедряться в общество извне. Создание либеральных форм индивидуальности — это вопрос идентификации с либеральными ценностями. Эти ценности, являясь стержнем личности, сами формируют личность и ее самосознание, образовы вая, в свою очередь, некие модели социального поведения и набор социаль ных требований, в основе которых лежит понимание того, что гарантией ин дивидуальной свободы и самого существования личности должна быть свобода каждого гражданина. С этого и начинается либеральная самоидентификация. Переход в развитии общественных настроений от социал дарвинизма к социальному либерализму — это понимание того, что личная свобода нуждает ся в общественных гарантиях. Не только в государственных, конституцион ных, властных, но в и гарантиях, достигнутых в результате общественной кон венции. Граждан между собой и граждан с властью. Коммуникация Существенной чертой российской общественной жизни является то, что так называемые объективные социальные характеристики плохо коррели руют с тем, что принято называть общественной позицией. Что вполне ес тественно для бессубъектного общества. В России существуют люди, кото рые могут быть названы стихийными либералами, а набор (не система) их взглядов стихийным либерализмом. За прошедшие годы они усвоили принцип опоры на собственные силы, сформировали общественные отношения эпо хи раннего рынка и социального дарвинизма. Они весьма различны по сво им имущественным, образовательным, даже мировоззренческим характе ристикам, но объединяет их необходимость некоторой внутренней самоор 68 Дмитрий Шушарин ганизации, преодоления социального одиночества, формирования такой системы ценностей, в которой существовали бы общепризнанные критерии успеха, общественной значимости их достижений, понимание взаимной от ветственности как власти, так и общества. В современной России можно найти сколь угодно много потенциальных носителей социального либерализма. Первое, что приходит в голову — это те социальные группы, которые связаны с производством интеллектуаль ных продуктов. Прежде всего, это часть элиты, претендующая на роль ново го интеллектуального класса, разрабатывающего стратегические общест венные решения. Но этот новый интеллектуальный класс ценностно индиф ферентен, замкнут на себе и, как ему кажется, на обслуживании власти. И при этом совершенно не озабочен своей общественной востребованностью. Другой потенциальный резерв социального либерализма — так называе мая новая экономика, порожденная новейшими информационными техно логиями. Но эти технологии сами по себе не несут никакой общественно ценностной нагрузки и с равным успехом могут служить и демократии, и то талитаризму. Далеко не демократические и не либеральные страны Юго Восточной Азии одними из первых совершили технологические револю ции. Так что прямой связи между «новой экономикой» и либеральными цен ностями нет. Более того, во всем мире давно уже обсуждается проблема вы сокотехнологичного тотального контроля над личностью, актуальна эта проблема и для России. Проводниками социального либерализма могут быть люди в исполнитель ной власти и при ней, которые заняты разработкой важнейших реформ. Но они принимают аппаратные правила поведения и во многом повторяют техно логические ошибки гайдаровского правительства, оставаясь ограниченно публичными политиками и участвуя в столь одиозных действиях власти, как, например, захват ЮКОСа. А с другой стороны, либеральные элементы проявляются в публикациях и в выступлениях некоторых олигархов. Далеко не все из них собираются мириться с тем, что им отведена роль public enemy. Речь не идет об извест ном письме Михаила Ходорковского из тюрьмы — рассматривать этот доку мент, учитывая обстоятельства его появления, вообще некорректно. Гораз до интереснее та фразеология, к которой прибег Олег Дерипаска:

Бороться надо не с бедностью вообще, а решать конкретную задачу формирования условий, обеспечивающих людям равные возможности. Основным ориентиром для решения этой задачи должна стать социальная модернизация нашего общества. Это и есть путь к улучшению качества человеческого капитала. Сформировав систему равной реализации прав с помощью государства и негосудар ственных институтов (частных фондов и т.п.), которая обеспечит возможность подъема вверх по социальной лестнице высокомотивированным активным людям, проводникам прогресса во всех отношениях, мы тем самым обеспечим основу дол госрочного, поступательного развития нашей страны. И далее под знаменем борьбы с бедностью сегодня все чаще апеллируют к результатам приватизации начала 90 х годов, скомпрометированным волной фактически бесплат ной раздачи имущества. Наверх начинают рваться совсем оголтелые люди, единствен ное устремление которых — передел (Независимая газета, 19 февраля 2004).

ЛОГОС 6(45) Так что никаких четких социальных границ для возможных привержен цев социального либерализма нет. И это вполне естественно — носителем социально либеральной идентификации, должен быть прежде всего инди видуум. И он же является главным субъектом коммуникации в современном обществе. И именно объединившимся индивидуумам предстоит выработать «постиндустриальную протестную культуру» (Андрей Колесников). Другое де ло, что нахождение в определенной социальной среде может этому способ ствовать или же, напротив, отвращать от подобных действий. Если же говорить о двух главных социальных субъектах коммуникации, которым, собственно, и предстоит выработать социально либеральный конвенционализм, то это та часть общества и та часть элиты, которые нахо дятся ныне под угрозой. Элита приближается к точке самоопределения, к точке невозвращения, после которой страна не сможет легко и просто восстановить цивилизован ное состояние. Террористическая волна 2004 года показала то, что тотали тарная, нереформированная часть государственного аппарата неспособна к выполнению жизнеобеспечивающих задач. Более того, терроризм служит лишь поводом для строительства саморазрушающейся вертикали власти. И не будет преувеличением сказать, что терроризм превращается в главный, если не единственный, источник легитимности этой власти. Уже ясно, что ее успех будет означать перемену участи значительной части элиты, измене ние ее образа и уровня жизни. Что же касается общества, то примитивизация общественного устрой ства и неспособность власти создать даже иллюзию управляемости лишают его законных и мирных способов разрешения конфликтов. Реальностью становится bellum omnia contra omnes, в которой, если вновь вспомнить приводившиеся слова Чехова, положение сильного ничем не лучше положе ния слабого. И потому самоопределение — как ни печально это прозвучит — означает уже не выбор между властью и оппозицией, а выбор будущего, посткатастро фического развития страны. И вполне возможно, что сейчас социально ли беральные построения подобны тому, чем занимался Людвиг Эрхард в 1936 году. Тогда, став частным лицом, он написал работу, по его собственным сло вам, «с изложением экономических и финансовых мер, которые необходимо было при нять после наступления краха». Вопрос состоит в том, удастся ли преодолеть разобщенность возможных носителей и проводников социального либерализма, возникнет ли необхо димый медиа аппарат, коммуникационная среда для их взаимодействия. Реальные же изменения могут начаться лишь с достижения прочных ком муникаций меж разумной частью политического класса и ответственной частью общества. То есть должно произойти нечто подобное тому, что в но вейшей российской истории длилось всего три дня в августе 1991 года. Мы еще живем в том же времени, в котором было ГКЧП и сопротивле ние ему. Страна все еще развивается в тех же противоречиях, что и тринад цать лет тому назад. В других, совсем других условиях тянется все тот же конфликт. Уже тогда, сразу после краха ГКЧП, говорилось о том, что то был бунт опоздавших, попытка реванша той части совковой номенклатуры, ко 70 Дмитрий Шушарин торая не сумела приспособиться к рыночным условиям. Качественно, сущ ностно то же самое, но на другом уровне и в других масштабах происходит и сейчас. Две силы оказали тогда сопротивление ГКЧП. И более ни разу они не со единялись. Первая — это те, кто вышел на защиту Белого дома и на работу в редакции закрытых газет. Вторая — это та часть элиты, в жизненные планы которой не входила жизнь под властью советского отстоя. Эти люди на ули цу не выходили, но они просто не отдали ГКЧП контроль над страной. В некоторых точках эти социальные общности пересекались: самый яр кий, но не единственный пример — это журналистский топ менеджмент и новые политики, делавшие карьеру в новых властных институтах РСФСР. И потому самое время вспомнить главный урок августа 91 го — тот самый временный, на несколько дней, но все таки союз общества и части полити ческой элиты. Дело за малым — в их способности вступить в коммуникацию и достичь согласия.

ЛОГОС 6(45)




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.