WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ДМИТРИЙ МИХЕЛЬ Власть, знание и мертвое тело Историко антропологический анализ анатомических практик на западе в эпоху ранней современности к развитию анатомических знаний на протяжении последних двух

столетий традиционно поддерживался средствами историко медицин ского описания, а институционально, например, в России был и остается во площен, главным образом, в деятельности кафедр анатомии человека меди цинских факультетов и университетов. В своих работах историки медицины излагают общие закономерности развития анатомической науки, дают обзо ры ее достижений в различные исторические эпохи, приводят краткие био графические данные о выдающихся анатомах, характеризуют основные на правления современной анатомии в разных странах, приводят хронологи ческий перечень открытий в области макро и микроскопической анато мии. Нередко их штудии выполняют роль учебных пособий по такому спе циальному разделу историко медицинской науки, как история анатомии1. В рамках социальной истории медицины, возникновение которой было связано с публикацией знаменитой книги Мишеля Фуко «Рождение клиники: Археология взгляда медика» (1963) развитие медицинских знаний рассмат ривается в более сложной социальной перспективе. Фуко показал социаль ную определенность медицинской теории, для чего он сосредоточил свое внимание на анализе политических, эпистемологических и организацион ных условий формирования клинической медицины2. Особое внимание он уделил развитию парижской школы хирургической анатомии, возглавляе мой на рубеже XVIII и XIX веков Ксавье Биша (1771—1802), чей вклад в фор мирование базовых принципов медицинского наблюдения оказался едва ли не решающим3. Между тем Фуко больше не возвращался к попыткам написа Интерес Например, см.: Сперанский В. С., Гончаров Н. И. Краткий очерк истории анатомии: Учебное по собие. Волгоград: ГУ «Издатель», 2001. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить профессора В. С. Сперанского за подаренную им книгу. 2 Hakosalo H. Bio Power and Pathology: Science and Power in the Foucauldian Histories of Medicine, Psychiatry and Sexuality. Oulu: University of Oulu Press, 1991. Pp. 19 54. 3 Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998. С. 190—224.

ЛОГОС 4–5(39) ния социальной истории анатомии, хотя проделанная им работа неизменно поддерживает интерес социальных историков науки к намеченной им теме4. Перспективным направлением в рамках современной исторической на уки является историческая антропология. Обсуждение вопроса о взаимоот ношениях между социальной историей и исторической антропологией уже получило свое начало на страницах наших ведущих научных изданий5. И хо тя выяснение теоретико методологических сходств и различий между ними еще не завершено, некоторые отечественные социальные историки науки уже приступили к работе на ниве исторической антропологии науки. Так, Д. А. Александров с большим успехом показывает, что предметом историче ской антропологии науки является повседневная деятельность ученых, быт людей, именующих себя учеными6. Необходимо подчеркнуть, что историческая антропология сегодня суще ствует скорее как интеллектуальное течение, чем департментализирован ная область в рамках истории. Жак Ле Гофф представляет себе историчес кую антропологию как результат долгожданного воссоединения истории с этнологией, чьи отношения были расстроены в век Просвещения, когда западный Разум разделил все человечество на народы прогрессивные и на роды примитивные, не имеющие истории. Синтез исторической науки и эт нологии, который происходит на исходе ХХ века, для Ле Гоффа является свидетельством торжества древнейшей модели исторического знания7. Для российского сценария становления исторической антропологии, ха рактерна попытка сблизить историческую антропологию с историей мен тальностей, в том виде как она была намечена классиками французской шко лы «Анналов»8. Нам думается, что историческая антропология сегодня спо собна анализировать не только те или иные формы коллективных представ лений, или ментальностей, но и подвергать исследованию различные исто рические формы социальных и культурных практик. Вопрос о практиках возвращает нас к идеям Фуко, подвергнувшего реви зии идею практики, выработанную в рамках марксизма. Как исследователь, 4 См: Gelfand T.

Professionalizing Modern Medicine: Paris Surgeons and Medical Science and Institutions in the 18th Century (Contributions in Medical Studies). London: Greenwood Publishing Group, 1981;

Richardson R. Death, Dissection and the Destitute. London: Routledge, 1987;

Turner B. S. Regulating Bodies: Essays in Medical Sociology. London: Routledge, 1992;

Rupp J. C. C. Michel Foucault, Body Politics and Rise and Expansion of Modern Anatomy // Journal of Historical Sociology. 1992. Vol. 5(1). Pp. 31—60 и др. 5 Репина Л. П. Социальная история и историческая антропология: новейшие тенденции в со временной британской и американской медиевистике // Одиссей. Человек в истории. 1990. М.: Наука, 1990. С. 167—181. 6 Александров Д. А. Историческая антропология науки в России // Вопросы истории естество знания и техники. 1994. № 4. С. 3—22. Образцовым антропологическим исследованием про цесса научного открытия можно считать работу Rabinow P. Making PCR: A Story of Biotechnology. Chicago, London: Chicago University Press, 1997. 7 Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург: Изд во Урал. ун та, 2002. С. 200—210. 8 История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М.: Изд во РГГУ, 1996. На тесной связи между исторической антропологией и историей ментальностей особенно настаивает А. Я. Гуревич. См.: Гуревич А. Я. Историче ская антропология: проблемы социальной и культурной истории // Вестник АН СССР. 1989. № 7. С. 71—78;

он же. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.

220 Дмитрий Михель стремившийся открывать и описывать иные стороны истории, другие исто рии, Фуко фактически показал различие между Практикой («практикой» с большой буквы), осуществляемой главным субъектом истории, и практика ми, которые реализуют другие многочисленные субъекты, находящиеся в маргинальных позициях. Классический марксизм признавал в качестве главного субъекта современной истории исключительно рабочий класс. Фу ко коренным образом изменил ситуацию, сделав героями истории «анор мальных субъектов» — безумцев, делинквентов, сексуальные меньшинства. Захватывая воображение своих читателей, он описал те практики, которые сопровождали их исторические судьбы в XVII—XIX веках. Главный акцент был сделан на практиках власти, знания и самоконтроля. Вместе с тем нельзя не напомнить о той методологической глухоте, кото рая сопровождала все самые лучшие работы Мишеля Фуко. Об этой глухоте дали знать и Жак Деррида, и Карло Гинзбург, когда обратили внимание на то, что Фуко, описывая истории «анормальных», в сущности, не дает им сло ва и сам говорит на том языке, который является языком западного рацио нализма и его власти9. Современная историческая наука, получив мощную прививку антрополо гии, научилась быть более внимательной к языку «анормальных» или, попро сту тех людей, чей голос никогда не звучал со страниц большой истории. Об разцовый пример такого внимания в 1975 году нам дал Эммануэль Ле Руа Ла дюри, который, воспользовавшись материалами одного ретивого инквизито ра начала XIV века, смог восстановить по ним живую речь французских крес тьян одной пиренейской деревушки, реставрировать большой кусок истории их повседневной жизни10. Не каждая эпоха оставляет для историков такие ла зейки, поэтому у нас немного надежды на повторение таких гениальных опы тов. И хотя после Ле Руа Ладюри мы имеем уже несколько аналогичных и ус пешных исторических предприятий11, не следует всерьез рассчитывать на на личие несметных текстов, в которых бы с инквизиторской тщательностью были записаны голоса наших безмолвных предков, к тому же из числа наибо лее заурядных. К счастью, история использует «не только тексты»12. Следует теперь спросить, может ли историческая антропология внести свой вклад в развитие новых знаний о том предмете, с которым прежде уже имели дело традиционная история медицины, а с недавнего времени и соци альная история. Восстанавливая новый образ прошлого науки о человечес ком теле, какие забытые голоса мы, как антропологи прошлого, должны бу дем стремиться услышать? Какую другую историю может предложить истори ческая антропология, если дело должно пойти о практиках анатомирова Деррида Ж. Письмо и различие. М.: Академический проект, 2000. С. 54—104;

Гинзбург К. Предис ловие к книге «Сыр и черви. Образ мира у мельника XVI века» // Современные методы пре подавания новейшей истории: Материалы из цикла семинаров. М.: ИВИ РАН, 1996. С. 40—53. 10 Ле Руа Ладюри Р. Монтайю, окситанская деревня (1294—1324). Екатеринбург: Изд во Урал. ун та, 2001. 11 Назовем лишь классические для современной исторической антропологии работы: Гинзбург К. Сыр и черви. Образ мира у мельника XVI века. М.: РОССПЭН, 2000;

Земон Дэвис Н. Возвраще ние Мартена Г ерра. М.: Прогресс, 1990;

она же. Дамы на обочине. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 12 Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. С. 20.

ЛОГОС 4–5(39) ния, единственными носителями которых выступают сами анатомы, тогда как объект, с которым они имеют дело, навеки утратил голос? Не стоим ли мы перед лицом неразрешимой задачи, поскольку у нас совершенно нет средств, позволяющих вплести новые голоса в историю о господстве науч ного разума над мертвым человеческим телом? Хочется верить, что дело не выглядит так безнадежно. В отсутствии пря мых свидетельств обо всей полноте истории анатомических практик на Запа де эпохи Ранней Современности мы все же можем опираться на косвенные свидетельства, позволяющие нам говорить о местах, в которых разворачива лись опыты анатомирования, — говорить о местах, полагая, что они сохрани ли ту самую память о прошлом, которой нам порою не достает. Кроме того, у нас есть возможность пролить новый свет на вопрос о том, какие формы приобретала анатомия, как был организован сам мир повседневного опыта практикующего анатома. Наконец, на основе весьма разнообразного матери ала мы можем восстанавливать отношение различных социальных групп к анатомированию. Целью этого историко антропологического исследова ния является не разоблачение. Нам нет нужды быть чьими то судьями. Ответ ственность, которую берет на себя историческая антропология, иного рода. Следуя пожеланиям Марка Блока, нам следует стараться не судить, а пони мать13. Возможно, тогда перед нами откроется человеческое лицо анатомиче ских практик прошлого, а с ними, и лучшее понимание нас самих. Публичный анатомический театр и его уроки Мелочи, которым многие редко придают значение, иногда говорят лучше, чем самые громкие фразы, остающиеся в памяти у потомков. Мольер был склонен не пропускать этих мелочей. В его «Мнимом больном» (1673) есть чудесная сценка, где немного глуповатый Тома Диафуарус дарит своей неве сте Анжелике анатомический рисунок и зовет ее на публичный урок анато мии14. В эпоху Мольера анатомические опыты были открытыми представле ниями, на которые стекались представители светского общества. Где устра ивались такие представления, и почему они были публичными? В наиболее развитых странах Запада этой эпохи обычным местом для них были анатомические театры. Они были распространены не повсеместно, но, прежде всего, в Италии и Нидерландах, а также, хотя и значительно реже, в Англии и Франции. В Монпелье такой театр появился в 1556 году, в Лондо не — 1557, Пизе — 1569, Ферраре — 1588, Базеле — 1589, Падуе — 1594, Боло нье — 1595. Самые знаменитые анатомические театры находились в Нидер ландах: с 1597 года в Лейдене, 1614 — Дельфте, 1619 — Амстердаме15. В год публикации «Мнимого больного», который был и годом смерти Мольера, са мым посещаемым местом анатомических вскрытий в Париже был Жарден 13 Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1973. C. 76—79. Мольер. Полное собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М.: Искусство, 1967. С. 236. 15 Rupp J. C. C. Matters of Life and Death: the Social and Cultural Condition of the Rise Anatomical Theatres with Special Reference to the Seventeenth Century Netherlands // History Science. 1990. Vol. 28. Part. 3. No. 81. Pp. 263—287.

222 Дмитрий Михель дю Руа (Королевский Сад). По воспоминаниям главного королевского хирур га Пьера Диони, который с 1673 по 1680 годы проводил там публичные ана томические уроки, их посещало 400—500 человек одновременно16. По видимому, наиболее удачно были организованы голландские анатоми ческие театры, которые действовали круглый год. Когда в них не было вскрытий, ученые проводили здесь свои собрания, обсуждали новые откры тия и эксперименты. В них имелась научная библиотека, был открыт каби нет естественной истории, и выставлялись всевозможные коллекции курье зов. Нередко там же демонстрировались художественные коллекции. С дея тельностью каждого из театров были связаны имена многих знаменитых ученых, стоящих у истоков Новой Науки. В Лейдене работал Герман Бургаве (1668—1738), в Амстердаме — Фредерик Рюйсх (1638—1731), в Дельфте — Ре нье де Грааф (1641—1673) и Антоний ван Левенгук (1632—1723). Архитектурно анатомические театры различались между собой. Италь янские театры чаще всего строились по модели древнего Колизея. Это бы ли амфитеатры, позволяющие зрителям наблюдать за происходящим у ана томического стола со всех сторон. Этот тип театра пропагандировался ита льянцем Алессандро Бенедетти. Была и другая модель, которую связывают с именем парижского анатома XVI века Шарля Этьена. В учебнике по анато мии «De dissectione partium corporis humani» (1530, опубликован в 1545 го ду) он выдвинул идею театра полукруглой формы. Он откровенно уподоблял анатомов актерам на сцене, утверждая, что они должны быть обращены ли цами к публике, чтобы та ясно видела каждое их действие. Любопытно, что вплоть до конца XVIII века господствующей была модель круглой формы.17. Очевидно, это было вызвано тем, что в сознании организаторов анатомиче ских представлений преобладали именно образы Колизея, навеянные уни верситетским образованием эпохи гуманизма. Не будем забывать, что меди цинское образование этого времени было тесно связано с историей и фило логией, обращенными к изучению античности. Так, театр в Падуе имел форму трубы. В нем было шесть галерей круглой формы, которые возвышались над центральным столом, у которого трудил ся прозектор. Это театр вмещал в себя от 200 до 300 зрителей, которые раз мещались на своих местах в соответствие со своим статусом и значимостью в городской жизни. Первый ряд обычно предназначался для профессоров анатомии, ректора университета, преподавателей медицинского факульте та и представителей городских властей. Второй и третий ряды занимали студенты медики, а все остальные — городская публика. Зрители платили за вход, и к их услугам были прохладительные напитки и музыка18. Вскрытия тел проходили в зимнее время года и растягивались на не сколько дней. С учетом того, что рассечения человеческих тел сопровожда Gelfand T. The «Paris Manner» Dissection: Student Anatomical Dissection in Early Eighteenth cen tury Paris // Bulletin of the History of Medicine. 1972. Vol. 46. P. 105. 17 Ferrari G. Public Anatomy Lessons and the Carnival: The Anatomy Theatre of Bologna // Past and Present. 1987. Vol. 117. Pp. 84—85. 18 Ashworth Underwood E. The Early Teaching of Anatomy at Padua, with Special Reference to a Model of the Padua Anatomical Theatre // Annals of Science. 1963. Vol. 19. Pp. 4—26.

лись еще и экспериментами с животными, счет времени представления мог идти уже на недели. Было ли анатомирование научным событием? Скорее, оно было изощренной церемонией, в которую были вовлечены сотни лю дей. Эти церемонии обычно начинались процессией медицинского факуль тета, которую продолжало шествие отцов города, светских и церковных вла стей. В старом лондонском театре Barber Surgeons Company представление заканчивалось общим пиром19. Нередко богатые и знатные европейцы, со вершавшие путешествие по городам Нидерландов и Италии, всем прочим достопримечательностям предпочитали анатомические театры. Хорошо из вестно, что Петр I во время великого посольства 1697 года охотно посещал анатомические кабинеты Рюйсха и Бургаве и неоднократно присутствовал при вскрытиях у Рюйсха20. Центром всех представлений было рассекаемое на части тело, вокруг ко торого разворачивалась странная игра. Это хорошо видно на знаменитой картине Рембрандта «Урок анатомии доктора Тюльпа» (1632). При этом взгляд, который выражает художник, характеризует господствующие воз зрения эпохи. Композиция картины Рембрандта проста. В центре лежит мертвое тело, лицо которого скрыто в тени. Вокруг него расположились семь хирургов, включая самого Николааса Тюльпа. Один из слушающих держит в руках кни гу. Книга как символ авторитетных знаний, оставленных прошлым, показы вает, что публичная анатомия далека от нужд медицинской практики. Мерт вое тело ничего не говорит собравшимся медикам, во всяком случае, они не читают его. Труп на столе призван сообщать о другом. О чем же? Посмот рим на картину еще раз. Лица всех присутствующих освещены и обращены взглядами прочь от мертвого тела. Тень обозначает смерть и зло, свет — это свет разума, символ разумной власти. Тюльп произносит свою лекцию не с кафедры, как это бы ло принято в анатомических театрах, но расположившись непосредственно у мертвого тела. Он разрезает не брюшную полость, а руку. Почему? «Рука воспринималась в качестве символа божьей мудрости, потому как знать ру ку — значит знать Бога»21. Доктор Тюльп, подобно многим своим современ никам из числа анатомов, находился под влиянием Андрея Лаурентиса (1558—1609), для которого всякий урок анатомии имел, прежде всего, мо ральную цель, а именно — инструкцию о том, как лучше всего познать муд рое в самом себе. Для Рембрандта, как и для многих его современников из XVII века урок анатомии — это урок благочестия. Поэтому анатомический театр выступает здесь орудием воспитания. Анатомический театр в Лейдене вызывал у посетителей мысли о бренно сти земного бытия и даже в период, когда рассечения не производились, Brockbank W. Old Anatomical Theatres and What took Place Therein // Medical History. 1968. Vol. 12. P. 377. 20 Богоявленский Н. А. Отечественная анатомия и физиология в далеком прошлом. М.: Медици на, 1970. С. 93. 21 Turner B. S. Regulating Bodies. P. 205.

224 Дмитрий Михель был для них оригинальным уроком человеческой конечности. В переходах между галереями в нем были выставлены скелеты людей и животных, тут же красовались полотна художников на анатомические темы, сопровождаемые нравоучительными надписями типа «Nascentes Morimur» («Мы рождены, чтобы умереть»), «Pulris et sumbra sumus» («Мы — пыль и тени»). Видимо, наибольшим напоминанием о смерти служила композиция, изображающая Адама и Еву, которым змей искуситель предлагает яблоко. Представленные в виде скелетов прародители человечества призваны были внушить прихо дящим понимание того, что Смерть явилась в мир в момент грехопадения. Урок анатомии для массовой аудитории был одновременно и уроком всемо гущества светской власти над смертью людей. Уже Птолемей в Александрии и Аттал III в Пергаме передавали своей волей тела преступников для их по смертного вскрытия и вивисекции. Начиная с XVI столетия, эта тенденция значительно расширилась. Габриэле Фаллопий (1523—1562) в своей книге «Об опухолях» сообщает, что Великий герцог Тосканский приказал магист рату Пизы предоставить в его распоряжение человека, с телом которого можно было бы обойтись так, как угодно анатому22. Что касается анатомиче ской практики Андрея Везалия (1514—1564), то, как известно, официальным представителем власти, который непременно присутствовал при вскрыти ях, был судья Контарини, осуществлявший надзор за анатомированием и оказывающий содействие ученому от имени власти23. Аналогичная ситуа ция была и в других случаях публичного рассечения тел. В Италии и Нидерландах с их городскими республиками власти направля ли в анатомические театры трупы тех, кто не являлся гражданами городов, а народ резко протестовал против того, чтобы анатомы выходили за преде лы существующих правил. Кроме того, «в Нидерландах и в Италии тела не граждан подлежали рассечению для того, чтобы не вызвать этим выступле ния против закона со стороны родственников и друзей»24. Существовал и еще один принцип, позволявший утверждать мертвое тело в его достоинст ве и этим предупреждать возможные возмущения публики против анатоми рования: труп непременно должен был обладать приятными эстетическими чертами и не быть знатного происхождения. Это требование впервые было сформулировано Алесандро Бенедетти в его книге «Anatomice», опублико ванной в 1497 году в Венеции, а затем переиздававшейся в течение XVI сто летия в других городах — Париже, Кельне, Страсбурге. По мнению Вильяма Хекшера, «эта книга определила последующие правила управления новыми практиками публичной анатомии как торжественной церемонией»25. Предоставляя анатомам трупы преступников и умерших бродяг, светские власти осуществляли свою карательную политику в отношение неблагона дежных социальных элементов. Ремесло анатома здесь, безусловно, соеди Литтре Э. Медицина и медики. СПб., 1873. С. 206. D. Andreas Vesalius of Brussels. Los Angeles: University of California Press, 1964. P. 113. 24 Rupp J. C. C. Michel Foucault, Body Politics and Rise and Expansion of Modern Anatomy // Journal of Historical Sociology. 1992. Vol. 5 (1). P. 53. 25 Heckscher W. S. Rembrandt’s Anatomy of Dr. Nicolaas Tulp. New York: New York University Press, 1958. Pp. 182—184.

23 O’Malley C.

ЛОГОС 4–5(39) нялось с искусством палача, стоящего на защите правительственных инте ресов. Власть, опирающаяся на знание, руководствовалась здесь старой средневековой идеей об адских мучениях, когда и после смерти преступное тело должно испытывать все новые наказания26. Эра публичных анатомических театров была достаточно долгой. В Ита лии и Нидерландах она охватила около четырех столетий — с пятнадцатого по восемнадцатый. Но пик их популярности приходится на семнадцатый век. Именно в это время они расширяются в архитектурном плане, их посе щает широкая общественность, светские власти проявляют заботу об их со держании. Анатомические театры дают представления, смысл которых не всегда однозначен. Проводимые в них уроки почти не отвечают исследова тельским целям науки. Они сообщают обществу о бренности индивидуаль ной жизни и о всемогуществе власти над смертью ее врагов. По ту сторону Ла Манша публичных анатомических театров было немно го. Их функцию исполняли так называемые анатомические классы, действую щие при медицинских школах. Особо интересный случай предоставляют анатомические уроки в медицинской школе Эдинбурга, открытой в 1726 го ду. На протяжении ста двадцати лет, с 1726 по 1846 годы, анатомию здесь преподавали отец, сын и внук Монро. Александр Монро Первый был одним из самых успешных профессоров анатомии, поскольку его лекции посещало до сотни студентов медиков, а кроме того, юристы, правительственные чи новники, практикующие врачи27. Анатомические уроки Монро были теми же театрализированными представлениями, что и в анатомических театрах Лейдена и Амстердама, где он сам проходил обучение. В качестве лектора Монро разработал особую манеру преподавания, умудряясь обходиться все го двумя трупами на протяжении долгого курса — мужским и женским. В хо де уроков акцент делался на показывании и назывании частей и органов те ла. Критикуя других анатомов за то, что они держат в секрете все свои тех нические приемы, сам Монро открыто демонстрировал искусство инъек ций и технологию приготовления препаратов. Он подробно описывал так же и те инструменты, которыми пользовался по ходу дела: ножи, ножницы, пинцеты, клещи, пилы, зонд, трубки и пр. Особое внимание уделялось эсте тическим достоинствам анатомических препаратов — белизне и гладкости костей, сохранности внутренних органов. В своем трактате «A Treatise on the Anatomical Encheireses or Manual Part of Anatomy» (1747) Монро дал по дробное описание всех способов консервации частей мертвого тела — высу шивания, замачивания, кипячения и полировки. Но популярность его лек ций не останавливала интереса студентов к другим формам анатомической практики, которые были напрямую связаны с нуждами практической хирур гии и в это время уже распространились в Париже и Лондоне. Уроки анато мии в Эдинбурге в классе Монро, как и в анатомических театрах Голландии 26 Аналогичные выводы для судебной практики в Англии делает Питер Лайнбаф. См.: Linebaugh P.

The Tyburn Riot Against the Surgeons. — In D. Hay et al. (eds) Albion’s Fatal Tree. Crime and Society in Eighteenth Century England. New York: Pantheon Books, 1975. Pp. 77—78. Lawrence C. Alexander Monro Primus and Edinburgh Manner of Anatomy // Bulletin of the History of Medicine. 1988. Vol. 62. Pp. 193—214.

226 Дмитрий Михель и Италии семнадцатого века, не вполне были связаны с нуждами практики. Исследователи его творчества показывают28, что анатомический класс се мейства Монро решал другие задачи. В естественно теологическом смысле класс давал урок доказательства бытия Сверхъестественного Существа. Он также удовлетворял некоторым потребностям судебно медицинской экспер тизы, проливая свет на возможные причины гибели матерей и младенцев. Представители натурфилософии черпали из него иллюстрации действия некоторых законов оптики и гидравлики. Врачи и остальные зрители полу чали здесь нравственные наставления, без которых не обходились представ ления и в больших анатомических театрах. Эдинбургский анатомический класс профессора Монро в концентриро ванном виде дает четкое понимание того, чем было анатомическое знание Нового времени. В фигуре Монро, как, впрочем, и в фигурах Тюльпа, Рюйсха и других героев Новой Науки, мы видим воплощение ее величественных за мыслов повелевать душами своих современников. Урок, который давал ана том в анатомическом театре или анатомическом классе, был вызовом тради ционному строю мышления. Этим уроком утверждалось, что мертвое тело бо лее не принадлежит ни Богу, ни Природе, но является собственностью про свещенной власти. Власти, которая основывается на знании и даже заключа ется в нем. Одновременно это был урок знания, которое обрело власть. Ремесло хирурга Говоря об анатомии на Западе в Новое время, мы должны различать между собой понятия анатом и хирург. Под именем анатомов с самого средневеко вья выступают университетские профессора анатомии, принадлежавшие к корпорациям врачей медицинских факультетов. В публичных анатомичес ких театрах анатомы, возвышаясь за кафедрой, читают лекции для аудито рии, вступают в дискуссии с искушенными в философии и теологии профес сорами других факультетов, отвечают на вопросы художников и юристов, и, наконец, комментируют действия тех, кто непосредственно занят рассече нием трупов, т. е. прозекторов. Прозекторы не имеют статуса анатомов, они принадлежат к сословию хирургов. Очень часто их имена совсем неизвест ны для традиционной истории анатомии. Лишь по счастливой случайности мы можем вспомнить некоторых из них. Так, когда в 1315 году в университе те Болоньи доктор медицины Мондино де Люччи (1270—1325) едва ли не са мым первым из медиков обращается к практике преподавания анатомии, он вовсе не сам осуществляет рассечения трупов. Но это делает его помощни ца29 (!), женщина прозектор Алессандра Джильяни30. Сам же Мондино пуб ликует первый учебник по анатомии для студентов медиков и этим завоевы вает себе право войти в современную историю анатомии как ее официально 28 Lawrence C. Alexander Monro Primus and Edinburgh Manner of Anatomy. P. 213. Лонда Шибингер называет персонажей, подобных Алессандре Джильяни, «невидимыми по мощниками». См.:Schiebinger L. The Mind Has No Sex? Women in the Origins of Modern Scie nce. Cambridge (Mass.);

London: Harvard University Press, 1989. Pp. 98—101. 30 Глязер Г. Исследователи человеческого тела. От Гиппократа до Павлова. М.: Медгиз, 1956. С. 46.

ЛОГОС 4–5(39) признанный герой. Редкие из анатомов этой эпохи спускаются с кафедры, чтобы самостоятельно провести анатомирование. Слава Андрея Везалия (1514—1564) как основоположника современной анатомии во многом объяс няется именно тем, что он сам вскрывал мертвые тела, оставаясь при этом лектором и создателем книг по анатомии. Хирурги средневековья и ранней современности принадлежат к низшим эшелонам медицины. Жак Ле Гофф относит их наряду с цирюльниками и ап текарями к представителям «нечестных» профессий. Он связывает презри тельное отношение к их труду с сохранявшимися в «средневековых умах весьма активными пережитками первобытного менталитета», в частности, табу на кровь. «Кровожадное общество средневекового Запада словно колеб лется между наслаждением и ужасом от пролитой крови»31. Кроме того, хирурги заняты ручным трудом, что отличает их от анато мов как представителей интеллектуальных занятий. О ничтожности хирур гов по сравнению с врачами анатомами анонимный критик писал еще и в 1726 году, утверждая, что врач не нуждается в помощи глаз и рук, т. е. чувств, так же как и астроном, которому для описания размеров планет во все не нужно бывать на них32. Труд хирурга воспринимался не только как «нечестный» и низкий, но еще и был связан с представлениями о том, что ему свойственна жесто кость, роднящая хирурга с палачом. Отголоски этих представлений нашли свое выражение в популярной иконографии ранней современности. Чаще всего образы, дающие представления о ремесле хирургов, были связаны с сюжетами о мучениях святых. Так в популярной книге «Vita Sanctorum» с особым старанием были изображены мучения Святого Варфоломея, с ко торого живьем была содрана кожа. «Даже самому наивному читателю, лис тавшему этот инкунабул, не могло не броситься в глаза, что здоровенного бо родатого мужчину Варфоломея “мучают” не палачи церковного судилища, а люди, прекрасно знакомые с практикой анатомических вскрытий. Сосре доточенность “палачей”, характерные позы действующих лиц гравюры. Включая самого “святого”, специальные медицинские инструменты, кото рыми “мучители” искусно надрезают кожу, вскрывают мышцы, своеобраз ная мебель, не свойственная застенкам, и пр. — все это типичная зарисовка прозы трудовой жизни западноевропейских анатомикумов XV—XVI ве ков»33. Религиозный сюжет, используемый создателем иллюстрации к кни ге, фиксирует внимание на неслыханной жестокости тех, кто занят рассече нием тела. В эпоху, незнакомую с анестезией, ремесло хирургов восприни мается как нечто преступающее все законы морали и человечности. Отличительная черта ремесла хирургов состояла в том, что оно было со пряжено с неизменными проблемами в деле добывания трупов. Светские власти неизменно пытались контролировать этот процесс, передав меди цинским факультетам монополию на право использования трупов в интере сах анатомического знания. Во всех европейских странах, где проводились 31 Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. С. 64. Gelfand T. The «Paris Manner» Dissection. P. 109. 33 Богоявленский Н. Я. Отечественная анатомия и физиология в далеком прошлом. М., 1970. С. 55.

228 Дмитрий Михель анатомические уроки, существовало четкое законодательство, регулирую щее порядок обеспечения медиков мертвыми телами. Так, медицинский фа культет в Болонье в XV веке руководствовался Статутами 1405 и 1442 годов. Согласно последнему из них, в качестве объектов анатомических рассече ний могли быть использованы тела людей, которые были доставлены из ок рестностей Болоньи на расстоянии не менее 30 миль от города. Та же осо бенность характерна и для университетских законодательств Генуи, Перуд жи, Пизы, Флоренции и Падуи34. Неважно, как были добыты эти тела. Глав ное, чтобы они не принадлежали тем, кто постоянно жил в городе. Когда на чали появляться публичные анатомические театры, предметами рассечения стали, прежде всего, трупы преступников, казненных через повешение. Для эпохи, которая была отмечена как эпоха государственной борьбы с ни щенством и бродяжничеством35, это означало, что чаще всего тела, попада ющие с эшафота на анатомический стол, были телами казненных бродяг. Следует подчеркнуть, что количество трупов, которые доставались хирур гам от светских властей, было невелико. При проведении публичных анато мирований и лекций для студентов медики редко использовали больше од ного двух тел в год. Нечего и говорить, что такое положение дел вовсе не ве ло к прогрессу в сфере анатомического знания. Чем же был обусловлен последующий прогресс в анатомии? Разумеется, прежде всего, возможностью использовать значительно большее количест во мертвых тел. Но, кроме того, превращением хирургического ремесла в профессию — в профессию в современном смысле слова. В строгом социологическом смысле, «профессией обычно считается вид деятельности, который предполагает знание и хорошую подготовку, с неко торой перспективой продолжить обучение»36. Способность врачей эпохи средневековья и ранней современности самоорганизовать себя привела к тому, что занятие врачеванием раньше других видов занятий преврати лось в профессию (лишь профессия юриста является столь же старой). Ме дицинские факультеты как институты самоорганизации медиков присваива ли своим выпускникам звания докторов и предоставляли им лицензию с правом практиковать. Круг лиц, способных заниматься этой деятельнос тью тем самым сразу же ограничивался. Профессионализация врачебного искусства способствовала утверждению мнения, что присущая врачам под готовка дает им мастерство и исключительную независимость суждений, ко торые будут служить их клиентам и всему обществу. С самого возникновения медицинских факультетов на Западе было кон ституировано различие между врачами и хирургами, которое уходило кор нями еще в античность. Врачи заняли высшую ступень в медицинской ие рархии, отодвинув хирургов на самые низшие ступени. Классическое обра Ferrari G. Public Anatomy Lessons and the Carnival. Pp. 54—55. Poverty: A History. Oxford: Blackwell, 1997. Pp. 120— 140;

О карательной анатомии см.: Richardson R. Death, Dissection and the Destitute. London: Routledge, 1987. 36 Томпсон Д. Л., Пристли Д. Социология. Вводный курс. М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»;

Львов: «Инициатива», 1998. С. 328.

35 О репрессиях против бродяг см.: Geremek B.

ЛОГОС 4–5(39) зование, насыщенное схоластическими знаниями, предоставляло врачам право принимать важнейшие решения о порядке лечения больных, назна чать им режим и прописывать лекарства.

Не получая классического универ ситетского образования, хирурги исполняли роль простых ремесленников. Вместе с тем, статус ремесленников имел свой собственный вес. Хирурги были организованы в гильдии, которые осуществляли свой собственный контроль над их деятельностью. В Англии и во Франции вплоть до середи ны XVIII века гильдии хирургов и цирюльников в духе средневековых тра диций препятствовали росту мастерства отдельных своих представителей, налагая запреты на частную практику, штрафуя и морально осуждая тех, кто нарушал эти запреты. Так, в 1714 году лондонская гильдия хирургов и ци рюльников осудила Уильяма Чезельдина за проведение им своего частного курса по анатомии для студентов в одно время с публичными уроками, про водимыми представителями гильдии37. Профессионализация хирургического искусства стала осуществляться од новременно с подрывом власти цеховых корпораций хирургов и цирюльни ков. Раньше всего этот процесс начался во Франции, где ему способствовали правительственные решения о предоставлении привилегий все новым и но вым медицинским школам. Все время ведя войны в Европе, французское пра вительство испытывало потребность в большом количество квалифициро ванных хирургов. Так, в 1673 году королевская власть предоставила привиле гию на проведение анатомических опытов школе Жарден дю Руа, тем самым нарушив древнюю монополию медицинского факультета. Указом 1706 года ко ролевская власть позволила начать регулярное проведение анатомических курсов на базе госпиталя Отель Дье, а в соответствие с указом 1724 года — в госпитале Шарите. Немного позже такие же курсы, но уже для «офицеров здравоохранения», т. е. санитарных врачей, открылись в королевском госпи тале для инвалидов. Во всех перечисленных случаях хирурги получали в свое распоряжение большое число трупов: тело каждого больного, умиравшего в госпитале. Вот почему назначенный в 1800 году в Отелье Дье в качестве хи рурга Биша мог говорить о том, что он вскрыл за одну зиму шестьсот трупов38. Успеху хирургии в Париже способствовало и то обстоятельство, что с 1656 по 1743 годы парижской гильдией хирургов и цирюльников руково дили именно хирурги, тогда как в Лондоне во главе этой гильдии стояли бра добреи. Кроме того, с 1668 года первый королевский хирург стал руководи телем всех гильдий хирургов во французском королевстве, что позволяло правительству проводить через него свои интересы39. Ослабив власть кор пораций и медицинского факультета, государственная власть способствова ла профессионализации хирургического ремесла, которое было выведено из приниженного состояния и приобрело новый статус. Нельзя не отметить также, что изменению общественного мнения о хи рургах способствовали и философы Просвещения, которые неизменно пред ставляли ремесло хирургов, занятых вскрытием трупов, как общественно 37 Gelfand T. The «Paris Manner» Dissection. P. 100. Биша. Физиологические исследования о жизни и смерти. СПб., 1865. 39 Gelfand T. The «Paris Manner» Dissection. Pp. 128—129.

230 Дмитрий Михель важное дело. В «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера были помещены статьи «Анатомия», «Труп», «Человек». Авторы «Энциклопедии» писали: «Познание самого себя предполагает знание тела, а знание тела предполагает знание та кого удивительного сцепления причин и следствий, что никакое иное знание не ведет более прямой дорогой к понятию всеведущей и всемогущей мудрос ти»40. Философы критиковали общественный страх посмертного вскрытия, называя его досадным предрассудком. Д’Аламбер даже считал, что властям следует закрыть глаза на то, что в интересах анатомических знаний хирурги, ведущие частные курсы для студентов, нередко совершают похищения трупов с парижских кладбищ41. Истории, связанные с гробокопательством во Фран ции почти совершенно прекратились в эпоху Революции, когда государство окончательно решило вопрос о снабжении хирургических школ трупами лиц, умерших в общих больницах. В Англии же гробокопательство оставалось мо ральной проблемой еще и в начале XIX века. Поэтому когда Рене Шатобриан оказался в 1793 году в Лондоне, он стал свидетелем этого бизнеса, о чем упо мянул в своей знаменитой книге: «всякую ночь трещотка watchman (ночного сторожа — Д. М.) возвещала мне, что похищен очередной труп»42. Мертвое тело и взгляд публики Вот уже очень давно мы, представители современности, той, которая берет на чало на рубеже XVIII и XIX столетий, нетерпимо относимся к зрелищу мертво го тела. Наш порог чувствительности очень высок. Этим мы отличаемся от лю дей ранней современности, которые мирились с тем, что трупы могут окру жать их повсюду. Возможно, зрелище смерти даже вызывало у них восхище ние. Точно также вело себя еще в XVIII веке европейское дворянство, торжест вующе сообщая о числе убитых врагов, похваляясь ранами на теле и с удоволь ствием разделывая туши добытых животных прямо в виду обеденного стола43. В век Просвещения порог чувствительности многих людей переменился. Зрелище публичных казней, как и анатомические вскрытия, перестают при влекать массы народа. Возникло ощущение, что мертвое тело «говорит» ис ключительно от имени Старого порядка, при котором в мире безраздельно хозяйничали смерть и насилие. Наступающий Новый порядок не мог тер петь этой откровенности. Поэтому когда осенью 1786 года Гете приехал в Бо лонью и увидел там в картинах Гвидо прославление «анатомического театра, эшафота и живодерни», это ввергло его в неприятное чувство44. На исходе XVIII столетия на смену публичным анатомическим урокам пришли концерт ные залы, драматические и оперные театры, художественные галереи. Имен но они стали со временем центрами нравственного воспитания людей совре менной эпохи. Назидательная зрелищность мертвого тела была исчерпана.

Цит. по: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Про гресс — Академия», 1992. С. 310—311. 41 Цит. по: Gelfand T. The «Paris Manner» Dissection. P. 129. 42 Шатобриан Р. де. Замогильные записки. М.: Изд во им. Сабашниковых, 1995. С. 146. 43 О низкой чувствительности к этим вещам у старой аристократии см.: Элиас Н. О процессе ци вилизации. Т. 1. М.: СПб.: Университетская книга, 2001. С. 274 и др. 44 Гете. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 9. М.: Художественная литература, 1980. С. 57.

ЛОГОС 4–5(39) Каков был менталитет общества, любовавшегося анатомическими пред ставлениями? Прежде всего, ясно, что в психологическом плане мы здесь сталкиваемся совсем с другим типом людей. Эти люди приучены к зрелищу смерти, ибо она их повсюду окружает. Жан Бодрийяр называет такие обще ства «символическими», выражая в термине «символ» идею о нерасторжи мости всех сторон реальности в сознании этих людей45. Для сознания, при ученного мыслить символами, смерть не отделена от жизни. Равным обра зом переплетены друг с другом религия, политика, экономика, секс и другие стороны реальности. Смерть и жизнь еще не имеют физиолого медицинско го содержания. Смерть — это мука, тлен, ужас, высохшие кости. Жизнь — это смех, румянец, радость, цветущая кожа. Для сознания, оперирующего сим волами, жизнь выступает силой, которая легко превращается в смерть. Но и смерть может с легкостью стать новой жизнью. Для этого даже нет по требности в чуде. Следует лишь воспользоваться останками, мощами, чтобы они укрепили того, кто к ним прикоснулся, вселили новые силы. Образы смерти неизменно присутствовали в сознании самых различных групп общества. Но выразить их смогли лишь те, кто имел на это особую привилегию: поэты, философы, художники. С XV века художников постоян но приглашали на анатомические занятия. Это имело чисто практический смысл: новые учебники по анатомии требовали хороших иллюстраций, и их качество непрерывно возрастало. Поэтому уже в XVI веке «анатомическая» живопись и графика могли бы вполне считаться самостоятельным жанром в изобразительном искусстве: в 1534 году Альбрехт Дюрер публикует пер вый трактат по пластической хирургии для художников, в 1541 Гонтье Гер ман Руфф делает достоянием публики свои знаменитые анатомические кар тины, а в 1543 выходит «De humani corporis fabrica» Андрея Везалия, укра шенная рисунками Яна Стефана Калькара, ученика Тициана46. Некоторые художники сами проводили вскрытия: таков опыт Леонардо да Винчи. Вид смерти нисколько не пугал художников, нередко изображавших сво их мертвецов и скелетов, чинно беседующих с живыми людьми. Мертвецы, которые продолжают жить и после смерти, в аду или райских кущах, — это излюбленная тема живописных сюжетов. Картины Страшного Суда, Пляски смерти, — такова лишь часть той нескончаемой иконографии смерти, кото рую Филипп Арьес назвал «иконографией macabre»47. Выше мы говорили о тех уроках, которые стремилась преподать просве щенная власть обществу, напоминая ему о благочестии и о всемогуществе над смертью преступников. Следует теперь спросить, а какие уроки извлека ла сама общественность из этих представлений. Иначе говоря, что видела публика в театре мертвого тела, и почему она с таким рвением стремилась в эти самые театры? Обращает на себя внимание, прежде всего то обстоятельство, что все публичные анатомические представления происходили зимой. В Италии анатомические театры открывали свои двери в дни карнавала, Рождества 45 См.: Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000. Терновский В. Н. Андрей Везалий. М., 1965. С. 78—87. 47 Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. С. 124—133.

232 Дмитрий Михель или Великого поста48. В это время года их наполняла широкая публика, ко торую в большинстве случаев нельзя было назвать образованной. Стремясь поддержать престиж университетов, городские власти поддерживали инте рес общественности к публичным анатомическим опытам, хотя универси тетская профессура относилась к этому без особого энтузиазма. На скамьях анатомических театров появлялись ряженые, в самом зале во время рассече ния то и дело звучал нескромный смех. Подчеркивая то обстоятельство, что чаще всего публичные анатомирования проходили именно в дни карнавала, следует спросить, какая связь существовала между этим двумя событиями в XVI и XVII веках? Ответ на этот вопрос дает концепция Михаила Бахтина о народной кар навальной культуре49. Для народного мироощущения позднего средневеко вья и ранней современности идея единства жизни и смерти была определя ющей. Человек не умирал после смерти, но продолжал жить. Жить как час тица рода, жить в частях и фрагментах своего тела, которое после рассече ния продолжало сохранять в себе важные целебные свойства. Кости, зубы, внутренности, половые органы, а также кровь и жир пользовались огром ным спросом у врачевателей из простонародья, которые находили им при менение для множества разных целей. Мертвое тело было главным источни ком этих запасов. И оно было центральным звеном в карнавальном воспри ятии единства жизни и смерти. Созерцание анатомических опытов в театре взращивало у публики особый оптимизм, который в равной степени можно было бы назвать как карнавальным, так и ужасным оптимизмом. Переживая те же чувства, что и от зрелища публичных казней, зрелища повешенных преступников и бродяг, публика попроще питала в себе внутреннюю веру в бессилии смерти над жизнью. Ежегодная круговерть карнавала поддержи вала эту уверенность в круговороте, совершаемом самим мирозданием. Не скромный смех ряженых в анатомическом театре, видимо, был подтвержде нием этой народной уверенности.

48 Ferrari G. Public Anatomy Lessons and the Carnival. P. 99 ff. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.