WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«М АРЛЕН ДИ ТРИ Х А збука м оей ж изни М А Р Л Е Н Д И Т Р И Х А збу к а м о е й ж и зн и •ВАГРИУС*МОСКВА ББК 85.374(3) ...»

-- [ Страница 4 ] --

Я не отношусь к «жевателям микрофона», как боль­ шинство современных певцов, которые зачастую прячут свое лицо за микрофонами. Мой микрофон всегда нахо­ дится на стойке, и перед каждым представлением я прове­ ряю, на правильном ли он расстоянии и высоте. Если же я беру микрофон в руку, хожу с ним по сцене, то уж ста­ раюсь, чтобы он не закрывал мне лицо. Конечно, нужно давать немного больше голоса, если микрофон не совать в рот. Нужно просто петь и не полагаться только на микро­ фон. Есть одна французская песня, которую я люблю больше всех. Обычно я ее исполняю стоя у рояля. Она называется «Прощальная песня». Это старая песня, ее пел Саблон за­ долго до меня. Но даже в Америке, где, как считается, пуб­ лика хладнокровная и сдержанная, — даже там все сидели тихо и слушали. Я не пересказывала ее содержание. Просто говорила: это песня прощания. Помню, во время выступле­ ния в Бостоне аплодисменты были такими, что Берт Бакарак вынужден был повторить на бис финал. С тех пор мы всегда повторяли на бис этот финал. В некоторых программах я выступала в конце представ­ ления вместе с кордебалетом. Но иногда приходилось и отказываться от него, ибо представление переходило из ка­ тегории «концерта» в категорию «варьете», что требовало дополнительных налогов с владельцев театральных залов. То, что приходилось отказываться от кордебалета, в каком-то смысле облегчало жизнь. Ведь кроме музыкантов, осветителей, костюмерш нужны были еще двенадцать тан­ цовщиц, а это доставляло много хлопот. Хотя подчас мне их не хватало. Девушки в черных трико, белых жилетах и цилиндрах создавали хороший фон для моего черного фрака. Мы гастролировали по Соединенным Штатам, Южной Америке, Канаде... Наши выступления на Бродвее стали дерзким вызовом Берта Бакарака. Он организовал оркестр из лучших музыкантов Нью-Йорка. Из Англии приехали мои старые друзья Уайт и Лавел. Я добилась разрешения на их выступление. Мы давно знали друг друга, так что могли сократить время репетиций. В Америке не позволяется те­ рять на них время. Предприниматели хотят хорошее пред­ ставление, но их девиз «время — деньги». А для репетиций с оркестром, состоящим из двадцати пяти музыкантов, тре­ бовалось время. Аранжировки Берта Бакарака были труд­ ные. Это не обычное «раз-два-три». Премьера состоялась в театре «Лант Фонтейн». Так как билеты были распроданы, наши гастроли продлили еще на две последующие недели. Это был настоящий праздник для всех нас. Еще раньше театр был сдан для другого представ­ ления, поэтому продлить дальше выступления оказалось не­ возможно. Быстро промелькнуло время. Мы стояли перед темным театром, куда подъезжали грузовики с декорациями для но­ вого представления. Печальное прощание. Только актеры могут понять, что такое театр. Запаковывая свои костюмы, я перекладывала некоторые картоном с шелковой бумагой, обматывала эластичными бинтами, чтобы потом не нужно было гладить. Во время одного из очень продолжительных турне мы снова вернулись в Бостон. Волновалась я страшно. Элиот Нортон, влиятельный критик, которого боялись все лучшие артисты, мечтавшие пробиться с выступлениями на Брод­ вее, сам Нортон, царивший в Бостоне безраздельно, соби­ рался прийти на спектакль. И уж какой ерундой должно было ему показаться мое шоу, думала я. Моя дочь прилетела в Бостон, чтобы морально поддержать меня, и я попыталась дать лучшее представление в своей жизни. Правда, я сомне­ валась, что Нортон придет. Не часто ходил он на премьеры. Кем мы были в конце концов, в сравнении с теми велики­ ми, о которых он писал хвалебные или критические статьи? Однако, к моему большому удивлению, он пришел и вот что написал: «В девять тридцать вечера тусклый луч прожектора вы­ хватил Марлен Дитрих, которая спокойно стояла на краю сцены. Зрители начали аплодировать. Секунду спустя она уже переместилась на середину сцены, холеная и спокой­ ная, в костюме, который весь отливал золотом. И в такой же накидке. Аплодисменты превратились в настоящую ова­ цию. Так стояла она, маленькая и тонкая, с гордо поднятой головой. Все смотрели на нее с нескрываемым восторгом. Но вот она начала петь. Теперь она была в своей стихии — непринужденная, раскованная. Ее голос — спокойный альт, который иногда переходит в шепот, то вдруг вырывается в звенящий баритон. Она как бы проговаривает песни, и среди них те, которые она сдела­ ла знаменитыми в своих фильмах. Временами трудно понять слова, но это не имеет значения. Видеть Марлен — такая же радость, как и слышать. Она неподражаема. В ярком луче света ее лицо неподвижно и, кажется, не имеет морщин. Скулы высокие и широкие, черты лица резко очерчены. Белокурые волосы, небольшая прядь, за­ витком спускающаяся над глазом, придает ей несколько не­ брежно-изящный вид. Во время пения она иногда пришепетывает и с неболь­ шим немецким акцентом произносит «р». Она учтива и самоуверенна, когда стоит перед микрофо­ ном. Иногда берет его в руку и прогуливается с ним по сцене. Улыбаясь, она вдруг неожиданно молодеет. Иногда она задумчиво смотрит в темноту, возможно, вспоминая дни, когда создавала те песни, которые теперь поет, и лицо ее становится скорбным, но никак не слащаво-сентиментальным. Она возвращается в прошлое, со спокойным юмором го­ ворит о своем первом фильме «Голубой ангел», о других фильмах. Великолепные номера. Когда некоторые зрители при первых звуках любимых песен начинали аплодировать, она казалась и удивленной и польщенной. В энциклопедии сказано, что она родилась в 1904 году в Берлине, но энциклопедия ей не указ. Хотя она и не пыта­ ется казаться юной. У нее отсутствует манерность, свойст­ венная немолодым людям. Она не стала старой, она стала зрелой.

Не напуская на себя излишней торжественности, она со­ храняет достоинство. Обращаясь к прошлому, возрождая к жизни старые молодии, она ни в коем случае не фетишизи­ рует это прошлое. Свои песни она исполняет в сопровождении необычайно приятного оркестра под руководством Стена Фримена. Среди них одна из очень известных песен, оркестровку ко­ торой специально для нее сделал Берт Бакарак, — «Лили Марлен», которую, как следует из ее рассказа, она пела сол­ датам в дни второй мировой войны. Или новые песни, например, полная юмора австралий­ ская «Бум, бум, бумеранг». Марлен прекрасна, когда поет о любви. Ее манера ис­ полнения изысканна, странновата и все же лирична. Мягко, всей осанкой, голосом, наклоном головы она дает понять, о чем поет. Любовь может быть печальна, но это не причина для слез. Она прославляет любовь так, как это никому из певцов ее поколения не удавалось. Она — живая легенда, искрящаяся жизнью, утверждаю­ щая классический стиль, уникальная и необыкновенная». Так написал Элиот Нортон после посещения нашего шоу. Довольно рискованным мероприятием было выступление в огромном «Амазон-театре» Лос-Анджелеса. Петь в нем — нелегкая задача для артиста, выходящего один на один со зрителями. У нас был оркестр, состоящий из двадцати шести музы­ кантов — лучших, о которых можно только мечтать, и Берт Бакарак после двенадцатичасовой репетиции чувствовал себя счастливым, таким я его никогда не видела. Джо Девис, мой постоянный осветитель, специально прилетел из Лондона. В таком огромном зале, казалось, ничего невоз­ можно придумать. Однако Джо нашел решение. Уменьшив и сузив сцену с помощью луча света, он сделал так, что я могла выглядеть великолепной и блестящей, а не потерян­ ной в ее огромном пространстве. Мы, к удивлению продюсеров, работали очень много и добились хороших результатов. Наступил вечер премьеры. Берт Бакарак спокойно сидел в своей гримерной. Я отутю­ жила его рубашки, что всегда делала сама. Надела любимый костюм, отделанный золотом и бриллиантами. Костюм очень тяжелый, но эффектный. Блестит, сверкает, прелом­ ляет свет и отражает его. Он, как нечто живое, помогает мне управлять настроением публики. За сценой царит тишина — мы все ждем маэстро. Я за­ благовременно на посту в своем тяжелом наряде. Я взволно­ вана и одновременно чувствую себя уверенно, потому что Берт там. Он пришел и, как всегда, сказал: «Итак, начнем, малышка!» Затем он проходит в темноте на сцену, дает знак для начала увертюры. Включаются прожектора с их маги­ ческим светом. Представление начинается! И вот что мы прочитали на следующий день: «Марлен Дитрих! Что можно сказать о ней? Что еще не было сказано поэтами, философами, политиками?.. Теперь вы можете пойти в театр «Аманзон» и отдать дань легенде. А еще лучше — вы можете увидеть, как миф пре­ вращается в реальность, как исчезает расхожий образ и по­ является человеческое существо — простое, чистое, неожи­ данно красивое. Ей достаточно только ступить на сцену, по­ стоять там, чтобы легенда ожила, дав нам возможность смотреть широко раскрытыми глазами на этот феномен, по­ ражаться неправдоподобной красоте, позволяя нам создать собственный образ Дитрих. Для меня, человека много моло­ же ее и не очень хорошо понимающего, как возникла леген­ да о ней, она всегда была женщиной, созданной фон Штернбергом, залитой светом экзотической фигурой, неиз­ менно появляющейся в фильмах, сделанных до моего рож­ дения. Но это еще не все о Дитрих. Прелесть представления лишь частично вызывает нос­ тальгические чувства. Конечно, там есть песни, связанные с прошлым, и атмосфера давно ушедшего, которую она созда­ ет своим меланхолическим голосом. И та строгость и арис­ тократизм, в которых чувствуется определенная дистанция. Но главное — это теплое пульсирующее сердце женщины, прошедшей через все ужасы жизни, которая больше всего на свете хочет знать, что война не повторится. Пока еще не поздно! Вот песня о солдате, возвращающемся домой с войны, которую он выиграл. Он не может понять, чего же добились в этой войне, если часть его собственного мира оказалась потерянной. Или другая песня — перед нашими глазами оживает плачущий потерянный ребенок. Суховатый цинизм в песне «Все отправились на Луну» в ее исполнении оборачивается меланхолией и вызывает гнев и слезы. Потому что неожиданно мы вдруг осознаем: опус­ тела наша планета. Нам не обязательно понимать по-немецки или по-французски, чтобы почувствовать боль в песнях Рихарда Таубера «Не спрашивай почему» или Жильбера Беко «Мари-Мари». И особенно злободневно звучит песня Пита Сигера «Куда исчезли все цветы?» («Куда исчезли юноши? — Все до одного в могилах»). Песня, которая за­ ставляет увидеть безумие нашего поколения. Когда Дитрих, предваряя песню «Лили Марлен», гово­ рит, что пела ее во многих странах, то это не самовосхвале­ ние, нет! Она просто рассказывает нам, как много стран было втянуто в эту войну и пострадало от нее. Эта песня становится предупреждением... Пожалуй, лучше всего свою сущность выразила сама Марлен Дитрих. «Все, что можно обо мне сказать, было сказано. Я ничего не представляю из себя особенного, ни­ чего ошеломляющего. Когда я снималась в картине, режис­ сер сказал мне однажды: «Покажите мне настоящую Мар­ лен!» — «А кто такая Марлен?» — спросила я его. Он отве­ тил: «Я не знаю». Чем бы ни была Марлен Дитрих, ясно одно: она для многих означает очень многое. Она понимает мир, в кото­ ром живет, и убежденность, с которой она передает свои чувства и мысли, делает ее выступление незабываемым». (Из рецензии Харви Перр. «Лос-Анджелес фри пресс».) «Эта волшебница без возраста, Марлен Дитрих, вы­ скользнула на сцену «Аманзона» в платье, усыпанном брил­ лиантами, которое охватывало ее как блестящая паутина. Откинув со лба белокурую прядь, она начала петь голосом, подобным осенней дымке. Когда она закончила свою про­ грамму, восхищенная публика огромного переполненного театра разразилась бурей оваций, топала ногами, требуя: «Еще! Еще!» Ошеломляющее, удивительное представление. Пение Дитрих украшали неповторимые ритмы оркестровок Берта Бакарака, которые сами по себе уже шедевры... А ее низкий, с хрипотцой голос звучал, как инструмент оркестра. Программу она начинает простыми песнями, прерывает их короткими рассказами о себе, о начале своей карьеры, о «Голубом ангеле», исполняет ту самую, с которой пришла на первое прослушивание. Диапазон песен возрастает — песни немецкие, австра­ лийские. Например, удивительная «Бум, бум, бумеранг», ко­ торую Берт Бакарак аранжировал в завораживающих рит­ мах, на фоне которых слова, произносимые Дитрих шепо­ том, производили впечатление пляски демонов. Но вдруг весь зал замер, когда зазвучала новая песня и ее голос перешел в хриплый стон, в глазах — огненные мол­ нии, рот как ярко-красная рана, — это была песня Пита Сигера «Куда исчезли все цветы?». Она пела, даже не пела, нет, она стала сама этой песней, когда оркестр переходил в яростное крещендо, так что вас бросало в жар и в холод, когда она хлестала словами: «Когда наконец люди возьмутся за ум?» Это уже был не осенний дым, а скорее едкий пороховой смрад. Кровь и смерть на полях битвы и отчаянный крик, который заглушало вулка­ ническое извержение оркестра. Кто физически не ощутил всего этого, у того нет ника­ ких чувств. Представление, которое она создала вместе с Бакараком и показала во всем мире от Москвы до Мельбурна, она при­ несла на Бродвей впервые этой зимой. Это было шесть не­ дель сенсаций и законное присуждение ей специального приза за особый успех на Бродвее». (Из рецензии Сесиль Смит. «Лос-Анджелес тайме».) * * * Вскоре я вернулась на Бродвей. Это был театр Марка Хеллинджера. Когда позднее меня спросили, почему я не хочу снова там петь, я ответила: «Это было прекрасно, пока это было, но хорошего понемногу...» Я любила Бродвей. Лю­ била его публику. Я даже давала два раза в неделю утренние представления. Они доставляли такую же радость, как и ве­ черние. Ноэль Коуард не одобрял утренних представлений. А мне нравились эти дамы в шляпках, как он презрительно называл публику утренних концертов. Возможно, они и не очень-то понимали его интеллектуальные диалоги, но меня и мои простые песни они понимали. Кстати, о простых пес­ нях. Мне хочется здесь рассказать об одной. Песня Пита Сигера «Куда исчезли все цветы?». Благода­ ря аранжировке Берта Бакарака получила прекрасную ин­ терпретацию и стала больше чем простой песней. Впервые я услышала ее в исполнении вокальной группы, и особого впечатления она на меня не произвела. Правда, моя дочь настаивала на том, чтобы я включила ее в свою программу в аранжировке Берта Бакарака. В конце концов им вместе удалось меня уговорить. Впервые я спела ее в Париже в 1959 году, а через год записала на пластинку на француз­ ском, английском и немецком языках. Немецкий текст был написан мною в соавторстве с Максом Кольпе. Песня «Куда исчезли все цветы?» стала основной в моей программе. Я пою ее иначе, чем Сигер. Спев все куплеты, возвращаюсь к начальной строфе, и оттого моя версия стала еще драма­ тичней. В оркестре начинала одна гитара, затем один за другим вступали остальные инструменты, и на последнем рефрене снова звучала только одна гитара. Это было пре­ красно. Когда я выразила Бакараку свой восторг, он улыб­ нулся и сказал, что Бетховену такое на ум пришло задолго до него. Мы путешествовали много, долго и далеко. По всему бе­ лому свету. Бакарак еще не видел мир, он был счастлив. Я стирала ему рубашки и носки, сушила его смокинг в теат­ ре в перерыве между представлениями. Он благосклонно принимал все. Но никогда не расслаблялся, всегда был пре­ дельно собранным и после каждого представления разбирал мои ошибки и удачи. Везде, где бы мы ни выступали, мне не столько важны были аплодисменты, вызовы на бис (шестьдесят девять — рекордное число, которое я помню), как знать одно, про­ честь в его глазах — хороша ли я была или не очень. Плохо­ го выступления у меня никогда не было — тут его заслуга. Бывали и такие вечера, когда он обнимал меня и говорил: «Великолепно, малышка, совершенно великолепно!» Я жила только для того, чтобы выступать на сцене и до­ ставлять ему удовольствие. Конечно, это была сенсационная перемена в моей профессии. Он дирижировал оркестром с завидным терпением и крепко держал все в своих руках. Оркестранты видели в нем прекрасного музыканта, ценили его превосходное знание партитуры и каждого отдельного инструмента. Их любовь к нему объединялась с моей. У Берта Бакарака был отличный слух. Он без устали об­ ходил зрительный зал, чтобы с разных точек прослушать звучание инструментов. Затем уже на сцене налаживал мик­ рофоны, договаривался со звукорежиссерами (которые, так же как и музыканты, обожали его). Интуиция всегда подсказывает музыканту предел, когда уже ничего больше нельзя «выжать» из оркестра. В таких случаях Бакарак говорил: «Все, ребята, хватит!» И мы пони­ мали, что он «почти доволен». Я не знаю, сколько лет длился этот счастливый сон. Я знаю: больше всего он любил Россию и Польшу, потому что скрипки там звучали прекрасно, как нигде в мире, и ар­ тисты там окружены вниманием и особым уважением. Он любил Париж и испытывал особое чувство к Скандинавии. Может быть, потому, что там девушки красивые, — но это так, шутка. Он радовался всем поездкам. Он любил Южную Амери­ ку, где записали одну из лучших моих пластинок — «Дитрих в Рио». Ночью он уходил в горы, чтобы послушать звук ба­ рабанов. Его всегда интересовали мелодии стран, где он ос­ танавливался пусть даже на короткий срок.

Мы приехали в Западный Берлин, чтобы записаться на пластинку, и в этот же день он отправился в Восточный Берлин, в оперу, которая славилась своими музыкантами. Он был неутомим в своем восхищении. Ему есть что вспомнить... Дни, которые провел в Ленинграде с прекрас­ ной девушкой, гуляя вдоль Невы, или то, что там же, в Ле­ нинграде, ему дали комнату, в которой спал сам Прокофьев. Он будет вспоминать о любви и поклонении всех, кто с нами ездил. Вспомнит он огорчения и разочарования. Например, те, которые испытал в ФРГ в 1960 году, где меня бойкотирова­ ли в Рейнской области, плевали в меня, а мне приходилось выходить на сцену. Я справилась благодаря его помощи и своему немецкому упрямству. Да! Время, проведенное с Бертом Бакараком, было самым прекрасным, самым удивительным. Это была лю­ бовь. И пусть бросит в меня камень тот, кто на это осме­ лится. Бакарак не только замечательный музыкант, но и пре­ красный человек — нежный и предупредительный, дерзкий и смелый, всегда умеет отстаивать свои убеждения. И вмес­ те с тем очень деликатный и уязвимый. Он достоин обожа­ ния. Сколько есть еще таких людей, как он?...Но вот наступил день — даже теперь не могу говорить об этом без боли, — когда Берт Бакарак стал знаменит и не мог больше путешествовать со мной по свету. Я поняла это и никогда не упрекала его. Я продолжала работать как марионетка, пытаясь имити­ ровать создание, которое он сотворил. Это мне удавалось, но все время я думала только о нем, искала за кулисами только его, снова и снова должна была преодолевать возни­ кавшую жалость к себе. Он продолжал делать для меня аранжировки, если ему позволяло время. Но его стиль дири­ жирования, манера игры на рояле стали настолько неотъем­ лемой частью моих выступлений, что, оставшись без него, я потеряла ощущение главного — радости и счастья. Когда он покинул меня, я хотела отказаться от всего, бросить все. Я потеряла того, кто давал мне стойкость, по­ 2/ теряла своего учителя, своего маэстро. Израненная до глу­ бины души, я очень страдала. Вряд ли он ясно представлял, сколь велика была моя зависимость от него. Он слишком скромен, чтобы принять такое на свой счет. Это не его, а моя потеря. Мне не хотелось бы знать, что он грустит сей­ час. Возможно, он вспоминает время, когда мы были ма­ ленькой семьей. Может быть, этого ему не хватает. Ревность — болезнь, преследовавшая меня всю жизнь, но не по моей вине. Так было и с моим шофером Бриджесом, с которым я познакомилась в Калифорнии и очень подру­ жилась, когда моей дочери грозило похищение;

так было и с работниками студии. Ревновали меня и маникюрши, и па­ рикмахеры, и фотографы студии, и служащие рекламы... Не составляли исключения и режиссеры, как большие, так и средние, вроде Тея Гарнетта и Джорджа Маршалла. Вполне естественно, что, когда я стала певицей, все ди­ рижеры ревновали меня к Берту Бакараку (он был единст­ венный, кому я полностью доверяла, на кого я могла всеце­ ло положиться, и не без основания). Ревность сопровождала меня везде по белому свету. Но я никого не упрекала, ни­ когда не говорила: «Берт сделал бы это иначе!» Я держала язык за зубами или, точнее говоря, раскрывала рот и пела так, как он меня учил. Моя потеря ощущается и сегодня, но это мое личное дело. Ревность моих дирижеров становилась все заметнее и подчас очень мешала мне. До конца своей жизни Берт Бакарак будет отрицать, что сделал для меня очень много. Он никогда не хотел хвастать­ ся тем, что содействовал росту моей славы, и не считал своей особой заслугой, что был дирижером, аккомпаниато­ ром, аранжировщиком, учителем киноактрисы, которая вы­ брала новое амплуа — исполнительницы песен. Дирижеры ревновали к нему не только за мою предан­ ность — они терпели неудачу там, где он преуспевал. Он окончил музыкальную академию в Монреале, а затем Джульярдскую школу5. Теперь Бакарак — известный компози­ 9 тор, многосторонне образованный, уважаемый маэстро, и неудивительно, что менее талантливые музыканты завидова­ ли ему. Ревность разрушила не одну жизнь, но, к счастью, не мою. Я никогда ни к кому не ревновала. Я даже не знаю, что это такое. Жак Фейдер, известный французский режиссер, ревно­ вал меня ко всем прежним режиссерам. Особое удовольст­ вие доставляло ему мучить меня перед всей съемочной груп­ пой. Правда, однажды, когда я должна была сниматься об­ наженной в старомодной ванне, он вдруг смягчился и при­ знался, что очень ревнив. Только один человек не страдал синдромом ревности — это Фрэнк Борзейдж. Я любила его за многое. Любила и за то, что он поставил фильм «Желание»;

кстати, неверно, что эту работу приписывают одному Эрнсту Любичу — автору сценария. Ревновали друг к другу и операторы, доказывая, что именно они изобрели оригинальную световую технику, ко­ торую в действительности создал фон Штернберг. Подобное, по-видимому, происходило и с дантистами, которые клялись на Библии, что именно они удалили мои коренные зубы, чтобы придать лицу столь знаменитые ныне очертания. Слава Богу, в моей семье ревности не было. Судьба на­ градила меня интеллигентным мужем, необыкновенно умной дочерью и прекрасными друзьями. После фильма «Нюрнбергский процесс» я решила боль­ ше не сниматься в кино. Слишком много времени отнимали гастрольные поездки по всему свету. И все же главное не в этом. Мне не нравились тяготы, которые приносят актерам киносъемки. Я предпочла сцену, потому что она давала сво­ боду самовыражения, свободу от камеры, от диктата режис­ серов. Я перестала зависеть от продюсеров и т.д., и т.д., и добилась свободы делать то, что хочу. Мне не нужно больше играть один и тот же тип женщи­ ны «не очень добродетельной» — амплуа, навязанное кине­ матографом. На сцене я сама выбираю песни и пою их, как требует текст. Сцена стала моим раем, я покинула ее лишь на короткое время, когда согласилась выступить в специальной програм­ ме для американского телевидения. Для этого я приехала в Англию. Руководство приняло все мои условия. Что касается ху­ дожественной стороны дела, то в ней они и сами не очень разбирались. В Лондоне для съемки арендовали еще не со­ всем готовое театральное помещение, потому что я предпо­ чла его студии в Нью-Йорке. Как я сейчас понимаю, моти­ вы, руководившие мною, оказались несостоятельны. По­ скольку я давно любила английскую публику, мне казалось, что я смогу вызвать ее особое расположение, а это, естест­ венно, повлияет и на мое настроение. Но все оказалось не так. Я не знала, что в Англии существует закон, запрещаю­ щий снимать в кино или для телевидения публику, которая заплатила деньги за билеты. Зрителей на съемку полагается «приглашать». А это означало, что сотни входных билетов раздавались служащим различных компаний, которые не имели ни малейшего интереса к моему шоу и передавали свои билеты другим, таким же незаинтересованным людям. Такова была аудитория, с которой пришлось встретиться и вступить в противоборство. В зале стояли камеры, снимавшие зрителей, и, как мне казалось, им нравилась вся эта процедура: жены поправляли галстуки своим мужьям или сами приглаживали волосы в радостном ожидании движущейся камеры. Кроме того, возникли и другие трудности. Оркестр под руководством Стена Фримена обычно находился на сцене за моей спиной. Теперь же его поместили в кулисе за занаве­ сом. Это исключало контакт между мной и дирижером. Чтобы слышать меня, он должен был надевать наушники. Ну а видеть меня он просто не мог. Будучи человеком вос­ питанным, он не протестовал, а жаль. Я же не протестовала, потому что, хотя меня и считают «темпераментной», в общем-то я покорная овечка. Я была довольна тем, что мы не расходились в ритмах и звучании. Я говорила себе: «Не раскачивай лодку. К чему создавать трудности?». Я пела все свои песни на всех знакомых мне языках. Повторяла их снова и снова. Необходимо было предотвратить катастрофу, которая происходила на моих глазах. Не подумайте, что уровень американского телевиде­ ния так высок, что я не могла до него подняться. Ниже и быть не может. Не о нем я беспокоилась. Я просто хотела показать хорошее, интересное шоу, такое же, какое было у меня на Бродвее и во всем мире. Но это мне не удалось. И не только по моей вине, хотя я и чувствовала свою ответственность. Я этого не забыла. Воз­ можно, после моей смерти они еще раз пустят эту пленку в эфир. И Бог с ними. Безусловно, я записывала и пластинки. Причем делала это очень охотно. Ведь запись можно повторять вновь и вновь, пока не получится хорошо. Когда стоишь на сцене, никакие повторения невозможны. Никто из великих певцов не может сказать зрителям: «Подождите, получилось не очень хорошо, я еще раз спою эту песню». Но процесс грамзаписи позволяет повторять столько раз, сколько необ­ ходимо. Гениальный американский продюсер Митч Миллер по­ нимает артистов лучше других. Он полон идей и обладает талантом сделать из ничего нечто. Благодаря ему я научилась получать радость и удовольст­ вие от самого процесса записи пластинки. Когда я к нему пришла, в моем репертуаре были только песни, которые я пела в фильмах. И это не доставляло мне особого удоволь­ ствия. Он изменил все. Он предложил мне сделать новые аранжировки и угово­ рил знаменитую певицу Розмари Клуни записать дуэтом не­ сколько новых песен. Все они считались очень «сексуальны­ ми» и потому не звучали по радио. С тех пор Розмари Клуни стала моей верной подругой. У нее был высокий, нежный голос. На ее фоне я звучала как бас. Петь с ней было настоящим наслаждением — и все благодаря Митчу Миллеру. Мы уже давно не встречались, но я постоянно думаю о ней. Нужно было обладать даром Берта Бакарака, чтобы, после того как все участники записи покидали помещение, садиться за пульт и проводить тщательнейшую работу — сводить звучание каждого инструмента в правильное соот­ ношение к поющему голосу, то есть сводить всю запись во­ едино. Однажды, когда мы делали запись в Берлине и ор­ кестр уже был отпущен, мы вдруг вспомнили о песне, кото­ рая не предусматривалась для этой пластинки. Следователь­ но, у нас не было аранжировки. Песню надо записать вновь. Берт Бакарак выбежал из студии, поймал нескольких му­ зыкантов, вернул их назад, второпях на нотном листе запи­ сал отдельные партии. Затем несколько раз прорепетировал. Это была песня Фридриха Холлэндера «Дети сегодня вече­ ром», — песня, полная юмора и радости жизни. Мы работа­ ли далеко за полночь, но все были счастливы. М о я п о д р у г а П и а ф. Я просто немела от ее спо­ собности жечь свечу сразу с двух сторон и в одно и то же время иметь сразу трех любовников. Рядом с ней я казалась «провинциальной кузиной». Она была занята только своими собственными чувствами, своей профессией, своей любовью к миру и своей собственной любовью. Для меня она остава­ лась «воробушком» — так ведь ее называли, но она также была и Иезавелью с ее ненасытной жаждой любви и впечат­ лений, которыми она возмещала ощущение неполноценнос­ ти из-за своего «безобразия» (как она считала). Возможно, она любила меня. Что такое дружба, она, наверное, понима­ ла, но только краешком сердца. У нее никогда не было вре­ мени сосредоточиться на дружбе. Слишком уж она себя рас­ трачивала. Когда она приехала в Америку, я была рядом с ней, по­ могала ей одеваться, когда она выступала в театре или в ночном клубе «Версаль» в Нью-Йорке. После трагедии, из­ менившей ее жизнь, я практически взяла на себя все забо­ ты. Мы собирались в аэропорт встречать Марселя Сердана. Она еще спала, когда пришло известие, что его самолет раз­ бился над Азорскими островами. Пришлось разбудить ее и сообщить о случившемся. Потом последовали врачи, таблет­ ки, уколы. Я была убеждена, что она отменит свое выступление в «Версале», но она даже слышать об этом не хотела. Я выполняла ее пожелания, но считала необходимым оговорить с дирижером сокращение программы — исклю­ чить «Гимн любви», сделать так, чтобы в этот вечер она его не пела. Я попросила осветителя убавить яркость прожекто­ ра и затем уже направилась к Пиаф. Она сидела тихо и спо­ койно и была полна решимости непременно исполнить «Гимн любви», где были слова, которых все мы так боялись: «Если ты умрешь, я тоже хочу умереть». Она не сломалась. Она пела, как будто ничего не произо­ шло, никакой трагедии. И не потому, что она доказывала своим искусством верность старому театральному принципу: «Что бы ни случилось — представление продолжается». Свою боль, страдание, горе она вложила в песню. И пела лучше, чем когда-либо. Потом долгими ночами мы сидели вместе в темной комнате отеля, взявшись за руки, и она словно пыталась вернуть Сердана. Иногда она вскрикивала: «Вот он, разве ты не слышишь его голоса?» Я старалась помочь ей за­ снуть, зная, что это состояние должно пройти. Оно мино­ вало. Прошло время, и она сообщила, что выходит замуж. Я перенесла и эту бурю. Церемония должна была состояться в нью-йоркской церкви. Она хотела, чтобы я была свиде­ тельницей, но, поскольку я не католичка, она позаботилась о том, чтобы в порядке исключения мне дали на это разре­ шение. В день церемонии я пришла к ней рано, чтобы помочь одеться. Я нашла ее обнаженной в своей постели. Так тре­ бовал обычай. Она верила, что, если сделать так, счастье будет сопутствовать молодоженам. Она надела маленький изумрудный крест, подаренный мною. В этой печальной комнате вдали от своего дома она казалась покинутой и одинокой. Вскоре она вернулась во Францию. Мы продолжали под­ 22?

держивать нежные отношения. Много позднее я покинула ее, потому что не могла больше бороться с ее пристрастием к наркотикам. Я понимала, почему она это делает, но отказывалась с этим мириться. Ситуация вышла из-под контроля. Любая попытка поговорить с ней наталкивалась на непробиваемую стену — наркотики. В те дни наркотики еще не были такими ужасными. На­ пример, на рынке еще не появился героин. Одним словом, я ничем не могла помочь своей подруге. К счастью, она не была одинока. Рядом с ней постоянно находился молодой человек, который ее боготворил. Для меня Эдит Пиаф — потерянное дитя. Я жалею ее, печалюсь о ней и вечно храню в своем сердце. Э л и з а б е т Б е р г н е р — идол тысяч и мой кумир тех давних лет, до «Голубого ангела». Как я уже говорила, она была добра к нам, начинающим, но все равно я всегда робела перед ней. Попытаюсь объяснить. Иногда встреча­ ешь некоторых людей и приходится просто бороться со страхом — настолько действует обаяние личности и имени. Со мной это происходило много раз. А если притом эта знаменитость еще и очень большая артистка, становится страшнее. Появление Бергнер в Берлине в конце 1920 года стало величайшей сенсацией. Она была признана королевой евро­ пейских сцен, той, которую «часто копировали, но чьего со­ вершенства никогда не достигали». Она была подобна духу — просто «Бергнер». Короткие волосы и «локон Берг­ нер» на лбу были модой того времени. Она говорила по-не­ мецки в своей собственной манере — акцент на неожидан­ ном слоге. Она играла с публикой, очаровывала, околдовы­ вала ее до одурманивания. Много позднее, встречаясь в Голливуде, в Англии, мы подружились. Однако до сих пор я не решаюсь позвонить, мне страшно ее беспокоить. Это осталось еще с тех лет. Не­ легко общаться с великими, и, естественно, великие не знают этого. Ведь потому они и великие.

Я слышала — она пишет книгу о своей жизни. Одинокая работа. Я приветствую своей пишущей машинкой ее пишу­ щую машинку с любовью и поклонением. Х и л ь д е г а р д К н е ф я увидела в первый раз в 1948 году. Если в Голливуде появлялся европеец, то сразу звонили мне.

Верили, что только я могу устроить жизнь но­ вичка или по крайней мере облегчить ее. Она была очень самостоятельна и хорошо чувствовала берлинский юмор, хотя и не была берлинкой. Мы хорошо понимали друг друга, словно были сестрами. Ей было нелегко научиться говорить по-английски. Я ей помогала, как могла. А вообще она не была одинока, ее ок­ ружали бесчисленные помощники и поклонники. Я постоянно восхищалась ею. Не только красотой — а она была по-настоящему красива, — но необыкновенной силой воли и умом, столь редким среди представителей нашей профессии. Хотя в Америке было много сложностей, Хильдегард су­ мела сделать там фильм. Однако настал день, и я посовето­ вала ей вернуться в Германию. И до сих пор считаю, что поступила правильно. Она не была счастлива в Америке. Мы встречаемся с ней, если оказываемся в одном городе. До сих пор она — моя лучшая подруга. Я от души радуюсь ее берлинскому юмору. Время не может разрушить нашу дружбу. Хилькинд, будь спокойна и защити тебя Бог! Я много путешествовала по свету, постоянно возвраща­ ясь в те страны, которые любила. Снова и снова я пела в Париже, в «Олимпии» и театре Пьера Кардена. Карден встретил меня по-царски и сразу же предложил продлить га­ строли. Я согласилась, потому что любила Париж, любила Кардена, его великодушие и щедрость. Больше, чем ктолибо другой, он заботился об артистах и своих коллегах. Итак, я много гастролировала. Хотелось бы сказать о странах, в которых я была, и о том, что я там встретила. Начну с России, где, как ни в какой другой стране, забо­ 8— тятся об артистах. Так же о них заботятся и в Польше, хотя возможностей тут меньше. Скандинавские страны — здесь холодно, зато сердца го­ рячие. Англия — за интеллигентной изысканной сдержанностью можно ощутить огромное тепло. Япония — слишком запутанная страна, полная сил и ог­ ромного желания нравиться. Италия — слишком темпераментна, чтобы вызывать до­ верие. Испания — все хорошо, но никакой организации. Мексика — много шуток, но полный хаос. Австралия — хороша, но там настоящие педанты. Гавайи — подлинное состояние отдыха на сцене и вне ее. Южная Америка — захватывает во всех отношениях. Голландия — великолепно, никаких жалоб. Бельгия — прекрасная страна, настоящие профессиона­ лы. ФРГ — все могло бы быть великолепно, если бы не странное сочетание любви и ненависти, с которыми я там встретилась. И з р а и л ь : большие города и киббуци. Все они запе­ чатлелись в моей памяти. Несколько песен из моего репер­ туара я исполняла только на немецком. Их нужно было либо исключить из программы, либо испрашивать особого разрешения исполнять по-немецки. Должна подчеркнуть, что к тому времени — мои гастро­ ли проходили в июне 1960 года — в Израиле не выступило ни одного артиста, использующего немецкий язык. Так что я была заранее готова петь песни только на французском или испанском. Однако публика потребовала, чтобы я вы­ ступала на родном языке. Я пела старинные немецкие песни, шлягеры 20-х годов. Песни печальные, веселые и иг­ ривые. Когда я закончила программу старой еврейской пес­ ней — в зале началось бурное ликование. Этой песне меня научила стюардесса самолета, на кото­ ром мы летели в Тель-Авив. Пока я заучивала слова, Берт написал мелодию и сделал оркестровку. Оркестр превзошел его самые смелые ожидания. Особенно хороши были скрип­ ки. Мы выступали в Аудиториуме имени Фредерика Манна, а также в самых больших театрах Иерусалима и Хайфы. В киббуце мы использовали только фортепиано, барабан и гитару. К месту выступления пришлось пробираться окопа­ ми, в сопровождении группы ребятишек. Где-то в отдалении слышалась стрельба. В больших городах всегда имелся ресторан, который ос­ тавляли для нас открытым, чтобы после работы мы могли поесть. И где бы мы ни были, к нам относились с трога­ тельной заботой. С большой любовью я думаю о России. После первой мировой войны в моем родном Берлине оказалось много русских. Мы, молодежь, были захвачены их мастерством, их романтическим подходом к повседневной жизни. Сентиментальная по натуре, я находилась в близком контакте с русскими, которых знала, пела их песни, училась немного их языку, который, кстати, очень трудный. Среди русских у меня было много друзей. Позднее мой муж, кото­ рый довольно бегло говорил по-русски, укрепил мою «русоманию», как он это называл. Русские могут петь и любить, как ни один народ в мире. Однажды я прочитала рассказ «Телеграмма» Паустовско­ го. (Это была книга, где рядом с русским текстом шел его английский перевод.) Он произвел на меня такое впечатле­ ние, что ни сам рассказ, ни имя писателя, о котором прежде не слышала, я уже не могла забыть. Мне не удавалось ра­ зыскать другие книги этого удивительного писателя. Когда я приехала на гастроли в Россию, то в московском аэропорту спросила о Паустовском. Тут собрались сотни журналистов, они не задавали глупых вопросов, которыми мне обычно досаждали в других странах. Их вопросы были очень интересными. Наша беседа продолжалась больше часа. Когда мы подъх* езжали к моему отелю, я уже знала о Паустовском все. Он в то время был болен, лежал в больнице. Позже я прочитала оба тома «Повести о жизни» и была опьянена его прозой. Мы выступали для писателей, художников, артистов, часто бывало даже по четыре представления в день. И вот в один из таких дней, готовясь к выступлению, Берт Бакарак и -я находились за кулисами. К нам пришла моя очарова­ тельная переводчица Нора и сказала, что Паустовский в зале. Но этого не могло быть: мне ведь известно, что он в больнице с сердечным приступом, — так мне сказали в аэропорту в тот день, когда я прилетела. Я возразила: «Это невозможно!» Нора уверяла: «Да, он здесь вместе со своей женой». Представление прошло хорошо. Но никогда нельзя этого предвидеть, — когда особенно стараешься, чаще всего не достигаешь желаемого. • По окончании шоу меня попросили остаться на сцене. И вдруг по ступенькам поднялся Паустовский. Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа вы­ сказать ему свое восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени. Волнуясь о его здоровье, я хотела, чтобы он тотчас же вернулся в больницу. Но его жена успокоила меня: «Так будет лучше для него». Больших усилий стоило ему прийти, чтобы увидеть меня. Вскоре он умер. У меня остались его книги и воспоминания о нем. Он писал романтично, но просто, без прикрас. Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно. Хочется сказать и еще об одном. Во время гастролей я никогда не спускаю глаз с «музыкального саквояжа». Он столь же важен, как и мои костюмы. В нем ноты для пред­ стоящих выступлений и песен, которые я пою не всегда. В самолете эту сумку я заталкиваю под свое сиденье или держу под пледом на коленях. Я никогда не выпускаю «му зыку» из своих рук. Что мы все без наших нот? Я была хра­ нителем этого сокровища и сама заботилась, чтобы нужные ноты лежали на пультах, где бы мы ни играли. Это стало моей священной обязанностью. Во время наших гастролей в Москве произошел такой случай. Я стояла в кулисе и ждала своего выхода. Берт Бака­ рак был уже на сцене. Занавес еще не открывался. Берт всегда говорит с музыкантами перед представлением и, если не знает их языка, объясняется с ними на музыкальном жаргоне. Неожиданно везде погас свет. На сцене полная темнота, даже лампочки на пюпитрах не горят. Берт подошел ко мне и сказал, что начинать нельзя: невозможно прочесть ни одной ноты. В этот момент подошел человек — как оказалось, «пер­ вая скрипка» — и сказал по-немецки: «Пожалуйста, давайте начнем. Мы знаем вашу музыку наизусть, нам не нужен свет». Он вернулся на свое место, а я дала Берту знак — на­ чинать представление. И действительно! Они знали каждую ноту и играли вели­ колепно. По окончании концерта мы с Бертом расцеловали каждого музыканта, а затем вместе поужинали с водкой и икрой. Я любила устраивать пышные обеды для всех, вклю­ чая жен и родственников....Сцена была моим раем. И в этом раю был Джо Девис, который самую грязную, унылую сцену мог превратить в сверкающий, блестящий мир. Даже когда мы играли в анга­ рах и просто невозможно было представить, что можно здесь сделать, ему удавалось их украсить. Иногда он сидел на полу далеко от меня, держа в руках прожектор. Он — не­ превзойденный мастер сценического освещения. Я выпол­ няла каждое его желание. Он никогда не пасовал — делал все, даже невозможное. Вся труппа обожала его, и когда надо было прощаться, в его честь был устроен вечер. Я бо­ готворила и его, и нашу дружбу. Мы были в Польше глубокой зимой. Театры здесь пре­ красны, но города только-только начинали восстанавливать­ ся, многое еще было разрушенным.

В Варшаве мы жили в единственном действовавшем в то время отеле. Во всех городах, в которых мы играли, для меня устраивали гардеробную. И везде люди с необычайной теплотой принимали наши представления. Женщины выстраивались в коридоре и становились на колени, когда я выходила из комнаты, целовали мне руки, лицо. Они говорили, что в гитлеровское время я была вмес­ те с ними. Весть об этом проникала даже в концентрацион­ ные лагеря и давала многим надежду. Кроме поцелуев они дарили мне и подарки. Большую часть времени я плакала. Я шла на площадь к памятнику жертвам восстания в гетто и плакала там еще больше. Из­ давна меня переполняла ненависть к Гитлеру, и тогда, когда я стояла там, где когда-то было гетто, моя ненависть затме­ вала горизонт, разъедала мое сердце. Я чувствовала себя ви­ новатой за всю немецкую нацию, как никогда с тех пор, когда мне пришлось покинуть Германию. Я сама, совершенно самостоятельно, без какой-либо чужой помощи много сделала для того, чтобы загладить это чувство вины, и надеюсь, кое-что мне удалось. А может быть, и нет. И сегодня, по прошествии стольких лет, когда я вижу книги с изображением Гитлера, я кладу на обложку руку. Я не переношу это лицо, уставившееся на меня. Моя родная страна капитулировала перед Гитлером, по­ следовав за ним как слепая. Она захотела фюрера. Иметь фюрера для немцев настоятельная необходимость. Мне тоже нужен «фюрер» — тот, кто говорит, что я должна делать и куда направляться. Но за Гитлером я бы точно не пошла. Всему есть границы. Если бы я оказалась в Германии в то время, это обернулось бы для меня несчастьем. Он изложил свои планы в письменном виде, но никто не воспринял его книгу серьезно. А ведь он описал все — пункт за пунктом. Он не был безумцем, как раз наоборот — точно знал, что ему делать. Германия — чудесная страна. Но когда я в первый раз после войны вернулась на родину, меня встретили там с лю­ бовью-ненавистью. В газетах меня называли предательни­ цей и награждали разными непристойными прозвищами.

Разбрасывались листовки, в которых фанатики призывали взорвать театр, в котором я должна была выступать. Эти люди продолжали мечтать о режиме фюрера. И несмотря на их усилия, билеты были распроданы задолго до начала га­ стролей. Успех был огромным. О своих переживаниях, связанных с посещением Герма­ нии, я рассказала генералу Де Голлю, который был моим большим другом. Он знал мой оптимизм и предполагал, что риск посещения Германии в подобных условиях ничем не оправдан. По его настоянию мои следующие европейские гастроли я решила закончить в Голландии, а не в Германии, как пла­ нировалось прежде. В одном интервью меня спросили, почему Германия зла на меня. Причин несколько. Первая: потому что я уехала в Америку. Вторая: потому что после войны я не вернулась назад, в Германию. Третья: потому что я вернулась. Они были злы на меня, потому что мои поступки оказа­ лись правильными. Как женщина в несчастливом браке, я поняла это лишь через определенное время. Все непросто, совсем непросто. В конце концов, это моя родина. Если бы не Гитлер, я бы продолжала жить там до сих пор. Это моя личная потеря, а не чья-то. В Висбадене, в ФРГ, со мной произошел несчастный случай. Как всегда, я сидела верхом на стуле и исполняла песню «О малышке». Единственный луч прожектора осве­ щал только мое лицо. Заканчивая песню, я обычно уходила за кулисы, и луч прожектора следовал за мной. На сей раз я не рассчитала площадку сцены, — уходя, слишком взяла влево и... упала через рампу. Странное ощущение, когда нет опоры под но­ гами. Исполняя песню, левую руку я, как обычно, держала в кармане брюк и при падении почувствовала: что-то про­ изошло с моим плечом. Все же я нашла дорогу назад, на сцену, и увидела пустой стул, на который испуганный осве­ титель все еще направлял луч. Я снова села на стул и услы­ шала тихий странный звук: капли пота падали на мою крахмальную фрачную манишку. Я не могла вспомнить на­ чальные слова песни, которую решила исполнить еще раз. В ухо ударил звук, подобный гонгу. Что бы это могло зна­ чить? Постепенно поняла: Берт Бакарак снова и снова уда­ рял по клавишам, давая знак для вступления к песне. Он не сомневался, что я выйду и спою еще раз, что я и сдела­ ла. Я исполнила еще две песни и станцевала финал со своим кордебалетом. Левую руку я все еще держала в кар­ мане брюк. После концерта я ужинала с фон Штернбергом, который приехал вместе со своим сыном. И только позднее, уже в номере, у меня возникла мысль: а не является ли ушиб чемто более серьезным? Я позвонила дочери в Нью-Йорк. Нужно сказать, что я всегда, когда у меня возникают трудности, звоню дочери. Она знает все, что хочет или должна знать. Кроме того, она прекрасная актриса, у нее есть муж и четверо детей. Она готовит, содержит в порядке дом, но, когда я нуждаюсь в ее помощи, она может приехать, как бы далеко я ни находилась. Она настоящая «маркитантка», ма­ тушка Кураж-младшая, советчица для всех, кому нужен совет. В ее списке я стою под номером один, следующим идет ее отец, о котором она заботилась, когда я работала. И неудивительно, что она посоветовала пойти в находящий­ ся в Висбадене американский госпиталь ВВС и сделать рентгеновский снимок. Не спрашивайте, откуда она знала о существовании этого госпиталя. Я уже давно привыкла к ее удивительному всезнайству. После бессонной ночи Берт Бакарак и я пошли в госпи­ таль. Приговор был — перелом плеча. Вначале мы даже за­ смеялись. Но Берт смеялся недолго. Он был довольно бле­ ден, когда вернулся от рентгенолога. Врач сказал, что это типичная «травма парашютистов». Мне приходили на па­ мять все мои посещения десантников, но я не могла при­ помнить ни одного человека с загипсованным плечом. П оэ­ тому я спросила: «Но мне не потребуется гипсовая повязка, не правда ли?» Врач сказал: «Во время войны мы просто привязывали руку к телу, и все заживало». Это было как раз то, что я и хотела услышать. Подождав, пока высохли рент­ геновские снимки, вместе с Бертом (которому этого не очень хотелось) я уехала на машине в следующий город. Поясом от плаща я крепко привязала руку к телу. Берт никогда не говорил: «Давай отменим турне». Он знал, что я против отмен. Он, конечно, был обеспокоен слу­ чившимся, но не уговаривал меня отказаться от выступле­ ний. И это было прекрасно — он был для меня высшим по­ велителем. Возможно, ему и не нравилось, что я его так на­ зывала. Но так было до самого конца. День, когда это кон­ чилось, я охотно бы забыла. В тот же вечер я выступала. Рука теперь была крепко привязана куском материала, который у меня всегда имел­ ся в запасе для возможного ремонта. Турне прошло до­ вольно хорошо. Единственная трудность состояла в том, что мне приходилось петь, жестикулируя одной рукой, а не двумя. Первое выступление показало, как это трудно. Вытянутая рука создает даже некоторое драматическое ощущение, но две — уже нечто другое: тут полная покорность, крик о по­ мощи и сострадании. Обсуждая с Бертом возникшую проблему, я искала выход — он был один: петь, не прибегая к помощи рук. Для достижения определенного эффекта достаточно и одной руки. И это оказалось лучше, чем я ожидала. Плечо быстро поправлялось. Я уже могла сама причесываться. Мы, конеч­ но, были застрахованы — и мой продюсер Норман Грантц, и я. Однако прерывать турне я не хотела, равно как и полу­ чать деньги по страховке. Я позвонила Норману Грантцу, он был в то время в Южной Америке с нашей горячо любимой Эллой Фицджералд6. Он разрешил мне прервать турне в 0 любой момент, когда посчитаю нужным, если не буду тре­ бовать страховку. Мы продолжали выступать и закончили турне в ФРГ, в Мюнхене, с большим успехом.

* * * Про меня не раз писали в газетах, что я и шага не сде­ лаю без совета моего астролога. Это совершеннейшая чепу­ ха! Действительно, я заинтересовалась астрологией еще мо­ лоденькой девушкой. Но изучать ее не изучала. Кстати, в энциклопедии астрология называется псевдонаукой, которая утверждает «мнимое воздействие луны, солнца и звезд на человеческие поступки». Вместо выражения «человеческие поступки» им бы следовало написать «на человека». Конечно, можно обсуждать способ этого воздействия, но отрицать его! Это выше моего разумения! Мы же признали влияние дня и ночи на наше тело. Никто не отрицает того факта, что луна влияет на воду. А кто возьмется спорить с садовником, который знает со­ вершенно точно, в какую фазу луны лучше всего высажи­ вать растения? А как же быть с лунатиками? Известно, что в дни полнолуния у полиции прибавляется работы. Возбуди­ мость людей в такие дни резко возрастает. Короче: нелепо верить, что мы, люди, имеем защиту от природных сил. И то, что мы еще не научились точно определять это влия­ ние, не дает нам права его отрицать. Это не значит, что по поводу каждого своего шага нужно консультироваться с астрологом. В повседневной жизни следует прежде всего доверять своему разуму и чувствам. Во всяком случае, множество неправильных решений я приня­ ла совершенно самостоятельно — без помощи астролога. Прежде всего это касается несчастных случаев. В Висбадене мне помогла дочь. А что же случилось в Вашингтоне? Мой дирижер Стен Фримен случайно потянул меня к себе, и я свалилась в оркестровую яму. К счастью, я ничего себе не сломала, но содрала на ноге большой кусок кожи. На этом месте в течение нескольких дней образовалась от­ крытая рана. С этого момента в моей жизни началась цепь различных происшествий, доставивших моему телу немало физических страданий. Поначалу я не восприняла серьезно произошедшее со мной. В Вашингтоне я была одна, без родственников, и прошло 12 часов, прежде чем я обратилась к врачу. Вместо того чтобы сразу поехать в военный госпиталь имени Уолте­ ра Рида (как участница войны я имела на это право), я си­ дела в отеле и пыталась найти врача. Конечно, я нашла его, но он ничем не смог мне помочь. Я никогда не отменяла своих гастролей, так и сейчас с открытой раной на ноге я переезжала из города в город. По­ ложение стало совсем критическим, рана на ноге никак не хотела заживать. Когда мы оказались в Техасе, я позвонила моему добро­ му другу доктору Дебейки6 и спросила, не может ли он 1 встретиться со мной. Конечно, он дал согласие. И в первый же свободный от выступлений день я выехала в Хьюстон. Дебейки поджидал меня у входа в госпиталь. Он внима­ тельно осмотрел мою ногу и сказал, что для заживления раны потребуется пересадка кожи. Мне еще предстояло от­ работать три дня в Далласе. «Ни в коем случае не затягивай­ те», — предостерег он меня. Через три дня я уже была в Хьюстоне. Меня сразу поло­ жили на операционный стол, даже не дав снять с ногтей лак. Хирург, который делал мне операцию, за два дня до этого осуществил сложнейшую операцию по пересадке сет­ чатки. Да, доктор Майкл Дебейки умел все. Когда я очнулась от наркоза, то увидела, что моя нога за­ кована в гипс, а с левого бедра взят приличный кусок кожи. Бедро саднило и имело алый цвет. Рядом с моей постелью стояла инфракрасная лампа и высушивала кожу. Когда я спросила Дебейки, почему понадобилось столько кожи, он ответил: «Если бы кожа не приросла, мы бы взяли из холо­ дильника оставшуюся часть и попытались повторить все сначала». Конечно, в глубине души я не верила, что пересадка кожи даст результат, потому что за прошедшие месяцы ус­ пела растратить весь свой знаменитый оптимизм. И напрас­ но! Потому что Методистский госпиталь доктора Дебейки является самым лучшим лечебным заведением мира. Чудес­ ные палаты, любовный уход за больными. Доктор посещал меня по два раза на дню. Я буду благодарна ему до конца дней своих и также еще многим людям, которые вместе с ним боролись за мое здо­ ровье. Мое восхищение им неизменно увеличивалось отто­ го, что я знала, сколько сил он вкладывал в руководство своей клиникой. Он работал день и ночь. Гипсовая повязка состояла из двух частей, так что врачи имели возможность наблюдать за состоянием раны. На день Святого Валентина повязку сняли, под ней была розовая кожа. Розовый цвет означал жизнь. Мертвая кожа — черно­ го цвета. Однако прошло еще три недели, прежде чем мне разре­ шили тихонько прогуливаться по коридорам госпиталя. На­ конец пришло время прощаться. Доктор Дебейки обнял и поцеловал меня и сам посадил в свой автомобиль. Он делал это с такой заботой и нежностью, что на глаза невольно на­ ворачивались слезы. Великий человек! Безукоризненный доктор! Таких на свете не много. Если с вами случилось несчастье — стремитесь попасть именно в клинику доктора Дебейки. Обещаю вам, что там вы получите все самое лучшее, и прежде всего любовь и внимание со стороны персонала. Там они не находятся в прямой зависимости от уплаченных вами денег. Я уже говорила, что никогда не пропускала ни одного выступления, несмотря на простуду или какое-нибудь дру­ гое недомогание. Приходила в театр за час или два до нача­ ла представления. Так было всегда до того злосчастного ве­ чера, когда, споткнувшись за сценой о кабель, я упала и сломала левое бедро. Это произошло в Сиднее, в послед­ нюю неделю моего турне по Австралии. Мой продюсер взвалил меня на плечо, отнес в гримерную и отменил шоу. Я с трудом добралась до отеля и еле дождалась утра, чтобы сделать рентген. Я не могла поверить, что получила серьез­ ную травму. Это я-то, старый оптимист! Я провела бессонную ночь. Врачи сказали, что у меня раздроблена шейка бедра. Все случилось на ноге с «новой кожей». В состоянии крайнего у п а д к а духа я позвонила док­ тору Дебейки в Хьюстон. Он настоял на том, чтобы погово­ рить с австралийскими врачами. А потом порекомендовал мне обратиться к лучшему ортопеду Америки. Он распростер надо мной руки, чтобы облегчить Мои страдания, — он и его помощница Соня Фарел, ангел сострадания и милосердия. Немного позднее на борту самолета меня транспортиро­ вали в Калифорнию, в университетскую клинику. В Кали­ форнии как раз находился мой муж, я хотела, чтобы он был рядом со мной. Университетская клиника, как и госпиталь доктора Де­ бейки, тоже в своем роде необыкновенное заведение. Там практикуют молодые умные врачи, которые принимают ре­ шения без долгих дискуссий. Они знают все новейшие ме­ тоды ортопедии, о которых мы, простые смертные, не имеем ни малейшего представления. Возле меня постоянно находился муж, и это помогало. Я пробыла в клинике три дня, во время которых меня первоклассно обслуживали. А потом меня снова загрузили в самолет и отправили в Нью-Йорк. Поскольку я была пол­ ностью лишена способности двигаться, то со мной обраща­ лись как с мебелью. Кстати, цена для такого «груза» много выше обычной. К счастью, меня сопровождала чудесная се­ стра из университетской клиники. Конечно, журналисты сразу разнюхали о моем несчастье. Газеты писали, что я перенесла операцию на бедре. Это не вполне так. Мне делали тракцию — вытяжение. В большую берцовую кость загоняется металлический штырь. Затем к ноге привешиваются тяжелые гири. Адские муки! Вот что я могу сказать об этой процедуре. Нельзя двигаться. Лежишь плашмя на спине. Полная за­ висимость от медсестер, которым нужно платить отдельно, помимо кругленькой суммы за грязную палату. Уверена, что есть и другие больницы, почище, но та, в которой находи­ лась я, была такой грязной, что приходилось просить друзей убирать в палате. Слава Богу, что у меня были друзья в Нью-Йорке. Пища — отвратительная. Уйма замороженной живности, которой каждый день придумывали новые названия. Но внутри все было так заморожено, что если бы вы попыта­ лись найти вкус пищи, то не нашли бы по причине полного отсутствия. Было здесь несколько медсестер-филиппинок, по-насто­ ящему заботившихся о больных, чего нельзя сказать об аме­ риканских медсестрах, которых интересовало лишь одно: их «права» и их «деньги». Не очень симпатичные, на мой взгляд, молодые женщины, они думали только о том, как бы урвать побольше денег, чтобы лучше обеспечить своих детей и мужей. Много месяцев пробыла я в этой больнице. Когда кончилось вытяжение, на ногу надели гипсовую повязку. На Рождество я все еще находилась в больнице. В эти дни вообще не было ни одной медсестры. И за все это я заплатила целое состояние. Это было страшное время! С моей здоровой ногой я должна была ежедневно делать упражнения под руководством врача. Физиотерапевтом была юная особа, глядя на которую было трудно представить, что она уже сдала экзамены. Она появлялась каждый день, кроме уик-эндов. Если упражнения так важны, значит, их нужно делать каждый день. Наивная, как всегда, я пыталась получить ответ на этот вопрос. Но ответа не было. Я просто лежала. Моя ошибка! Если все лечение состояло в том, чтобы просто «лежать в постели», тогда мне лучше было остаться в Австралии, где доктор Роарти был очень внимателен и мед­ сестры заботливы не в пример их американским коллегам. Но я хотела быть ближе к семье, и это заставило меня покинуть Австралию. После того как бедро срослось, мне наложили на ногу гипсовую повязку. И следующие два месяца я провела уже дома. Наконец сняли и ее, и я начала ходить. А это было сопряжено с неимоверными трудностями. Во время тракции все мышцы онемели, и надо было заставить их двигаться. Я не принадлежу к числу тех энтузиастов, которые приходят в восторг от гимнастики под команды тренера: «Раз, два, три». Да они мне и не помогли.

Я продолжала оставаться одеревеневшей и только напря­ жением воли заставила себя ходить. Получалось не очень хорошо, но я пошла — и это было для меня самым важным. Моя левая лодыжка по сей день тверда, как кусок железа, и несмотря на это я хожу. Итак, чтобы закончить хронику моих несчастных случа­ ев, должна сообщить: я немного прихрамываю, но не рас­ сматриваю это как самое большое несчастье. Я справляюсь с этим хорошо и читаю все письма, которые присылают мне соболезнующие люди. Но особенно соболезновать нечему. Осталось лишь при­ храмывание, которое можно даже назвать интригующим, если вам угодно. Со временем оно исчезнет, и тогда я буду так же хороша, как прежде. Кто знает! Так, по крайней мере, говорят. Их бы устами мед пить. В этой книге я решила писать только о хорошо извест­ ных мне вещах. И это принуждает меня к определенным ог­ раничениям. Я не уважаю людей, которые взялись писать о том, о чем имеют лишь приблизительное представление. К сожалению, я стала «писательницей» слишком поздно, когда таких великих редакторов, как Беннет Серф и Пер­ кинс, уже не было в живых. Сейчас издатели все больше за­ няты подсчетом слов в рукописи или будущих доходов. С такой работой может прекрасно справиться и компьютер. Однако Серфа и Перкинса он заменить не может. Эти ре­ дакторы действительно помогали своим авторам, а не толь­ ко занимались неконструктивной критикой. Критика в любой области искусства, будь то литература, театр или кино, если она попадает в руки садиста, обладает огромной отрицательной силой, прежде всего в Америке, где люди верят всему, что они читают. Поступая так, люди забывают, что у них есть мозги. Огромную роль в этом процессе сей­ час играет телевидение. Они покупают те продукты, кото­ рые им советует реклама, поступают так, как советует рек­ лама. Они ведут себя как покорные овечки, идущие за своим вожаком. Кстати, среди таких овечек я встречала и вполне интел­ лигентных людей, но, конечно, только в Америке. Францу­ зы, в том числе и домашние хозяйки, ведут себя по-другому. Французы — большие индивидуалисты. Уж скорее они при­ слушаются к собственному мнению и собственным ин­ стинктам, чем к рекламе. Ничего не могу сказать о влиянии телевидения в других странах. Но я убеждена, что, покуда будет существовать те­ леэкран, до тех пор в семье будут возникать конфликты между женой, с удовольствием отдающейся во власть про­ мывания мозгов, и мужем, мозг которого функционирует нормально. Победительницей, как правило, выходит жена. Ведь она ответственна за бюджет семьи и воспринимает себя как хранительницу власти в домашнем хозяйстве. Очень часто мужчина, когда его рабочий день подходит к концу, вместо того чтобы идти домой, остается со своими коллегами, чтобы немного выпить и расслабиться. Конечно, при этом он чувствует свою вину и, чтобы загладить ее, по­ купает жене украшения, а детям — игрушки. Ничего удиви­ тельного, если он начинает выпивать все чаще. Раньше мужчина был господином в доме, сейчас он все чаще довольствуется ролью кормильца. К тому же он дол­ жен держать язык за зубами. Звучит печально, не правда ли? Он не может одернуть собственного ребенка или потребо­ вать исполнять свои желания. Для этого есть мать, которая должна руководить всем этим. Большинство мужчин в Америке страдают от лишнего веса. Однако не они определяют, что нужно есть, являясь игрушкой в руках собственной жены. И, в сущности, они несчастны. Во всем мире существует убеждение, что самые счастливые люди живут в Америке. Но это не совсем так. Счастливых американцев я встречала только во время вто­ рой мировой войны, когда они получили возможность пока­ зать свою стать. А когда они вернулись назад, старая игра была продолжена. Ужасно, до какой степени монотонна жизнь большинст­ ва людей, и не только в Америке. Печально, как мало людей благодаря родительскому дому или школе получают возмож­ ность осознать ценность своей жизни. Я не могу предста­ вить собственную жизнь без музыки, живописи, танца, ли­ тературы. Когда меня спрашивают, что я делаю, когда не стою на сцене, я отвечаю: «Читаю, читаю и еще раз читаю...» Я получаю много книг, которые вышли в свет в Амери­ ке, Англии, Германии, мне все равно — хорошие они или плохие. Я знаю, что среди них обязательно найдется одна, которая мне понравится. В юности я была в упоении от Кнута Гамсуна. До сих пор помню наизусть целые главы из «Виктории», «Голода», «Кольцо сужается». Мне казалось, что я впервые изменила Гете. Но то, что Гамсун стал приверженцем нацизма, при­ несло мне горькое разочарование. К тому времени я по­ взрослела и уже умела молча сносить удары. Я не могу сказать, что с большим удовольствием читаю романы. Исключением является «Иов» Йозефа Рота. Я имела обыкновение возить с собой этот роман, но, как всегда, во время переездов и путешествий я теряла боль­ шинство дорогих мне вещей. Сейчас уже эту книгу не ку­ пишь, хотя я искала ее повсюду. Современная лирика мне не очень понятна. Может быть, я слишком старомодна, чтобы уловить ее скрытый смысл. После Рильке вряд ли найдется поэтическое произведение, способное найти глубокий отклик в моей душе. Я очень хотела познакомиться с Рильке, но, к сожале­ нию, встретить его мне не пришлось. Позднее, когда я стала известной киноактрисой, мне было гораздо легче получать доступ к людям, которых я хо­ тела видеть. Имя делало чудеса! Но я пользовалась им толь­ ко для того, чтобы помочь другим. Для полезного, доброго дела слава была нужна. Наверное, удивительно, что у меня так мало любимых писателей: Гете, Рильке, Гамсун, Хемингуэй, Ремарк и позднее открытие — Паустовский. Сюда можно отнести и Бёлля, которым я восхищаюсь, но он не опьяняет меня, как другие. Его манера письма красива и трезво-рассудительна.

Я ценю его, потому что о н. возвращает немецкому языку красоту, которую тот имел. Конечно, я читала Стейнбека, Фолкнера, Колдуэлла и была просто очарована ими, равно как и английскими писа­ телями (я не говорю о классиках, которых читала в ранней юности). Их произведения можно перечитывать снова и снова и каждый раз находить в них что-то новое. Французского писателя Эмиля Ажара62я открыла совсем случайно. В 1975 году, когда он получил Гонкуровскую пре­ мию, я была в Америке. Там прочла три его книги. О своем первом впечатлении я написала ему. Оказалось, что он не­ навидит всякую гласность и прячется от людей;

возможно, поэтому он не знал обо мне и моем восхищении им. Все, что я могла сделать, — это купить его книги и дарить их моим друзьям. Наверное, хорошо, что его роман «Вся жизнь впереди» экранизируется. Однако я не пойду смотреть этот фильм. Он описал все так, что я вижу каждого его героя и уже не хочу иного толкования. Меня только запутало бы, если б я увидела образы, которые не соответствуют моему представ­ лению. С одержимостью и ревностью любовника я отно­ шусь к книге и ее характерам, как будто они являются моей собственностью и рождены моей фантазией. Когда прошла первая бурная молодость, только чтение книг больших писателей может сравниться с ее ушедшими радостями. Я имею в виду не Диккенса, Бодлера или Рембо, на которых воспитывалась, а Хемингуэя, Фолкнера, Колду­ элла, Гамсуна, Бёлля, Одена... Конечно, если некоторые предпочитают идти в дискоте­ ку, я не против. Я просто думаю, что каждая страна и каж­ дое время получают то, что заслуживают. Если не находят другого пути, чтобы выплеснуть свои чувства, энергию, кроме как идти в дискотеку, — ну что ж! Эта анестезия долго не может длиться, это «раскрепощение» быстро про­ ходит. «Иди домой и почитай хорошую книгу» — для сегодняш­ ней молодежи звучит смешно. Поэтому я не стану рекомен­ довать молодым людям такое лечебное средство, но, пожа­ луй, советую читать тем, кто уже вырос и у кого появляется желание услышать подлинное, настоящее слово. Если ве­ рить статистике, то в Америке есть огромное количество студентов, которые хотят учиться. (В других странах этих цифр я не знаю, но уверена, что Франция тут впереди.) Как известно, можно посещать университет и ничему не научиться, и наоборот. Все зависит, как всегда, от индиви­ дуальности. Можно привести лошадь к воде, но нельзя за­ ставить ее пить. Сколько семей тратят силы и деньги на воспитание и образование детей и только позднее понима­ ют, что они ничему не научились. Семьи ничему не научи­ лись, дети — тоже. Надо оказывать поддержку только тем юношам и девушкам, которые действительно хотят учиться. Я знаю, что такое решение принять сложно, но оно необхо­ димо. Я не очень понимаю, что такое «легкое чтение». Джон Макдональд, Рекс Стаут, Эд Макбейн относятся к тем писа­ телям, книги которых могут быть интересны всем. Они — большие мастера своего дела, они помогают коротать длин­ ные ночи без снотворного. В течение многих ночей я не за­ мечала, как бежало время, — так я была захвачена их исто­ риями. Я очень благодарна им за это. Дик Френсис63 — особо предпочитаемый мною автор. Так же как и он, я люблю лошадей и скачки;

он мой друг, хотя с ним я никогда не встречалась. Во всех книжных лав­ ках я ищу его книги. Если попадается его новая книга, я тут же приобретаю ее. Книги про шпионов не прельщают меня, пожалуй, как и фантастика. Конечно, я читаю и другую занимательную ли­ тературу — например, Эрику Джонг, — хотя не могу ска­ зать, что все бестселлеры мне нравятся. Мне отвратительны описания сексуального порядка. По-моему, это плохая лите­ ратура. Большие писатели никогда не обращались к подоб­ ным вещам. Я решительно против этого сексуального хлама, но «это продается». Для таких «писателей» главное — зара­ ботать деньги, их мало беспокоит, в каком свете они ока­ жутся перед будущим поколением. Жалкие писаки. Щелко перы. Они кончаются после одной или двух книг. Колодец высох, если когда-либо он и существовал. Как мои читатели могли понять, я никогда не была уве­ рена в себе ни в бытность моей работы в кино, ни на эстра­ де. На сцене я целиком зависела от похвал Берта Бакарака. Хорошо известно имя человека, который делал то же самое для меня в кино. Вообще я не сильный человек. Меня очень легко ввести в смущение. Достаточно кому-нибудь дернуть плечом, и я уже отступаю. Однако уже через минуту я готова рискнуть головой. Я становлюсь львицей, когда речь идет о защите моих принципов или о защите моих друзей. Если я вижу, что друг попал в беду, то приложу все силы, чтобы спасти его. Нет-нет, я совсем не сильный человек. Я сильна в своих убеждениях, но недостаточно сильна, если имею дело с тра­ гедией моей собственной жизни. Трагедия других людей заставляет меня вести себя муже­ ственно. Но если она касается меня лично, то сразу появля­ ются сомнения. Это слабость, которую я не могу победить. Я не вижу в этом моей вины. Нас с детства учили, что со­ чувствие к себе — вещь запрещенная и не следует отягощать других своими заботами. Я потеряла многих лучших друзей, они ушли из жизни. Я потеряла своего мужа, и это была моя самая горькая, самая большая потеря. Потери означают одиночество. Болит душа, когда невоз­ можно больше поднять трубку, чтобы услышать голос, по которому тоскуешь. Эта боль начинает меня утомлять. Мне не хватает Хемингуэя, его юмора, вселяющего бодрость, не­ смотря на все расстояния, которые нас разделяли. Мне не хватает его советов, сдобренных шутками, его пожеланий доброй ночи. Я все еще слышу его голос. Я не могу сми­ риться с его потерей. Этот гнев не помогает мне долгими бессонными ночами. Что же может помочь? Никто не знает ответа. Что бы ни писалось в книгах, ответа нет. Ни один «профессор», как их называл Хемингуэй, не может решить человеческих проблем — может только запутать уже запу­ тавшиеся. О, эти потерянные годы нашей жизни! Теперь они ка­ жутся нам потерянными, но тогда мы не понимали этого — мы просто жили в свое удовольствие, не осознавая того, что время уходит. Так живет каждое молодое поколение во все времена. Каждый день снова и снова я поражаюсь силе и живу­ чести, которыми обладает горе. Время исцеляет не все мои раны. А шрамы болят точно так же, как сами раны, даже по прошествии многих лет. «Выше голову!», «Стисни зубы!», «Это — тоже пройдет», «Возьми себя в руки!» — все это мало помогает. Единствен­ ное, что можно сделать, — это создать вокруг своего сердца кокон, попытаться запретить мыслям возвращаться в про­ шлое. На сочувствие других не следует рассчитывать. Можно обойтись и без них. Это так, верьте мне. Остается одиночество. Жан Кокто говорил, что мое одиночество избрано мною самой. Он был прав. Легко, когда вокруг тебя люди, особен­ но когда ты знаменитая персона. Мне не нравилось, когда вокруг увивались люди. Но одиночество — не легкий удел. Бывают дни или ночи, когда веришь, что нет ничего лучше одиночества, но затем наступают дни и ночи, кото­ рые с трудом можно переносить одной. От одинокости можно ускользнуть, от одиночества — нет. Одинокость ни­ чего не сможет сделать с одиночеством. Можно заполнить пустоту, как заполняют пустой дом. Но нельзя заменить присутствие человека, который был в этом доме и давал смысл жизни. К одиночеству привыкаешь после определенного време­ ни, но примириться с ним трудно. Выплакиваешь боль так, чтобы никто не видел, и никто о ней не знает, никому она не нужна. Я воспитана в вере, что каждый сам отвечает за свои ошибки и недостатки и, таким образом, должен страдать за них теперь и позже.

Поэтому я не могу винить никого другого и остаться невре­ димой. Нет, я не невредима. Я глубоко раненная, молящая об исцелении, надеюсь, что раны скоро будут болеть меньше. Если говорить о семье и друзьях, я считаю себя счастли­ вой. Они рядом, ничего не требуя для себя, верные и на­ дежные, как это ни трудно в нашем кипучем, беспокойном мире. Я глубоко благодарна им, зная препятствия, которые находятся на их пути и которые они преодолевают. Конечно, я хотела написать эту книгу в веселых, даже радостных тонах. Увы, этого не получилось. Наш мир находится в состоянии возбуждения. Президен­ ты приходят и уходят. Многие обещания оказываются невы­ полненными. Мы должны полагаться только на самих себя. За свою долгую жизнь я познакомилась с разными формами террора. Мое сердце обливается кровью, когда я вспоминаю о попавших в гитлеровские лагеря смерти. Остается только одно: создать свои собственные принципы и убеждения и быть им верными всю жизнь. Для этого нужно немалое мужество. Эта книга не только взгляд на мир моей профессии, но и попытка описать окружающий мир с точки зрения «лягуш­ ки». Один умный писатель сказал: «Пиши только то, что зна­ ешь». Теперь я живу в Париже. Константин Паустовский писал о том, что человек может умереть, не видя Парижа, — но он все равно был там и видел его в своем воображении и в своих снах. Никто не может лучше описать прелесть Парижа. Мои собственные слова кажутся недостаточными, но я попыта­ юсь, согласно желанию Паустовского (он настаивал, чтобы я это сделала), описать магическую неуловимую любовную сеть, которой Париж окутывает всех нас. Одного света достаточно, чтобы привести в восторг даже самых трудноподдающихся. И этот свет голубой. Я не хочу сказать, что небо голубое. Это не так! Свет голубой, верьте мне. Его даже нельзя сравнить ни с каким другим светом западного мира. Он подобен свету, который вы могли бы видеть сквозь синие стекла очков, он значительно более приятный, чем стекла розового цвета. Сена в этом свете выглядит также величественной, хотя все мы знаем, что она может быть временами и мутной. Она имеет свое магическое очарование. Маленькие волшебные улицы, бульвары особой прелести сохранились лишь в Па­ риже и, как ни странно, в Буэнос-Айресе — городе, кото­ рый так напоминает Париж, что я плакала, когда увидела его впервые. Это магическое очарование, которым обладает Париж, так же трудно объяснить, как любовь между мужчиной и женщиной. Зима, весна, лето и осень (как говорил Алан Лернер) в Париже, во Франции, — наиболее прекрасные времена года, красота которых ни с чем не сравнима. Можно спокойно жить в Париже, предоставив миру катить­ ся с его заботами мимо. Здесь говорят: «Ангелы возьмут вас к себе, когда вы умрете». А закончить мне бы хотелось цитатой из романа Гете «Годы учений Вильгельма Мейстера». «Мир так пуст, если полагать в нем только горы, реки и города. Но если тут и там знать кого-то, кто созвучен тебе, с кем ты можешь жить хотя бы в молчаливом единении, тогда земной шар превратится в обжитой сад».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТА Я Если говорить об этой книге, то все хорошо, мое моральное состояние не в счет. Горе, радость — это личное дело. Я находилась то в Париже, то в Лондоне, то в Нью-Йорке и успешно избегала вездесущих репортеров. Выполнять свой долг, свои обязанности — вот все, что меня интересовало. Но может быть, вы захотите узнать, что говорили обо мне мои друзья-художники, прежде чем увидите все те книги, напи­ санные «паразитами», которые, я надеюсь, вы не покупаете. Х е м и н г у э й. Она храбра, прекрасна, верна, добра, любезна и щедра. Утром в брюках, рубашке и солдатских сапогах она так же прекрасна, как в вечернем платье или на экране. Когда она любит, она может подшучивать над этим, но это — «юмор висельника». Если бы у нее не было ничего другого, кроме голоса, все равно одним этим она могла бы разбивать ваши сердца. Но она обладает еще таким прекрасным телом и таким беско­ нечным очарованием лица... Марлен устанавливает свои собственные жизненные правила, и они не менее строги, чем те, которые в десяти заповедях. И вот что, вероятно, со­ ставляет ее тайну. Редко когда человек такой красоты и та­ ланта и способный на столь многое, ведет себя в абсолют­ ном соответствии со своими понятиями о добре и зле, имея достаточно ума и смелости предписывать себе собственные правила поведения. Я знаю, что, когда бы я ни встретил Марлен Дитрих, она всегда радовала мое сердце и делала меня счастливым. Если в этом состоит ее тайна, то это прекрасная тайна, о которой мы знаем уже давно.

А н д р е М а л ь р о. Марлен Дитрих — не актриса, по­ добная Саре Бернар, она — миф, подобный Фрине. Ж а н К о к т о. Марлен Дитрих! Твое имя, которое вна­ чале звучит как ласка, оканчивается как щелканье бича. Одета ли ты в перья или меха, они выглядят на тебе, словно это неотделимая часть твоего тела. В твоем голосе мы слы­ шим голос Лорелеи;

твоими глазами Лорелея смотрит на нас. Но Лорелея несла с собой опасность. Ты — нет. Пото­ му что секрет твоей красоты заключен в добрых глубинах твоего сердца. Эта сердечная теплота выделяет тебя больше, чем элегантность, вкус и стиль, больше, чем твоя слава, твое мужество, твоя стойкость, твои фильмы, твои песни. Твоя красота не нуждается в восхвалении, она сама поет о себе. Поэтому, даже не говоря о ней, я хочу приветствовать не столько твою красоту, сколько твою душу. Она светится в тебе, как луч света в морской воде, светящейся волне, при­ носящей издалека, словно подарок, свой свет, свой голос и гребни пены на берег, где мы стоим. От блесток «Голубого ангела» до смокинга «Марокко», от неказистого черного платья обесчещенной до пышных перьев «Шанхайского экс­ пресса», от бриллиантов «Желания» до американской воен­ ной формы, от порта к порту, от рифа к рифу, от мола к молу носится на всех парусах фрегат, Жар-птица, легендачудо — Марлен Дитрих!* К е н н е т Т а й н е н. Одна или две вещи, которые о ней знаю... То, что запечатлелось в моей памяти, окрашено, разумеется, пятнадцатью годами знакомства и добрыми тридцатью тайного страстного поклонения. Прежде всего она моя подруга — сестра милосердия, по­ стоянно посылающая то лекарства, то дающая универсаль­ ные медицинские советы. Этой Марлен — целительнице всех ран мира — я бываю всегда благодарен. Ее песни также полны целительной силы. Когда слушаешь ее голос, становится ясно, что, в каком бы аду вы ни находились, она побывала там раньше и выжила.

* Написано для программы концерта Марлен Дитрих в Монте-Карло.

Марлен в высшей степени требовательна к себе. Дочь пунктуального немецкого отца, она росла в атмосфере, где удовольствие дается не по праву рождения, а как награда и привилегия. Преклоняясь перед совершенством, она еже­ дневно оттачивает свое мастерство. Как сказал Жан Кокто, для одних людей стиль — это сложный способ сказать чтото очень простое, для других — простой способ сказать нечто очень сложное. Марлен относится ко второй катего­ рии. Ее стиль выглядит до абсурдности просто: она, словно без всяких усилий, набрасывает на вас лассо, и ее голос со­ вершенно незаметно опутывает самые потаенные фантазии слушателей. Но это не легко дается. Она безжалостно избав­ ляется от всякой сентиментальности, желания большинства актрис быстро понравиться публике, от всех дешевых при­ емчиков, призванных «собрать душу». Остаются лишь сталь и шелк, сверкающие, вечные. Безучастная, властная, холодно-расчетливая — все эти эпитеты не для нее. Гордая, дерзкая, заинтересованная, ус­ кользающая, ироничная — вот что лучше всего характеризу­ ет ее. На сцене во время своих выступлений она будто сама удивлена, как здесь оказалась, стоит словно статуя, с кото­ рой каждый вечер сбрасывают покрывало. Она знает, «где все цветы»: они похоронены в болотах Фландрии, превратились в пепел в Хиросиме, обуглились от напалма во Вьетнаме — и все это ощущается в ее голосе. Однажды она уверила меня, что решилась бы сыграть «Ма­ тушку Кураж». Да, она смогла бы это сделать. Я ясно пред­ ставляю, как она тащит свою повозку по полям сражений, распевая мрачные, стоические зонги Брехта, и снова появ­ ляется там, где вспыхивает бой, как сама она делала это во время битвы в Арденнах — королева маркитанток, Лили Марлен Великая. Она знает свои возможности и очень редко превышает их. Итак, перед нами Марлен — упрямая и величественная женщина, ее единственная страсть — стремление к совер­ шенствованию, безжалостное отношение к себе самой.

П и т е р Б о г д а н о в и ч. Райен О'Нил64и я были в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Вместе с нами еще несколько актеров и часть киногруппы — мы летели в Канзас, на съемки «Бумажной луны». Когда мы подошли к самолету, взволнованный, запыхавшийся ассистент режис­ сера сказал: — Марлен Дитрих заняла ваши места. Вы ничего не бу­ дете иметь против? Дело в том, что она любит сидеть на первых двух местах справа и поэтому вас посадили дальше. Я ответил: — Это не имеет значения. «Марлен Дитрих в нашем самолете летит в Канзас?» — спросил Райен. Оказалось, она летит в Денвер, чтобы дать там шесть концертов. (Именно в Денвере нам предстояло пересесть на другой самолет.) Едва можно было в это поверить, но это было так. Она сидела впереди нас вся в белом — белая шляпа, белые брюки, рубашка, жакет, — выглядела великолепно, но была грустной и несколько настороженной из-за шумного на­ строения нашей группы. Мы подошли к ней. Я представился. Райен сказал: — Хелло, мисс Дитрих, я — Райен 0 ‘Нил. «История любви»! — Он улыбнулся. — Да, — сказала она. — Я не ви­ дела фильма. Я слишком люблю книгу. У нас были общие знакомые, которые работали с нею, поклонялись ей. Чтобы повернуть разговор в нужное русло, я упомянул некоторых из них. Она, не проявляя интереса, оставалась сдержанной, и мы ретировались. Райен в некотором смущении сказал: — Я убежден, что мы поступили правильно. Я в этом не был уверен. Она стояла за нами, когда мы ждали осмотра нашего ба­ гажа. Мы сделали новую попытку завязать разговор, на этот раз Марлен была более дружелюбна. Я видела фильм «Последний киносеанс», — сказала она мне. — И подумала, что, если еще один человек начнет медленно раздеваться, я сойду с ума.

— Вы видели «В чем дело, доктор?» — спросил Райен 0 ‘Нил. — Мы вместе снимали этот фильм. Она сдержанно ответила: — Да, видела. Я попытался изменить тему и сказал, что недавно по­ смотрел несколько старых ее фильмов — «Ангел» Любича и «Марокко» фон Штернберга. При упоминании о первом фильме она сделала гримасу, о втором сказала: — Сейчас он кажется слишком затянутым. Я заметил, что Штернберг, наверное, этого хотел, он сам говорил мне об этом. — Нет, он хотел, чтобы я производила впечатление мед­ лительности, — сказала она. — В «Голубом ангеле» он столько натерпелся с Яннингсом, который так все затяги­ вал. Багажный инспектор особенно основательно занимался ее багажом, на лице ее появилось отвращение. — Подобного я не испытывала со времен войны! — про­ изнесла она. В самолете рядом с ней сидела ее белокурая спутница. Очевидно, Марлен Дитрих поняла, что мы не столь уж не­ сносны, и, стоя на коленях, перегнувшись к нам через спинку кресла, вела беседу. А была она просто фантастична. Оживленная, похожая на девочку, откровенная, забавная, сексуальная, по-детски картавила — одним словом, все было при ней. Мы говорили о фильмах, в которых она снималась, о ре­ жиссерах, с которыми она работала. — Откуда вы знаете столько о моих фильмах? — спраши­ вала она. — Потому что нахожу их удивительными, кроме того, вы работали с такими выдающимися режиссерами! — Нет-нет, я работала только с двумя великими режиссе­ рами: Джозефом фон Штернбергом и Билли Уайлдером. — А Орсон Уэллс? — О да, конечно, Орсон! Я допускаю, что она не была под сильным впечатлением от Любича, Хичкока, Фрица Ланга, Рауля Уолша, Тея Гар­ нетта и Рене Клера. Но она с удивлением посмотрела на меня, когда я сказал, что мне понравилось «Ранчо с дурной славой» Ланга, и снисходительно улыбнулась, услышав, что я наслаждался фильмом Уолша «Власть мужчины». А то, что я любил «Ангела» Любича, вызвало, как мне показалось, смущение. — Где-то я читал, что лучшей своей актерской работой вы считаете роль, сыгранную в «Печати зла» Уэллса. Вы попрежнему так считаете? — спросил я. — Да! Там я была особенно хороша. Я уверена, что хоро­ шо сказала последнюю свою фразу в этом фильме: «Какое имеет значение, что вы говорите о людях?» Не знаю, почему я ее так хорошо сказала. И прекрасно выглядела в темном парике. Это был парик Элизабет Тейлор. Моей роли в сце­ нарии не было, но Орсон сказал, что хочет, чтобы я сыграла что-то вроде бандерши в пограничном городке. Тогда я от­ правилась в студийные костюмерные и отыскала парик, платья. Все получилось очень смешно. Я тогда с ума сходи­ ла по Орсону, в сороковые годы, когда он женился на Рите и мы вместе разъезжали с его цирковым шоу. Было просто смешно, когда я в черном парике и костюме цыганки как сумасшедшая прибежала к Орсону, а он меня не узнал. Мы были очень хорошими друзьями, но не больше. Орсону нра­ вятся только брюнетки. Когда он увидел меня в темном па­ рике, он посмотрел на меня другими глазами: «Неужели это Марлен?» — Да, он, наверное, с любовью вас снимал. — Правда, я никогда не выглядела так хорошо. — У вас там потрясающие ноги, — сказал Райен. — Да-а-а, потрясающие, — засмеялась она и хлопнула себя по ноге. — Мне снятся ваши ноги, и я с криком просыпаюсь, — сказал Райен. — Я тоже, — ответила она. Я спросил, как она относится к весьма язвительной авто­ биографии Джозефа фон Штернберга «Забава в китайской прачечной», в которой он заявлял, что создал Дитрих, и на­ мекал, что без него она осталась бы ничем.

Она сжала губы, подняла брови: — Да, это правда. Я делала только то, что он мне предла­ гал. Я вспоминаю «Марокко». Там была сцена с Купером. Я должна была пойти к двери, обернуться и сказать: «Подо­ жди меня» — и уйти. Фон Штернберг сказал: «Иди к двери, обернись, сосчитай до десяти, скажи свою реплику и уходи». Я так и сделала, но он очень рассердился. «Если ты так глупа, что не можешь медленно сосчитать до десяти, считай до двадцати пяти». Мы снова и снова повторяли эту сцену. Я думаю, что повторяли ее раз сорок, и считала я уже до пятидесяти. Я не понимала, в чем здесь дело. Но на премьере «Марокко», когда наступил момент моей паузы и слов: «Подожди меня», зал вдруг разразился аплодисмента­ ми. Фон Штернберг знал, что зрители этого ждут, и он за­ ставлял их ждать, им это нравилось. Я спросил, как Штернберг ладил с Купером. — Нет, они не любили друг друга. Знаете, Штернберг не мог переносить, когда я в фильме смотрела на партнера снизу вверх. Он всегда считал, что должно быть наоборот. Купер ведь очень высокий, а Джозеф нет. Я не понимала тогда, что это была своего рода ревность. — Марлен слегка тряхнула головой. — А какой из семи фильмов, сделанных вместе с фон Штернбергом, был вашим самым любимым? — «Дьявол — это женщина» лучший. Он снимал его и как оператор. Правда, красиво? Фильм не стал удачей, и он был последним, в котором мы работали вместе. Я люблю его. — Я слышал, вы хорошо готовите? Я сам великолепный повар. Когда вы успели научиться? — включился в разговор Райен. — Когда я приехала в Америку, мне сказали, что еда здесь ужасная, и это действительно так. Если говорят о пре­ красной, вкусной пище в Америке, это значит, что речь идет о куске мяса. Тогда я и стала учиться. Фон Штернберг, вы знаете, любил хорошую кухню. Я упомянул о фильме «Песнь песней» — первом, в КОТО­ ром Дитрих снялась уже без фон Штернберга, и сказал, что фильм мне не очень понравился. — Это случилось как раз тогда, — сказала Марлен, — когда студия «Парамаунт» пыталась разъединить нас и на­ стаивала, чтобы я снималась в фильме другого режиссера. Джозеф выбрал Рубена Мамуляна, потому что тот сделал фильм «Аплодисменты». Довольно хороший. Но наш фильм не получился. Ежедневно перед съемкой каждого кадра я просила звукооператора опускать пониже микрофон и гово­ рила, чтобы руководство «Парамаунта» могло меня услы­ шать во время просмотра отснятого материала: «О Джо, по­ чему ты меня оставил?» Спустя день, когда мы были уже в Канзасе, у меня в но­ мере отеля зазвонил телефон. Это была Марлен. — Я нашла вас! — произнесла она тихо и нежно. (Это было очень мило и будоражило. Мы не сказали, где остано­ вимся, так что ей пришлось самой нас разыскать.) — Вчера вечером, когда я вернулась к себе в отель, — произнесла она, — мне вас не хватало. — Мне тоже. Как поживаете? Она рассказала о пресс-конференции в аэропорту, кото­ рую терпеливо переносила, когда мы ушли. — Я не уверена, что очень их осчастливила, но они зада­ вали такие дурацкие вопросы... Одна старуха, старая жен­ щина, даже старше меня, спросила: «Каковы планы на оста­ ток вашей жизни?» Я ответила: «А какие планы у вас, на ос­ таток вашей?» Мы несколько раз разговаривали по телефону в течение недели. Она прислала мне пару теплых, забавных записок, благодаря за телеграмму и цветы, которые мы послали в день ее премьеры, и добавила несколько анекдотов о пред­ ставлениях в Денвере. «На последнем представлении я пела очень хорошо, — писала она, — но не думаю, что это было так уж необходи­ мо. Освещение плохое, нет никакого оборудования... «Бед­ ная» страна...» — Как вели себя критики? — спросил я в одну из наших телефонных бесед.

— О, как всегда — «легенда» и тому подобное, вы ведь знаете сами — «великолепная Марлен». В субботу Райен, я и шесть других членов из нашей группы полетели на один вечер в Денвер, чтобы посмотреть ее выступление. Никогда я еще не видел ничего более магнетического. Она спела двадцать песен, и каждая была одноактной пье­ сой, каждый раз — другая история от лица нового персона­ жа, новый характер. Фразировка — уникальная, и все это с удивительным мастерством. Никому не удавалось так завле­ кать публику и в то же время держать ее на расстоянии. «Я — оптимистка, — говорила она зрителям, — поэтому я здесь, в Денвере». Они ее просто обожали. Еще бы, кто бы мог ее не обожать. Зрители любили ее, восхищались ею. Она много выше своего песенного материала. Будь то сентиментальные, ста­ рые мелодии или французская «Жизнь в розовом свете», она придает им аристократический блеск, не делая это свысока. Она изменяет характер песни Шарля Трене «Желаю тебе любить», исполняя ее как обращение к ребенку. Вряд ли кто теперь сможет петь Кола Портера так, как Дитрих;

она ее сделала своей. То же самое можно сказать про «Лолу» и «Снова влюблен». Когда она поет «Джонни» по-немецки, то это звучит откровенно эротично. Народная песня «Уходи от моего окна» никогда не исполнялась с такой страстью. В ее устах «Куда исчезли все цветы?» звучит как трагическое об­ винение человечеству. Другая антивоенная песня, написан­ ная австралийским композитором, имеет возвращающуюся строку «Война кончилась, кажется, мы победили», и каждый раз Марлен повторяет ее, окрашивая все новыми, глубоки­ ми по содержанию нюансами. Вторую мировую войну она пережила на собственной шкуре — находилась в течение трех лет в армии, — и, ко­ нечно, это находит свое выражение в ее небольшом трога­ тельном вступлении к песне «Лили Марлен». Когда она просто перечисляет названия стран, где пела эту песню в годы войны, вспоминаются слова Хемингуэя из «Прощай, оружие!»: «Было много таких слов, которые уже Азбука МОЕЙ ж изни Марлен Дитрих получает американское гражданство. 1938 г М арлен Д ит рих Военная награда Аз бука М О ЕЙ ж изни С Билли Уайлдером на съемках фильма «Зарубежный роман». 1948 г.

«Золотые серьги». 1947 г.

«Страх сцены». 1940 г.

М арлен Д ит рих На съемках фильма «Страх сцены» с Альфредом Хичкоком «Свидетель обвинения». 1958 г.

Азбука МОЕЙ жизни «История Монте-Карло». 1957 г. «Печать зла». 1958 г М арлен Д ит рих «Нюрнбергский процесс». 1961 г. «Прекрасный жиголо — бедный жиголо». 1978 г.

Азбука М ОЕЙ ж изни М арлен Д и т р и х Марлен Дитрих и Ж ан Габен — великая любовь Азбука МОЕЙ жизни С Чарли Чаплином С Орсоном Уэллсом М арлен Д ит рих Азбука МОЕЙ ж изни С Альфредом Хичкоком С «Битлз» Марлен Дитрих и Спенсер Трейси беседуют с председателем Верховного суда СШ А М арлен Д и т р и х С Бертом Бакараком С дочерью Марией В кабаре Лас-Вегаса к з б у к а М ОЕЙ ж изни М арлен Д ит рих Знаменитые платья Марлен Дитрих по эскизам Ж ана Луи к з б у к аМ ОЕЙ жизни противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство. Некоторые номера тоже сохра­ нили его и некоторые даты, и только их и названия мест можно было еще произносить с каким-то значением. Аб­ страктные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, но­ мерами полков и датами». Именно это передавала Марлен, когда она говорила: «Африка, Сицилия, Италия, Гренландия, Исландия, Фран­ ция, Бельгия и Голландия... Германия... Чехословакия». За каждым произнесенным ею словом ощущалась нерас­ сказанная история обо всем том, что она повидала. Это чув­ ствовалось также и в манере исполнения, в том, как она пела. И внезапно вы понимали еще одно. То, что написал Хемингуэй, относилось и к ней самой, и наверняка солдаты тоже понимали это, когда она пела им в течение долгих трех лет. Все, что она делает, она делает до конца. Никаких поло­ винчатых жестов, недосказанных мыслей. Она никогда не повторяет раз найденный эффект, не делает лишних движе­ ний, просто стоит, просто выступает для каждого из вас. Тщательно отрепетированное кажется импровизацией, будто только сейчас родилось. Большая артистка. Очень театраль­ ная — с тонким вкусом, достойная самой высокой похвалы. Короче говоря, я влюбился. После представления она заботилась о том, чтобы все музыканты и технический персонал могли бы немного вы­ пить, и каждого благодарила лично. Особенно внимательна она была к местному звукооператору. Маленький человек средних лет робко подошел к ней, чтобы попрощаться. Она обняла его, сердечно расцеловала. Маленький человек был сбит с толку, растроган. Он не мог вымолвить ни слова, когда Марлен Дитрих обнимала его и говорила ему, что это было самое лучшее звучание ее голоса за все ее турне. Он растерянно удалялся с блестящими глазами и нелепой улыб­ кой — самый счастливый человек в Денвере. «Больше всего я люблю последнее представление, — ска­ 9— зала она. — Тут же могу позвонить в страховую компанию и отменить страховой договор». Выпив глоток шампанского, она взяла с гримировального столика единственную фото­ графию, которая там была, — портрет Эрнеста Хемингуэя. Сквозь треснутое стекло были видны слова: «Моей любимой капусте». Еще раз посмотрела на фотографию, поцеловала ее и сказала: «Пошли, папа, время укладываться». Мы присутствовали при этом, но это было ее сугубо лич­ ным. С гордостью она показала балетные туфли, которые подарили ей артисты Большого театра с трогательной над­ писью по-русски на подошве одной из них. У нее был шот­ ландский вереск в пластиковом пакете — на счастье. «Если с ним не разлучаться, то всегда вернетесь, — сказала она и показывая на набивную черную куклу добавила: — Помни­ те?.. Из «Голубого ангела»!» Мы поужинали в ресторане, она рассказывала различные истории и приходила в себя после выступления. Райена 0 ‘Нила она называла «белокурым мечтательным другом» и обещала обязательно посмотреть фильм «История любви». На следующее утро она спустилась вниз, чтобы попрощать­ ся с нами. Как всегда, элегантная, она стояла у входа в отель в брюках, рубашке, шапочке и провожала нас взгля­ дом. Нам было очень грустно расставаться с ней. Она передала мне конверт. В нем лежало два листа поч­ товой бумаги, на одном из них — цитата из Гете: «Ach, Du warst in langst vergangenen Zeiten — meine Schwester oder meine Frau», а на другом — ее буквальный перевод: «Ах, ты была в давно прошедшие годы моей сестрой или моей женой». И ты тоже, дорогая Марлен, и для меня и для всех. Благодарим тебя.

Париж, 1978 г.

Я работала только с двумя великими режиссерами: Джозефом фон Штернбергом и Билли Уайлдером.

Марлен Дитрих Д ж о зеф ф он Ш тернберг Имя Марлен Дитрих известно во всем мире. Есть корабль, названный в ее честь, и многочисленные дети носят имя, ранее не известное ни одному человеку. Оно является про­ изводным от двух имен — Мария и Магдалена. Когда его обладательница приехала в Америку, то попросила дать ей другое имя, испугавшись, что не-немцы не смогут произне­ сти его правильно. Я на это не пошел, объяснив, что скоро ее имя станет популярным повсюду, вне зависимости от того, правильно его говорят или нет. Когда мы впервые встретились, такие вещи не имели для нее значения. Центром жизни была маленькая дочка и не­ сколько пластинок певца по имени Шепчущий Джек Смит. Марлен охотно подшучивала над собой и другими, но всегда оставалась лояльной к своим друзьям, чего нельзя сказать о последних. И чувство сострадания ей не чуждо. Она всегда готова помочь тем, кто в этом нуждается, не показывая своего превосходства, которого в ней нет и в помине. Свои суждения Марлен излагала так непосредственно, что порой казалась бестактной. В ее личности прихотливо смешива­ лись рафинированность, стильность и прямо-таки детская наивность. Когда мы познакомились с Марлен Дитрих поближе, я узнал больше о ее происхождении, семье, друзьях. Стремле­ ние подняться над своим окружением и энергия, с которой она это осуществила, всегда меня поражали. Правда, порой на нее нападала жесточайшая депрессия, которая сменялась потом длинными периодами необыкновенной активности. Тогда эта женщина становилась необоримой. Исключитель­ ный энтузиазм помогал ей овладевать все новыми гранями творчества. Не раз Дитрих приводила в замешательство обще­ 9* ство своей суеверностью и при этом отличалась примечатель­ ным здравомыслием и умом образованного человека. Страсть к лицедейству у нее в крови. Ему она привержена душой и телом. Хорошо образованная, Марлен знала творчество Гамсуна, Лагерлеф, Гофмансталя и Гельдерлина, боготворила Рильке и постоянно цитировала Эрика Кестнера. Однажды она прислала мне его книгу, в которой было подчеркнуто сти­ хотворение «Печаль приходит и уходит без причины». Несмотря на склонность к меланхолии, Марлен очень следит за собой. Всегда хорошо одета, причесана и накра­ шена. И тем не менее на всех фотографиях она выглядит как некто, переодетый женщиной. Я понимаю, что мой вывод слишком радикален, но постараюсь доказать это в дальнейшем. Во времена «Голубого ангела» появилось немало фотогра­ фий Марлен, которые никак нельзя назвать лестными. Они запечатлели перепуганную молодую женщину, которая вы­ глядит так, будто привыкла сидеть, забившись в уголок. Од­ нако именно эти фотографии Марлен любила дарить своим поклонникам и при этом строила такую мину, словно делала подарок необыкновенной ценности. На одной из этих фото­ графий, до сих пор хранящихся в моем архиве, начертано ее рукой: «Без тебя я — ничто». Я бы охотно переадресовал ей это лестное утверждение, хотя и не могу отрицать свою от­ ветственность за тот имидж, который воплощала Марлен в моих фильмах. Должен сказать, что никогда прежде мне не приходилось встречать более красивой женщины. Правда, позднее некоторые поклонники Марлен из числа знаменитых писателей упрекали меня в том, что я навязал ей манеру, не соответствующую ее истинной сущности. Люди всегда видят то, что хотят видеть. Я не сообщил обра­ зу Марлен на экране ничего такого, чего бы в ней не было на самом деле. Просто одни черты ее характера были под­ черкнуты, а другие, напротив, завуалированы. Впрочем, не имеет смысла жаловаться. То, что мужчины ищут в женщи­ не, можно без труда найти в моей героине. Я попал в Берлин осенью 1929 года. Следов первой ми­ ровой войны уже не было видно, но там и здесь попадались приметы, имевшие разрушительный и неприятный смысл. Они обнаружились позднее, во вторую мировую войну, когда город превратился в руины и пепел. Со стороны жи­ телей было бы неразумно забывать времена хаоса, голода и инфляции. Собирателям марок достаточно заглянуть в свои альбомы, чтобы увидеть там немецкую почтовую марку ценой в 80 миллиардов марок! Общественные структуры рухнули, мораль превратилась в анахронизм. Бумажных денег, которые вечером представляли еще крупную сумму, на следующее утро не хватало уже на буханку хлеба. Силь­ ный, самостоятельный народ внезапно превратился в зверя, который щелкал зубами от голода, алкая пищи. Все сущест­ вовавшие ценности рухнули. Если людям больше нечего терять, освобождаются силы и энергия, не подчиняющиеся никакому контролю. На по­ верхность вылезли массы попрошаек, бандитов, проститу­ ток, наркоманов и дегенератов. Появилось множество дема­ гогов, и наконец власть захватил злобный диктатор, поста­ вивший мир на грань катастрофы. В те годы Берлин напоминал охваченный волнением океан. Я жил тогда в тихом отеле на берегу Шпрее, который казался маленьким островком посреди бурлящего моря. Но стоило переступить порог, как мощное течение подхватыва­ ло меня. Вечером во время ужина в ресторане можно было увидеть за соседним столиком существо, пудрящее нос боль­ шой кистью, вынутой из того места в декольте, где минуту назад явственно виднелись груди. Попытки определить пол окружающих нередко приводили к конфузу. Не только муж­ чины одевались женщинами, используя накладные бюсты, ресницы, помаду, но и женщины выглядели как мужчины, а у некоторых были даже бороды и усы. Существовал и третий тип, готовый удовлетворить любые потребности. И кто вы­ соко поднимал брови при виде этого разврата, тот неизбеж­ но выдавал в себе провинциала. Популярное стихотворение Эрика Кестнера тех лет начиналось строкой: А там, где раньше мораль была, Зияет нынче дыра. Берлин хотел веселиться, и каждый, кто стремился к раз­ влечениям, мог получить свою порцию. В кабаре, театрах и ночных клубах толпились актеры и актрисы. Никто не появ­ лялся дважды в одном и том же окружении. День и ночь люди были заняты погоней за чувственными удовольствия­ ми. Как угри они выползали из своей кожи, чтобы ринуться в новое приключение. Конечно, не все жители Берлина принимали участие в этой грандиозной гонке за удовольст­ виями. Однако именно это бросалось в глаза при взгляде на городскую толпу. Там и здесь стояли юные девушки с плет­ ками в руках. Покачиваясь на высоких каблуках, они ждали знака прохожих, чтобы последовать за ними. Платья неко­ торых были украшены свиными хвостиками. В Берлине 1929 года витал дух Гойи, Бердслея, Цилле, Бодлера. Я был приглашен в Берлин обществом, которое финан­ сировалось Альфредом Гутенбергом. Он принадлежал к ста­ рому чиновничьему аппарату Прусской империи и как ди­ ректор фирмы «Крупп» считался одним из могущественней­ ших людей тогдашней Германии. Известно, что он финан­ сировал Гитлера. Я познакомился с Гутенбергом позднее, когда приехал в Берлин уже во второй раз. Он пригласил меня пообедать. После обильной трапезы Гутенберг при­ знался, что был настроен против «Голубого ангела», а те­ перь рад, что дал себя уговорить. Позднее, когда нас никто не мог подслушать, Гутенберг шепнул, что напрасно оказы­ вал поддержку Гитлеру. Известно, что книга «Профессор Унрат», на которой час­ тично базировался мой фильм, состояла в «черных списках», составленных самим Гутенбергом. Так что этому деятелю было нелегко соединить свои политические убеждения и де­ нежные интересы. За те три года, что прошли со съемок «Голубого ангела», город почти не изменился. Но на следующий день после на­ шего обеда с Гутенбергом произошло событие необыкно­ венной важности. 27 февраля 1933 года я взял такси, чтобы ехать в аэропорт. Наш путь лежал мимо горящего рейхстага. Мы остановились на минуту, и шофер сказал, что это сдела­ ли нацисты, чтобы возбудить в людях ненависть к комму­ нистам.

Вновь я увидел Берлин лишь в 1960 году. Город очень изменился, как в хорошую, так и в плохую сторону. Одним словом, Берлин 1929 года оказался прекрасным фоном для женщины, которой было суждено околдовать мир. В своей книге «Профессор Унрат» Генрих Манн дал блес­ тящий портрет аморальной женщины, чья плоть губит добро­ порядочного профессора немецкой гимназии. Сотрудники рассказывали, что у соблазнительной проститутки был реаль­ ный прототип. И однажды мне представили стареющую не­ мецкую даму, подчеркнув со значением, что она и есть «тот оригинал». Однако в своем нынешнем состоянии она могла играть разве что в цирке для слепых. Пока я сидел в бюро и работал над сценарием, перед моими глазами прошла череда чужих любовниц. Они представлялись с восторгом, которого я не мог разделить. У одной были красивые глаза, у второй — походка, у третьей — стройные ноги, у четвертой — голос, обещавший все мыслимые и немыслимые удовольствия. Но лишь Богу известно, как можно объединить дюжину досто­ инств в одной-единственной женщине. Нужно сказать, что к тому времени все актеры, за исклю­ чением исполнительницы роли Лолы-Лолы, были найдены. Я подбирал не слишком толстых исполнителей, чтобы от­ влечь внимание от невообразимой полноты главного испол­ нителя Эмиля Яннингса. А тот жирел день ото дня, поскольку верил, что плоть может усилить его воздействие на зрителей. На роль Лолы-Лолы я искал женщину совершенно осо­ бого типа, чем-то похожую на жившую в прошлом столетии Фелицию Ропс, и был уверен, что смогу найти в Берлине ее двойника. Близился первый день съемок, и в моем окружении на­ чали циркулировать слухи, что я ищу женщину, которой не существует в реальности. Однажды, когда я перелистывал каталог немецких актрис, мой взгляд упал на фотографию фрейлейн Дитрих. Как уже было не раз в подобных случаях, я попросил ассистента вызвать ее на студию. «Попка непло­ ха, но ведь нам нужно лицо, не так ли?» — ответил он во­ просом на вопрос. Фрейлейн Дитрих пришлось бы разде­ лить судьбу других соискательниц, если бы на следующий день я не увидел ее в спектакле «Два галстука» Георга Кай­ зера, в котором играли снимавшиеся в моем фильме Ганс Альберс и Роза Валетти. В тот вечер я впервые увидел фрей­ лейн Дитрих, как говорится, во плоти и крови. Трудно ска­ зать, для чего она находилась на сцене, поскольку произно­ сила одно-единственное предложение. Но я не мог оторвать от нее глаз. У нее было как раз такое лицо, какое я искал, и, насколько можно было судить издалека, вполне подходя­ щая фигура. Более того, нутром я чувствовал, что она может предложить то, чего я даже не искал. Все это подсказало мне, что поиски подошли к концу. В отличие от других ак­ теров, стремящихся превратить спектакль в парад немецкого искусства, эта женщина вела себя с холодным достоин­ ством. Конечно, она знала о моем присутствии среди зрите­ лей, но даже не подала виду. А может быть, ей было дейст­ вительно безразлично, здесь я или нет. Ее холодность впе­ чатлила меня, хотя позднее я узнал, что она может быть не­ вероятной болтушкой. В тот вечер я покидал театр с твер­ дым убеждением, что именно эта холодная, рафинирован­ ная женщина должна сыграть в моем фильме скандальную особу. Она не только была похожа на Фелицию Ропс. Уве­ рен, если бы ее увидел сам Тулуз-Лотрек, то обязательно бы сделал стойку на руках. Теперь я хотел опекать эту необыч­ ную женщину, обладавшую такими внешними данными! Кинорежиссура несопоставима ни с каким другим видом творческой деятельности, поскольку необходимо связать во­ едино множество концов. Что-то упустишь — разрушишь весь замысел. Мои инстинкты не всегда так обнажены, но на этот раз они подсказали, что ядро фильма найдено. Без магического обаяния этой женщины было бы невозможно понять причину крушения высоконравственного профессора гимназии. На следующий день я строго спросил моего ассистента, почему актриса, о которой я говорил вчера, до сих пор не приглашена на пробы. Мой вопрос вызвал поток возраже­ ний. «Эта актриса никакая не актриса!» — кричали мне. Я заявил, что не желаю вести дискуссию о сущности актер­ ского мастерства. Тут в разговор вмешался Эмиль Яннингс и сказал, что приглашает меня на второй завтрак. На него всегда нападал зверский аппетит, когда возникали проблемы с его коллегами. Было четверть девятого. Понимая, что на мои деньги Ян­ нингс способен обчистить все сосисочные Берлина, я вы­ проводил его из комнаты и потребовал, чтобы означенная дама была вызвана на студию немедленно. К полудню я увидел ее наконец в моем бюро. В зимнем пальто цвета гелиотропа, кокетливой шляпке и изящных перчатках фрейлейн Дитрих выглядела весьма эле­ гантно, но держала себя в высшей степени странно. Она даже не предпринимала попыток пробудить интерес к себе, являя образец полнейшей безучастности, когда сидела, уста­ вив глаза в пол. Я спросил фрейлейн, почему как актриса она имеет такую сомнительную репутацию. Она оторвала взгляд от рук, которые изучала с особым вниманием, и не­ доуменно вздернула плечами. «Смогу ли я превратить эту мумию в тигрицу?» — с сомнением подумал я тогда. Как раз в то время, когда я пытался втолковать фрейлейн Дитрих мое видение героини, в сопровождении игриво на­ строенного Эмиля Яннингса в бюро появился наш продю­ сер Эрих Поммер. С восхитительной прямотой он потребо­ вал от Дитрих снять шляпку и пройтись туда-сюда... Данное предложение было вполне обычным на актерских пробах и имело единственную цель — выяснить, не прихрамывает ли актриса. Фрейлейн Дитрих поднялась и встала посреди ма­ ленького бюро с понурым видом коровы. Я забеспокоился, как бы она не наткнулась на мебель, когда начнет демон­ стрировать походку. Оба эксперта обменялись многозначи­ тельными взглядами и, пожав плечами, покинули бюро. Позднее Яннингс сказал мне, что у коров бывает такой за­ туманенный взгляд, когда они производят на свет теленка. От моего главного исполнителя мне приходилось слышать еще и не такие высказывания! После того как продюсер и главный исполнитель красно­ речиво, хотя и без слов, выразили свое мнение, мы остались с фрейлейн Дитрих наедине. Хотя она не казалась особенно удивленной, но, когда за обоими господами закрылась дверь, обратила на меня взор, исполненный глубокого пре­ зрения. Этот взгляд она адресовала именно мне, считая, повидимому, главным вдохновителем этого представления. Я предложил ей сесть и рассмотрел более внимательно. Внешне она казалась очень живым человеком, однако не знающим, что делать со своей витальностью. В общих чер­ тах я обрисовал, что от нее требуется. Она ответила голосом ребенка, что рассчитывала получить роль второго плана, но никак не главную. Произнося эти слова, она казалась совер­ шенно больной, а затем начала убеждать меня, что совсем не умеет играть. А что касается киносъемок, то получается на экране такой уродливой, что сама себя не может узнать. К тому же пресса относится к ней плохо. Она открылась мне, что уже снялась в трех фильмах, но не считает их удач­ ными. Все происходящее явилось для меня сюрпризом. Ни­ когда прежде мне не приходилось встречать актрис, добро­ вольно кающихся в своих ошибках. Позднее я узнал, что фрейлейн Дитрих снялась не в трех, а в семнадцати фильмах. Играла она и в мюзиклах, снискав большой успех в пьесе «Бродвей». Немало талантливых муж­ чин пытались что-нибудь из нее вылепить, и вот наступила моя очередь. Ее репутация не имела для меня никакого зна­ чения, о чем я и сообщил ей. Поняв, что меня не так просто обескуражить, молодая дама призналась, что уже видела мои фильмы. Отметив, что я прекрасно управляю мужчинами, она высказала сомнение, смогу ли я так же хорошо работать и с женщинами. Я рвался немедленно доказать это на прак­ тике. Когда мы прощались, фрейлейн Дитрих продолжала твердить, что мне следовало бы посмотреть три ее фильма. Что я и не замедлил сделать. Если бы я увидел фрейлейн Дитрих на экране раньше, чем на сцене, тогда, возможно, я реагировал бы на нее иначе. Показанная с непереносимой, выморочной банальностью, она казалась на экране удиви­ тельно непривлекательной женщиной. Все это стало для меня «холодным душем». С тоской я думал о предстоящих пробах с участием фрейлейн Дитрих. Кстати, она была заму­ жем за ассистентом студии «УФА» и звалась фрау Зибер.

Пробы начались с кандидатки руководства «УФА» — очаровательной, веселой, молодой Люции Маннхайм, кото­ рая появилась в сопровождении одаренного музыканта Фридриха Холлэндера. Он подыгрывал ей на рояле. Я анга­ жировал только музыканта и не прогадал. Впоследствии он стал очень знаменитым. Потом настала очередь фрейлейн Дитрих. Она вообще не была готова, поскольку считала всю затею пустой тратой вре­ мени. Однако именно она пользовалась моей благосклонно­ стью, о чем, впрочем, не догадывалась. Об этом начальном периоде нашего сотрудничества ходит множество легенд. Сама Дитрих заявляла, что я разыскал ее в школе Макса Рейнхардта. Затем она утверждала, что на пробах я заставил ее спеть вульгарную песню. Другим говорила, что песня была очень «дерзкой». Полностью исключено, чтобы я заставлял кого-то быть вульгарным. И вообще, все эти рассказы мало стыкуются с тем, что происходило на самом деле. Поскольку фрейлейн Дитрих не готовилась к пробам, то и петь могла только то, что могла. Я послал ее в костюмерную, чтобы она сменила свой уличный костюм на что-нибудь более мишур­ ное, соответствующее духу кабаре. Она вернулась в платье таких размеров, что в нем спокойно мог поместиться беге­ мот. Мы кое-как закололи платье булавками, и я предложил Дитрих спеть что-нибудь на немецком, а потом и на англий­ ском. И здесь произошло чудо: между нами тотчас установи­ лась какая-то магическая связь. Марлен реагировала на все мои замечания с поразительной легкостью, которой я вовсе не ждал от нее. Мне казалось, что ей нравится, что я вклады­ ваю в работу с ней так много усилий. Но она даже не посмот­ рела пробы и ни разу не спросила меня о них. И тем не менее ее поразительная витальность вырвалась наконец наружу. На следующее утро пробы были показаны руководству, и оно единодушно отдало предпочтение Люции Маннхайм. Я не верил своим ушам, потому что сверхординарной лич­ ностью была на экране как раз вторая претендентка. Я ока­ зался в одиночестве. Все были настроены против меня. На­ пример, весьма уважаемый режиссер Ганс Шварц с метал­ лом в голосе заявил, что смешно делать выбор между двумя исполнительницами. «Каждый, у кого есть глаза, не может не видеть превосходства Люции Маннхайм», — патетически заключил он. Я поблагодарил его за подобное утверждение. После моего саркастического замечания в зале стало совсем тихо. Конец дискуссии положил Эрих Поммер, заявив, что я отвечаю за подбор актеров, мне и решать. Эмиль Яннингс голосом Кассандры пробурчал из своего угла, что я еще по­ жалею о своем решении. Съемки начались буквально на следующий день. Моя главная исполнительница была ангажирована за относитель­ но низкую цену, получив за весь фильм всего пять тысяч долларов. Но эта сумма в сто раз превосходила ту нищен­ скую зарплату, которую она имела в театре. Пройдет совсем немного времени — и ее гонорары достигнут сказочных высот, но тогда она не имела возможности думать о буду­ щем. В семь часов утра начинались съемки, продолжавшие­ ся допоздна. Так что Дитрих едва хватало времени, чтобы вовремя добраться до театра. Мне было известно, что после спектаклей она отправлялась с друзьями в ресторан, чтобы расписать во всех подробностях свои мучения на съемочной площадке. Как явствовало из ее рассказов, она не только должна была реагировать на все мои указания, но и подвер­ галась жестокой режиссерской цензуре. Этот иностранец, взявший в кулак всю студию, заставлял ее не только гово­ рить по-английски, но и имел нахальство присвоить себе роль судьи в ее родном языке! А тут еще Эмиль Яннингс, постоянно впадающий в ярость, хотя с ним носятся как с пасхальным яичком! «Нет, если приходится зарабатывать на жизнь подобным образом, тогда я ничего не хочу знать об этом», — обычно завершала Дитрих свой рассказ. Лишь одна из этих бесконечных жалоб имела право на существование — совместная работа с Яннингсом. Он был абсолютно глух и слеп к проблемам других актеров и взирал с радостью на неопытность Дитрих. Как только сцена завер­ шалась, Яннингс сразу становился по отношению к ней гру­ бым и пренебрежительным. Он даже пытался давать ей ука­ зания. Но я сразу пресек его поползновения. Все это свиде­ тельствовало о том, что нас ждут отнюдь не легкие времена.

На съемочной площадке Дитрих не спускала с меня глаз. Никакой реквизитор не мог быть более внимательным. Она уподобилась моей служанке. Первой замечала, если я начи­ нал искать карандаш, и пододвигала мне стул, если я наме­ ревался сесть. Она не выражала ни малейшего неудовольст­ вия по поводу того, что я доминировал как режиссер, обна­ руживая большую сообразительность и понимание того, о чем я говорил. Так что повторять ту или иную сцену нам приходилось в самых крайних случаях. Вероятно, я мало ее хвалил, поскольку не склонен к этому от природы. Уже тогда я почувствовал, что присутствую при рожде­ нии новой «звезды». К слову, дирекция «УФА» этого не за­ метила, даже когда посмотрела готовый фильм. Потому она и не гарантировала Дитрих дальнейшей работы, хотя и подписала с ней контракт. Это была непростительная ошиб­ ка. Ведь существование любой киностудии зависит от того, сможет ли она найти перспективных актеров. Ничего не хочу сказать плохого о студии «УФА», которую возглавлял такой талантливый человек, как Эрих Поммер, однако в тот момент его мучили совсем другие проблемы. Например, чтобы фильм, снятый иностранцем, оказался понятен не­ мецкой публике и в то же время не был слишком немецким. Сама идея, что немецкий профессор может бросить к ногам проститутки свою репутацию и карьеру, казалась нелепой. Внешний фасад немецкой гордости и немецкого благонра­ вия дал трещину. Это заставляло предположить, что у пуб­ лики фильм может спровоцировать бурю возмущения. Такие опасения. были отнюдь не беспочвенны, но позд­ нее несколько ученых голов высказали предположение, что фильм дал верное отражение времени, в которое он появил­ ся. Например, Зигфрид Кракауэр в своей книге «От Калигари до Гитлера» назвал «Голубого ангела» исследованием са­ дизма, отметив, что «он властно проводит черту послевоен­ ным традициям, знаменуя конец психологического паралича нации». Учеников гимназии, увивающихся за Лолой, он обозвал «молодыми гитлеровцами». Здесь необходимо сказать, что большая часть действия является порождением моей собственной фантазии. Перед началом съемок я очень мало знал о Германии и ни разу не встречал тех, кого называли «нацистами». Фильм был ин­ спирирован книгой Генриха Манна, написанной в «старые добрые времена» начала века. Много лет спустя я встретил в Канне правителя Марок­ ко, и тот спросил меня, почему во время съемок фильма «Марокко» я не нанес ему визит. Пришлось признаться, что я никогда не был в его стране. Он мне не поверил, утверж­ дая, что узнал на экране многие характерные места. В связи с другим моим фильмом — «Красная императрица» — я как-то спросил одного русского, похоже ли изображена его родина. «Нет, — ответил он, — но было бы неплохо, если бы она стала такой!» Так и женщина, которую я представил в «Голубом ангеле», существовала только на экране, не имея ничего общего с актрисой, которая ее играла. Работая над фильмом, я не мог не заметить изменений, которые происходили с Дитрих. Хотя внешне ничего не из­ менилось, она уже чувствовала, что больше не является ста­ тисткой, мечущейся между берлинскими театрами. Напри­ мер, она жаловалась всем и вся, что в рекламном проспекте речь идет только о режиссере и Эмиле Яннингсе, в то время как ее имя можно рассмотреть разве что в лупу. Ей каза­ лось, что качество актерских решений напрямую связано с величиной имени на афише. Считая, что «Голубой ангел» является наглядным свиде­ тельством ее падения, фрау Дитрих, однако, не противилась тому, чтобы на эти руины полюбовалась немецкая публика. И конечно, она не верила моим заверениям, что скоро будет более известной, чем все остальные актеры, занятые в фильме. Однако после окончания съемок она ценила себя куда больше, чем прежде. Во время приезда в Германию шефа «Парамаунта» Бена Шульберга я представил ему фрау Дитрих и попросил сразу по приезде в Голливуд сделать ей телеграфом предложение о сотрудничестве. Прочитав теле­ грамму, Дитрих тотчас сказала, что предложенная зарплата до смешного мала, и отказалась. Помнится, я был страшно возмущен и, посмотрев на часы, заявил, что у нее есть ровно пять минут, чтобы решить, нужен ей Голливуд или нет. Вместо ответа она сорвала мои часы с руки и швырнула их на пол. Позднее Дитрих полностью отрицала этот непри­ ятный инцидент. Я не отрицаю своей вины. Пять минут — слишком маленький срок, чтобы решиться на разрыв с ро­ диной, семьей, друзьями и родным языком. На следующее утро молодая леди принесла мне в бюро букет мимоз. Вско­ ре после этого я покинул Германию и вернулся в Калифор­ нию, даже не надеясь увидеть свою героиню еще раз. Итак, на корабле «Бремен» я возвращался в Америку. Стоящий рядом со мной ассистент сказал, глядя на удаляю­ щийся берег: «Я рад, что все закончилось. Надеюсь, что мы уже никогда не вернемся назад». Пожалуй, эта фраза была самым сильным воспоминанием, оставшимся в памяти от того времени, хотя обычно вспоминаешь то, что хочешь вспомнить. 1 апреля 1930 года «Голубой ангел» был впервые пред­ ставлен берлинской публике. Благодаря Эриху Поммеру ни один кадр не был вырезан. Случайно или нет, но в вечер премьеры Марлен Дитрих отплывала в Америку. Она нако­ нец решилась принять предложение «Парамаунта». Киноте­ атр «Глория-палас» располагался неподалеку от вокзала. Поезд отходил в полночь, и Марлен Дитрих задержалась в зале до конца фильма, чтобы раскланяться перед зрителями. Рад сообщить, что ей не пришлось тайком пробираться к выходу. Нет! Она прошествовала гордо, как и положено ки­ нозвезде! Публика наградила ее громкими аплодисментами. Так началось восхождение Марлен Дитрих к славе. Мои сотрудники подробно информировали меня, как ре­ агировала на «Голубого ангела» публика и критика. Пришла телеграмма и от Марлен Дитрих. Но в ней стояла только одна фраза: «Кто мой партнер?» Речь шла о ее первом гол­ ливудском фильме. Я ответил, что выбор пал на Гэри Купе­ ра, но руки чесались написать совсем другие слова. Пони­ мал ли я всю меру ответственности, ложащуюся на меня? Как говорится в одной старой книге, кто ручается за чужа­ ка, может поплатиться за это своей головой. А Марлен Дит­ рих была в Америке чужой, потому что ни один человек за пределами Германии еще не видел «Голубого ангела». Сразу по приезде Дитрих в Голливуд мы начали работу над филь­ мом «Марокко». Любопытна история его возникновения. Когда я возвращался в Америку, то еще не знал, что в ско­ ром времени за мной последует и Дитрих. Впрочем, она сама этого не знала и на прощание послала на корабль по­ дарочную корзину, в которой наряду со всякими вкусными вещами я нашел книгу Бенно Виньи «Эми Джолли». В ней шла речь об иностранном легионе, и из нее я узнал, что среди легионеров было немало женщин, которые ухаживали за ранеными, сопровождая их в походах. Как и мужчины, они сохраняли инкогнито. После того как Марлен узнала, что книге суждено стать основой ее первого американского фильма, она попросила найти более подходящий материал, ибо «Эми Джолли» — это только слабенький лимонад». Что касается художествен­ ных достоинств книги, то меня этот аспект интересовал мало. Я искал материал, легко переводимый в образы и не сводящийся к бесконечным разговорам. Возможность акти­ визировать притягательную силу кино, сделав его понятным даже тем народам, чей словарь ограничивается пятьюстами словами, — вот что самое захватывающее в профессии ре­ жиссера. Мой выбор определялся и чисто практическими соображениями. Я заранее содрогался, представляя, какие звуки будут исходить из уст моей немецкой Афродиты, когда она начнет смертельную борьбу с чужим языком. Ее французский был вполне сносным, однако английский нуж­ дался в серьезной шлифовке, являя контраст волшебному очарованию ее внешности. Американские комики Уэбер и Филдс сколотили целое состояние, выступая с пародиями на немцев, пытающихся изъясняться по-английски. Наде­ яться, что моя героиня начнет говорить без акцента, не при­ ходилось, в чем я мог убедиться, когда записывалась анг­ лийская версия «Голубого ангела». Самым разумным было подождать, когда она полностью преодолеет этот недоста­ ток, однако я решил сразу поручить ей главную роль. Чтобы уберечь Дитрих от неизбежных атак журналистов, я сам организовал обед, на который пригласил представите­ лей некоторых журналов. Одна из этих каракатиц ополчи­ лась против меня, вылив на мою персону все свои чернила. В частности, в ее статье были такие строки: «По окончании обеда фон Штернберг заявил, что у мисс Дитрих есть то, что отсутствует у большинства женщин, а именно — голов­ ка». Но я не мог говорить такую чушь, потому что не знаю женщин, способных обходиться без этой части женской анатомии. Поскольку во время пресс-конференции моя протеже хранила загадочное молчание, все набросились на меня. Дитрих была представлена публике как «миленькая немецкая домохозяйка», я же — тиран и подлец, который всячески препятствовал ее появлению на публике. Но в то время мне было не до нападок журналистов, поскольку я был по горло занят подготовкой к съемкам «Марокко». Пустынный пейзаж Сахары, описанный в сценарии, был найден в Калифорнии. Туда мы и отправились пыльной до­ рогой, чтобы определить место, где будут поставлены хижи­ ны, покрытые пальмовыми листьями. Существенной частью декорации стал забор, украшенный парочкой черепов. Все было подготовлено к приходу легионеров, и мы могли за­ няться гардеробом главной исполнительницы. Чтобы задать правильные рамки ее образу, я решил использовать костюм, увиденный мною на певице в одном берлинском прито­ не, — фрак, цилиндр и все прочие аксессуары. В этом кос­ тюме моя героиня должна была появиться в кафе. Она поет французскую песню, прогуливаясь между столиками, потом замечает женщину и наклоняется к ней, чтобы подарить по­ целуй. Я был уверен, что мужская одежда подчеркнет очаро­ вание этой сцены, но вовсе не стремился поставить лесбий­ ский акцент. Из-за цензуры игра с сексуальными символа­ ми находилась под запретом. Мне хотелось показать, что чувственное возбуждение, исходящее от Дитрих, основыва­ ется не только на ее классической красоте. Принимая это решение, я и не предвидел, какой толчок развитию моды оно даст. Как только фильм вышел на экраны, многие жен­ щины преисполнились мужества примерить на себя ниж­ нюю часть мужского гардероба. В трейлере, который был построен по моему заказу, все желающие могли сделать фотографии нашей «звезды», обла ценной в белый фрак. Шквал возмущения креп и расширял­ ся. Боссы «Парамаунта» старались изо всех сил, чтобы их жены не носили ничего, кроме юбок. Один из них даже придумал шутку, что, мол, брюки, в отличие от юбки, нель­ зя «приподнять». Это дало толчок дискуссии, длящейся ча­ сами, однако я отказался принимать в ней участие, посколь­ ку был занят фильмом. После того как был решен вопрос с костюмами, мы со­ средоточились на актерах. По поводу Гэри Купера сущест­ вовало мнение, что фильма он не испортит. А вот кандида­ тура Адольфа Менжу рассматривалась как весьма рискован­ ная;

впрочем, вскоре все вспомнили, что судьба фильма за­ висит главным образом от неизвестной актрисы, прибыв­ шей из Европы. Начало съемок не сулило ничего хорошего. По сцена­ рию, первая сцена разыгрывалась на палубе маленького ко­ рабля, приближающегося к северному побережью Африки. На ней появляется загадочная женщина, которая так при­ стально всматривается в ночную темноту, словно пытается рассмотреть там свое будущее. На самом деле она силится прочитать табличку, на которой мелом начертано «Северная Африка». Месье Менжу, играющий путешественника, отде­ ляется от пестрой толпы арабов и направляется к женщине, перегнувшейся через поручни. Сняв шляпу, он сообщает кое-какие географические сведения, завершая свою тираду любезным предложением оказать помощь. Все шло достаточно гладко. По сценарию, наша загадоч­ ная героиня оглядывает с ног до головы случайного попут­ чика и отклоняет заманчивое предложение, говоря, что не нуждается в помощи. Она произносит одну-единственную фразу: «Я не нуждаюсь в вашей помощи». Но далась эта фраза нелегко. Первым испытал беспокойство наш звуко­ оператор. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег, когда услышал фразу в наушниках. Мне пришлось покинуть свое место за камерой и объяснить, как произносится слово «help». Мы пробовали так и эдак, но ничего не получалось. К этому времени студия напоминала пчелиный улей. Курье­ ры из разных подразделений «Парамаунта» осаждали пави­ льон, но мы ничем не могли их порадовать. Кое-кто предла­ гал отснять сцену, а потом озвучить ее в тонстудии. Эта процедура была вполне обычным явлением, но в данном случае она не подходила, поскольку на следующее утро я должен был показать сцену боссам «Парамаунта». Они имели обыкновение ежедневно просматривать отснятый на­ кануне материал. Появилась угроза, что они могут захлоп­ нуть дверь перед носом дамы из Германии. Так что речь шла не об отдельной сцене, а о судьбе всего фильма. Я уже не стремился к совершенству, а решил ограни­ читься тем, чтобы фраза звучала более или менее сносно. Может показаться нелепостью, что из-за одного-единственного слова могла разрушиться карьера очаровательной жен­ щины. Увы, это было так! Помимо всего прочего, на карту была поставлена моя репутация как режиссера. Марлен Дитрих изо всех сил старалась побороть фатальное слово. Я даже попросил Адольфа Менжу сказать ей его прямо в ухо. Но уста Марлен Дитрих произносили нечто прямо про­ тивоположное тому, что слышали уши. Час шел за часом. Менжу, сославшись на головную боль, покинул площадку. И тут, как молния, меня поразила простая мысль. Я попро­ сил юную леди забыть обо всех тонкостях английского про­ изношения и сказать это слово на немецкий лад. Сцена была отснята. Корабль по имени «Марлен» отправился в плавание. В этот черный день моей репутации самого про­ фессионального режиссера Голливуда был нанесен ощути­ мый удар. Здесь я должен сказать несколько слов о фирме «Парамаунт». Я был ее служащим и не мог действовать независимо. Однако руководители смотрели спокойно на то, что я вы­ танцовывался из общего ряда. Это под моим напором «Парамаунт» заключил контракт с актрисой, поверив, что она имеет все данные стать международной «звездой». И она ею стала. Этому в немалой степени способствовали кинокритики, посвящавшие Марлен целые полосы своих изданий. Необыкновенной популярностью пользовались фотографии Марлен. Многие мужчины не думали ни о чем ином, кроме как положить к ее ногам все свое состояние.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.