WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«М АРЛЕН ДИ ТРИ Х А збука м оей ж изни М А Р Л Е Н Д И Т Р И Х А збу к а м о е й ж и зн и •ВАГРИУС*МОСКВА ББК 85.374(3) ...»

-- [ Страница 3 ] --

нашей поездки вернуться в Штаты. Что касается меня, то я готова была работать до конца войны и вовсе не собиралась путешествовать туда и обратно. Однако все думали, что я не выдержу. Шоу, которое мы играли, получилось действительно ин­ тересным. Дэнни привез свою обычную программу, я пела, мы играли небольшие сценки, написанные для нас не кемто, а Гарсоном Канином и Бреджессом Мередитом. Кроме того, у меня был номер «мнемотехники», которой меня обу­ чил Орсон Уэллс. Лин Мейберри, девушка из Техаса, блис­ тала комическими номерами. Мы могли играть на грузови­ ках и танках. Делали в день по четыре-пять представлений, переезжая из одного подразделения в другое. Был в нашей бригаде аккордеонист. Я всегда любила звучание аккордеона и не так остро, как другие певцы, ощущала отсутствие пиа­ нино. Эйб Ластфогель не терял нас из виду, правда, никто не знал, как ему это удавалось. Он организовывал сотни вы­ ступлений для вооруженных сил, составлял актерские груп­ пы, репетировал с ними, всячески поддерживал их морально и не жалел на это ни времени, ни сил. Он отдавал себя це­ ликом работе. Я склоняю перед ним голову в знак глубокого уважения. Потом мы приземлились в Касабланке. На летном поле не было ни огонька. Даже сегодня, узнав гораздо больше о самолетах, я испытываю при посадке чувство страха. Но тогда, невероятно наивная, я верила в свою счастливую звезду. Наше приземление было очень жестким. Потом мо­ торы затихли. Мы вышли на поле. Кругом одни униформы — море униформ. Посыпались вопросы, что мы будем исполнять. Мы и сами не знали, с чего начать. Казалось, что мы при­ были совсем некстати. Тогда я сказала Дэнни Томасу и другим: «Давайте подождем здесь. Мы не для того пред­ приняли столь дальнее путешествие, чтобы создавать себе дополнительные трудности». Дэнни согласился со мной. Ночь была холодной. Нам она показалась еще холоднее, потому что мы очень устали. Наконец появился офицер и сказал, что для нас подготовлены квартиры. Мы сели в джип. Мы выступали во всех пунктах в Северной Африке, где дислоцировались американские войска. Последней точкой был город Оран. Оттуда мы вылетели в Италию. Мы уже достаточно хорошо познакомились друг с дру­ гом. Дэнни часто использовал свой шлем вместо барабана и писал на старые мелодии веселые тексты. Мы пели, смея­ лись, спали, ели и спускались в укрытие. Когда находишься на войне, то прежде всего учишься наклоняться. Жизнь ста­ новится простой. Необходимо четко знать всего три вещи: есть, спать и прятаться в укрытие. На голенях моих ног до сих пор сохранились несколько рубцов. Это следы тех пинков, которыми награждали нас солдаты, когда во время обстрелов заставляли падать на землю. Солдаты действовали весьма безжалостно, но я на них не в обиде, они беспокоились за наши жизни. Храни их за это, Бог! Кстати, куда больше я боялась за свои зубы, чем за ноги. Эти американские солдаты в Европе должны были быть особенно храбрыми. Легко быть храбрым, когда защищаешь свою страну и свой родной дом. Однако совсем другое дело быть привезенным в чужую страну и сражаться здесь Бог знает за что. Я знаю, что говорю. Я видела их в бою. Мно­ гие из них на этой войне стали калеками, потеряли зрение, руки и ноги. Когда я читаю воспоминания актеров, в которых они пишут, что во время гастролей часто выходили на сцену с высокой температурой, мне становится смешно. Для чего так стоило рисковать, что, собственно, такого важного было в их шоу? Актеры — особенные люди. И в первую очередь это относится к Дэнни Томасу. Он не только обладал талан­ том, но был при этом мужчиной и джентльменом. А это уже редкость в нашем деле. Он стал моим учителем. Показал, как нужно действовать на сцене, научил подчинять себе зрителей. Когда мы только репетировали наше шоу, я полагала, что исполняю свою роль достаточно хорошо. Но когда позднее, в полном одиночестве я оказалась на сцене перед тысячью солдат, они забросали меня репликами, которых не было в сценарии, и я растерялась. Именно Дэнни научил меня, как действовать в таких ситуациях. Он показал, как можно оса­ дить юнцов, стремящихся любыми средствами выставить артистов перед публикой в дурацком виде. В нашей труппе был тенор, красивый малый. Он пре­ красно пел знаменитую песню «Бесаме мучо». Но солдатам он сразу не понравился. Они изводили его насмешками. Дэнни неоднократно приходилось его защищать. Кто мог заменить Дэнни? В моем сердце — никто. Когда он уже вернулся в Америку, мы продолжали его вспоминать. Нам не хватало его веселых песен и его барабана. И мы часто думали: если бы Дэнни был с нами, что бы он сделал? Однажды, уже после войны, я попыталась сказать ему это. Но вокруг нас стояла толпа людей, и он не понял меня. За­ хотел бы он меня сейчас услышать? Я в этом совсем не уве­ рена. Он сейчас счастливый человек, живущий в кругу счас­ тливой семьи. Сохрани его, Господь! Дэнни покинул нас, но мы продолжали играть. Италия показалась мне огромным облаком, облаком из пыли, клубящейся над разрушенными домами. Она раздра­ жала нос и горло. Мы выступали с нашим шоу по пятьшесть раз на дню, в любую погоду. Импровизированная сцена получалась из двух сдвинутых грузовиков. Если начи­ нался дождь, мы не прерывали выступления и уходили толь­ ко тогда, когда солдаты начинали разбредаться. Я постоянно ощущала боль в горле, принимая горстями сульфамиды. Прошла неделя, улучшения не наступало. В Неаполе для наших выступлений был предоставлен опер­ ный театр. Я вышла на сцену и не могла издать ни одного звука. Я поспешила ретироваться, боясь расплакаться на глазах у зрителей. Вообще, я стараюсь не показывать своих слез другим. Я лежала в номере отеля «Парко». Каждый вздох отзы­ вался в легких как удар ножа. Начался налет авиации, и я вместе со всеми перебралась в бомбоубежище, в «ricovero» по-итальянски. Когда мы только приехали в Италию, то об­ ратили внимание на надписи «И Ricovero», украшавшие каждый дом. Тогда мы подумали, что, должно быть, это фа­ милия кандидата на должность мэра. Однако суть названия оказалась куда более прозаичной. Италия, страна апельсинов, я познакомилась с тобой во время войны. Каменные бункеры, скалы, к которым мы прислоняли наши усталые головы, рука об руку с молодыми солдатами в расцвете сил. Все самое лучшее, что имела Аме­ рика, находилось в то время в этих бункерах. Они были очень юными — 18—20 лет. Эта «сидячая война» расстраивала нервы куда сильнее, чем боевые действия. Солдат посылали на Капри, чтобы они могли немного расслабиться. Они приезжали в Неа­ поль, чтобы посмотреть город и наши выступления. Для всех солдат Неаполь был мечтой. Мы обменивались с ними адресами, клялись писать друг другу, как это делают дети, разъезжаясь из летних лагерей, чтобы вернуться в грязные города. Все солдаты, с которыми я встречалась летом 1944 года, погибли. Почему я это утверждаю? Вначале они все мне пи­ сали, и вдруг наступила тишина. Мы находились в итальянском городке Бари. Нормаль­ ный маленький городок, с неразрушенными домами, с со­ хранившимися улицами. Над самим городом висел сладко­ ватый запах, не имевший ничего общего с войной. Он про­ никал под униформу, раздражал кожу, делал больным. В этом городке находился 26-й лазарет. Он располагался в каменном здании с широкими коридорами. Под его свод­ чатыми потолками звук шагов был похож на разрыв бомб, а крики, исторгающиеся из раненых тел, заставляли вспом­ нить бойню. Я лежала в постели, рядом на стуле стоял котелок с ки­ пяченой водой. Раньше я никогда не болела и не могла по­ верить, что у меня воспаление легких. Мое горло пылало, его смазывали йодом. В армии ему очень доверяли. Я не кричала, потому что каждый крик отзывался адской болью. Хотелось плакать не только от боли, но от тоски, которая наполняла это здание.

Чья-то рука дотронулась до моего одеяла. «Бог ты мой! Да ты девушка! Как тебя сюда занесло?» Я пытаюсь отве­ тить, но получается что-то нечленораздельное. Молодой парень в халате присел на краешек моей посте­ ли. «Мы тут прочитали три книги Эрла Стэнли Гарднера — я думаю и тебе нелишне с ними ознакомиться. Этот человек придумал, как заставить замолчать боль после ампутации». Слова звучат глупо, но я слушаю, хотя и не знаю, что ду­ мать. «Ну, ничего, девочка», — говорит он. По звуку его шлепанцев я понимаю, что он уходит. Котелок с водой совсем остыл. И это печально. Может быть, удастся поспать. Заболеть — самое плохое, что может случиться с человеком. Закрываю глаза, тени обступают со всех сторон. Уже не так холодно, словно кто-то раскинул над головой полог. Го­ лоса, лица, униформы. «Открой рот». Должно быть, опять пришли с йодом. Карманный фонарик шарит по лицу. Я вижу термометр, крепко стискиваю губы, чтобы он не упал. «Пенициллин?» — «Сколько, доктор?» — «А сколько у вас?» — «Совсем немного, доктор, но я сделаю укол тотчас». Я пытаюсь что-то сказать. Однако из воспаленного горла не выходит ни звука. «Небрит и удален от родины». Шуточ­ ка, которой мы часто смеялись в мирное время. «Юмор ви­ сельника». Но мне он всегда импонировал. «Небрит и уда­ лен от родины». Так что ж! В городке Бари, в Италии, в ла­ зарете № 26 должно закончиться мое путешествие? Пени­ циллин давали только тяжело раненным солдатам. Это мне было хорошо известно. С помощью пенициллина спасали солдатские ноги. Но ведь я была вольнонаемной и к армии не имела никакого отношения. Эти тяжело раненные ребята лежали на носилках, дожи­ даясь своей очереди в операционную. Я подходила к ним, брала за руку, стараясь ответить на вопросы, которые всегда звучали одинаково: «Как ты думаешь, мне отнимут ногу?» Стоило мне произнести слово «пенициллин», как на боль­ ных снисходило спокойствие. Пенициллин был защитой и надеждой всех солдат.

Через несколько дней я выписалась из госпиталя, готовая к продолжению службы. Прощание было таким же, как все солдатские прощания. Стоило мне переступить порог госпиталя и вдохнуть в себя сладковатый воздух городских улиц, как на меня вновь на­ хлынули печаль и сочувствие к тем, кто остался в этом сером каменном здании. После окончания войны я приложила максимум усилий, чтобы разыскать человека, открывшего пенициллин, — сэра Александера Флеминга4. Меня никогда не покидало чувст­ 0 во, что он недостаточно отблагодарен за свое гениальное от­ крытие. И потому мне было важно сказать ему свое спаси­ бо. Это было в Неаполе. Французский актер Жан-Пьер Омон смог благодаря своим связям получить для меня раз­ решение посетить французскую часть, в которой он служил. В своем джипе он примчался в отель «Парко» на день рань­ ше, чем мы договаривались. От него исходил ужасный запах. Он объяснил: «Пришлось спать под танком рядом с мертвым сенегальцем. Ты уж меня прости». Мы нагрели воды, и в моей комнате он смог принять ванну, первую за несколько месяцев. Жан-Пьер Омон был прекрасно воспитанным, образо­ ванным человеком, очень начитанным, сведущим буквально во всех областях. К тому же, что было редкостью, он обла­ дал великолепным чувством юмора. Едва рассвело, как мы тронулись в путь. Он — Козерог, я тоже. Так что мы знали, что делаем, по крайней мере, были уверены, что знаем. При нас была карта, однако через пару часов мы застряли в непролазной грязи. Как истинный француз, к тому же обогащенный солдатской мудростью, Омон сказал: «Бросим джип здесь». Слышались звуки канонады. Чтобы достичь цели, мы должны были переправиться через реку. Перед нами про­ стиралось огромное поле, над которым колыхались на ветру длинные белые ленты, привязанные к колышкам. Мы поня­ ли: поле заминировано. Теперь поясню, почему я вспомнила эту историю. Я ска­ зала Омону: «Послушай, ты молод, вся жизнь у тебя впере­ ди. Я пойду первой, а ты за мной, след в след, так мы, может быть, перейдем это поле. И если мне суждено взле­ теть на воздух, это случится раньше, чем ты наступишь на эту проклятую мину». Конечно, он не согласился на мое предложение. «Я пойду первым, а ты за мной!» — кричал он. На ничей­ ной земле между нами возникла свара. Омон отчаянно жес­ тикулировал, чтобы придать большую убедительность своим словам. Если бы кто-нибудь увидел нас в тот момент! Немка и француз в Италии обсуждают вопрос, кто первым должен взлететь на воздух. Комическая сцена! Диспут выиграл Омон. Мы благополучно пересекли мин­ ное поле, а потом по камешкам перебрались на другой берег реки. Звуки канонады усиливались. Несмотря на карту, мы не имели представления, где находимся. Мы уже были на последнем дыхании, и нам не оставалось ничего другого, как только ждать. Стемнело. Вскоре послышался шум мотора. «Встань за мной», — шепнула я Омону. За поворотом дороги показа­ лась машина. И вот наконец мы смогли рассмотреть на джипе американские опознавательные знаки. Мы стали ма­ хать руками. Джип остановился. Двое солдат с подозрением смотрели на нас. «Кто вы, медицинская сестра?» — спросил один, обращаясь прямо ко мне. Я ответила: «Я — Марлен Дитрих, мы заблудились и не знаем, где находимся. Не могли бы вы подсказать, как вернуться в Неаполь?» Солдат за рулем сказал: «Если вы Марлен Дитрих, то я — генерал Эйзенхауэр. Садитесь». Мы вернулись в Неаполь. Жан-Поль пошел в свою часть, так и не взяв меня с собой. Мы никогда не говорили об этом происшествии и, на­ верно, вдоволь бы посмеялись, вспоминая наш поход. Омон — прежде всего человек. Очень хотелось бы, чтобы сегодняшние актеры были похожи на него, хотя я продол­ жаю считать, что актерская профессия не для мужчин. Од­ нако Омон сумел доказать, что это хорошая профессия, осо­ бенно теперь, когда с нами нет ни Рэмю, ни Габена.

Во время войны мне удалось встретить Габена. Это слу­ чилось зимой 1944 года. Мы как раз были в Бастони, когда поползли слухи, что южнее нас располагаются французы. Их 2-й танковый корпус должен был укрепить фронт. Я чувствовала, что Габен находится где-то рядом, и выпро­ сила у нашего сержанта его джип. Уже стемнело, и вдруг я увидела танки, стоящие на лугу. Я начала бегать от танка к танку, пытаясь обнаружить седую шевелюру. Танкисты сидели на броне своих машин, глядя в надвигающуюся темноту. Они были совсем молодыми. Я громко позвала Габена. Фигура на стоящем вблизи танке шевельнулась и повернулась ко мне. «Черт побери!» — за­ орал знакомый голос. Габен спрыгнул с танка и сгреб меня в объятия. Едва я пришла в себя, как раздался звук трубы. Габен вновь прыгнул в танк, и вскоре ничего уже не оста­ лось, кроме тучи пыли и рокота мотора. Его больше не было со мной. Кроме Жан-Пьера Омона и Габена мне не довелось встретить на фронте других актеров. Несколько американ­ цев призывались на военную службу, и, поскольку их сразу произвели в офицеры, они не знали всех тягот военной жизни. Однако большинство актеров предпочли воспользо­ ваться броней. В то время мы часто спрашивали друг друга: «Что же они будут рассказывать своим сыновьям, когда война закончится?» Незадолго до конца войны мы пережили ужасную зиму в Арденнах. Мы спали в сарае. Кто-то будит меня, трясет за плечо. Слышатся громкие голоса: «Там — 88-я». Что это такое — не знаю, поняла только одно: что-то произошло. «88-я близ­ ко. Скорее уезжайте!» Мы выскочили из спальных мешков и готовы были бе­ жать. Все кричали нам, что мы должны бежать. Но куда? Джип мчится. Наши каски звякают, мы несемся неведомо куда. Что там случилось? Кто прорвал нашу линию оборо­ ны? Фронт 1-й армии был сильным. Едем на Реймс! «Реймс? — переспрашиваю я. — Но ведь он далеко в тылу». — «Тебе что, специальные объяснения нужны? Едем».

Я все-таки успела захватить в машину концертный кос­ тюм. Но знай я, что произошло на самом деле, бежала бы сломя голову. Но мы ничего не знали, думали, что это одна из очередных тревог. Мы ошиблись. Семьдесят седьмая дивизия, совсем еще мальчики, толь­ ко что прибывшие из Америки, уничтожена. Но там был ге­ нерал Мак-Олифф, он отбросил немцев назад и спас нас всех. 82-я воздушно-десантная дивизия под командованием генерала Гейвина тоже была там, и все обошлось. Но было много потерь, много раненых и много печальных писем в Соединенные Штаты. Из Реймса мы не получили никаких предписаний и на­ правились в Париж, в главный штаб. Через несколько дней нас снова отправили на фронт. Война продолжалась. Я уже не помню названий всех го­ родов и деревень, через которые мы прошли. Однако помню приказ, который получила: явиться на «Форвард-10». «Форвард-10» — кодовое обозначение командующего американ­ скими войсками. Генерал Омар Бредли находился в своем вагоне. Кругом были развешены карты. Генерал выглядел бледным и уста­ лым. «Я вам доверяю», — сказал он мне. Я ответила: «Бла­ годарю вас, сэр». Он продолжал: «Завтра мы будем на немецкой земле, а вы находитесь в тех частях, которые первыми туда войдут. Я говорил о вас с Эйзенхауэром, и мы оба решили, что вам лучше остаться в тылу, выступать в прифронтовых госпита­ лях. Мы не хотим, чтобы вы сейчас отправлялись в Герма­ нию, и не можем подвергать вас опасности». Я остолбенела и лишь могла вымолвить: «Значит, только поэтому вы вызвали меня?» Бредли ответил: «Да, это серьез­ но. Нацистов очень устроит, если вы попадете к ним в руки. Они могут сотворить из этого сенсацию». Я сделала все, чтобы изменить решение генерала, проси­ ла, умоляла... В конце концов он разрешил мне отправиться в Германию, но при одном условии: при мне постоянно будут находиться два телохранителя. Оба солдата, получив­ шие этот приказ, тоже были довольны. Наверное, они не очень верили, что останутся, целыми и невредимыми до конца войны, а теперь у них больше гарантии — нужно ох­ ранять меня, и только. Мы вошли в Германию. К нашему величайшему удивле­ нию, все было спокойно, ничего угрожающего, ничего тако­ го, чего следовало бы опасаться. На улицах люди узнавали меня, приветствовали. Поздравляли с возвращением на ро­ дину, хотя и знали, что я на стороне врага. Моим соотечественникам американцы не нравились. Дело в том, что в американской армии имелось предписа­ ние, в силу которого обитатели домов, где расквартировыва­ лись американцы, должны были покидать свои жилища. Французы и англичане таких порядков не вводили. В каком бы маленьком немецком домике мы ни останав­ ливались, ко мне приходили местные жители и просили о помощи. Например, даже о такой. Им некуда было девать своих коров на время постоя, и они просили о возможности приходить и давать корм своему скоту. Они считали, что я договариваюсь с Богом и могу приводить в порядок их беды. Я, конечно, делала все, что могла. Но мы довольно бы­ стро продвигались вперед, и едва ли хватало времени забо­ титься о чьей-либо корове. Наш арьергард не успевал подтягиваться к линии фрон­ та, да к тому же не было переводчика. Очень часто я полу­ чала предписание выступить на главной площади города или деревни и объяснить местным жителям, почему они должны немедленно разойтись по домам, закрыть ставни и не выходить на улицы. Делалось это для того, чтобы обеспе­ чить беспрепятственное движение наших танков. В течение пяти минут после моих выступлений улицы становились пустыми. Позже, когда меня спрашивали, что такое особен­ ное я говорила, что меня так быстро слушались, я отвечала: «Это не важно. Ведь вы получили, что хотели?» И позднее, на всем дальнейшем пути через Германию, начиная с Аахена, мы не встретили никаких осложнений, так что оба солдата, приставленные ко мне, прекрасно про­ водили время.

В Аахене мы обнаружили на себе вшей. Теперь первейшей заботой стало отделаться от них. Но рядом ни врачей, ни санитаров. Мы далеко ушли с передо­ выми отрядами. Прошло несколько дней, и вдруг меня осенила идея, самая глупейшая из когда-либо у меня возникавших. Она заключалась в следующем: когда я буду исполнять свой номер «чтение мыслей», на эстраду, как обычно, при­ ведут солдата и я попрошу его после представления прийти ко мне в палатку. Вот тогда-то и спрошу его, что нужно сде­ лать, чтобы расправиться с этой «живностью». Казалось ло­ гичным спросить об этом именно у солдата. Надо сказать, что найти хорошего медиума для моего «магического» номера совсем не просто. Тут нужен некото­ рый опыт. В данном случае мне нужен был человек в очках. Мне казалось, что люди, носящие очки, отличаются боль­ шей робостью, они не так смелы... Но ни разу в толпе зрителей не заблестели очки. Я была терпелива. Прошло три дня. На четвертый я наконец увиде­ ла где-то вдали на пригорке человека в очках. Я обратилась к нему: «Пожалуйста, пройдите сюда и помогите мне не­ много поколдовать». Тут сразу поднялись несколько солдат, но я сказала, что приглашаю солдата в очках. Человек этот был огромного роста и так легко вспрыгнул на грузовик, как будто поднялся всего на ступеньку. Я разговаривала с ним, пока делала свой обычный трюк, и, улучив момент, прошептала: «Пожалуйста, зайдите ко мне в палатку после представления». Он и бровью не повел. После представления я пошла к себе, сказав моим кара­ ульным, что жду посетителя. Я ждала. В палатке быстро ста­ новилось темно. Только слабая полоса света падала через щель. Его отражали блестки моего платья, которое висело на грязной стене. И вот появилась высокая фигура. Голос сказал: «Слу­ шаю, мэм!» Вошедший снял очки. Я сказала: «Очень мило, что вы пришли». Солдат молчал. Я продолжала: «Я не знаю, как вам это сказать». Я ждала. «Вы думаете, куда бы мы могли пойти?» — спросил он.

— Нет... я хотела сказать вам — у меня вши. — Это меня не волнует! — ни секунды не колеблясь, от­ ветил он. — Да я не о том. — Тогда о чем же? — Как мне от них избавиться? — Так вот что вам надо! И только для этого вы позвали меня? -Д а. Тут он надвинулся на меня. Вблизи он казался еще выше. К тому же он был техасец, это вообще особая порода. Голос его звучал угрожающе: — Вам разве не дали порошка? — Да, но я думала... Еще злее он произнес: — Пользуйтесь порошком и не мойтесь. Он нагнулся и вышел. Нам предстояло еще одно представление, и я надеялась, что увижу его. Но этого не произошло. Он почувствовал ко мне отвращение и, будучи техасцем, не привык к такого рода разговорам с женщиной. Его приятели, наверное, ждали рассказов о победе, такой нереальной, но такой близ­ кой. Какое-то время мы оставались в Аахене. Жили в здании, разрушенном бомбами, — снаружи висели ванны, но все же был кусок крыши. Крыша — это уже нечто убедительное. Большую часть времени шел дождь. Грязь, сырость. И потом, здесь были крысы. У этих тварей холодные, почти ледяные лапы. Обычно мы укладывались спать прямо на полу. Я натягивала спальный мешок до подбородка, од­ нако это не спасало. Крысы крутились вокруг, прикасаясь к лицу своими холодными лапами. Это пугало до смерти. И если бы меня тогда спросили, чего я боюсь больше — фа­ устпатронов или крыс, я бы ответила — крыс. В Аахене эти твари не оставляли нас в покое. Прежде чем залезть в спальный мешок, я посыпала вокруг порошок против вшей. Однако на крыс он не оказывал никакого вли­ яния. Правда, вшей стало меньше. Потом мы стали обматы­ вать лица толстыми платками, но эти бестии продолжали крутиться вокруг, мешая спать. Именно в Аахене я познакомилась с парнем из Техаса. Техасцы — особый народ. Говорят, что на уроках географии в их школах Соединенные Штаты Америки рассматривают­ ся как часть Техаса. Техасцы — гордые и самоуверенные люди, но на войне им не было равных. Техасцы обладают необыкновенной сексуальной притяга­ тельностью, которую многие пытались описать, правда, без­ успешно. Однажды я сказала одному солдату из Техаса: «Вы очень красивы». Он мне ответил: «Вы не можете так разго­ варивать с мужчиной». Я очень удивилась: «А что нужно сказать?» «Единственное, что можно сказать мужчине в ка­ честве комплимента, это то, что ему очень вдут его брюки». Это было чистой правдой. На этих техасских парнях брюки сидели великолепно. В американской армии было много выходцев из Техаса — самого большого штата Амери­ ки. Слава и уважение им всем! Приветы и поцелуи из этого ушедшего в прошлое времени. В Аахене мы выступали в здании бывшего кинотеатра. Было, как всегда, холодно и хозяин кинотеатра пришел спросить, не хочу ли я чашечку кофе. От такого заманчиво­ го предложения было невозможно отказаться. Но один мой коллега сказал: «Не пей этого кофе. Он может быть отрав­ лен». — Почему вы принесли мне кофе? Ведь я на «другой сто­ роне», — поинтересовалась я. — Я знаю, что вы на другой стороне. Но ведь вы — Голу­ бой Ангел! Вот она сила кино! И так было по всей Германии! Возможно, они мне не доверяли, однако не боялись об­ ратиться за помощью, когда нужно было разрешить те или иные проблемы. Мой родной язык — немецкий. Я — немка и останусь ею при любых обстоятельствах. Был момент, после прихода к власти Гитлера, когда я хотела изменить национальность. Америка приняла меня как раз в тот момент, когда я лиши­ лась родины. Я живу там, выполняю все законы, но в душе остаюсь немкой. Невозможно изменить свои корни. Немец­ кая философия, немецкая поэзия являются моими корнями. Разве можно забыть максимы Иммануила Канта: «Посту­ пай так, чтобы максимы твоей воли можно было соотнести с принципами всеобщего законодательства». Или: «Мо­ раль — это не учение о том, как стать счастливым, но о том, как стать достойным счастья». Мое воспитание основывалось на принципах Иммануила Канта, его категорическом императиве. Я привыкла во всем следовать логике и жду этого от других. Я не просто думаю, что корни очень важны в становле­ нии человеческой личности, я в этом убеждена. Можно, конечно, полюбить и чужую страну, не только в знак благодарности, но и потому что она оказалась близкой твоим представлениям о жизни. И тогда в твоей душе рядом со старыми корнями вырастут новые. Рождество 1944 года мы встретили в грустном настро­ ении. На нас опять напали вши. Рождество и вши! Ну, разве можно представить нечто более несовместимое? И не смот­ ря на это, я пыталась следовать заповедям давно покинув­ шего нас Дэнни Томаса: «Будь счастливым!» Как долго будет длиться эта война? В детстве меня учили, что Бог стоит над схваткой. И потому, наверно, мо­ литвы к нему не оказывали нам никакой помощи. И тем не менее перед каждой битвой люди шептали про себя молит­ вы. Самые лучшие священнослужители были у евреев. Они произносили всего одну фразу: «Око за око, зуб за зуб». Хо­ рошее напутствие для мужчин отправляющихся, на смер­ тельную битву. Больше всего меня удивляли протестантские священни­ ки. «И подставь другую щеку». Этот тезис никак не согласо­ вывался с войной. Однако мужчины шли на войну, вне за­ висимости от того, получали они благословение или нет. С тех самых пор я перестала обращать свои мысли к Богу. Гете говорил: «Если Бог создал этот мир, тогда пусть он изменит его план». Что касается этой войны, то ее план иначе как «дрян­ ным» не назовешь. Он продолжал действовать до тех пор, пока мы не победили. Мы все — и солдаты и гражданские лица — были только пятым колесом в телеге, и нас всех мо­ тало туда-сюда. Едва заканчивалось представление, мы воз­ вращались в бараки, чтобы сообщить, что все выполнено, как и было приказано. 12 апреля 1945 года умер Рузвельт. Мне выпала печаль­ ная миссия сообщить об этом солдатам. Такое поручение мне было не в новинку. Когда видишь столько смертей, ожесточаешься как внутренне, так и внешне. Мы прервали представление. Я пошла к солдатам, которые сидели молча на маленьком пригорке передо мной. Мы говорили и гово­ рили, пока не наступили сумерки. Затем наша маленькая труппа отправилась в Голландию. Там мы узнали о существовании фаустпатронов. Они отли­ чаются от других бомб и гранат своей бесшумностью. От них не существовало защиты. Не было места, где можно было спрятаться, и оставалась только уповать, что и на этот раз пронесет. Единственной защитой был кальвадос. Под его воздействием жизнь представала в розовом свете, он делал нас усталыми и безразличными. В Голландии мы выступали перед британскими войска­ ми. Надо сказать, что это было не слишком большое удо­ вольствие, поскольку у англичан замедленная реакция на шутки и они реагировали на них с большим опозданием, чем американцы. Однако на войне они действовали так же быстро, как и все остальные. Но самыми быстрыми считались канадцы. Если положе­ ние становилось критическим и мы слышали, что канадцы уже на подходе, все испытывали облегчение, особенно гене­ ралы. Их отличала какая-то необыкновенная надежность. Бри­ танский стоицизм счастливо сочетался в них с американ­ ским динамизмом. Канадцы никогда не пасовали перед трудностями и не покидали поле боя, как это порой делали американцы. Война в Европе подошла к концу. Однако мы продолжа­ ли выступать перед солдатами, трепеща от страха, что нас могут послать на Тихий океан. Там еще продолжались бои.

Мы сидели, ждали приказа и смогли наконец как следует отоспаться. До нас доходили радиоперехваты с тихоокеан­ ского театра военных действий. Перспектива оказаться там пугала нас. Я лично тоже мечтала о мире и боялась очутить­ ся в чужой стране, чтобы начать все сначала. «Быстрее, собирайтесь! Летим в Нью-Йорк!» Эти слова звучали как сладостная музыка. Мы уже давно были готовы! Мы летели назад. Война в Европе была выиграна. Одна­ ко неясная перспектива войны на Тихом океане все еще продолжала страшить нас, омрачая «чувство победы». Я вспомнила о нашем полете из Америки в Европу. Тогда мы много шутили, словно нам предстояла веселая прогулка. А сейчас не было ни шуток, ни смеха. Самолет был так набит, что было невозможно просунуть ноги. В последний раз мы вместе, но уже разделены, каж­ дый сам по себе. Не было общих тем для шуток. Хотелось одного — только бы полет прошел без происшествий. По­ жалуй, в глубине души солдаты были счастливы, что возвра­ щаются домой, но они все еще думали о своих товарищах, которые остались в могилах там, в Европе. Чувство горечи и боли за них не уходило. Американцы никогда не испытывали ужасов войны в своей собственной стране. Об этом они знают только по книгам. Когда наступает настоящая трагедия, они оказыва­ ются наивны. Они святы в своей наивности. Я люблю аме­ риканцев и ищу смягчающие обстоятельства, когда их кри­ тикую. Посадили нас в аэропорту «Ла Гуардия». Шел дождь. Никто нас не встречал, мы сами волокли свои вещи. При осмотре пришлось сдать все любимые воен­ ные сувениры. Мы вернулись на американскую землю, не имея ни цента в кармане, не зная, куда идти. А если нет денег, ты ничего не значишь, особенно в Соединенных Штатах. Если б вдруг мы стали объяснять, что только что вернулись с войны, никого бы это не тронуло. Тут уж ниче­ го не поделаешь. Наконец я поймала такси и, пообещав хо­ рошую мзду, попросила отвезти нас в отель «Сент-Реджис», в котором всегда останавливалась, когда приезжала в НьюЙорк. — Хелло, мисс Дитрих! — встретили меня в отеле. — Вы можете оплатить такси? — спросила я. — У меня нет ни цента. — Конечно, конечно, только подпишите чек. — Включая чаевые? — Непременно. Большие апартаменты, как всегда? — Да, и немного наличных денег. — Хорошо, только выпишите чек. Так мы появились с нашими грязными вещевыми меш­ ками в изысканно элегантном холле «Сент-Реджиса». Война еще не закончилась, но казалось, здесь о ней никто никогда не слышал. Никто не знал моего финансового положения, и чек приняли. Я выписала сто долларов. Не могу сказать, почему я не выписала большую сумму. Но поскольку я редко знала, что мне делать, если не было каких-либо указаний, то полу­ ченные сто долларов стали для меня состоянием. Мы поднялись в мой номер. И здесь по очереди смывали европейскую грязь. Я заказала обед. Еда выглядела так ап­ петитно, что можно было сойти с ума. Каждый, кто выхо­ дил из ванной, получал роскошный обед. Мы решили по­ прощаться до захода солнца. Все хотели попасть домой до наступления темноты. Прощались с огромной болью в сердце, но без слез и вздохов. Расставания стали привычными. Теперь я уже сама собралась принять ванну, впервые за многие месяцы. Боже, как я была одинока! Звонить в ЛосАнджелес или какое-нибудь агентство Нью-Йорка еще рано. А впрочем, о чем говорить? Что вернулась с войны? Кого это интересовало. Зазвонил телефон. Это был мой агент Чарли Фелдман. Пока мои друзья купались, я связалась с ним. «Пожалуйста, не выписывай больше ни одного чека, — сказал он, — они не будут оплачены, на счету ничего нет». — «Так что же мне делать?» — «Я тебе снова позвоню, дай подумать». Я приняла ванну, легла в постель, но заснуть не могла.

Я ждала. Чего? Я оказалась вырванной с корнем. А где остались мои корни? В гуще европейской войны? Эти мысли не давали покоя. После всех трудностей стать жителем и гражданином Америки — это особое испытание. Вернуться в Америку, которая не пострадала во время войны, которая ни разу не узнала и не хотела знать, что пережили ее же собственные солдаты... Да, именно тогда началась моя «антипатия к удобно си­ дящим дома американцам».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Глаза детей, как дождь золотой. В их руках раскаляется кубок вина. Я мечтаю под деревом лечь поспать И забыть, что был солдатом. Ли-Тай-Пе Война окончилась в печали для всех ее участников. Я не на­ столько хорошо помню конец первой мировой войны, но думаю, что все было так же. То же отчаяние, та же беспо­ мощность. Снова нужно становиться кормильцем, добытчиком в стране, которая не знала, что такое война. Ни одна бомба не упала на головы американцев. Но что бы произошло, если бы однажды бомбы упали на их головы? Я могла бы назвать несколько человек, которые и из этого сумели бы извлечь барыши. Я видела наших солдат после войны. Видела их дома в Квинсе или Нью-Йорке, когда война давно уже кончилась. Как они, безногие, на костылях, были ласковы со своими женами и детьми, я видела их. Такое не забывается. Я люблю их всех и после того, как мир забыл о них. Я до сих пор еще встречаю их. Водитель такси, вспоминая те годы, восклицает: «Мы были тогда счастливее». Больше всего я сожалею о том, что потеряно чувство то­ варищества, которое сплачивало во время войны. Только в чрезвычайных обстоятельствах раскрываются лучшие каче­ ства человека. Сегодня в США нет чрезвычайных обстоятельств. Но страна запуталась, она не в состоянии оправиться от позора, бесчестья «дней Никсона». Политика — грязное дело. Помоему, «моральный кризис», в который попала Америка, не является чем-то экстраординарным. Можно подумать, что раньше все шло как по маслу! Не говори с солдатами, если хочешь жить тихо и спокой­ но, тогда тебя не станут преследовать кошмары и мучить уг­ рызения совести. Не разговаривайте и с нами тоже. Мы не в том настроении, чтобы обсуждать мелкие неприятности. Казалось, вторая мировая война должна положить конец всем войнам. А мы вернулись домой, и нас встретили так, будто и не было никакой войны. Мужчины не могли войти в ресторан без галстука, даже если на их куртках десантни­ ков блестели ордена. В нью-йоркском ночном клубе «Эль Марокко» я видела, как пытались запретить войти тем, кто воевал, чтобы сохра­ нить благополучие господам, которые никогда не испытыва­ ли ужасов войны, которые никогда не слышали свиста пада­ ющих бомб. Эти господа преуспевали. Мы же были аутсай­ дерами. Мы посылали всех их к черту (по меньшей мере). Наступили годы «адаптации», как это называли. Мне лично потребовалось немало времени, чтобы перестроиться. Я ходила по улицам Нью-Йорка и не могла поверить, что все обещанное было ложью. Да, да, ложью! Нечем иным, как ложью! Я встречала солдат, теперь уже бывших солдат, и вела их в гостиницу, где оплачивала для них номера. Я пыталась хоть что-то сделать, чтобы они меньше чувствовали себя жалкими, никому не нужными людьми. Правительство ни­ чего не делало. Для бывших солдат не было работы. А ведь нам поручали там, на фронте, беседуя с солдатами, заверять их в том, что по возвращении они будут обеспечены рабо­ той. Теперь эти солдаты оказались безработными, и им не ос­ тавалось ничего другого, как слоняться по улицам своих го­ родов в поисках заработка. Бюрократы — вот главные враги! Ни одно из многих обещаний правительства не было выполнено. Почему я чув­ ствовала себя ответственной? Могу объяснить. В горькие дни в Арденнах я говорила солдатам, что дома их ждет работа, ждут рабочие места. Я верила в это сама и убеждала других, как и предписывала инструкция. В Арденнах в дикий холод я обморозила руки, даже не заметив этого (такое случается). Руки, опухая, надувались, как воздушные шары. Для смазывания мне давали специ­ альное желе — неплохая картина: сквозь это желе, как лапы зверя, видны отекшие руки. Но меня это мало беспокоило, я ведь прирожденная оптимистка. С ногами дело обстояло хуже. Правда, у нас были военные сапоги, большие и про­ сторные, они хоть не жали. До сих пор мои руки в тепле приобретают удивительный цвет, а кожа на них тонкая и нежная, как на детской попо­ чке. Случается, по забывчивости я кладу руки на стол, но, заметив, что люди уставились на них, моментально прячу. Тогда, на войне, это не имело значения. Самое главное — выполнить свой долг. Легко представить, что я не очень была любима тогда, осенью и зимой 1945 года. Чем больше солдат возвращалось с Тихого океана, тем меньше было работы. Мы выходили на улицы и протестовали. Мы были вне себя от обиды и воз­ мущения. Это касалось не лично меня, а тех обязательств, которые мы имели по отношению к вернувшимся солдатам, ведь им обещали на фронте, что дома их ждет работа. Плохое это было время для всех нас. Госпитали перепол­ нены. Мы совершали бесконечные поездки, посещали ране­ ных, чтобы пожать им руки, успокоить, приободрить, почи­ тать, пообещать, как не раз уже было, дать им почувство­ вать, что о них заботятся, ими интересуются. Какая это была ложь! Бессмысленное утешение, но они улыбались, им становилось легче, у них появлялась надежда. Горький, горький послевоенный опыт... Потребовался целый год, чтобы как-то прийти в себя. Целый год, полный сомнений, отчаяния и гнева. Тогда я думала, что каждый знал, что такое бомбы, разрушение и смерть. Американцы не знали ничего и не хотели знать. Их сведения о войне ог­ раничивались сообщениями радио и газет. Печальное невежество! Но так удобнее, когда война гдето далеко. Я говорю не о семьях тех солдат, которые оста­ лись на поле боя. А о тех, кто никогда, даже на один день, не поступился своими удобствами, о тех сытых, которые не знали и не хотели ничего знать. И до сегодняшнего дня ни­ чего не меняется.

Счастливая страна?! Где думают: если мы выбросим одного президента и заменим другим, все будет в порядке. Нет! Нужно нечто большее, чем «все в порядке». Стремление к праведности, которое сейчас охватило Америку, — весьма сомнительно. Хорошо известно, что в Америке все строится на чем угодно, кроме праведности. Еще со времен «Мейфлауэр»4! Тем не менее с годами мысль о том, что Америка является страной, которая всегда борется за правду, утверждалась в умах многих. Что ж, это придает уверенности. Но эта новая роль, взятая на себя Америкой, фальшива. Как можно су­ дить другие страны, определять, что в них справедливо, а что нет, если в собственной стране все основано на обмане и разбое, на угнетении слабых, на истреблении коренного населения. Ведь это им дали доллар за полуостров, который сегодня известен как Нью-Йорк. Одна надежда, что когданибудь Америка «повзрослеет». В 1977 году, когда я пишу эти строки, страну, как никогда, затопила волна «честнос­ ти». Каждый бьет себя в грудь и убежден, что раз он амери­ канец, то он «верный и честный». Когда действовал «сухой закон», вся страна покупала ал­ когольные напитки вопреки запрету и часто даже в откры­ тую. Я была там и знаю это. И ни у кого не было угрызений совести. Есть книги — они свободно продаются, — в которых объясняют, как можно большую часть денег уберечь от уп­ латы налогов по так называемому «праву». Все это я прекрасно понимаю. Не понимаю только, как можно с такой яростью набрасываться на любого, кто, буду­ чи в правительстве, допустил ошибку, как можно осуждать тех, кто, по общему мнению, не оказался «идеальным». Их лозунг: «Не пойман — не вор». Я сочувствую тем, кто попа­ дается, потому что знаю, сколько остается тех, кто не попа­ дается и преуспевает. Но кто попался — тот оказался сла­ бым, а слабых не любят. Сегодня смысл любой телевизионной передачи в Амери­ ке сводится к заповеди: «Не попадайся». Не быть схваченным — равноценно мужеству, храбрости, проницательности, присущей экстрасенсам. Главное — предвидеть и перехитрить. Это похоже на игру, чем в большинстве случаев и зани­ маются американцы. Даже во время войны они играли. Они воровали бензин у одной армии, чтобы снабдить им свою собственную армию. Третья армия воровала у Первой. За это получали награды и очень ими гордились. Американцы все еще продолжают играть в игры. Можете себе представить целую нацию, прикованную к игре в бейс­ бол или американский футбол, как будто от результата зави­ сит вся жизнь. Короче говоря, они любят игры. Эта любовь не служит оправданием их жизни и их сознания. Жан Габен оставался самим собой и после демобилиза­ ции. В Париже он начал жизнь, которая ему не нравилась, да и Париж был уже не таким, какой он знал раньше. Шел снег, и улицы были не убраны, это его раздражало. Но он всегда помнил, что он только артист, и не решался по-настоящему будоражить сонных горожан, которым было не до грязи на улице, поскольку им не хватало хлеба. Буржуазия всегда раздражала его. Он буквально не мог терпеть ее. Его, терпеливого и доброго к друзьям, охватыва­ ло бешенство, когда он сталкивался с малейшей несправед­ ливостью. Как и многих солдат, его преследовало чувство, что он боролся напрасно. У него не было желания приспо­ сабливаться. Жан Габен добровольцем пошел на фронт, он не прятал­ ся за бронь, которую давали звездам. Он пошел воевать и всю трагедию и ужас войны испытал на собственной шкуре. Он остался жив, счастливая звезда спасла его от смерти. В нем была сила, которая помогла ему выстоять. Редкое сочетание мужества и нежности — прекрасное качество его характера. Солдаты, возвращающиеся с войны, всегда грустят. Это та печаль, которая охватывает людей, которые сражались, убивали, рисковали жизнью и теперь никак не могут обрес­ ти внутреннего покоя. Я это очень хорошо понимаю. Что же это такое — убить? Почему можно убивать, когда 6— тебе приказывают? Вы уносите жизнь человека только пото­ му, что вам приказали это сделать, и даже получаете за это награду. А когда вы убиваете человека, который разрушает вашу мирную жизнь, жизнь вашей семьи, — за это вас са­ жают в тюрьму. Таков закон. Трудно его понять. Габен так и не понял. Я тоже. Он не мог получить работу, как и я не могла ее получить. «Вас не было на экране слишком долго», — говорили ему. Это же говорили и мне. Он проглотил пилюлю так же, как и я. «Проклятые штатские», которые сидели за своими сто­ лами, никогда не нюхали пороха, — именно они-то и ут­ верждали эти правила. А мы зависели от их милосердия. Мы все, естественно, были банкротами. Как можно зарабо­ тать деньги, если вы воюете? Мои награды висят на стене. Детям на память. Обычно детям переходят награды от их отцов, редко — от матерей. С определенной долей юмора мы вставляем их в рамку и развешиваем, чтобы наши друзья могли восхищаться ими. Ордена, которые я расцениваю как самые дорогие, — это французские и американская «Медаль Свободы». Но французские награды «Кавалер ордена Почет­ ного Легиона» и «Офицер ордена Почетного Легиона» сде­ лали меня по-настоящему счастливой. Франция, любимая мною страна, оказала мне, простому американскому солда­ ту, большую честь. Я приехала во Францию, чтобы сниматься вместе с Габе­ ном в фильме «Мартен Руманьяк». Не могу сказать, что это был хороший фильм, хотя сценарий, когда мы его читали, нам нравился. Война только недавно окончилась, не хватало электричества, угля, продуктов. Я играла типичную провинциальную красотку. Чтобы подчеркнуть характер моей героини, я сделала перманент, сшила несколько незатейливых платьев. На сей раз уже Габен помогал мне в языке. Небрежный разговорный фран­ цузский был здесь непозволителен. Габен учил меня стяги­ вать слоги и сидел рядом с камерой, когда я играла сцену без него. Терпение его было достойно восхищения. У ре­ жиссера Жоржа Лакомба был дефект речи, и я едва понима­ ла, что он говорил. Поэтому Габен сначала сам выслушивал его, а уж затем «переводил» мне необходимую информацию. Я играла владелицу зоомагазина, имеющую большой успех в маленьком провинциальном городке, где она живет. Не­ смотря на зависть всех прочих женщин, именно она стано­ вится избранницей героя, которого играл Габен. Это могла бы быть хорошая роль, но, к сожалению, она не получилась. Может быть, в том моя вина, а может быть, роль была плохо написана. Жак Превер написал для меня текст песни «Опавшие листья». Эту песню я должна была исполнять в фильме. Но я отказалась. Разумеется, Превер был крайне рассержен и написал на фильм отрицательную рецензию. Фильм успеха не имел. Оба наших имени — Габена и мое — не обладали тогда притягательной силой, чтобы при­ влечь зрителей. Безусловно, я принимала все это очень близко к сердцу, мне казалось, что я кого-то подвела. Габен только сказал: «Переждем». Я ждать не могла. Вернувшись в Голливуд, я снялась у Митчела Лейзена в фильме «Золотые серьги». Поскольку я долго не появлялась на экране, была вынуждена согласиться на гонорар вдвое меньше довоенного. Фильм не оправдал надежд. Но предви­ деть успех или неуспех не всегда возможно. Как вы пони­ маете, никто не хочет делать плохой фильм. Все полны оп­ тимизма. Даже костюмерши, примерявшие платья, верили в наш фильм. Оглядываясь назад, можно сказать, что очень просто и легко было жить и работать вместе с Габеном. Не знаю по­ чему, но было именно так. Когда я вернулась в Соединенные Штаты (я уже говори­ ла, как это было мучительно), то снялась в нескольких фильмах только для того, чтобы заработать деньги. Я не была единственной, кого коснулась послевоенная депрессия, и пережила ее с помощью Билли Уайлдера и Митчела Лейзена. Я заработала немного денег, и мне кажет­ ся, фильмы оказались не так уж плохи. Как всегда, я выпол­ 6* няла все, что от меня требовали, иногда, как мне казалось, даже больше. Билли Уайлдер приехал в Париж, чтобы уговорить меня сыграть в его новом фильме «Зарубежный роман», посколь­ ку до этого, разговаривая с ним по телефону, я отказалась от роли. Тогда еще я не знала, что устоять перед Билли Уайлдером невозможно. Сюжет фильма был связан со вто­ рой мировой войной. Мне предстояло сыграть роль любов­ ницы нацистского бонзы, которая после войны заводит роман с американским офицером. Все сцены, которые игра­ лись в Берлине, он снимал без главных исполнителей и приехал в Париж, чтобы показать, как он хочет дальше вы­ страивать свою картину. Естественно, я уступила. Гибкость — это дар, присущий всем великим людям. По­ скольку фантазии у них в изобилии, они могут своими си­ лами устранить любое препятствие. Они легко перестраива­ ются. Источники их идей неисчерпаемы. Их никогда нельзя смутить, сбить с толку. Они так владеют своим ремеслом, что тайна их авторитета не в насилии, принуждении, а в силе убеждения. Я снималась у Билли Уайлдера. Мы репетировали сцену, устанавливали свет, проверяли работу камер, — словом, все было готово к съемке. Вдруг появился представитель отдела цензуры и заявил, что сцену, которую репетировали, сни­ мать не следует, ее нужно переделывать. В те не столь дав­ ние дни два человека разного пола не могли сидеть на одной кровати, даже если она аккуратно убрана. Весь фильм снимался в разрушенном бомбами Берлине, а эта сцена — в комнате, в которой, кроме кровати, стоял единственный стул. Билли Уайлдер улыбался, кивал головой, разговаривая с представителем цензуры, и обещал ему внести необходимые изменения. Я вспоминаю, что была вне себя и сказала о своем возмущении Уайлдеру. В ответ я услышала: «Перерыв на обед. Через час снова всем быть в студии». Он не был раздражен, напротив, был абсолютно уверен, что найдет нужное решение. Так и случилось. Уайлдер в самом лучшем расположении духа, улыбчивый и остроум­ ный, как и его искусство, отдавал последние короткие рас­ поряжения перед началом съемки. Позднее он объяснил мне, что требование изменить первоначальный вариант сцены скорее успокоило его, чем взволновало. «У меня в го­ лове чуть-чуть больше идей, чем та, первоначальная», — сказал он. Безусловно, будучи не только режиссером фильма, но и автором сценария, он искусно пользовался всеми кинемато­ графическими средствами. Маститый скульптор — созида­ тель, прекрасно владеющий своим инструментом, умеет по­ строить великолепную конструкцию и украсить ее гирлян­ дами своего остроумия и мудрости. Самые теплые, самые замечательные воспоминания оста­ лись у меня от совместной работы с Билли Уайлдером и Чарльзом Лаутоном над фильмом «Свидетель обвинения». Продюсер позвонил мне в Нью-Йорк и предложил роль. В тот же вечер я посмотрела эту пьесу на Бродвее и с радос­ тью приняла заманчивое предложение. У меня была интересная актерская задача — сыграть свою роль так, чтобы зритель подумал, что перед ним две разные женщины. Сюжет многие, вероятно, помнят. Мой муж — в фильме его играет Тайрон Пауэр, — обвиняется в убийстве. Я не могу помочь ему, потому что я — его жена и к тому же иностранка. И вот в конце фильма появляется неизвестная женщина. Она становится свидетелем обвине­ ния. Это тоже была я. Задача состояла в том, чтобы меня не узнали. Первым делом я изменила нос, сделав его толще. Помочь в этом я попросила Орсона Уэллса42 — делать носы было его особым приоритетом. Затем я обложила ватой тело и ноги, на пальцах сделала особые наклейки, чтобы они стали толстыми, и, кроме того, наклеила длинные темные ногти. Билли Уайлдер спокойно отнесся к такому «маскараду», по­ тому что, подобно всем великим режиссерам, он предостав­ лял актерам возможность заниматься поисками образа, включая и внешний облик героев. Но возникало другое пре­ пятствие: «вторая женщина» должна была отличаться и ма­ нерой разговора, она говорила на «кокни». Звукооператор сказал: «Будем вас дублировать». Но и при дубляже я долж­ на была произносить фразы, шевелить губами. Чарльз Лау­ тон успокаивал меня: «Мы обведем их вокруг пальца. Я тебя научу, ты будешь говорить текст на чистом «кокни», я руча­ юсь, что все будет доподлинно. Что понимают те, в Голли­ вуде?» Учить «кокни» было совсем не трудно. Я уже говорила, что «кокни» очень близок берлинскому акценту — носовой, несколько гнусавый и грамматически неправильный. Но не­ достаточно говорить на жаргоне, надо еще и играть. Чарльз Лаутон оставался в студии и, как ястреб, следил за мной и моим произношением. Тут ответственность он брал на себя. Билли Уайлдер целиком на него полагался, но сказал мне: «За это ты никогда не получишь «Оскара». Люди не любят, когда их дурачат». Меня это нисколько не беспокоило. Эта премия амери­ канской Академии киноискусства — самое большое надува­ тельство, какое только можно выдумать. Чарльз Лаутон смеялся, когда говорил о странной систе­ ме, которой пользуется Академия, определяя фильм, до­ стойный награждения. Помню, он говорил: «Дайте мне роль слепого. Нужно только закрыть глаза, осторожно передвигаться по лестнице и ощупывать ступеньки. Держу пари, в таком фильме всегда будут лестницы, чтобы актеру было легче играть, и ты увидишь — наградам не будет конца». Вообще он был замечательный актер, настоящий, без всяких уловок, притязаний, без всех тех причуд, которыми отличаются многие даже хорошие актеры и режиссеры. Он был великодушный, щедрый и удивительно интеллигент­ ный. Билли Уайлдер оказался прав. Я ни разу не была пред­ ставлена к «Оскару». Это о чем-то говорит! Даже выдвиже­ ние на «Оскара» возводит актера в определенный ранг. Вот перечень ролей, которым гарантируется «Оскар»: из­ вестные библейские персонажи, священники, а также жерт­ вы таких недугов или пороков, как слепота, глухота, немота (все это вместе или отдельно), пьянство, безумие, шизофре­ ния и другие душевные заболевания, если все это сыграно в получившем успех фильме. Чем трагичнее ситуация, тем вернее присуждение «Оскара». Воплощение горестных со­ зданий будет рассматриваться как особенно трудное. Однако это неверно. Это только драматично и, следовательно, эф ­ фектно. Решение о присуждении «Оскара» принимается лицами, работающими в кино, и совершенно непонятно, почему даже они отождествляют актера с его ролью. Когда так дела­ ют зрители — это понятно. (Некоторые критики поступают так же, что совсем уж непростительно.) Чтобы награждение «Оскаром» вызывало уважение, нужно время от времени присуждать эту премию актеру, ко­ торый блистательно сыграл неудачно написанную роль в не очень нашумевшем фильме. Другая причина, заставляющая относиться с определен­ ным скепсисом к этой премии, — тот факт, что голосующие члены Академии часто находятся под влиянием дружеских связей или зависти. Не так давно была создана новая премия: «Ложе смерти». Это не «Оскар» в обычном смысле: либо обладатель этой премии вообще больше не играет, либо в последние годы не имел удачи. Премия «Ложе смерти» придумана только для того, чтобы успокоить совесть членов Академии. Безвкуси­ ца, с которой подают известную «звезду», вручающую этот «Оскар», просто недопустима. Счастлив тот актер, который слишком болен и не может видеть эту процедуру по телеви­ дению. Я сама была свидетелем, как Джеймс Стюарт во время присуждения награды всхлипывал в микрофон: «Держись, Куп, я иду!» Вскоре я узнала, что Гэри Купер был при смер­ ти. Каков цирк? Их совесть слишком поздно заговорила. По моему мнению, члены Академии действительно верят, что так они могут исправить свои ошибки и упущения. Я виде­ ла актрис, которые почти без чувств поднимались на сцену, чтобы поблагодарить каждого — от уборщицы туалета до ре­ жиссера, «без которых это никогда нельзя было бы сделать», и т.д., и т.д. У нас нет актера, который сказал бы: «Я один создал все это, и мне некого благодарить. Я заработал эту награду!» А затем, никого не благодаря, не целуя, не проли­ вая слез, на глазах у всех отказался бы от «Оскара». Вот была бы потеха! Я знаю, что не способна выносить фальшь, обман и ли­ цемерие, и не хотела бы научиться этому особому виду тер­ пения. Спустя год после «Зарубежного романа» я снялась в фильме Хичкока43 «Страх сцены». Больше всего поражали его спокойствие и авторитет, его способность руководить без диктаторства. Чтобы иметь такой авторитет, нужно очень хорошо знать не только общий материал, но и раз­ личные проблемы, которые встречаются в работе. Каждому обладающему кластью необходимо уметь оценивать резуль­ таты работы, равно как и моменты, тормозящие ее, мешаю­ щие достижению цели. Большинство руководителей воору­ жены профессиональными знаниями, терпимостью, пони­ манием и любовью к своим ближним. Их любят и уважают подчиненные. Хичкок отвечает всем этим требованиям. Он очаровыва­ ет, восхищает, всегда владеет собой, околдовывает, не при­ лагая к этому никаких усилий. И вместе с тем он застенчи­ вый человек. Фильм снимали в Лондоне. С продуктами тогда было плохо. Хичкок попросил прислать из Америки бифштексы и отбивные. Их доставили в лучший ресторан Лондона, и после работы он пригласил туда Джейн Уайман и меня. «Дамы должны быть хорошо накормлены», — говорил он, заботливо ухаживая за нами, в то время как мы жадно и благодарно уписывали редкие деликатесы. Надо сказать, что эти обеды были единственными внеслужебными контакта­ ми. Он соблюдал со всеми нами определенную дистанцию. Его смущало обожание — это присуще многим талантливым людям. Мне нравился его чисто английский юмор, который всегда пленял и не был рассчитан «на аплодисменты». Есть немецкое изречение: «Часто копируют и никогда не достигают». Это — о Хичкоке.

М ои зн ам ен и ты е соврем ен н и ки А сейчас пришло время рассказать о нескольких встречах с гениальными людьми, которые оказали на меня огромное влияние. Х е м и н г у э й — каким его не знали. Я плыла на корабле из Европы в Америку, год точно не припомню, да это и не так важно. Во всяком случае, это было после гражданской войны в Испании, в этом я увере­ на. Энн Уорнер — жена всесильного продюсера Джека Уор­ нера — давала прием, и я была в числе приглашенных. Войдя в зал, я мгновенно заметила, что за столом — двенад­ цать персон. Я сказала: «Прошу меня извинить, но я не могу сесть за стол — нас окажется тринадцать, а я суевер­ ная». Никто не пошевелился. Вдруг внезапно передо мной возникла могучая фигура: «Прошу садиться, я буду четыр­ надцатым!» Пристально рассматривая этого большого чело­ века, я спросила: «Кто вы?» Теперь можно судить, как я была глупа... Итак, все в порядке: за столом нас теперь четырнадцать. Ужин был сервирован так роскошно, будто мы были в Па­ риже у «Максима». В конце вечера большой человек взял меня под руку и проводил до дверей моей каюты. Я полюбила его с первого взгляда. Любовь моя была воз­ вышенной и платонической, что бы люди ни говорили на этот счет. Я подчеркиваю это потому, что любовь между Эр­ нестом Хемингуэем и мною была чистой, безграничной — такой, наверное, уже и не бывает в этом мире. Наша любовь продолжалась много, много лет, без надежды и желаний. По-видимому, нас связывала полная безнадежность, кото­ рую испытывали мы оба. Я уважала его жену Мэри, единственную из всех его женщин, которую знала. Я, как и Мэри, ревновала его к прежним женщинам, однако была только его подругой и ос­ тавалась ею все годы. Я храню его письма и прячу их по­ дальше от любопытных глаз. Они принадлежат только мне, и никто не заработает на них. Пока я могу помешать этому!

Вот несколько цитат из его писем, которые помогут лучше объяснить, почему я была так предана ему, очарована этим великим человеком и так восхищалась его чувством юмора. «Для таких неосторожных людей, как ты и я, осто­ рожность ни к чему». «Это письмо становится скучнее, чем Швейцария и Лихтенштейн, вместе взятые». «Я забываю о тебе иногда, как забываю, что бьется мое сердце». Он был моей «скалой Гибралтара», и этот титул нравился ему. Прошли годы без него, и каждый год становился боль­ нее предыдущего. «Время лечит раны» — всего лишь успо­ каивающие слова, хотя я и хотела бы, чтоб это было так. Хемингуэй далеко от нас, от нашего мира. Он покинул нас по своему собственному решению, не думая о нас. Это был его выбор... Мы переписывались в те годы, когда он был на Кубе. Он посылал мне свои рукописи, часами мы разговаривали по телефону. Обо мне он говорил: «Она любит литературу, она знающий и добросовестный критик. Я бываю счастлив, когда напишу что-либо, в чем уверен, что это хорошо. Она читает, и ей тоже нравится. Так как она знает то, о чем я пишу — о людях, странах, жизни, смерти, вопросах чести и совести, — я считаюсь с ее мнением больше, чем с сужде­ ниями многих критиков. Поскольку она знает, что такое любовь, и знает, когда она есть и когда ее нет, в данном во­ просе я прислушиваюсь к ней больше, чем к любому про­ фессору». Это, как всегда, было с его стороны щедрым пре­ увеличением. Он говорил, что «горячо любит» меня. Поче­ му — не знаю. Но мы действительно очень любили друг друга. Даже во время войны он был сияющий, полный гордости и силы. И я, бледная и слабая, всегда оживала, когда мы встречались. Он написал стихотворение о войне и просил меня прочесть его вслух. Он называл меня «капуста». У меня не было для него особого имени. «Папа», как все его называли, казалось мне неуместным. Я называла его просто «ты». «Ты мне скажи, — говорила я. — Скажи мне, ты скажи мне...» — словно потерянная девочка, какой я была в его глазах, да и в своих собственных тоже. Он был мудрым человеком, мудрейшим из всех советчиков, главой моей собственной религии. Каждый, кто когда-либо потерял отца или брата, поймет, как тяжела была его смерть. Не принимаешь ее, пока величайшая боль не покинет сердце, а затем живешь так, будто тот просто ушел куда-то, хотя зна­ ешь, что он никогда уже не вернется. Боль не уменьшается. К боли привыкают. Привычка берет верх. Но когда речь идет о большом горе — это всетаки хорошо. Так считал и Хемингуэй, правда, тогда речь шла не о моем личном горе. Он учил меня жизни. Я знала только любовь материн­ скую (по поводу которой он улыбался своей редкой улыб­ кой — наполовину горькой, наполовину нежной) и обыкно­ венную повседневную любовь. Он не научил меня ничему новому, а просто ставил печать одобрения на все мои чувст­ ва, и от этого они становились сильнее и правдивее. Он учил меня писать. Я тогда писала статьи для домаш­ него журнала для дам («Ladies Home Journal»). Он звонил мне дважды в день и спрашивал: «Ты уже разморозила холо­ дильник?» Он знал, что все пытающиеся писать часто при­ бегают к уверткам, решив вдруг, что необходимо что-то сде­ лать по хозяйству. У него я научилась избегать ненужных прилагательных и до сих пор, по мере возможности, опускаю их. Если не по­ лучается иначе, ввожу контрабандой потом. Во всем осталь­ ном я подчиняюсь его правилам. Мне очень не хватает его. Если бы была жизнь после смерти, он может бытьпоговорил бы со мной теперь этими длинными ночами... Но он потерян навсегда, и никакая пе­ чаль не может его вернуть. Гнев не исцеляет. Гнев на то, что он оставил тебя одну, ни к чему не приводит. Во мне был гнев, но в этом ничего хорошего нет. Я видела, что он нес гнев в своем сердце, только на кого — не знаю. Такая прекрасная жизнь угасла навсегда, по такой ни­ чтожной причине. Сначала ничто не могло помочь моему горю. Он сказал, что никогда не покинет меня. Но кем я была среди тех людей, которых он оставил — его детей, жены, всех, кто от него зависел;

я была пятой спицей в колеснице. Меня он в расчет не брал. Он жил как и все мы — как будто бы мы бессмертны. Он ушел из жизни задолго до того, как должен был умереть своей естественной смертью. Я уважаю это, но все еще продолжаю плакать. Я уже говорила, что храню все его письма. Они написаны Только мне. Я не могу предста­ вить, как можно извлекать выгоду из сугубо личной, интим­ ной переписки. Но находятся люди, которые пытаются за­ получить ее. Я никогда не хожу на похороны и не была, когда его хо­ ронили. Писали: «Ее там не было!» Я не хожу на похороны с тех пор, как похоронила свою мать. Я очень переживаю все и не хочу больше этого. Когда люди живы, делаю все, что могу, чтобы облегчить их боль и страдания. Я не могу повлиять на страшную разрушительную силу, которая тор­ жествует над нами и уносит тех, кого мы любим. Хемингуэй никому не хотел причинить боль. Он любил свою жену Мэри, своих сыновей, он любил меня. Любил всем своим существом, а я никогда не могла ответить ему в такой же степени. Мы никогда не находились долго вместе, все наше общение — это телефон и письма. День за днем он рассказывал мне о своем давлении, как будто бы это было важно. Но для него это имело значение. Однажды он сказал, что будет лечиться в самом большом заведении мира — клинике Майо, он был стопроцентно уверен в их диагнозах. Я — нет. Но что давало мне право противоречить ему? Когда вы познакомитесь поближе с врачами Америки, у вас должны возникнуть сомнения. Американские хирурги считаются лучшими. Но они бессильны установить диагноз, они узнают о характере болезни только после того, как раз­ режут и заглянут внутрь. В Европе диагностика совершен­ нее. Конечно, и здесь умирают, но умирают в более корот­ кое время и с большим достоинством, чем в Америке. Аме­ рика — не лучшее место для смерти. Мертвым остается только земля и пышные похороны. На этом все кончается. Итак, Хемингуэй знал, что он делал. Я его не упрекаю. Но не согласна с тем, что он сделал. Потому что я не такой отчаянный человек, каким был он, я просто обыкновенная женщина и не могу принимать таких страшных решений. Если б я знала, что он задумал, я боролась бы с ним. Но он был значительно сильнее;

скорее всего, я потерпела бы по­ ражение. Хочу рассказать о тех днях, когда он встретил Мэри. Это было во время войны. Меня направили в Париж и поселили в Шато, неподале­ ку от Парижа. Узнав, что Хемингуэй в Париже и живет в отеле «Ритц» (который предназначался для высшего коман­ дования), я поехала к нему. Он предложил принять душ в его ванной и «доложить об исполнении». Он рассказал, что встретил «Венеру в карман­ ном варианте» и хочет непременно ее заполучить, невзирая на то, что был отвергнут при первой же попытке. Я должна по­ мочь ему и поговорить с ней. Невозможно объяснить, почему мужчину тянет именно эта женщина, а не другая. Мэри Уэлш была хорошенькой, миниатюрной женщиной. Я приступила к исполнению своей миссии, говорила о достоинствах Хемин­ гуэя, о той жизни, которая может быть рядом с ним. Я — пол­ номочный посол — предлагала ей «руку и сердце». Мэри по­ началу удивилась: «Он меня совсем не интересует». К полудню она несколько смягчилась. Обеденное время в отеле «Ритц» — это час, когда девушки более уступчивы. К ним относилась и Мэри Уэлш, «Венера карманного раз­ мера». Она сказала мне, что внимательно обдумала предло­ жение. Когда наступил вечер, Мэри появилась с сияющей улыб­ кой и сообщила, что принимает предложение Хемингуэя. Единственным свидетелем этого события была я. Я никогда не видела человека более счастливого. Каза­ лось, сияющие лучи вылетали из его могучего тела, чтобы всех вокруг делать счастливыми. Вскоре я уехала на фронт и не встречала до конца войны ни его, ни Мэри. Его способность быть счастливым находилась в полном противоречии с его очевидной депрессией перед страшным решением. Не понимаю, как совмещалось столь разное. Не понимаю, как он мог прийти к самоубийству, обладая боль­ шим чувством ответственности. Возможно, он понимал, что больше не нужен своим взрослым детям, а может быть, просто решил: «Все к черту!» Не знаю. Если ваше тело больше не слушается вас, а ваш мозг отказывается работать — вы задуваете свечу. Но для этого нужно большое мужество. Я думаю, что, скорее, это был внезапный порыв, а не за­ ранее принятое решение. Наверное, и история с его отцом, и детские воспоминания здесь ни при чем. Впрочем, воз­ можно, что, оттесненные в подсознание, они требовали вы­ хода, но не будем слишком мудрствовать. Все, что о нем написано так называемыми «биографами», большей частью «чушь», как он обычно говорил. Книга его жены, которую я еще не читала, возможно, объяснит многие несоответствия, хотя и ей, наверное, труд­ но в них разобраться. Если вы человек, который под словом «любовь» подразу­ мевает исключительно любовь физическую, тогда, пожалуй, вам лучше сразу захлопнуть эту книгу, об этом я не собира­ юсь рассказывать. Физическая сторона любви у меня всегда была связана только с большим и глубоким чувством. Мне всегда претил принцип «сегодня здесь, завтра там». Моя любовь к Хемингуэю не была мимолетной привя­ занностью. Нам просто не приходилось долго быть вместе в одном и том же городе. Или он был занят какой-нибудь де­ вушкой, или я не была свободна, когда был свободен он. А так как я уважаю права «другой женщины», я разминулась с несколькими удивительными мужчинами, как проплывают мимо светящиеся ночные корабли. Однако я уверена, что их любовь ко мне длилась бы намного дольше, если бы я сама была кораблем, стоящим в гавани. Н о э л ь К о у а р д. Моя «amitie amoureuse»*. Необык­ новенная теплота и нежность, на которую способны только * Дружеская любовь (фр.).

влюбленные, были лейтмотивом наших отношений, всегда в ожидании смены настроения и постоянной готовности вы­ полнить любое желание другого. Никаких споров, никаких дискуссий, никакой попытки заставить, вынудить другого что-то сделать. Все — только по обоюдному желанию. Мы буквально ходили на цыпочках друг перед другом, если так можно сказать. Мы познакомились в середине тридцатых годов. В то время я была в Голливуде и увидела фильм «Негодяй» с Но­ элем Коуардом. После просмотра мне захотелось немедлен­ но поговорить с ним. Когда я эмоционально возбуждена, то реагирую с удивительной быстротой. Я позвонила ему в Лондон и представилась. В ответ он повесил трубку. Теле­ фонистка вновь соединила нас, и я быстро начала говорить ему обо всем, что восхитило меня в фильме и его игре. Наконец заговорил он. Оказывается, он подумал, что кто-то решил разыграть его, назвавшись моим именем. Злые шутки он не любил. Долго, очень долго мы разговаривали, и с тех пор стали друзьями, хотя на первый взгляд это могло показаться странным — очень уж разными мы были. Я пол­ ная противоположность тому, что ему нравилось: совершен­ но несветская, не очень остроумная, не любящая вечерин­ ки, круг его знакомств. Я не смотрела на мир его глазами. И все же — мы были родственные души. Однажды он написал обо мне: «Она реалист и клоун». Благодаря ему позднее я стала выступать, уже как певица, в Лондоне, в «Кафе де Пари». Он заставил меня сделать то, что самой мне никогда не приходило на ум. Именно он представил меня на этой премьере и читал стихи-посвяще­ ние, которые написал специально для этого случая, а я во всем своем великолепии спускалась по ступенькам вниз. Подав мне руку, он подвел к микрофону и исчез. Следуя его примеру, ведущие актеры английского театра писали для меня свои посвящения и читали их перед моим выходом. Каждый вечер меня представлял тот или иной знаменитый актер. Я долго не могла к этому привыкнуть. Когда Алек Гиннес44 позвонил мне и попросил разреше­ ния представить меня английской публике, я подумала, что это только шутка. Но именно он, Алек Гиннес, появился в отеле. Показав свою приветственную речь, он сказал: «По­ жалуйста, раздобудьте мне ружье». Оказывается, он написал пародию на вестерн. Возможно, эта игра-представление доставляла удовольст­ вие самим артистам. Хотелось бы верить, что это было именно так. Само собой разумеется, свободных мест в зале не было. Я думаю, тут была не моя заслуга (пела я в то время не так уж хорошо). Интерес публики, безусловно, вы­ зывали актеры, которые появлялись вместе со мной. Все это мне так понравилось, что я согласилась приехать на следующий год. На этот раз меня представляли женщи­ ны, и не только актрисы, но даже и политические деятели, как, например, Бесси Бреддок. Она пришла в простом кос­ тюме, в петлице которого был значок «Серп и Молот», и обратилась к публике, одетой в смокинги и вечерние пла­ тья. Успех, несмотря на такое несоответствие, был гранди­ озным. Мы подружились. Позднее, когда я гастролировала в Англии, перед моими выступлениями в театрах она брала меня в больницы и дома престарелых. Ноэль Коуард, наблюдая за моими успехами, торжество­ вал. Уже позже, в Лондоне, где должно было состояться мое телевизионное шоу, за день до передачи мне заявили, что текст известной песни Кола Портера45 «Ты меня будора­ жишь» не может быть исполнен. Песня была заранее представлена, и мы думали, что все будет в порядке. Однако дело обстояло иначе. Во втором куплете было слово «кокаин». Не помню, в каком году Кол Портер написал эту песню, но точно знаю, что она испол­ нялась всеми признанными певцами с полным сохранением текста оригинала. Я волновалась по поводу программы вы­ ступления. В связи с этим на память приходили слова Бер­ нарда Шоу: «Если необходимы изменения, то я их сделаю». Кола Портера уже не было в живых, но слово «кокаин» в любом случае не могло оставаться. Мой девиз — «только не злиться», и я пыталась найти другое слово, аналогичное по смыслу и размеру стиха, но, к сожалению, я не поэт. Пришлось позвонить Ноэлю в Швей­ царию. Он только сказал: «Я перезвоню». Я ждала, объясня­ ла влиятельным господам, что будет другое слово, что я обя­ зательно заменю слово «кокаин», но мне отвечали, что из­ менение должны разрешить наследники Портера. Сколько промедлений, отсрочек сопровождали подготов­ ку к моему первому телевизионному шоу в здании театра, красивом внешне, но только наполовину отремонтирован­ ном внутри. А затем все вечера стали «адом кромешным». Но, в конце концов, премьеры всегда что-то из ряда вон выходящее. А мы все, будучи оптимистами, надеемся на спасительное чудо. Ноэль Коуард перезвонил мне через двадцать минут. Он нашел рифму и размер стиха. Проблем для него не сущест­ вовало. Он всегда хотел, чтобы я приехала погостить в его вели­ колепном доме в Монтре. Но никогда не хватало времени, я приезжала от случая к случаю на день-два. Однажды он сказал: «Держу пари — ты не сможешь бро­ сить курить». Я отвечала: «А я уверена, что смогу», — и, чтобы доказать это, погасила свою сигарету. Он сделал то же. Мне легко было это сделать. Ему труднее. Я свое слово сдержала и никогда больше не курила. Он продолжал курить до конца своей жизни. Я всегда спала крепким сном младенца. Но с того дня, вернее, с того вечера, когда поспорила с Ноэлем Коуардом и бросила курить, перестала спать. Я вернулась в Париж. Начались бессонные ночи. Я сле­ довала всем советам. Клала ноги на север, юг, запад. Не­ сколько месяцев спустя превратилась в комок нервов. Хотя я свое слово сдержала, но, к большому сожалению, выход нашла в снотворных средствах, потому что должна была ра­ ботать, а тот, кто работает, нуждается в хорошем сне. Я не верю тому, что курение всегда приводит к раку лег­ ких. Мой дорогой друг, прекрасный тенор Рихард Таубер, который никогда не выкурил ни одной сигареты, умер в Лондоне от рака легких. Вспоминаю об этом, потому что пыталась заплатить за операцию, что оказалось невозмож­ ным в военное время, когда все иностранные счета были за­ крыты, в том числе и мой. Можно умереть от слишком большого количества аспи­ рина, слишком большого количества алкоголя, слишком большого количества снотворного — короче говоря, когда слишком много всего. Я никогда не пила, когда курила. Но и пила я только с друзьями во время обеда. Поскольку много энергии при­ шлось потратить на то, чтобы избавиться от курения, к этому уже больше не хотелось возвращаться. Ноэль Коуард закурил снова, и был прав. Его мать умерла, детей не было, поэтому ответственность у него была только перед самим собой, и он один мог ре­ шать, какой образ жизни вести ему в свои последние годы. Он ненавидел те моменты, когда чувствовал себя «калекой», как он выражался, и мы придумывали множество веселых игр, чтобы он мог забыть о боли, которая сопровождала каждое его движение. Однажды в Нью-Йорке мы пришли на представление, которое называлось «О, Коуард», и Ноэль должен был подняться по многочисленным ступеням на глазах переполненного зала. Как всегда, он шутил и делал вид, что это ему ничего не стоит. Его шутки разрывали мое сердце. Он умер на Ямайке, когда я была в турне по Америке, выступая в театрах со сценой-ареной, от которых он всегда меня предостерегал. Печальное известие я получила по теле­ фону. Вместе со мной был мастер светотехники Джо Девис, который хорошо знал Ноэля Коуарда со дня моих первых выступлений в лондонском «Кафе де Пари». Мы оплакива­ ли его вместе. Как мы все знаем, скорбь всегда эгоистична, она затем­ няет человеку зрение. Эгоистический холодок Ноэля Коуар­ да был мне хорошо известен, но никогда не мешал мне лю­ бить его очень по-своему, издалека. Он мог обходиться без меня, как я без него. Так мы по крайней мере говорили. Однако теперь, спустя много лет, мне не хватает его боль­ ше, чем прежде. Большая пустота в пустом мире. Наш мир не нравился ему. Он покинул его без сожаления. Ноэль Коуард — писатель, поэт, драматург, актер, ком­ позитор, режиссер. О нем писали очень много. Сам о себе он всегда говорил с юмором и иронией. Я мало что могу до­ бавить. Я рассказала о том, каковы были наши личные от­ ношения. Представляя меня лондонской публике в «Кафе де Пари», он произнес: «Мы знаем, что Бог создал деревья, птиц, пчел, а также моря, чтобы в них плавали рыбы. Одна­ ко всем ясно, что величайшую радость доставило ему созда­ ние женщины. Когда Ева сказала Адаму: «Не называй меня больше «мадам!», мир изменился... Прекрасная Елена полу­ чает титул «мисс Вселенная», и каждый может увидеть ее здесь, в кабаре. Но позвольте выразить сомнение, что она хотя бы на четверть так же прелестна, как наша очарова­ тельная легендарная Марлен». Д ж а к о м е т т и 4. Есть художники, работами которых 6 я восторгаюсь теперь. Но многими я научилась восхищаться еще в юности. Больше всего я люблю импрессионистов. Се­ занн для меня Бог. Он всегда оставляет простор воображе­ нию. Ему достаточно легкого прикосновения кисти — и вы уже видите весь ландшафт, простиравшийся перед ним. У него нет ярких цветовых пятен, но зато в каждом мазке — свой оттенок. А теперь странный, как может показаться, переход к скульптору Альберто Джакометти. Как-то он сделал рисунок собаки и потом вылепил ее и выставил в нью-йоркское Музее современного искусства. Я просто не могла оторвать­ ся от этой собаки. Не могу сказать, чтобы я обожала собак. Но в эту я просто влюбилась. Приехав в Париж, я попросила своего друга Алекса Либермана устроить встречу с Джакометти. Так как ни он, ни я не хотели привлекать к себе внимание, мы встретились в бистро, подальше от ненавистных глаз фоторепортеров. Я была несколько смущена и молчала. Он взял в руки мое лицо и сказал: «Раз вам не хочется есть, пойдемте в мою студию и там поговорим». В то время он лепил женские фи­ гуры, такие большие, что ему приходилось взбираться на стремянку. В студии было холодно и пусто. Он стоял на своей стремянке высоко надо мной, а я сидела внизу, смот­ рела на него и ждала, пока он спустился вниз или что-нибудь скажет. Наконец я услышала его голос. В нем была такая грусть, что я заплакала бы, если б могла в тот момент плакать. Он спустился со стремянки. Мы просто молча сидели, взяв­ шись за руки. Он подарил мне чудесную женскую фигурку, которую назвал «Девушка». Завернув в газету свой подарок, он ска­ зал: «Возьмите ее в Америку и отдайте вашему ребенку». Я так и сделала. Когда я летела через Атлантику с маленьким свертком на коленях, я знала, что никогда больше не увижу его. Он умер слишком рано от глупой болезни. Как все большие худож­ ники, он был очень грустным человеком. Вероятно, ему до­ ставило удовольствие, что я оказалась поклонницей его та­ ланта. Но трагедию, которая ему угрожала, я не могла от­ вести, как бы этого ни хотела. Мы посещали с ним кафе на Монмартре, ходили в рестораны, и он смотрел, как я ела, а сам ни к чему не прикасался. Он был болен душой и телом. Теперь я жалею, что не взяла сокровища, которые он мне предлагал. В который раз мое воспитание не позволило принять такие подарки. Но я приняла его любовь, пытаясь скрасить его последние дни. О, у меня было слишком мало времени. И г о р ь С т р а в и н с к и й. Долгие годы я боготвори­ ла его и не могла поверить, что когда-нибудь встречусь с ним. Однако это произошло. Он оказался рядом со мной на приеме, который давал Бэзил Рэтбон. Как можно спокойнее я стала объяснять, что преклоняюсь перед ним, его музы­ кой, и добавила, что мне особенно нравится та часть в «Весне священной», когда девушка убегает от мужчины и с криком бежит по лесу. Он посмотрел на меня, затем сказал: «Но ведь ничего подобного нет ни в музыке, ни в балетном спектакле». Я стала напевать ему те отрывки, которые имела в виду, и он терпеливо дослушал меня. Затем сказал: «Если вы думаете, что эта музыка иллюстрирует именно то, что вы представляете себе, ради Бога. Только должен вам заметить, что такой сцены в «Весне священной» вообще нет». Однако и это меня не смутило. Я продолжаю придерживаться своего понимания его музыки до сих пор. Будучи великодушным, много позднее он сказал, что с большим удовольствием передал бы в музыке то, о чем я поведала ему тогда, в первую нашу встречу. Да, он был ве­ ликодушным. Мы виделись, когда наши пути сходились, правда, это случалось не так часто, как хотелось. Г а р о л ь д А р л е н4. Как я люблю его! Как люблю 7 его музыку, его способность не теряться в любой ситуации. Это мой большой друг, друг моей дочери и ее детей. Однаж­ ды он написал одну из своих песен на стене детской комна­ ты в ее доме. Его щедрость, великодушие, его благородство — безмер­ ны. Когда в Лондоне я набралась наконец смелости спеть его песню, он прилетел через океан на премьеру, а я была страшно испугана. Но я справилась. Позднее записала песню на пластинку, и она ему понравилась. В разных си­ туациях мы встречались с ним. Он даже одалживал мне деньги, когда я нуждалась. Однажды по возвращении из Европы я узнала, что он лежит в Нью-Йорке в больнице. Его оперировали, подо­ зревая язву желудка, и установили, что сделать уже ничего нельзя. Я оставалась с ним весь страшный конец недели, когда доктора отдыхали на своих загородных виллах и до них невозможно было добраться. Поскольку я не была членом семьи Арлена, то не могла принимать решения или предъявлять какие-нибудь требования. Одно отчаяние! Когда врачи наконец сообщили собравшимся родственни­ кам, что жить ему осталось недолго, я позвонила самому крупному специалисту в этой области — доктору БлэкмоРУЯ до этого уже просила его помочь нам, и он был готов к этому. Тотчас же после моего звонка он приехал. Доктор Блэкмор сказал: «Если в течение пятнадцати минут нам удастся остановить кровотечение, мы сможем его спасти». Ему удалось остановить внутреннее кровотечение. Я остава­ лась у Арлена. Я говорила с ним, кричала прямо в ухо: «Возвращайся, Гарольд, не покидай нас, возвращайся!» Он вернулся, он был спасен! Я подружилась с медсестрой, которая делала необходи­ мые процедуры. В конце дня мы вместе уходили из больни­ цы и, если не было такси, шли домой пешком рука об руку. Удивительная девушка! Я знаю, она не хотела бы, чтоб я на­ звала ее имя. Гарольд Арлен был спасен благодаря изобретению докто­ ра Блэкмора. Когда я пишу сейчас о нем, я знаю, что Арлен жив и в добром здравии. Да будет он благословен и счас­ тлив. Большой человек, большой композитор. Р у д о л ь ф Н у р и е в. Я не встречала более заносчи­ вого и высокомерного человека, чем он. Согласна, он имеет на это право. Однако тщеславие свойственно ему не только как художнику, но и как человеку. А вот это перенести не­ легко. Я познакомилась с Нуриевым через мою подругу Марго Фонтейн. Когда они выступали на гигантской, продуваемой всеми ветрами сцене «Дворца спорта» в Париже, я стояла в кулисах и подавала им полотенца, чтобы они могли выте­ реть пот. По природе своей одиночка, Нуриев при этом ярко вы­ раженный экстраверт. Эта странная смесь приводила нас всех в замешательство. Но именно это как раз и являлось его целью. Позднее в Лондоне мы стали соседями, и я узнала его лучше. Он постоянно жаловался, что его ноги «слишком ко­ ротки». Я же, со своей стороны, должна была его убеждать, что это не совсем так или что на сцене, когда он танцует, это совсем не видно. Эрик Брун, великий танцор, был его идолом. Как-то я увидела его в гардеробе Нуриева. Брун важно кивал голо­ вой, и тогда я поняла, что только эти одобрительные кивки и могут успокоить Нуриева. Я никогда не видела Бруна на сцене и могла бы лишь повторить то, о чем говорят в балетном мире. Он был «ве­ ликим», хотя -при этом совсем не походил на танцора. Ско­ рее уж, он был похож на серьезного бизнесмена, который не имеет ничего общего с миром искусства. Когда я встречаю Барышникова, то постоянно вспоми­ наю Нуриева, плененного своей фикс-идеей. С его длинны­ ми ногами и лицом юного Бога, Барышников не имеет по­ нятия о таких проблемах. Я думаю, причина заключается в том, что он любит женщин. Он отнюдь не одиночка, и ему нечего скрывать. Барышников — здоров и потому всегда на­ ходится в добром расположении духа. С э р А л е к с а н д е р Ф л е м и н г. Один из самых выдающихся людей, с которыми когда-либо сталкивала меня судьба. Я уже упоминала о нем, когда рассказывала о пенициллине и о раненых во время второй мировой войны. Я всегда мечтала встретиться с этим великим человеком, чтобы просто посмотреть на него. Шел 1949 год. Я снималась в Лондоне у Хичкока, и мои друзья — Миша Шполянский и его жена — предложили устроить встречу с Флемингом. У моих друзей был приятель, большой ученый, доктор Хиндл, известный своими достижениями в лечении желтой лихорадки. Договорились, что он приведет Флеминга на обед в дом Шполянских, если я возьму на себя все заботы об обеде. Я была в полной растерянности. Срочно телеграфирова­ ла Ремарку в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться с ним о винах, которые следовало подать к столу. Он ответил неза­ медлительно. Причиной моего волнения было то, что Фле­ минг, как мне сказали, был известен в Лондоне как вели­ чайший знаток вин и большой «gourmet»*. Задача не из лег­ ких!

* Знаток гастрономии (фр.).

Со студии я ушла пораньше, надо было успеть пригото­ вить великолепный обед, который я задумала. Ровно в восемь Флеминг появился в сопровождении док­ тора Хиндла. Я сняла с него пальто и с удивлением увидела, что маленькая цепочка-вешалка разорвана. Правда, я знала, что он вдовец. Мы все условились ни слова не говорить о пенициллине, который он открыл;

я была убеждена, что он о нем уже и слышать не может. За столом я приглядывалась к Флемингу. Он ел и, каза­ лось, ко всем яствам был абсолютно равнодушен. Я молча­ ла. Доктор Хиндл поглощал одно блюдо за другим, как будто много дней голодал, чувствовалось, что он понимает толк в еде, вине, во вкусе каждого блюда, которое я подава­ ла. В конце обеда я открыла вино, рекомендованное Ремар­ ком... Обед был окончен. «Gourmet», как ни странно, ока­ зался доктор Хиндл, а не Флеминг. Во время обеда Флеминг не произнес ни единого слова. Я подумала: возможно, его сковывает, что рядом сидят его почитатели;

что-что, а это я хорошо понимала. Мы встали из-за стола и перешли в гостиную. Снова воцарилось мол­ чание. Оно еще больше усиливало мое беспокойство. Сдер­ жат ли свое обещание мои друзья — ничего не говорить о пенициллине? Да, они говорили о большом успехе Миши Шполянского. Флеминг даже напел вполголоса несколько тактов его песни «Сегодня или никогда» и был очень горд тем, что помнит несколько фраз. Вдруг в разгар беседы он полез в карман, достал оттуда пакет и протянул его мне со словами: «Это я принес вам, пожалуй, единственный подарок, который мог придумать именно для вас, — первая культура пенициллина». Мы все были растроганы. Вечер окончился поцелуями, объятиями, обещанием по­ стоянно общаться и переписываться. Я уехала в Америку и посылала Флемингу различные продукты, которые в то время в Англии были очень ограничены. Слава Богу, он снова женился и последние свои годы не был одинок. Судь­ ба всех гениальных людей одинакова — они одиноки. Па­ мятники теперь устанавливают всем, даже поп-певцам. Па­ мятника Александеру Флемингу я еще не видела. Возможно, где-нибудь он и есть. Это было бы хорошо! В своей публичной лекции перед студентами Эдинбург­ ского университета сэр Александер Флеминг сказал: «Как правило, первые шаги в той или иной области знаний дела­ ют работники-одиночки. В дальнейшем они могут образо­ вывать группы. Но глобальные, основополагающие идеи обязаны своим возникновением сознанию и предприимчи­ вости отдельного человека, личности». О р с о н У э л л с. Я высоко ценю знания, интелли­ гентность, ум, преданность своему делу. Я не имею в виду политику — это не для меня. Почитательницей Орсона Уэллса я стала задолго до того, как мы познакомились. Его ученик Флетчер Маркл был ре­ жиссером на радио. С его помощью я сыграла множество ролей: от Анны Карениной и Маргариты Готье («Дама с ка­ мелиями») до героинь в современных произведениях. Это была огромная разноцветная палитра, которая в кино мне никогда не предлагалась. Недоступный Орсон Уэллс стал моим другом, когда в Голливуде я взялась сыграть вместо Риты Хейворт в «Маги­ ческом» шоу, которое он поставил для только что мобилизо­ ванных солдат. Рита Хейворт снималась на студии «Коламбия». Гарри Кон, тиран студии, не позволил ей выступать для простых солдат. Орсону Уэллсу нужна была известная актриса, и я при­ шла ему на помощь. Я любила эту работу, хотя она меня от­ влекала от других занятий после семи вечера. Орсон Уэллс арендовал в Голливуде земельный участок и построил там большое шапито. Агнес Морхед работала у входа, мы внутри шатра. Места в первых рядах стоили дорого. Нужно было покрыть расходы на подготовку представления. Уэллс, уча­ ствовавший в шоу, научился всем известным в то время фо­ кусам. Но и этого ему было мало, он, ломая сложившиеся традиции, проделывал фокус в обратной последовательнос­ ти — начинал с завершающего момента, а заканчивал тем, с чего обычно фокус начинался. Это было чрезвычайно эф ­ фектно. Я часто наблюдала за ним, но никогда не могла до­ гадаться, как он это делал. Для моих выступлений в концертах на фронте нужен был какой-нибудь «игровой» номер, Уэллс обучил меня «мнемо­ технике», позволяющей читать мысли на расстоянии. Он всегда был готов помочь. Большие, талантливые художники делятся с нами своими идеями, своим опытом, своей меч­ той. Так легко их любить! Позднее, когда я вернулась из армии совершенно разо­ ренная, не имея ни цента за душой, он предложил мне свой дом. Я жила там и работала вместе с ним на радио, пока не окончилась война на Тихом океане. Фактически все время мы проводили на радио, днем и ночью обращаясь к нашим радиослушателям. Уэллс это делал прекрасно, намного лучше меня. Наконец пришло из­ вестие, что все кончилось. Мы не целовались, не обнима­ лись. Не такие мы, собственно, с Орсоном люди. Мы про­ сто спокойно закончили работу, запаковали свои пожитки и пошли домой. Мне выпало счастье еще раз работать с Орсоном Уэлл­ сом уже в кино — в фильме «Печать зла», режиссером кото­ рого он был. Студия «Юниверсал» предоставила для съемок фильма несколько использованных декораций, но денег на постановку не дала. То, что Уэллс получил, было просто по­ дачкой. Вот тогда он и попросил своих друзей сниматься за совершенно ничтожный гонорар: Мерседес Маккембридж, меня и многих других. Это был позор студии. Сегодня во всем мире фильм «Печать зла» считается классикой. Но в то время его обливали грязью, фильм не восприняли всерьез. Шел 1958 год. Когда много лет спустя Уэллсу, некогда выгнанному из Голливуда, вручали «Оскара», я не могла смотреть на это зрелище. С каким бы удовольствием я подложила бомбы, чтобы взорвать этих лицемеров! Однако вернемся к фильму. Снимали его в Санта-М они­ ке, где Уэллс нашел ветхий одноэтажный домик, привез туда мебель, даже пианолу. Съемка началась в восемь вече­ ра. Уэллс сказал мне в чисто штернберговской манере, что к точно установленному часу я должна быть на месте, и доба­ вил: «Ты — мексиканская бандерша, позаботься о костюме и будь готова». Я обошла все костюмерные цеха студий, ко­ торые знала, и примеряла там всевозможные юбки, жакеты, серьги, парики... И конечно, в Санта-Монике я была рань­ ше, чем требовалось, и уже в костюме и парике. Я подошла к Уэллсу, надеясь, что он оценит мой костюм, однако он отвернулся, но через мгновение бросился ко мне с кри­ ком — только теперь он узнал меня. Это действительно было замечательно! Он просто ликовал от радости. Съемка продолжалась всего одну ночь, но я глубоко уве­ рена, что это была моя лучшая работа изо всего, что я когда-либо сделала. Роль маленькая, но она точно соответ­ ствовала тому, что он хотел, и этого было достаточно. С тех пор я больше не работала с ним. Мы всегда находились в разных странах, но очень часто говорили по телефону и знали о жизни и работе друг друга. Как-то у себя в номере парижского отеля «Георг V» Уэллс говорил мне: «Пожалуйста, помни всегда: ты не мо­ жешь сделать счастливым человека, которого любишь, даже выполняя все его желания, если сама при этом не будешь счастлива». Что можно добавить к этой мудрости? Я, например, считала, что всегда должен быть счастлив тот человек, которому посвящают себя, все делают для него, вплоть до штопки носков. Ведь должен же быть он счаст­ лив?.. Считайте меня наивной, но я такой была и во многом такой остаюсь. Свою наивность я держала за благодать. Возможно, я могла бы кое-кому показаться скучной, но, к счастью, такие люди недолго оставались в моем окружении. Когда Орсон Уэллс снимал фильм в Эльзасе, я полетела туда на несколько дней, чтобы просто повидать его и, если так можно выразиться, духовно зарядиться. Да, у него была удивительная способность заряжать наши порядком подсевшие батареи. Я уверена, что время от времени это необходимо. Трудность состоит в том, что не всегда есть такая возможность. К сожалению, у нас нет та­ кого прибора, по которому Можно определить, когда наши батареи садятся. Вдруг, совсем неожиданно — мы пустые и подавленные. Ничто не может возместить потерянную энер­ гию так быстро и эффективно, как человек, отмеченный та­ лантом, человек, который делает нас счастливыми. Орсон Уэллс — именно тот генератор, который заряжает людей, я это знаю не только по себе. Мы никогда не гово­ рили о наших личных проблемах. Во время моего посеще­ ния Эльзаса мы много часов проводили вместе в его свобод­ ные дни или когда он работал в первой половине дня. Он был полон замыслов. Конечно, я никогда не навязывала ему свое общество. Вероятно, для Уэллса я тоже была добрым другом, думаю, он мог бы подтвердить это. Об Орсоне Уэллсе как о большом художнике писали многие известные писатели, критики. Добавить к этому я могу, наверное, не много. Во Франции считают, что он, подобно Христу, пришел на землю, чтобы делать фильмы, а ведь в этой стране в культуре знают толк. Я уверена, что у Орсона Уэллса большой педагогический дар. У него много достоинств. Его речь, его удивительной красоты голос! Вообще, европейцы презирают так называе­ мый американский акцент. А он звучит так же красиво, как и английский. Но он должен правильно звучать, как у Ор­ сона Уэллса. Он говорит чисто по-американски (это как для немцев Hochdeutsch, так что нельзя понять, из какого штата или провинции он происходит). Я говорю на Hochdeutsch без какого-либо акцента. Мно­ гие люди считают, что мой немецкий непохож на то, что они обычно слышат. Уэллс объяснил мне это, когда я ему, как всегда, наивно заявила, что американцы говорят безобразно, будто у гово­ рящего во рту горячий картофель. Я пыталась даже имити­ ровать, но это мне никогда не удавалось. Большинство американцев говорят на диалекте того штата, где они родились. Некоторые даже гордятся этим. Например, я люблю растянутый говор техасцев. Орсон Уэллс произвел революцию в кино. Так, напри­ мер, он начал применять съемку с нижней точки в интерье­ ре, после того как Эйзенштейн впервые стал делать это на натуре. Уэллс использовал этот прием в павильоне. Как объяснить это? Никаких потолков в построенных декораци­ ях не было. Когда я снималась в Голливуде, были только леса, на которых находились и тяжелая осветительная аппа­ ратура и электрики, работавшие наверху в жаре. Я всегда очень волновалась за них — в любой момент они могли упасть вниз. После Уэллса декорации стали делать с потол­ ками. Уэллс переносил источник света и снимал все простран­ ство снизу. Он передвигал камеру так, как до него никто этого не делал, даже тогда, когда в снимавшейся сцене участвовали несколько человек. Достаточно посмотреть «Великолепных Эмберсонов», чтобы понять, что я имею в виду. Великолепный мастер, знаток своего дела, революцио­ нер, преобразовавший многое в методике съемок, он был всегда дружелюбен, полон понимания и не возбуждал к себе чувства ненависти, как это было с фон Штернбергом. Уэллс был также первым в Голливуде, кто заменил боль­ шую, тяжелую и неподвижную камеру на ручную. Сегодня такие ручные камеры применяются везде, особенно в доку­ ментальном кино, но тогда их еще не было. Это замечатель­ ное введение Уэллса. Надо было видеть молодых операто­ ров, которые, опустившись на пол со своими ручными ка­ мерами, делали удивительно эффектные и выразительные съемки! Закончилась ночная съемка в Санта-Монике, и Орсон Уэллс, казалось, должен был быть доволен. Но настоящий художник никогда не бывает доволен сделанным. Он всегда сомневается, он постоянно не уверен в себе. Однажды после окончания концерта великого русского пианиста Святослава Рихтера я была у него за кулисами. Он держал меня за руку и говорил: «Это не было совершенно, это даже не было хорошо», а в это время публика в зале восторженно вызывала его. Он должен был вернуться на сцену и сыграть на бис. И позднее, в Эдинбурге или Пари­ же, когда мы спокойно сидели после концерта, обсуждая программу, он никогда не бывал доволен собой. Я была на его концерте, когда публика сидела, окружая его даже на сцене. Во время исполнения сонаты умерла женщина. Вызвали врача, ее вынесли из зала. Я думала: какая это удивительная смерть. Огромная волна музыки должна была унести ее с собой. Рихтер не разделял моего мнения. Он был поражен, со­ вершенно подавлен случившимся. Совсем не считал себя тем великим артистом, каким является в действительности. Не многим — даже большим художникам — свойственно это. По отношению к себе они самые строгие критики и редко бывают довольны своими достижениями. Орсон Уэллс может припомнить сотни вещей, которые в его фильмах не были такими, как он того хотел. Он может во всех подробностях перечислить все, как это должно было бы быть. Как всегда, он был прав по всем статьям. Он бес­ пощадно обвинял самого себя, когда считал, что не был до­ статочно последователен. Но он всегда сражается как лев за свои убеждения и за свое право монтировать фильм так, как он того хочет. Это очень важный момент, я должна хоть немного его объяснить. Когда режиссер является подлинным создателем своего фильма, он имеет право сам его монтировать. Те же, кто в этом ничего не понимает, предпочитают такую кро­ потливую работу передавать другому. Это значит, что фильм монтируется точно по рабочему сценарию, буква в букву — здесь съемка крупным планом, там общий план, — то есть чисто механически. Но ведь сценарий пишется до съемки, и слепо следовать ему — значит обеднять процесс творчества. Орсон Уэллс, подобно капитану, ведущему свой корабль сквозь опасные волны, направляет работу — от начала до конца — в русле своего замысла, принимая на себя полную ответственность за сценарий, операторов и актеров. Он часто работает без сценария, как это успешно делали режис­ серы прошлого, и у него хорошо получается. Он остается «вундеркиндом».

* * * Ч а р л и Ч а п л и н — гигант нашей профессии. Мы стали друзьями между его очередными разводами и проводили друг с другом многие «ранние вечера». Я говорю «ранние», потому что оба мы на следующее утро должны были работать: он — по своим планам, я — по съемочному плану «Парамаунт». Сентиментальность связывала нас. Сентиментальность существенно отличается от чувствительности. Музыка, кото­ рую он сочинял, — сентиментальна, возможно, даже черес­ чур, но для меня она была как манна небесная. Я немка, он англичанин, но мы легко нашли общий язык. Только по одному моменту у нас происходили жаркие споры. Это слу­ чалось, когда на него накатывало наваждение по имени «Гитлер». Дело не только в том, что его увлекла роль, кото­ рую он хотел сыграть, тут все было гораздо глубже и стало причиной наших редких разногласий. Во всем остальном я поддерживала все его рискованные предприятия. Высокомерному, заносчивому человеку, каким его счита­ ли, было, пожалуй, довольно трудно справиться с упрямой немкой. То, что я была знаменита, его не интриговало, хотя он любил известных людей и сам был таким. Знаменитости, на мой взгляд, должны обладать той силой личности, что позволяет им овладевать вниманием миллионов. Чаплин сам был такой личностью. Он владел удивительным даром — с помощью шутки, которая срабатывала во все времена, находить контакт с самой разной аудиторией. Мне импонировало его самомнение. Заносчивость у таких мужчин, как он, — достоинство. Заносчивая женщи­ на — безнадежно скучна. С такими монстрами я, к счастью, никогда не имела дела. В последний раз я мельком видела Чаплина в Париже на благотворительном представлении в «Комеди Франсез». К тому времени он был не только актером, но и продюсе­ ром и не хотел терять времени даром. Чаплин — величайшая звезда, волшебная и человечная одновременно. Рядом с ним никого нельзя поставить. К сказанному о гениальном художнике могу добавить толь79/ ко одно: его так называемая сентиментальность была его ве­ личайшей силой в мире, полном грязной политики. Да будет он благословен! Мне кажется, что существует нечто общее между Чарли Чаплином и Мухамедом Али. Маленькому человеку всегда хочется стать большим. Старая история. Однако Али не только олицетворяет это стремление к знаменитости. Он очень привлекателен благодаря своей естественной челове­ ческой сущности и своим спонтанным реакциям. Что меня всегда восхищает — это не убойная сила его кулаков, а то, с каким энтузиазмом воспринимают его люди во всем мире. С п е н с е р Т р е й с и 4. Многие мои партнеры по гол­ 8 ливудским фильмам не были наделены матушкой-природой большим умом. Это не значит, что в Голливуде совсем нет интеллигентных актеров. Однако лично мне не посчастли­ вилось встретиться с ними. Единственным по-настоящему великим актером, с которым удалось поработать, был Спен­ сер Трейси. В 1961 году в Лас-Вегас, где я тогда выступала, приехал режиссер Стэнли Креймер4, и предложил мне роль в филь­ 9 ме «Нюрнбергский процесс». Роль не была главной, однако возможность встретиться на съемочной площадке со Спен­ сером Трейси, вдохновила меня. Совместная работа с ним явилась для меня незабывае­ мым переживанием. Мы много смеялись, потому что мое понимание юмора соответствовало его. Спенсер Трейси чувствовал себя не очень хорошо, и со­ гласно его желанию мы работали с десяти утра до полудня и затем с двух до трех дня. Он производил впечатление оди­ нокого человека. Не знаю, так ли это было на самом деле. Мне казалось, что любой человек не мог бы чувствовать себя одиноко рядом с Кэтрин Хепберн5. И тем не менее он 0 казался очень одиноким. Что касается фильма — о нем я не могу судить ни те­ перь, ни тогда, когда его снимали. Трейси показал высший класс мастерства. Это удивительный человек и удивительный актер! Он был достоин лучшей жизни. Быть эгоистом — не означает жить легко. Он был эгоистом, это точно. Я благоговела перед ним. Потрясающее чувство юмора! Он мог сразить наповал одним взглядом или полунамеком. За это я его особенно любила. Я уважала его за то, что он любил сам командовать. Он не соглашался работать тогда, когда это было удобно студии. У него был свой план време­ ни, и каждый, включая меня, ждал выбранные им часы, как беговые лошади ждут стартового колокола. Я считала, что он совершенно прав, и никогда не бунтовала. В фильме у нас была только одна интересная совместная сцена. Правда, написанная без особого таланта. Разговор наш шел за чаш­ кой кофе, и я волновалась, так как должна была сказать ре­ шающую фразу. Очень важно было сохранить настроение разговора и невольно не улыбнуться. Он же делал все, чтобы с ним было легко работать и мне, и режиссеру. Уди­ вительный талант — Спенсер Трейси. И конечно, человек, который очень страдал. Смерть была для него благословен­ ным исходом. Когда я приехала в Америку, самым знаменитым актером был Джон Бэрримор. Даже для нас, европейцев, его имя в то время было магическим. Я слышала его по радио и вос­ хищалась им на сцене. Он был великолепен. Много позже, когда я участвовала вместе с ним в радио­ шоу, он уже не был прежним Бэрримором. Мы, его поклон­ ники, искренне поддерживали его. Он благодарил, говорил о своих ошибках. Когда он покинул нас, у всех в глазах сто­ яли слезы. Европейские актеры во многом отличаются от своих аме­ риканских коллег. Я любила одаренного и умного Брайана Ахерна с его британским юмором. А Роберт Донат был про­ сто ослепителен. То же самое могу сказать о Де Сике5, ко­ 1 торый к тому же еще и гениальный режиссер. К сожалению, я никогда не работала с Дэвидом Найве­ ном5. Я ценю его не только как актера, но и как писателя. 2 Я помню Джорджа Рафта5 по фильму «Власть мужчины», 3 помню и его исключительную доброту. Часто он играет 7— жестких, грубых людей, а в жизни он не таков. Он добрый, верный друг, чего, к сожалению, нельзя сказать о многих актерах, которых я знала. Фильм снимается несколько меся­ цев, и, хотя не всегда исполнители образуют дружную семью, к людям привыкаешь, возникают и привязанности. Правда, не со всеми так случается;

некоторые, как только отснята последняя сцена, спокойно уезжают, не грустят от разлуки. А я всегда грустила. Однажды показалось, что меня ждет особая радость. Предполагались съемки фильма с моим участием и моего друга, замечательного польского артиста Збигнева Цибуль­ ского. Он умер неожиданно и так рано. Кто видел фильм «Пепел и алмаз», никогда не забудет его лицо — глаза, скрытые за темными стеклами очков. Этот фильм — его ве­ личайшее достижение. Я встретилась с ним во время своих гастролей в Польше. Он снимался в фильме во Вроцлаве и пришел посмотреть мое шоу. Мы сразу, с первой минуты почувствовали симпа­ тию друг к другу. На сцене он видел меня впервые и был очень удивлен и взволнован — он представлял, что я не более как типичное голливудское создание. Он приходил на каждое наше шоу, а в вечер последнего представления дал ужин в мою честь, пригласив музыкантов, сотрудников — словом, всю нашу труппу. Он оказался единственным мужчиной, который виртуоз­ но смог открыть бутылку водки, плотно закрытую пробкой, всего лишь ударом ладони по ее донышку. Этот трюк, ко всеобщему восхищению, он повторял много раз. Наш поезд уходил в Варшаву в полночь. Цибульский по­ заботился, чтобы у нас были спальные места. Он очень грустно попрощался, обещал по окончании съемок снова встретиться с нами. Но произошло страшное, непоправи­ мое. Когда Цибульский закончил фильм, он хотел попасть на тот же ночной поезд, каким уехала и я. Он опоздал и, когда поезд уже отходил от станции, попытался прыгнуть в вагон на ходу, упал под колеса и погиб. До сих пор я не могу принять смерти этого большого че­ ловека и актера. Никогда еще не появлялся актер, который мог, скрывая глаза за темными очками, создавать образы такой впечатляющей силы. Я уверена, что никому больше такое не удастся. Его будут помнить долго. Существует тип актера, произносящего реплику подобно лаю. Актерами они называются ошибочно, «игра» означает несколько больше, чем просто «пролаять реплику», издав едва различимые звуки. Еще есть актер мямлящий. Никто никогда не может по­ нять, что он хочет сказать, — в первую очередь режиссер, не говоря уже о звукорежиссере. Бедные помощники режиссе­ ра давно потеряли всякую надежду, чуда ждать нечего. «Мямлящие» актеры долгие годы были в большой моде. Их даже выдавали за гениальных — ведь никто не мог понять, что они говорили. Нормальные актеры иногда пытались переплюнуть «мям­ лей». В результате получалась уже полная неразбериха, и всем было весело и смешно. Позднее мода изменилась, актеры снова заговорили ясно и понятно. Это продолжалось до тех пор, пока не появился новый стиль игры: «искать второй ботинок». Изобрел его Джеймс Стюарт. Даже когда он играл любовную сцену, можно было подумать, что он надел только один ботинок и не может найти другой, а во время поисков медленно бор­ мочет свой текст. Я однажды сказала ему, что это выглядит именно так, как я только что описала. Он ответил: «Мм?» Совершенно в своем стиле, но без всякого чувства юмора. Так играл он всю жизнь и стал очень известным и богатым. Теперь нет больше нужды «искать второй ботинок». Р и ч а р д Б е р т о н 5. Этот человек не только большой 4 артист, но и мужчина, заставляющий ваше сердце биться сильнее. Он сверхпривлекателен;

наверное, для него специ­ ально изобретено слово «харизма». Я всегда была очарована им, но, увы, встретилась с ним тогда, когда он был увлечен другой женщиной. Бертон не только прекрасный актер, но и талантливый писатель. Мне думается, этот его дар еще недостаточно оце­ 7* нен. Наверное, наступит время, когда он целиком посвятит себя литературному творчеству. Будем ждать этого. А пока нам остается лишь следить за ним на сцене и на экране. Он всегда неожиданен — впрочем, как и в жизни. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Достаточно прочи­ тать его «Рождественский рассказ», чтобы полюбить его та­ лант. Не знаю, есть ли у него еще книги. Читала только не­ сколько его журнальных статей (но это не бог весть какие шедевры). Однажды он напишет историю любви к своей ро­ дине и будет писать о людях, которых знает, о своем Уэльсе. Валлийцы занимают в моем сердце особое место. Поэтому я жду, когда он напишет о них. Я бы с удовольствием поехала в Лондон повидать его. Видела я на британской сцене и Лоренса Оливье5. Прав­ 5 да, это было до того, как он начал сниматься в рекламных роликах. Великий актер, снимающийся в рекламном филь­ ме! Я понимаю, что он нуждается в деньгах, знаю, что у него есть дети, которых он должен обеспечивать. Может быть, это и прозвучит старомодно, но я просто шокирована этим. Нельзя быть королем Лиром и одновременно зани­ маться рекламой каких-то товаров. Впрочем, я знаю, что и Джон Уэйн в костюме ковбоя рекламирует таблетки от головной боли. Это самое забавное из того, что я когда-либо видела по телевизору. Всадник на лошади, в ковбойской шляпе и во всей амуниции, рассказы­ вающий вам о таблетках от головной боли... Все это ужасно забавно. Разве может заболеть голова на свежем воздухе? Если бы этот рекламный ролик был, например, о седлах (которые не имеют особого спроса), или о средстве от пота, или о машинах, о которых говорилось бы, что «машины лучше лошадей», я бы так не смеялась. Бертон так бы никогда не поступил. Он на голову выше многих своих коллег, и заработки подобного рода не для него. У него есть свои правила, и он не отступает от них. Мои чувства к нему превышают все, что я могу сказать или написать о нем. Я верю, что он станет большим писателем, и не я одна буду приветствовать его успех.

* * * Р э м ю56. я боготворила и знала все фильмы с его учас­ тием наизусть, а фильм «Жена булочника» — один из самых любимых мною. Я была во Франции сразу после его демон­ страции. Однажды вечером я сидела в ресторане. Вдруг ог­ ромная фигура мужчины склонилась надо мной и хорошо знакомый голос сказал: «Меня зовут Рэмю». Я вскочила и не могла вымолвить ни слова. Что должен делать человек, внезапно увидевший своего кумира? Заикаясь, я что-то про­ бормотала. Но он сделал вид, что не заметил моего смуще­ ния. Во многих посвященных мне книгах «моими фильмами» называются те, которые таковыми вовсе не являются. В одних я появилась по просьбе моих друзей. Другие при­ влекли меня тем, что сцены были такими короткими, что даже самые близкие люди терялись в догадках: я это или нет. И это доставляло мне удовольствие. Один из таких фильмов назывался «Следуйте за мальчиком». В нем Орсон Уэллс и я разыгрывали трюк «с чтением мыслей на расстоя­ нии», с которым я часто выступала во время войны. Порой сцены были весьма длинными, как, например, в ленте «Во­ круг света за 80 дней», но назвать ее «фильмом Марлен Дитрих» никак нельзя. В 1964 году ко мне обратились создатели картины «Раска­ ленный Париж». Они сочли забавным показать меня входя­ щей в бутик Кристиана Диора. Именно это я и делаю — вхожу в знаменитый бутик, поправляя шляпку. Меня страшно воз­ мущает, когда этот фильм называют моим, проявляя тем самым неуважение к его истинной звезде — Одри Хепберн. На профессиональном языке такие короткие выступле­ ния знаменитых звезд называют «gems» — «полудрагоцен­ ный камень». Однако меня это не смущает. Я остаюсь на заднем плане, знаю свое место, никуда не высовываюсь, и это хорошо. Это очень приятное чувство — находиться на съемочной площадке, но при этом не нести ответственности за фильм, который стоит миллионы долларов. А если он провалится?

Выступления на эстраде лишили меня приятной возмож­ ности выступать в «gems». У меня не оставалось времени, чтобы курсировать между Америкой и Европой. Моим пос­ ледним «gems» стал фильм «Прекрасный жиголо — бедный жиголо», снятый в Париже в 1978 году. Я сделала его по просьбе моего друга режиссера Дэвида Хеммингса и его звезды рок-музыканта Дэвида Боуи. Американец Джошуа Синклер не жалел денег и сил, чтобы уговорить меня. Хочется надеяться, что его усилия не оказались напрасными. Фильм снимался в Германии, однако специально для моих сцен на одной парижской киностудии была построена декорация, изображающая старое берлинское кафе 20-х годов, где выступали платные танцоры-жиголо. В Париж приехали все актеры, занятые в этой сцене. Однако сам Боуи приехать не смог. Его реплики читал режиссер, я же, со своей стороны, должна была давать на них реакцию. Только такая старая профи, как я, могла справиться с зада­ нием изобразить диалог, не видя перед собой партнера. Дело осложнялось тем, что сцены Дэвида Боуи уже были отсняты в Германии, и нам в Париже приходилось внима­ тельно следить за тем, чтобы мои движения корреспондиро­ вались с его и затем при монтаже не возникли трудности. Я надеюсь, что все получилось хорошо, и в первую оче­ редь благодаря операторам и звукооператорам. Помощница режиссера Мария Шенекер была просто великолепной. Дух этой слаженной немецкой команды, ее знания, опыт, твор­ ческие находки меня удивили и потрясли. А ведь это были совсем молодые люди, стремящиеся сделать невозможное возможным, недостижимое — достижимым! Грандиозный коллектив, молодые знатоки кино и прежде всего большая добрая воля!

Н овы е п ри клю чен и я Я находилась в Нью-Йорке, когда моя дочь57 попросила помочь в одном из ее многих благотворительных дел — при­ нять участие в гигантском шоу в «Мэдисон-Сквер Гарден».

Предполагалось, что в шоу будет участвовать много знаме­ нитостей. И каждый, по решению устроителей, должен по­ являться перед зрителями не в обычном виде, а выезжать на слоне. Такая идея мне не очень нравилась. Не то чтобы я что-то имела против слонов, нет. Я просто считала, что для меня можно придумать что-нибудь более интересное. В конце концов я получила роль распорядителя-конферансье. Фирма «Брукс» изготовила костюм. Но, как всегда, я внесла свои поправки: придумала совсем короткие шорты и выглядела абсолютно потрясающей в таком наряде — в са­ погах, с бичом и прочими аксессуарами. Поскольку я объяв­ ляла номера, пришлось выучить программу наизусть, и все прошло хорошо. Это выступление открыло в моей творческой карьере новую дорогу — я стала исполнять песни и появлялась перед зрителями, что называется, живьем, из плоти и крови, а не на экране с помощью целлулоидной кинопленки. Мне это нравилось. Первое предложение пришло из Лас-Вегаса от Билла Миллера, чудесного человека, хозяина отеля «Сахара». Он предложил невероятно высокий гонорар, и я, конечно, не могла сказать «нет». Мои сценические костюмы по эскизам Жана Луи выпол­ няла Элизабет Кертни, у которой были руки феи и большое терпение. Пришлось даже пококетничать с Гарри Коном, боссом «Коламбии», чтобы он разрешил пользоваться кос­ тюмерной, принадлежавшей студии. Не могу сосчитать, сколько платьев мы сделали. Они все целы. Я храню их как произведения искусства и надеваю лишь в особых случаях. Творения Луи, которыми я восхищалась, должны были сде­ лать меня самой красивой, самой соблазнительной из жен­ щин. Театральная сцена отличается от кино. Тут есть труднос­ ти, которые надо преодолевать. Первая проблема — расстояние до зрителя. Лишь немно­ гие избранные сидят в первом ряду, хотя все равно доволь­ но далеко от рампы. Поэтому необходимы точные акценты:

колец, сережек и прочих украшений просто не видно, как бы тщательно они ни подбирались. Вторая проблема — освещение сцены может менять цвета и контуры вещей. В противоположность экрану здесь нет крупных планов. Потому особо важным становится силуэт и движения акте­ ров. Думается, исторические костюмы не доставляют много хлопот, тут существует достаточно справочной литературы. Что же касается костюмов современных, то они не должны делать реверансы перед модой, потому что ничто не стареет так быстро, как мода. Так как у меня была иная задача — выступления на эст­ раде, — Жан Луи и я придумывали костюмы, не ограничи­ вая свою фантазию, ибо здесь был иной мир, подчас не со­ всем реальный, таинственный. У меня сохранилось много его костюмов — один лучше другого. Я восхищаюсь ими. Некоторые номера я исполняла на фоне розового занаве­ са с пляшущими на нем цветными огоньками. Мои костю­ мы с вышивкой на светлых тканях было легко подсвечивать и на сцене, и на экране. Я всегда предпочитала спокойные нейтральные тона. Все специалисты, с которыми я работала, полностью меня в этом поддерживали. Во время гастролей я сама ремонтирую свои костюмы. Нитки получаю из Франции (нигде не делают их тоньше). Случалось, Элизабет шила даже моими собственными воло­ сами. Иногда на примерке приходилось выстаивать по многу часов. На всех моих платьях есть застежки-«молнии», кото­ рые заказывались в Париже. Это выдумка, что каждый вечер меня зашивают в платье. Тот, кто хоть немного смыслит в шитье, знает, что такое платье в самое короткое время пре­ вратилось бы в тряпку. Один из моих туалетов был сделан из особого материа­ ла — «суфле», что означает «дуновение Франции». Бианчини сделал это для нас. Сегодня такого материала больше нет, его не выпускают. Это было настоящее «дуновение» и достигало своей цели. Я выглядела нагой, хотя на самом деле этого, конечно, не было. Многие мои платья украшались вышивкой. Ею занима­ лась прелестная японская девушка по имени Мэри, ее рабо­ та отличалась большим искусством. Каждая жемчужина, каждая блестка имели значение. Жан Луи и я определяли, какие должны использоваться детали — алмаз, зеркальный кусочек, бисер... Элизабет маркировала тонкой красной ниткой место, куда их следовало пришивать. Ни один из нас не жалел ни труда, ни времени. Мы любили нашу рабо­ ту и гордились ее результатами. Многие потом пытались по­ вторить сделанное нами, но, как всякое подражание, срав­ ниться с оригиналом оно не могло. Элизабет нет больше с нами, и это еще одна несправед­ ливость. Она была молодой, талантливой, доброй, мягкой, преданной мне. И я ее очень любила. Вместе со мной она прилетела в Лас-Вегас, чтобы одеть меня в день премьеры. Кроме того, она помогала мне в шитье, учила секретам своего мастерства. Через несколько лет я сама уже была хо­ рошей портнихой. Естественно, все шью на руках. Швейная машина для меня — таинственный аппарат. Моя первая гастроль в Лас-Вегасе продолжалась четыре недели, и это было время сплошного удовольствия и радос­ ти. Для моей новой карьеры хорошие костюмы стали чрез­ вычайно важны. Я знала, что мое исполнение песен остав­ ляет желать лучшего. Я пела и раньше в своих фильмах, но в других условиях — в тишине тонстудии. А на экране все смотрели на изображение — это было важнее, чем звук. Правда, и в павильоне запись песни сопровождалась не­ малыми трудностями. Например, было необходимо во время исполнения определенной строки наступить на метку, сде­ ланную оператором на полу студии. Звучит легко, но дости­ гается с трудом! Ведь актер должен смотреть в камеру или на своего партнера, а отнюдь не в пол. Это, так сказать, тре­ бования оператора и режиссера. Но ведь существует еще звукооператор, который зорко следит за тем, чтобы губы двигались в точном соответствии со словами песни. Итак, все помыслы актера, по ходу действия исполняющего песню, сконцентрированы на том, чтобы в означенный мо­ мент ступить на метку и шевелить губами в точном соответ­ ствии со словами песни. На каждой съемке всегда присутствовал человек, воссе­ давший на высоком стуле. К нему были обращены все взоры. Это был звукооператор, отвечающий за качество синхронизации. Если он одобрительно кивал головой, можно было расслабиться, если — нет, то приходилось по­ вторять все сначала, пока звукооператор не выказывал одоб­ рения. Не удивительно, что сцена стала для меня раем земным. Никаких меток на полу, никаких приказов: «Подними голо­ ву и смотри на осветительный прибор № 31!» Никакой син­ хронизации. Конечно, и на сцене я уделяла много внимания освещению. Я нашла прекрасного мастера света — Джо Девиса, кото­ рый приехал в Лас-Вегас и затем в течение многих лет рабо­ тал осветителем во всех моих шоу. В Лас-Вегасе меня попросили «петь не больше двадцати минут, чтобы люди могли вернуться к своим игральным столам». Пела я примерно песен восемь — все из моих фильмов, и публика неистово аплодировала. По наивности я полагала, что все в порядке. Собственно, так оно и было: из года в год меня приглашали петь в Лас-Вегас. Счастливые времена! Никаких забот. Много денег. Доро­ га из роз. Я была на седьмом небе. И вот наступил день, когда в мою жизнь вошел человек, изменивший все и спустивший меня с небес на землю. Он стал моим лучшим другом! Б е р т Б а к а р а к5... 8 Дружба... В этом слове заложен глубокий смысл. Хемин­ гуэй, Флеминг, Оппенгеймер знали его суть. Дружба — всегда свята. Она как любовь — материнская, братская... Она высокая, чистая, никогда ничего не требую­ щая взамен. Дружба объединяет людей куда сильнее, чем любовь. Во время войны она соединяла солдат, объединяла силы участников Сопротивления.

Для меня — дружба превыше всего. Тот, кто неверен, предает ее, перестает для меня существовать. Я таких прези­ раю. Не может быть дружбы без священной обязанности вы­ полнять ее законы, чего бы это ни стоило, каких бы жертв это ни требовало. Другом быть нелегко, иногда для этого нужны большие усилия, но дружба — это самое ценное в отношениях людей. Когда у тебя есть верные друзья, ты как будто ле­ тишь на парусах и тебе сопутствует попутный ветер. Рукопожатие друзей — это обещание никогда не забыть. Я считаю, что у меня «русская душа» — и это лучшее, что во мне есть, — с легкостью я отдаю то, что кому-то очень нужно. Так я поступила со своим аккомпаниатором, которого «уступила» Ноэлю Коуарду, собиравшемуся выступить в Лас-Вегасе. Он хотел, чтобы ему аккомпанировал пианист, а не оркестр, как обычно. Я считала, что нельзя нарушать сложившуюся традицию. Чтобы как-то поддержать Коуарда, я заставила его порепетировать с Питером Матцем, моим аранжировщиком, пианистом и дирижером. Ноэль Коуард был так восхищен им, что оставил его у себя. Я спросила у Питера: «А что будет со мной? Ведь через две недели начинаются мои выступления». Он ответил: «Вы должны понять, я не могу оставить на произвол судьбы Ноэля». Я сказала: «Да-да, понимаю». — «Я обязательно по­ звоню», — пообещал он. От меня всегда ждали понимания. Почему — не знаю. Но мои проблемы это не решало ни в то время, ни сегодня. Питер Матц, как обещал, позвонил мне. «Я знаю музыкан­ та, — сказал он, — который вылетает в Лос-Анджелес. Вы ведь тоже туда едете?» — «Да, я еду туда, у меня кон­ тракт». — «Я не знаю, где он остановится в Лос-Анджелесе, но, если мне удастся поймать его еще здесь в аэропорту, я передам, что он должен позвонить вам», — пообещал Питер Матц. Я находилась в отеле «Беверли-Хиллс» и, хотя я никогда не была неврастеничкой, сейчас готова была лезть на стену от отчаяния. Я увидела его сначала сквозь сетку от мух. Постучав, он вошел и сказал: «Меня зовут Берт Бакарак. Питер Матц передал мне, что я должен прийти к вам». Я пристально рассматривала вошедшего. Совсем юный, с самыми голубыми глазами, какие я когда-либо видела. Берт Бакарак сразу прошел к роялю и спросил: «Каков ваш первый номер?» Я пошла за нотами, споткнулась о стул и, обернувшись, неуверенно сказала, что обычно начинаю песней «Посмотри на меня» Митча Миллера (он написал ее специально для меня). Я передала ноты, Бакарак бегло пробежал их глаза­ ми. «Вы хотели бы, чтобы аранжировка была сделана как для выходной песни?» — спросил он. В вопросах аранжировки я была полным профаном, правда, заикаясь, я все же спросила: «А вы как себе пред­ ставляете?» — «Так! — сказал он и начал играть. Он играл, словно давно знал песню, только ритм был другой, непри­ вычный. — Попробуйте сделать так», — предложил он. Бакарак, при всех его прочих достоинствах, обладал еще и бесконечным терпением. Он учил меня оттяжке, как он это называл. Я понятия не имела, что он подразумевал под этим, но скрывала свое незнание, пока он переходил от одной песни к другой. «Итак, до завтра, в десять утра, хоро­ шо?» — сказал он, уходя. Я только кивнула. Даже не спро­ сила, где он остановился и где смогла бы найти его, если б он не появился на следующее утро. Тогда, приняв решение выступать в новом амплуа, я не подозревала, какое место он займет в моей жизни. В то время он был известен только в мире грамзаписи. В Лас-Вегасе я потребовала, чтобы на световой рекламе его имя шло вслед за моим, мне отказали. Но я добилась свое­ го! Я очень хотела, чтобы наша совместная работа доставля­ ла ему радость, и это стало главной целью моей жизни. В Лас-Вегасе я познакомилась с Н а т о м К и н г о м К о у л о м, скромным, застенчивым, робким человеком. В то время я еще очень мало знала о профессии, с которой так неожиданно свела меня судьба. Нат Кинг Коул полагал, что я заслуживаю гораздо большего, чем петь в Лас-Вегасе. Он считал, что я должна выступать в театральных залах, и посо­ ветовал начать турне по Южной Америке. Я последовала его совету. Прошло время, и мы снова встретились, уже в СанФранциско. Он выступал в «Фэамонт-отеле», я — в «Гири Тиэтр». В Сан-Франциско я приехала из Техаса, не зная, что в городе шло много музыкальных спектаклей, что все хоро­ шие музыканты заняты. Нат Кинг Коул пришел ко мне на репетицию, отвел в сторону и сказал: «Вы не имеете права работать с посредст­ венными музыкантами, у вас сложные аранжировки и соот­ ветственно музыканты должны быть высшего класса — это во-первых. Во-вторых, у вас должен быть свой агент-адми­ нистратор, который бы обеспечивал в каждом городе необ­ ходимых музыкантов и решал бы возникающие проблемы». Его выступление в «Фэамонт-отеле» начиналось очень поздно, я часто прибегала туда, только чтобы послушать, как он поет «Блюз Джо Тернера». Он был милым челове­ ком, очень робким в своих привязанностях, однако робость покидала его, когда он давал советы. Без него я, наверное, никогда бы не решилась сделать шаг от ночных клубов до театра. Величайшая несправедливость, что он умер таким молодым! Королем всех певцов в те годы был Ф р э н к С и н а т ра. Вопреки сложившемуся мнению, это был очень неж­ ный, чувствительный человек. Никто не умел петь так, как он. Его официальный, распространяемый прессой имидж совершенно не соответствовал действительности. Уж я-то знаю, о чем говорю. Он не любил журналистов, особенно тех, кто привык совать нос в чужую жизнь и изображать ее такой, какой им хотелось. Многие репортеры вели себя, словно дикие звери, осо­ бенно при встречах в аэропорту;

кроме того, они были очень наглыми. С его итальянским темпераментом Синатре было трудно скрывать свой гнев. Как известно, большинство фотографов имеют только одну цель: запечатлеть звезду как можно непривлекательней. Не забуду один эпизод из моей жизни. На аэродроме я вос­ пользовалась предложенным мне креслом на колесах, чтобы только не идти пешком к зданию аэровокзала. Незадолго перед этим я перенесла тяжелую травму ноги, и мне не хо­ телось лишний раз утомлять ногу. Однако как только фото­ графы набросились на меня, я предпочла вскочить с кресла и броситься от них прочь на собственных ногах. Никто из них за мной не последовал. Им было неинтересно фотогра­ фировать меня такой и осталось только глотать аэродром­ ную пыль. Синатра относился к ним так, как они того заслуживали. Все, что он делал, несло на себе печать истинного таланта. Он пел песни так, словно был их автором. В своей области это был гений. Искусство фразировки, техника дыхания, широта звучания заслуживали самой высокой оценки. Особенно восхищало меня его исполнение песни «Когда мир был молод». Я перевела ее на немецкий язык, включи­ ла в свой репертуар, а потом записала пластинку. Кстати, о моем исполнительском стиле. Многие говорят, что решающее влияние оказал на него немецкий компози­ тор Фридрих Холлэндер. Это не совсем так. Мой исполни­ тельский стиль, если таковой действительно существует, сформировался в то время, когда я начала играть на скрип­ ке. Именно тогда я научилась, как добиться нужного музы­ кального впечатления, поняла, как важно подчеркнуть одни ноты и завуалировать другие. Выбирая песню, я вначале думаю о тексте, а уже потом о мелодии. Песня, слова которой не произвели на меня впе­ чатления, не может появиться в моем репертуаре. Это не от­ носится к песням, которые я раньше пела в фильмах. Они отражают суть характера моих героинь и времени действия. Меня часто спрашивают, почему во втором отделении моих концертов я, как правило, надеваю фрак и белый галс­ тук.

В начале XX века в Англии выступала артистка Веста Тилли. Она предпочитала появляться в мужском костюме. За ней последовала Элла Шилдс. То есть мужской костюм на сцене английского варьете был вполне обычным явлени­ ем. Однако это не объясняет моего решения выступать в нем. Всем известно, что лучшие песни написаны для мужчин. По содержанию они значительнее и драматичнее песен, на­ писанных для женщин. Конечно, есть тексты, равно подхо­ дящие для женщин и для мужчин. А вот, например, «Гопгоп» я пою, только когда надеваю фрак. Мне представляется несколько двусмысленным, если бы эту песню я исполняла в платье. Прекрасная песня для мужчины не всегда хороша для женщины. Примечательно, что некоторые слова из уст женщины звучат неприлично, но забавно, когда их произ­ носит мужчина. И, конечно, женщина, исполняющая песню «О малышке», сидя под хмельком в баре «без четверти три утра», — это не очень-то привлекательная особа, а для муж­ чины это вполне естественно. Если по каким-либо причинам я не переодеваюсь во фрак (рекорд переодевания — 32 секунды), из программы приходится исключать много хороших песен. Переодевание требует участия специальных костюмеров, помогающих снять сверкающее платье, драгоценности и быстро надеть фрак. Мне нравилась эта перемена костюмов, но ее не всег­ да можно было осуществлять. Случалось, для этого не хвата­ ло места за кулисами. Когда я сказала Жильберу Беко, что хотела бы испол­ нять его песню «Мари-Мари», он посмотрел на меня и улыбнулся. «Это же песня для мужчины», — сказал он. Я возразила, что исполняю много «мужских» песен. Разре­ шение он дал, хотя и не без колебаний. Но когда мы с Бер­ том Бакараком принесли запись песни в сопровождении оркестра — он заплакал. Я пою эту песню по-французски, по-немецки, по-английски. «Мари-Мари» — один из луч­ ших моих номеров. Перед исполнением песни я объясняю, что пленный солдат пишет письмо своей девушке. И все становится ясно.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.