WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«М АРЛЕН ДИ ТРИ Х А збука м оей ж изни М А Р Л Е Н Д И Т Р И Х А збу к а м о е й ж и зн и •ВАГРИУС*МОСКВА ББК 85.374(3) ...»

-- [ Страница 2 ] --

В день прибытия в гавань Нью-Йорка я надела серый костюм. Так мы привыкли путешествовать в Европе. Но встречавший меня мистер Блументаль из фирмы «Парамаунт» заявил, что в этом костюме я не могу покинуть корабль и посоветовал найти что-то более приемлемое. Я почувство­ вала себя совершенно беспомощной, тем более что Рези все еще лежала в своей каюте. Наконец он заявил, что черное платье и шубка больше соответствуют моменту. Было всего десять часов утра, и я никак не могла взять в толк, почему нужно одеваться, как для вечернего приема. Однако я при­ выкла подчиняться. Зажав в руке ключи от моих чемоданов, я отправилась на нижнюю палубу, чтобы найти что-то такое, что может понравиться американцам. В это трудно поверить, но я сошла на берег в черном платье и норковой шубе. В таком наряде я чувствовала себя неловко, но ничего не поделаешь, так было принято. Позд­ нее я отказывалась следовать предписаниям студии и одева­ лась по собственному усмотрению. Америка для меня, так же как и для большинства нем­ цев, была совершенно неизвестной страной. Мы слышали что-то об индейцах, но кроме этого, почти ничего не знали. Сегодня я могу уже объективно говорить, что люблю эту страну и ее жителей, и праведных и неправедных. Я даже была знакома с несколькими гангстерами и нашла, что их правила и принципы иногда довольно точно совпадали с моими, особенно когда речь шла о человеческой верности. Когда ясным солнечным утром корабль пришвартовался к пристани, я была и поражена и испугана одновременно. Фон Штернберг находился на западном побережье. Однако все представители «Парамаунт» были здесь, как ангелы-спасители. Они-то и доставили меня в отель «Амбассадор». Мне предстояло быстро привести себя в порядок, так как на четыре часа назначили пресс-конференцию. Но главная, первостепенная забота состояла в том, чтобы достать для Рези новый протез. Я справилась о враче, но в комитете по встрече не очень-то горели желанием помочь, тем более когда узнали, что речь шла не обо мне. Все же я смогла в чужом городе найти врача, привести к нему Рези и снова вернуться на пресс-конференцию, организованную «Парамаунт». Меня гораздо больше беспокоило положение с Рези, не­ жели пресс-конференция. Я снова должна сказать, что у меня есть свои жизненные принципы и что они не всегда совпадают с предъявляемыми ко мне требованиями. Кто бы мог подумать, что молодая артистка, которую фон Штернберг представил как «самое большое открытие века», начала свою карьеру в Америке с поисков зубного врача для своей камеристки. Но меня мало беспокоило, как на это посмотрят. Для меня куда важнее было помочь Рези в ее беде. В этот вечер вице-президент «Парамаунт» Уолтер Вангер сказал, что хотел бы вместе с супругой показать мне ночной Нью-Йорк. Я позвонила фон Штернбергу в Голливуд, чтобы посоветоваться с ним. Он считал, что я должна пойти, но при первой необходимости тотчас позвонить ему. Вечером Уолтер Вангер заехал за мной в отель «Амбассадор». Когда я спустилась, он сказал, что его жена, к сожале­ нию, «чувствует себя неважно» и потому сопровождать меня будет он один. Я была так наивна, что, не задав ни одного вопроса, пошла с ним в ночной ресторан, в котором каж­ дый вытаскивал тайно из-под стола бутылки шотландского виски или других крепких напитков. Это было время «сухо­ го закона» — продажа спиртных напитков запрещалась. В большом темном помещении все вокруг пили. От изумления я не могла вымолвить ни слова. «Вы сказали в интервью, что с удовольствием послушали бы Гарри Ричмана. Ну что ж, он здесь!» — сообщил Уолтер Вангер. Гарри Ричман вышел на крошечный подиум и запел песню «Солнечная сторона улицы», которую я очень люби­ ла. Я была растрогана до слез, увидев обожаемого мною ис­ полнителя, и не успела еще прийти в себя, как Вангер потя­ нул меня танцевать. В какой-то момент мне стало страшно, я сказала, что мне надо вернуться к столу. Когда он выпус­ тил меня, я схватила свою сумочку и стремглав выбежала из «ресторана», который, как я теперь понимаю, был настоя­ щим подпольным кабаком («speakeasy»). Я бежала по чужому городу, по чужим улицам куда глаза глядят. На счастье, мне попалось такси. Как только я при­ ехала в отель, тут же позвонила фон Штернбергу. Сначала он слушал меня, не говоря ни слова, затем произнес: «Выез­ жай первым ранним поездом, скажи портье, чтобы он зака­ зал тебе места. Никому не говори об этом, слышишь? Сде­ лай все, чтобы как можно скорее уехать из Нью-Йорка». Я разбудила Рези, и мы стали укладывать вещи, которые только несколько часов назад распаковали. Обе не сомкнули глаз, пока не сели в поезд. Поезд назывался «XX век» и шел в Чикаго. Там мы должны были пересесть на другой поезд, шедший на юг и называвшийся «Санта-Фе». Рези и я проспали весь день, и на следующий день мы снова много спали. Фон Штернберг обещал встретить нас в Нью-Мехико. Мехико означало, конечно же, для нас столицу Мексики. Я ничего не знала о Нью-Мехико, хотя мои школьные по­ знания были довольно серьезными. Жара стояла невыносимая. Мы лежали в мокрых просты­ нях, но и это не помогало. Поезд останавливался очень часто, мы делали попытки выйти из вагона, чтобы немного проветриться, но жара тут же загоняла нас обратно. Наконец, когда мы уже почти потеряли надежду, на одной из станций появился фон Штернберг. Он был споко­ ен, сказал, что нам нечего волноваться, и пошел в свое купе. Ну, теперь все должно пойти хорошо. Он «взялся» за нас. Поезд шел все дальше, наконец мы прибыли в Пасадену, городок, находившийся недалеко от Лос-Анджелеса. На вок­ зале нас ждала легковая машина и грузовик для.багажа. В этом уединенном месте не видно было ни одного журна­ листа. Полная надежд, я чувствовала себя прекрасно и гото­ ва была передать все свои заботы фон Штернбергу. Рези уже привыкла к новым зубам и ела за троих. Я от нее не отставала. Впрочем, у меня никогда не было желания сдерживать свой аппетит. Хотя в сравнении со всеми пре­ красными, стройными королевами Голливуда я казалась себе ужасно толстой. В первую очередь меня беспокоило мое лицо. Однако фон Штернберг считал, что я прекрасно выгляжу и вполне отвечаю его представлениям о красоте. Женщина, которую он хотел показать на экране, ни в коем случае не должна быть худой, а значит (для него), непривлекательной. Он хотел показать женщину в стиле Рубенса, крепкую, жизне­ утверждающую, полную секса, — словом, женщину, о кото­ рой мечтали бы все нормальные мужчины. Итак, я осталась один на один со своими комплексами. Все же я настояла на том, чтобы сниматься только в чер­ ных платьях. В первом своем американском фильме мне хо­ телось выглядеть стройнее. Черный цвет очень труден для съемок. Но терпение фон Штернберга было неиссякаемо. Он говорил: «Ну хорошо, если ты хочешь носить черное, тогда, вопреки всем прави­ лам, я буду снимать черное». Только позднее я поняла, как это сложно. Тогда же я ни малейшего понятия не имела о тех трудностях, которые ему приходилось преодолевать. Я носила только черное, матово-черное или даже черный бархат. Я пряталась за высокие спинки стульев, когда долж­ на была произносить фразы, полные тоски, а он изо дня в день терпел все мои глупости. Вне студии я носила брюки (только не джинсы), которые мне шили в одном мужском ателье в Лос-Анджелесе. По­ скольку мы жили рядом с океаном и горами, я чувствовала себя в них гораздо удобнее, чем в юбке и чулках. Это поро­ дило разнообразные толки, о которых я поначалу и не дога­ дывалась. Ф он Штернберг ссорился из-за меня с агентами «Парамаунта» по рекламе. Он делал все, что было в его силах, а я принимала это как должное. Поскольку я оказалась в чужой стране по его настоянию, то считала, что он обязан руково­ дить мною и решать все вопросы. Конечно, ему было нелег­ ко. Я была упряма да к тому же молода. Только теперь я по­ нимаю, какое бесконечное терпение он проявлял. Работая с ним, я не знала никаких забот. Я получала точное расписа­ ние и утром, между половиной шестого и шестью, приходи­ ла на студию и готовилась к съемкам. Мои светлые волосы выглядели на экране темными из-за их рыжеватого оттенка. Мне предлагали их высветлить, чтобы они казались на экране такими же светлыми, как и в жизни. Однако я отказывалась. Итак, в жизни я была блон­ динкой, а на экране — брюнеткой. Этой проблемой занялся специальный отдел студии. Стали пробовать различные ва­ рианты освещения — сверху, снизу, сбоку, но чаще всего контражур. При таком освещении вокруг головы появлялось некоторое подобие нимба. Как свидетельствуют фотографии той поры, такой тип освещения стал очень популярным. Но были здесь и свои минусы. Поскольку источник света находился позади актера, ему нельзя было поворачивать голову, потому что свет мог по­ пасть на кончик носа. Поэтому большинство сцен, которые снимались при таком освещении, выглядели натянуто и де­ ревянно. Когда мы разговаривали, то смотрели только в одну точку, прямо, не глядя друг другу в глаза. Даже любов­ ные сцены не были здесь исключением. Благодаря свету, направленному сзади, мы со своими нимбами выглядели прекрасно, но оставались манекенами. Конечно, во всем обвиняли нас, актеров. Обо мне даже го­ ворили, что «она никогда не пошевелится». Однажды я сде­ лала попытку пошевелиться, тут же прибежал оператор и попросил меня не делать этого. Я подчинилась, поскольку с раннего детства приучилась относиться с вниманием к проблемам и трудностям других людей. На площадку к фон Штернбергу приезжали студенты со всего мира. Они манипулировали осветительными прибора­ ми прямо у моего носа, пытаясь раскрыть тайну великого мастера. При съемке крупных планов свет является важней­ шим элементом, он может либо прославить актера, либо уничтожить его. Существует множество историй насчет того, как снимал меня фон Штернберг. Утверждают, что я вырвала коренные зубы, чтобы создать мистериозное лицо. Другие актрисы прилагали массу усилий, чтобы втянуть щеки и стать похо­ жими на моих героинь. Разумеется, во всех этих историях нет и слова правды. Например, в «Голубом ангеле» нет ни­ какого мистериозного лица. Поскольку свет прожекторов был удален от меня. Такое выражение появлялось лишь в том случае, когда свет падал на лицо сверху. Когда студенты пытались замерить параметры освеще­ ния, фон Штернберг говорил им: «Спрячьте свои приборы, ведь я могу применить совсем иной способ освещения, а ре­ зультат будет точно таким же». Это доставляло ему удовольствие. Ведь его гениальность нельзя было измерить ни в дюймах, ни в сантиметрах. До сих пор я говорила только о визуальной стороне фильма — о его съемке. Но мне хотелось бы поговорить и о другой, не менее важной составляющей фильма — о звуке. Мнение звукооператора играет решающую роль. Другое дело оператор камеры, который должен ждать следующего дня, чтобы проверить результат своей работы. Звукоопера­ тор слышит сразу диалоги и шумы, он тут же может потре­ бовать, если это нужно, немедленного повторения. Ему до­ статочно сказать: «Не годится» — и талант самого великого актера окажется бессилен. Из своей кабины выйдет ассис­ тент звукооператора и начнет играть с микрофоном. Неко­ торые звукооператоры болтают с актерами, проявляя невос­ питанность, которую фон Штернберг всегда пресекал. В таких случаях он требовал: «Говорите со мной, а я скажу актерам, если найду это нужным». Очень быстро я поняла, почему он на этом настаивал. Как только актер начинает говорить громче, то сразу может нарушиться рисунок роли. Если звукооператор бывал уж очень недоволен, тогда фон Штернберг советовал нам гово­ рить с придыханием. Чем больше дыхания в голосе, тем больше микрофон его усиливает — очень простая техника. Всегда бывало сложно, когда звук в снятых накануне сценах записывался без изображения, звукооператор не видел движения губ исполнителей, его ухо было единствен­ ным судьей. Многие режиссеры, не зная всех этих премуд­ ростей, не имея опыта фон Штернберга, снимали заново иные сцены по десятку раз, в результате актеры теряли под­ линные эмоции и делали повторы автоматически. Фраза звукооператора: «О’кей» — для меня была сладкой музыкой. Много позднее, уже без фон Штернберга, я снималась в фильме «Золотые серьги». Там был эпизод, когда я, крича, бежала через лес за мужчиной, который оставил меня. Я бе­ жала, кричала и кричала все громче, чем дальше удалялась от камеры. Когда, задыхаясь, я вернулась к режиссеру, зву­ кооператор, который стоял рядом с ним, недоумевал: «Зачем вы так надрывались? Микрофон ведь за каждым деревом!» Я сказала: «Если за каждым деревом микрофон, то сила моего голоса все время одинакова. Но ведь камера не двига­ ется за мной, и издали я кажусь едва ли больше карлика, а мой голос остается таким же громким, словно я на крупном плане!» Меня «просветили», что необходимый эффект может быть достигнут техникой «эффекта эхо» (многократного, приглушаемого повторения звука). Как всегда, я следовала своему правилу «не создавать дополнительных трудностей» и была просто поражена, что вся техническая работа выпол­ нялась позднее — я бежала и кричала, а мой голос приглу­ шался совершенно естественно. Но вернемся к так часто искажаемым фактам наших от­ ношений: «фон Штернберг — Дитрих». Я уже говорила, что наш первый фильм в Америке назы­ вался «Марокко». Трудное для меня оказалось время: необ­ ходимо было не только превосходно говорить по-английски, но и оставаться загадочной женщиной. Вопреки всеобщему утверждению, я считаю, что загадоч­ ность никогда не была моей сильной стороной. Конечно, я понимала, что подразумевалось под этим, однако создавать себе самой эту «таинственную ауру» мне не удавалось. Нель­ зя забывать, что фильм «Марокко» был совершенно иного типа, чем «Голубой ангел», и снимались в нем другие акте­ ры. Если там я могла быть вульгарной, то в «Марокко» должна была играть «загадочную леди». Первые сцены фильма снимались в Голливуде на терри­ тории «Парамаунт». Действие происходило на корабле, ко­ торый прибывал в Касабланку или некую другую гавань, полную таинственности. Я стояла на палубе и смотрела вдаль, затем поворачивалась, чтобы взять свой чемодан. Он раскрывался, и все его содержимое вываливалось на пол. Джентльмен (Адольф Менжу) подходил ко мне, чтобы по­ мочь, и говорил: «Мадемуазель, могу ли я быть вам поле­ зен?» Само слово «мадемуазель» для американского зрителя того времени создавало ореол таинственности даме, соби­ рающей свои пожитки. Я отвечала: «Благодарю вас, мне не нужна помощь». Однако в помощи я нуждалась, и больше, чем когда-либо. Во-первых, мой межзубный звук «th» был далек от совер­ шенства. Правда, я не говорила, как большинство немцев, «ssanks», но, несмотря на это, мое «thanks» звучало отнюдь не подлинно английским, как того хотел фон Штернберг. Между тем на съемочной площадке собрались сотни людей, чтобы посмотреть на вновь прибывшую новинку — Марлен Дитрих. Я очень ощущала их присутствие и сказала на своем «прекрасном американском» — по крайней мере я так полагала, — загибая язык к небу так далеко, как только могла: «Thank you, don’t need any help». Фон Штернберг со своим бесконечным терпением про­ сил меня снова и снова повторять слово «help». Сегодня я понимаю, что эта первая фраза и эти первые сцены имели важнейшее значение для успеха этой немки Марлен Дитрих. Когда я спросила, не нужно ли мне изменить свое имя, он ответил: «Скоро твое имя будут заучивать наизусть». Но вот наступил конец первого дня съемок, я была вся в слезах. Конечно, никто этого не видел, но в своей гример­ ной перед костюмершей, парикмахером мне нечего было скрывать. Я не хотела больше ничего знать, я хотела домой. Если моя жизнь должна быть такой, то я ее не хочу. Я оста­ вила в Берлине своего мужа, свою дочь и хотела вернуться к ним немедленно, сейчас же. Фон Штернбергу хватило двад­ цати минут, чтобы наставить меня на путь истинный. Вопервых, нельзя разрывать контракт! Во-вторых, нельзя сда­ ваться! Другими словами — не убегай! Как скучно, вероят­ но, было ему заниматься сентиментальной молодой женщи­ ной, которая не понимала ни его идей, ни его намерений вдохнуть жизнь в свою Трильби, Элизу Дулиттл, Галатею — собирательный образ его мечты. Его мечта создать женщину согласно своему идеалу, подобно художнику-творцу. Фон Штернберг: «Я не открыл Дитрих. Я — учитель, взявший в обучение прекрасную женщину, заботливо пред­ ставляющий ее, усиливший ее шарм, маскирующий ее недо­ статки, руководящий ею и в результате всего выкристалли­ зовавший подлинный образ Афродиты». Как он мог все вынести? Не могу ответить. Я не понима­ ла, что он хотел сделать меня звездой первой величины. Правда, меня это не очень волновало. Он имел дело с неиз­ вестным для себя понятием — жительница Берлина. Я была молода, ранима и оказалась в Голливуде, чтобы нравиться широкой американской аудитории. Но, вопреки всему, я была той же, что и сегодня: немкой, которая стремилась вы­ полнить свой долг, и не более того. Я не хотела ходить ни на какие вечеринки — он был со­ гласен. Я не интересовалась ничем, что находилось за преде­ лами моего дома, — он был согласен. Он позвонил по теле­ фону моему мужу, чтобы тот разрешил мне самой приехать за дочерью и забрать ее с собой. Он все брал на себя. Он был моим отцом, моим братом, моим духовным наставником. Кем он только не был! Пожалуй, для меня он был всем. Более того — он был моим исповедником, критиком, учите­ лем, советчиком, агентом, бизнесменом, ходатаем за меня и моих домочадцев, менеджером, начиная от покупки «роллсройса» до найма шофера. Он учил меня тысяче всевозмож­ ных вещей. И помимо всего — учил меня говорить по-анг­ лийски. Я не думаю, что когда-либо по-настоящему отбла­ годарила его. Насколько я помню, ему даже не хотелось, чтобы я это делала. Он не любил, когда я говорила о нем, но теперь, когда его нет, я могу сказать все. Я видела чудо — чудо создания фильма и исполнителя роли. Он создал меня! Так было у Висконти1 с Хельмутом 5 Бергером1. Это запрограммированно, это не случайность. Фон Штернберг уже раньше создавал «звезд»: Феллис Хейвер, Эвелин Брент, Джордж Банкрофт, Джорджия Хейл. «Лео­ нардо Камеры» редко был доволен своим «материалом», как он сам называл своих актеров. Мной он был доволен. Я по­ ступала так, как он того хотел, ни разу не спорила с ним, но он принимал мои советы, которые я старалась давать редко и только по существу. Короче говоря, я училась дисципли­ не, хоть и знала о конфликтах между ним и другими актера­ ми. Я интересовалась также фотографией и всем, что проис­ ходило за камерой. Он боялся того дня, который превратит меня в кинозвезду, хотя сам делал все, чтобы этот день при­ близить. Я не знаю, почему мне так повезло, что я его не разочаровала. Никогда не забуду, каким счастьем было ран­ ним утром приходить на темную еще площадку и среди едва различимых декораций видеть его там в слабом свете един­ ственного прожектора. Одинокая фигура — и все же не оди­ нокая. В то время когда он ставил свет, мои сопровождающие (гример, парикмахер, костюмерша) должны были исчезнуть. Только я могла оставаться. Как бы мне хотелось иметь магнитозапись всех его указаний шефу-осветителю и осталь­ ным техникам. Запись голоса мастера, грезящего фантасти­ ческим вйдением света и теней, создающего из жалкого пус­ того павильона феерическую картину, сверкающую магичес­ кими красками. Вся группа, все, кто работал над фильмом, обожали его. Он знал то, чего хотел, и как этого достигнуть. Когда операторы говорили ему, что требуемое им выпол­ нить невозможно, он сам брал в руки камеру и показывал, как это делается. Для того чтобы учить, надо уметь все де­ лать самому. Сегодня режиссеры снимают одну сцену со многих ракурсов («на всякий случай»), и когда пленка попа­ дает монтажеру, он легко может сам построить сцену. С ве­ ликими это было не так. Великие знали, чего хотели, что для экономии средств и времени существует внутрикадровый монтаж. У них не было необходимости снимать все со всех ракурсов, они точно знали, что с чем должно монтироваться. Поэтому не теряли времени. Они не снимали часами только для того, чтобы потом отдать в руки монтажеру огромный отснятый матери­ ал. Я хорошо познакомилась с существом внутрикадрового монтажа, работая с фон Штернбергом, а позднее с Любичем1 и Борзейджем1. 7 8 Все другие режиссеры перестраховывались и снимали бесконечные общие планы, хотя знали, что никогда их не используют. Объясняю: перед вами на общем плане комната с дверью в дальнем конце. Дверь открывается, и кто-то входит в ком­ нату. Он находится слишком далеко, чтобы различить, кто это. Вошедший закрывает дверь, подходит немного ближе й говорит: «Извините, что я беспокою, но...» Режиссер, кото­ рый хоть что-то понимает в монтаже, обрежет кадр в этом месте, потому что теперь ему нужен будет крупный план ак­ тера. Другой же, неумелый, всю сцену будет снимать даль­ ше, так, как она написана в сценарии, и только позднее она очутится на полу монтажной. Я всегда ненавидела любой вид расточительства, терпела неумелых режиссеров, но ни­ когда не решалась возражать. Хотя я уже и была звездой, но оставалась только малой спицей колесницы кино. Фон Штернберг оберегал меня от журналистов и шныряющих фоторепортеров. Когда сегодня я мысленно возвращаюсь к тем дням, они представляются мне как самое спокойное время моей жизни. У меня был прекрасный дом с садом. Настоящий верный друг. Чего можно было еще желать?

Г олли вуд Ни одно место на свете не оклеветано в большей степени, чем Голливуд. До приезда туда я много слышала о «диких вечеринках», якобы устраиваемых его обитателями, но ни на одной из них мне не довелось побывать лично. Я приехала в Голливуд, когда была введена новая система налогообложе­ ния. Раньше великие голливудские звезды могли покупать дома, коллекционировать драгоценности, содержать дюжину автомобилей, потому что налоги были относительно невы­ сокими. Сейчас приходилось умерять свои потребности, чтобы не злить налоговых инспекторов, ходивших букваль­ но по пятам. И несмотря на это, приятно быть щедрым. В первые дни в Голливуде я подписывала много чеков. Не зная истинную цену зарабатываемых денег, я с легкостью отдавала их друзьям, больным, просто нуждающимся. Подписать чек — дело нетрудное. Казалось, я забыла о том, что 3d подписью стоят деньги, с которыми рано или поздно придется рас­ статься. Великое изобретение — чеки! Я знала Голливуд как город (хотя в географическом смысле это всего лишь пригород Лос-Анджелеса), в котором люди работают так же много, как и в других городах, а может быть, даже и больше. Они должны рано вставать, чтобы вовремя оказаться на работе. Нам, актерам, уже в шесть часов утра полагалось быть в гримерной. Возможно, это не так страшно для людей других профес­ сий, но только не для актера, который должен прилично выглядеть (даже до грима). Правда, случалось, что некото­ рым актерам и в пять утра удавалось быть в прекрасной форме, но это редкие исключения. Усталые приходили мы в гримерную, рассчитывая на снисхождение и сочувствие, и я благодарна всем, кто помо­ гал мне вовремя быть готовой к работе. Волосы всегда были моим «Ватерлоо». Они почти не поддавались ни завивке, ни укладке, а уж о прическе, укра­ шающей «легендарное» лицо, не приходилось и мечтать. Ровно в шесть мы начинали их закручивать, затем шла сушка, которая обжигала кожу, но ничего не помогало. Тогда, вконец отчаявшись, мы хватали горячие щипцы, и только благодаря им я могла вовремя появиться перед каме­ рой. В полдень от моих локонов оставались одни воспоми­ нания. Гримеры были в отчаянии. Пока все обедали, мы пытались придать моим жалким волосам хоть какую-нибудь форму, но удавалось это не всегда. Когда на берегу Аризоны снимался фильм «Сад Аллаха», дело обстояло еще хуже. Жаркий ветер изничтожал локоны, еще утром имевшие приличный вид. Я ненавидела фильм не только из-за кудряшек, но и за весь кудрявый сценарий. Но, начав работу, приходилось держаться до конца. По строгим предписаниям профсоюза, к съемкам нас го­ товили несколько человек: два гримера (мужчина гримиро­ вал лицо, женщина тонировала тело), парикмахер и костю­ мерша. Никто из них не имел права вмешиваться в работу другого. Я вспоминаю девушку-парикмахера, которую чуть не уволили только потому, что она заметила, что шов на моих чулках был не на месте. Я, естественно, настояла на том, чтобы она осталась со мной во время съемок в Голливуде и Европе. Ее звали Нелли Мэнли. Она разделяла мои заботы, плакала вместе со мной, ненавидела каждого, кто не был со мною достаточно хорош. Эта скромная девушка в грязных и немодных тен­ нисных ботинках со временем превратилась в одну из эле­ гантнейших дам в туалетах от Чипарелли. Она стала моей подругой и моим защитником. Жизнь на студии была для нее не из легких — там, как всегда, царила ревность. Однажды, проходя мимо гримерной Бинга Кросби, я ос­ тановилась. Оттуда доносилось пение, и мне хотелось по­ слушать, но Нелли тянула меня прочь. Она боялась, что на следующий день газеты напишут: «Дитрих в гримерной БиНга Кросби». Я остановилась послушать не Кросби, а голос Рихарда Таубера, записанный на пластинку, — Бинг Кросби беспре­ рывно ее проигрывал. Позднее он признался, что учился у Таубера, как дышать при пении, строить фразу, а поскольку я была поклонницей Рихарда Таубера, то с этого момента полюбила и Бинга Кросби. Полюбила я и Мэй Уэст1. Она была очень добра ко мне. 9 Помогала преодолевать неуверенность в себе и делала это с удивительной деликатностью. Не могу назвать ее отношение материнским, поскольку ее тип — это не «тип матери». Но она была для меня учителем, правда, такое определение тоже не совсем подходит. Она была скалой, за которой можно было укрыться, человеком с блистательным умом, понимающим меня и мои беды. Когда я получила сценарий Эрнста Любича «Желание», по которому собирались ставить фильм, то пришла в ужас — опять все начиналось с крупного плана моих ног. Мне порядком надоели все эти разговоры о моих ногах. Мне они нужны исключительно для того, чтобы передви­ гаться, и я не хотела, чтобы они вызывали столько шума. Но Мэй Уэст сказала, чтобы я успокоилась и сделала то, что от меня требовали. Я последовала ее совету. Надо сказать, что фильм получился очень хороший, но ноги мои там вовсе ни при чем. Блестящая Мэй Уэст никогда не строила никаких иллю­ зий и потому не испытывала горечи разочарований. Она не ходила на всевозможные голливудские вечеринки. Некото­ рые, конечно, ходили, мы — никогда. Нам было хорошо и в стенах своего дома, где все доставляло радость — и гото­ вить, и угощать, и общаться с друзьями. Я приехала в Голливуд слишком поздно — в пору кино звукового. Когда я слушала рассказы о «безоблачных време­ нах» немого кино, у меня просто слюнки текли. Тогда пода­ вались рикши, которые перевозили звезду из гримерной на съемочную площадку, и, если две звезды не разговаривали друг с другом, рикши должны были позаботиться о том, чтобы они не встретились. В студии в те времена маленький оркестр наигрывал ме­ лодии, соответствующие характеру снимаемой сцены, чтобы дать актерам нужный настрой. Это должно было быть уди­ вительно. Я слышала рассказы о Поле Негри20и Глории Свенсон2, 1 которые со своими рикшами выбирали разные пути. Они никогда не учили текста своих ролей, потому что в тот мо­ мент, когда они открывали рот, шел желанный «обрыв», и их диалоги возникали на экране, написанные прекрасным шрифтом. Затем снова появлялись актеры, после того как все было «сказано». Большие звезды могли не являться точно к началу работы, большинство из них, как мне рас­ сказывали, приходили зачастую с опозданием на четырепять часов. Ни' возмущения, ни упрека в их адрес, только благодарность, что они вообще приходят. Они царили без­ раздельно, им прощались ошибки, неудачи, капризы, пло­ хие манеры, они могли быть плохими актерами, плохими членами группы — тем, что сегодня можно обозначить сло­ вами «аферист» или «мошенник». Истории о рикшах рассказывали водители грузовиков, которые доставляли меня на студию, когда мои костюмы были слишком громоздки для легковой машины. «Держи­ тесь крепче!» — кричали они и ехали медленно, чтобы не потерять меня по дороге. Они, и рабочие сцены, и осветите­ ли были моими лучшими друзьями, как и гримеры, и кос­ тюмеры, которые с удивительным терпением занимались со мной подготовкой к съемкам. Мы были дружной семьей, всегда держались вместе и по­ могали друг другу, чтобы избежать всевозможных штрафов. Студия со всеми ее гардеробными на долгое время стала моим вторым домом. Гардеробная состояла из двух комнат с холодильником, плитой, мебелью, обитой белым мехом, и в дополнение ко всему — восхитительный гримировальный стол. Все другие гардеробные, которые я знала, не могут идти в сравнение с этими. Еда присылалась к определенно­ му часу из студийной столовой. В эти дни мы работали днем и ночью. Профсоюзы не возражали. Студии платили рабочим сверхурочные, и мы снимали сколько хотели. Осве­ тители и рабочие трудились с большой охотой. Наиболее удачные сцены удавались нам зачастую после ужина, когда кругом было тихо и спокойно. Мои крупные планы снимались в самую последнюю оче­ редь, и удивительно — моя кожа не блекла, несмотря на долгие часы, проведенные под жаркими лучами прожекто­ ров, грим не портился. Ночью я выглядела так же свежо, как и утром, подчас даже еще лучше. С мужчинами дело обстояло хуже. Они жаловались на усталость и в одиннадцать часов вечера были словно выжа­ тые лимоны. Они куда менее выносливы, чем женщины. Я никогда не встречалась с крупными боссами студии.

Меня считали царствующей королевой студии «Парамаунт» (о чем, естественно, я не знала), и меня нельзя было трево­ жить. Моя почта от поклонников была немногочисленна, и девушки, которые работали в отделе писем, могли подтвер­ дить, что со мной они не очень-то трудились, хотя и сожа­ лели об этом. Все объяснилось очень просто. Люди, которым нрави­ лись мои фильмы, не принадлежали к тем, кто пишет пись­ ма, они не относились к категории «пишущих поклонни­ ков». Это нужно было знать и учитывать, чтобы не страдать «комплексом неполноценности». Не сразу удалось привыкнуть к «пробным просмотрам», называемым «Previes». Большей частью они проходили в ма­ леньком городке Помона для зрителей, которые никогда за­ ранее не знали, какой фильм им предстоит увидеть. Странная процедура! Перед просмотром зрителям разда­ вали карточки — каждый должен был написать свое мнение о фильме;

затем эти карточки передавались на студию. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что, если случайно­ го зрителя просят выступить в роли критика, он будет лезть вон из кожи, изыскивая многочисленные недостатки. Но на студии эти карточки внимательно изучали, затем сообщали режиссеру фильма о замечаниях и предлагали сде­ лать соответствующие коррективы. Несколько известных мне режиссеров спускали карточки в туалет. Первый фильм, в котором я снималась в Голливуде у фон Штернберга, как я уже говорила, назывался «Марокко». Его, как было принято, показали в Помоне. Главного героя играл Гэри Купер2. Начиная с середины фильма зрители 2 стали покидать зал, и в конце концов мы остались почти одни. Я попросила разрешения уйти, ибо была уверена, что наступил конец моей голливудской карьеры. Придя домой, я немедленно начала упаковывать вещи. Пока я отсутствовала, моя овчарка почти изгрызла черную куклу, ту самую куклу, которая впервые появилась в «Голу­ бом ангеле», а потом уже во всех других фильмах — она стала как бы моим талисманом. Изувеченная кукла тоже была для меня плохим предзнаменованием. О себе я мень­ ше думала, но было горько, что я разочаровала фон Штерн­ берга и всех остальных, кто верил в меня. Несмотря на все это, я почувствовала облегчение — я уже не должна быть «звездой» и могу вернуться к своей семье в Германию. Всю ночь я не сомкнула глаз и утром была готова к отъ­ езду. Вскоре раздался звонок, это был фон Штернберг, он просил меня прийти в его оффис. Я подумала: меня уволь­ няют. Когда я вошла, он предложил сесть, бросил через письменный стол газету и приказал: «Читай!» Это была небольшая статья, подписанная: «Джимми Стар». Нет, это имя мне ни о чем не говорило. Я начала чи­ тать. Сразу после названия фильма было написано: «Если эта женщина не перевернет всю киноиндустрию, то, значит, я ничего не понимаю». Я не могла вымолвить ни слова и, немного оправившись, сказала: «Но я уже упаковала все вещи и готова ехать домой, потому что уже никому здесь не нужна». Он ответил: «Ты можешь уехать домой в любое время, когда захочешь, но только не потому, что ты не нужна в Америке». Он, как всегда, был спокоен и смотрел на меня глазами, взгляд которых я слишком хорошо знала. Что же мне теперь делать? «Перевернуть всю киноинду­ стрию» означало для меня не более того, что я не бездарь. Как встать со стула? Как уйти из комнаты? Я сидела непо­ движно и молчала. Он сказал: «Теперь ты можешь идти. Позже дай мне знать, что ты решила». В послушании кроется определенная уверенность;

но я была освобождена от послушания и потеряла уверенность. Я вернулась домой, не зная, что делать. Я всегда была из­ бавлена от того, чтобы самостоятельно принимать решения. Это делал за меня мой муж, и мне это нравилось. Теперь оставалось только ждать, что он скажет. Наконец, много часов спустя, он позвонил. «У нас все в порядке, — говорил муж. — Оставайся или возвращайся, когда захочешь, но если фильм будет иметь большой успех, то лучше остаться». Я легла в постель и заснула — первый раз за много дней. Почему зрители покинули зал в ту ночь в Помоне, стало ясно только позднее. Тут две причины. Первая — Гэри Купер был тем актером, от которого ждали вестерн. Он ра­ зочаровал свою публику, потому что не ездил верхом на ло­ шади, как обычно. Вторая причина заключалась в том, что люди, живущие в Помоне, торопились вовремя затопить печи, которые давали тепло апельсиновым деревьям на плантациях, а ночи были холодные. Вот и все, что можно сказать о «художественном» вкусе помонской публики. Снимали второй фильм с моим участием в Голливуде — «Обесчещенная». Это название тоже не нравилось фон Штернбергу. Но названия выбиралирь руководством «Парамаунт». Иногда выигрывал фон Штернберг, иногда он про­ игрывал. Сейчас он проиграл. Продолжать спор было невоз­ можно. Боссы студии угрожали срезать бюджет, закрыть де­ нежный кран. Фон Штернберг пришел ко мне в гримерную и сказал, что нашел решение большой сцены в бальном зале, которая снималась в тот день. Студия предоставила ему так мало статистов, что они не могли заполнить огромное помеще­ ние;

не согласилась студия и на декорации для бального зала. Сама же сцена имела принципиальное значение для фильма, и исключить ее было невозможно. Бальный зал должен был иметь балкон с ложами, как в театре. Пока не началась съемка, девушка-гример, парикмахер и я отправились на обед. Как уже говорилось, я была толстой. Это можно увидеть в «Голубом айгеле». Вы видели когдалибо такие бедра? Вполне возможно, что для миллионов людей они выглядели «сексуально». Мне они не нравились. Я хотела быть эльфом с длинными ногами, красивыми ру­ ками. Мои же руки были, скорее, коротышками, и к тому же я всегда ими работала, даже в Голливуде. Фон Штерн­ берг говорил мне, что у меня ничего нет от «секс-бомбы» (что соответствовало истине) и что мои прочие таланты — к примеру, способность создавать смелые костюмы — чисто случайны. Когда после обеда мы пришли на съемочную площадку, там было пустынно. Стояли только две театральные ложи — одна над другой, позади которых находились лестницы. По одной из них я добралась до нижней ложи. Надо мной рас­ полагались девушки и мужчины, усыпанные конфетти, уви­ тые серпантином. Им объяснили, что они должны делать. Когда я села в ложе, то увидела за собой огромное зеркало. Внизу шесть пар танцевали в узком кругу, очерченном мелом. С помощью зеркала, которое отражало эту картину, эффект достигался ошеломляющий — пары виделись так, словно им не хватало места для танца. Сверху на меня нача­ ли сыпать конфетти, заиграла музыка, и вдруг я поняла, что на экране это действительно будет огромный бальный зал, переполненный людьми... Это было фантастично! Даже тогда, будучи очень неопытной, я видела волшебст­ во творческой фантазии и все более восхищалась факиром, способным манипулировать этой многоголовой гидрой под названием «кино»... Благодаря фон Штернбергу я стала «glamour» — звездой. Однако мир, в котором я жила, нельзя было назвать «glam­ our миром». Слово «Glamour»* ни в одном словаре не имеет правиль­ ного объяснения, хотя многие и пытались это сделать. Вы­ думывали, изобретали, но точно не определили. Меня часто спрашивали, какой смысл я вкладываю в это слово, но я тоже не в состоянии его объяснить. Величайшей «Glamour Girl» считали Мэй Уэст, затем шла Кэрол Ломбард2 и уже потом Дитрих. Так считали сту­ 3 дия и пресса. Каждая студия имела своих «Glamour Girls». У «Метро-Голдвин-Майер» были Джин Хэрлоу2 Грета * Гарбо2, Джоан Кроуфорд2. 5 6 Тогда еще не был в ходу термин «секс-символ». Он воз­ ник с появлением Мэрилин Монро2 В те времена секс ос­ 7 тавался под запретом. «Мы все должны делать глазами», — говорила Мэй Уэст. Никакого раздевания, никаких полуоб­ наженных тел, ничего вызывающего не было и в помине. Конечно, это не мое дело, но подобные сцены на сегод­ няшнем экране — проявление безвкусицы. Так что я мало могу поведать о «сексуальных символах». В нашем сегодняшнем мире секс занимает многих. Что у * Романтический ореол, очарование (англ.).

них есть еще? Каждый неудовлетворен, поиски выхода из этого состояния стали болезнью. Поэтому, вероятно, многие нуждаются в «чистке мозгов», и особенно в Америке, где выкладывают кучу денег «своему психоаналитику», чтобы он помог выдержать день. Я могу лишь пожалеть тех, кто нуж­ дается в такой сомнительной помощи. Конечно, мы были красивыми (независимо от того, были мы фотогеничны или нет), но необычайно выдающимися, исключительными, какими нас представляли, мы не были. Мы все должны были воплощать «имидж», который разра­ батывали для нас кинофирмы. Никто из нас не приходил от этого в восторг. Просто старались делать все как можно лучше, такова наша профессия. Жаль, что нельзя спросить об этом Хэрлоу, Кроуфорд, Ломбард и менее известных представительниц этой катего­ рии. Я уверена — они согласились бы со мной. Подлинным «секс-символом» стала Мэрилин Монро, и не только потому, что она выглядела женщиной «манящей», ей нравилось быть такой — в этом нет сомнений. Она появилась в то время, когда цензуры, которая нас контролировала, уже не существовало.. Взлетающие вверх юбки, открывающиеся панталончики и другие «откровения» привлекали внимание, находили одобрение публики. Актер­ ская игра уже не имела значения. Саму идею показать зад актрисы режиссеры в тридцатые годы считали неприличной. Мы должны были обходиться без таких дешевых «эффектов», и, надо сказать, это нам уда­ валось. Мы поражали воображение многих людей во всем мире, наполняли их жизнь грезами, и с нашей помощью за­ полнялись кинотеатры. Мы не хотели всегда играть только «фатальных» женщин. Излишне упоминать здесь те многие серьезные роли, кото­ рые играли и Грета Гарбо и я. Эти фильмы достаточно из­ вестны, они показываются и сегодня в кинотеатрах многих больших городов. Современные молодые люди, которые смотрят эти фильмы, возможно, ухмыляются, когда видят нас в сапогах и киверах в любовных сценах. Но, несмотря на это, они любят нас.

Как только съемки «Обесчещенной» закончились, я сразу отправилась в Берлин. Мы с мужем решили, что я не долж­ на больше жить в тоске по своему ребенку, и будет лучше, если я возьму дочь в Америку. Идея эта принадлежала моему мужу, а не мне. Я не так эгоистична. Моя дочь сразу полюбила Америку, а особенно Кали­ форнию. Она плавала в бассейне, ездила верхом, большую часть времени проводила на свежем воздухе и была счастли­ ва. Я снималась, а после работы занималась стряпней. И как любая мать любила читать дочери всевозможные истории. Это была приятная жизнь, в которой вместе с нами прини­ мали участие няня Бекки и моя костюмерша Рези. Мы уходили к Тихому океану — поплавать и полюбо­ ваться заходом солнца, или в парк, где были различные ат­ тракционы. На пляже много смеялись, наперегонки бегали вдоль берега, наслаждаясь свежим ветром и свободой. Вко­ нец устав, возвращались домой. Потом еще долго звонили по телефону в Германию и, довольные собой, укладывались спать. Мария была счастлива, ее не тяготило отсутствие родно­ го языка, как это было поначалу со мной. Потерять родину и родной язык — страшная вещь. А когда это теряешь по собственной воле — страшно вдвойне. Англичане и амери­ канцы не понимают этого. Они везде могут говорить на родном языке. То, что я потеряла прекрасный язык моих предков, травмировало меня на долгие годы. Мария была ребенком и не понимала этого. Она быстро овладела анг­ лийским и говорила на нем как урожденная американка. Она очень хорошо играла в теннис, росла здоровой, загоре­ лой, сама, без помощи учителей, научилась читать и писать. Одним словом, ей выпала удача появиться в хорошем месте в хорошее время. Если б не это, я бы покинула Америку и вернулась в Германию. Воспитание дочери было для меня важнее славы. Я ста­ ралась находиться рядом с ней. Готовила еду, укладывала спать, окружала любовью. И фон Штернберг заботился о ней, делился знаниями, что вряд ли было под силу обычно­ му учителю. Мария росла прилежной, умной, любознатель­ ной, — словом, она была большой радостью для всех нас. К тому же она была очень хорошенькой. Я много фото­ графировала ее: в белом платье перед рождественской елкой, ясным летним днем в брюках, рубашке и шапочке, в купальнике, в маскарадном костюме. У нее было много жи­ вотных. Но особую любовь она питала к лошадям. Климат Калифорнии идеальный. Это вечное лето, которого мы раньше не знали, восхищало нас. Студийное начальство меня не беспокоило. После того как всем стало ясно, что я не отрекусь от ребенка, меня ос­ тавили в покое. Самолеты чертили в небе мое имя. Да! Это была настоящая слава! В первую очередь эта слава была нужна киноиндустрии и прессе. Мы стояли, глядя в ночное небо, и читали буквы, которые струились из самолета, — «Марлен Дитрих». Небо было усыпано звездами. Моя дочь сказала: «Посмотри, мама, звезды смотрят на нас через твое имя!» В общем, все шло прекрасно, но однажды (мы как раз снимали фильм «Белокурая Венера») я получила по почте письмо, составленное из букв, вырезанных из газеты и на­ клеенных на лист бумаги. Содержание было зловещим: гро­ зили похитить мою дочь. Каждое утро, идя на работу, я брала Марию с собой. Фон Штернберг, как всегда, все организовал. Он взял на себя огромную ответственность, предложив собственный план борьбы. Он попытался перехитрить шантажистов, дер­ жать под контролем меня и охранять моего ребенка. Кроме всего, он должен был еще и снимать фильм... Конечно, мне говорили, что похищение детей — это не выдумка, и советовали сообщить в полицию о полученном письме. Это привело меня почти на грань помешательства. Дочь я не отпускала ни на шаг, она находилась всегда со мной, даже в студии. Стояла на маленькой лестнице и сле­ дила за всем, что я делаю. Она знала об угрозе похищения, но вела себя спокойно. Эта черта характера у нее от отца. Она намного храбрее меня. Она спала на полу в своей ком­ нате вместе с няней, а я бегала по дому, варила всем кофе и разговаривала с засевшими в кустах охранниками. Я ждала мужа, который должен был приехать из Европы, чтобы по­ мочь мне. Он всегда появлялся, когда я особенно нуждалась в этом. Фон Штернберг руководил нами — мною и моим му­ жем — в те тяжелые дни, он взял в свои руки бразды прав­ ления. Не знаю, как он выдерживал тогда бессонные ночи. Я была «комок нервов», как говорят сегодня. Совершенно беспомощная, растерявшаяся, целиком полагавшаяся на фон Штернберга. И вот с таким существом ему надо было снимать фильм... Другой бы режиссер удалился в дом на Малибу-Бич, сказав на студии, что будет ждать возвращения звезды, и стал бы наслаждаться солнцем. Но фон Штерн­ берг был не таков. Он напряженно работал каждый день. Делал фильм, не­ взирая на наши личные проблемы. Может быть, этот фильм не стал лучшим его творением, но фон Штернберг делал все возможное, работал ночи напролет, в то время как мы, акте­ ры, спали — кто со снотворным, а кто и без. Я никогда не пользовалась снотворным. Мария спала счастливым сном ребенка, я тихонько входила, брала ее на руки и переносила в свою постель, она не просыпалась, а только прижималась ко мне. Я вставала в пять утра и тащила Марию с собой на сту­ дию. По дороге мы играли во всевозможные игры. Но в ма­ шине нас укачивало, меня — от страха, а Марию — по при­ вычке. Поэтому я всегда брала с собой множество лимонов. Когда нам становилось совсем плохо, «кадиллак» (между прочим, шестнадцатицилиндровый!) должен был останавли­ ваться. В павильон я входила спокойная и прекрасная, какой мне и надлежало быть. Я только искала взгляда фон Штерн­ берга, подтверждающего это. Но вот наступил день, который «они» назначили для вру­ чения им выкупа. Фон Штернберг, мой друг Морис Ше­ валье2 и мой муж с ружьями засели за окнами. В полиции 8 меня недвусмысленно предупредили, что я не имею права прибегать к стрельбе, а должна сидеть тихо и держать язык за зубами, они сами со всем справятся. Так вот, все у них получилось из рук вон плохо. Несмотря ни на что, мы вышли из этой истории целыми и невредимыми благодаря фон Штернбергу. До сих пор все это кажется мне страшным сном. Решетки, которые появились в окнах дома в БеверлиХиллс, на углу Роксбери-драйв и Сансет-бульвар, можно' видеть и сегодня. Решетки, вдруг появившиеся однажды ночью, разрушили наши мечты о свободе, радости, безза­ ботном бытии. Праздник кончился, началась жизнь, полная осторожности, предельной бдительности в нашем добро­ вольном заключении. Никаких посещений кино, никаких прогулок по спокойным улицам Беверли-Хиллс днем или при лунном свете, никаких пикников на морском берегу, никакого Тихого океана, никаких гор с веселым криком и смехом. И при всем этом главная забота — создать видимость нормальной жизни, помешать страху закрасться в души людей, окружавших моего ребенка. Во мне самой сидел страх. Он был как черная ворона или свернувшаяся змея, готовая в любой момент к нападению. Страх меня не поки­ дал даже тогда, когда дочь стала взрослой. Я вся натягива­ лась как струна, если ей угрожала хоть малейшая опасность. Слава Богу, я была молода и сил хватало. Силы покидают нас в более поздние годы. Когда человек молод, он все переносит гораздо легче. Пусть я по молодости не могла еще мобилизовать в полной мере все свои силы, но изо дня в день я придумывала тысячу вещей, чтобы сделать преступ­ ление невозможным. Мне удалось сохранить спокойствие и мир в доме. Страх — это самое расслабляющее чувство для всех живых существ. Он и сильных делает слабыми. Страх витал надо мной и моими домашними и не оставлял меня на про­ тяжении всей жизни. Даже после того, как закончились съемки фильма, я все еще держала телохранителей. Когда наконец я получила от­ пуск, телохранители доставили нас в Нью-Йорк, на корабль, отплывающий в Европу, надежно заперли в каюте и остава­ лись рядом до сигнала отправления. Долго еще мучило нас воспоминание о пережитом. Моя дочь была окружена взрослыми — к сожалению, детей ее возраста не было. Она ездила верхом на лошади, плавала, ныряла, много занималась спортом, но всегда с телохрани­ телями и няней. С ней занимались учителя. По-английски она начала говорить раньше, чем научилась читать по сло­ гам на своем родном немецком. Надо сказать, что подобное «языковое ассорти» она усвоила довольно хорошо. Меня больше интересовало ее здоровье, чем образование. Фон Штернберг упрекал меня в этом, но я была упряма как осел. Много позже я повезла ее в Швейцарию, чтобы она освоила там французский. Я признавала только один вид образова­ ния — изучение языков. В фильме «Красная императрица»29фон Штернберг снял Марию в роли Екатерины Великой в детстве. У нее была одна-единственная фраза: «Я хочу стать балериной», кото­ рую она произнесла на прекрасном английском языке, и, как настоящая актриса, слушала диалоги других. Она назы­ вала это «реагировать». Фон Штернберг остался ею доволен. Мой муж работал во Франции и редко мог приезжать к нам, и фон Штернберг стал для нас обеих другом и отцом. Много-много позднее, когда у него появился сын, его пер­ вый ребенок, он был безмерно счастлив. Счастье, которое давала ему моя маленькая семья, не могло быть полным. Но в то время я об этом не думала. Мое понятие о чувствах было достаточно примитивным, я не ощущала тонкостей, а может, просто отказывалась их понять — не знаю. Во всех других областях я признавала превосходство зна­ ний, ценила их. Но в личной жизни все обстояло по-друго­ му. Фон Штернберг взвалил на себя самую трудную ношу. Он стал «распорядителем» наших настроений, которые иногда сглаживал, а порой ломал — например, изредка воз­ никавшее у меня желание чувствовать себя на чужбине своего рода главой семьи. К тому же рядом со мной находились женщины из Евро­ пы: няня моей дочери, Бекки, и моя камеристка Рези. Они 4— бывали довольно неумолимы в отношении непривычных нравов, которые нам встречались в Америке, и я передавала их жалобы фон Штернбергу. Хлеб не такой, как у нас, служба в церкви не такая, как у нас, и т.д., и т.д. Когда я приехала, фон Штернберг подарил мне «роллсройс». Это был кабриолет. Еще сегодня его можно увидеть в фильме «Марокко». Он нанял шофера и не разрешал мне садиться за руль'. Многие считают, что женщинам не следует водить машину, чтобы они не уезжали, когда и куда им вздумается. Превосходная идея! Я, во всяком случае, никуда не хотела уезжать. Я превос­ ходно чувствовала себя в роли Трильби. Так мне было го­ раздо спокойнее жить, в сравнении с властолюбивыми жен­ щинами, которых я тогда знала и которых в наши дни ста­ новится все больше и больше. Я пробудилась, чтобы стать женщиной покорной, гото­ вой, подобно луне, светить отраженным светом в стране, которая не была моей родной страной. Жизнь вдали от дома причиняла определенные страдания, но, когда человек молод, тоска по родине не так сильна, как в более поздние годы. Мой ответ гитлеровскому режиму на предложение вернуться и стать королевой немецкой кинематографии, ве­ роятно, известен всем. Меньше известно, что я не могла удержаться, чтобы не всадить нож в сердце этого господина. Этот эпизод состоял­ ся в Париже. По настоянию американских чиновников я должна была продлить мой немецкий паспорт, чтобы полу­ чить вид на жительство в Америке. Нужно было идти в немецкое посольство. Фон Штерн­ берг находился в Америке и не знал о моем решении. Прав­ да, в нашем телефонном разговоре я намекнула ему, что и «Трильби» может действовать самостоятельно. Я решила идти одна, потому что моего мужа мог подвести темпера­ мент. А в этом деле необходимо было держать себя крайне дипломатично. Для каждого, кто этого не знает: переступая порог посольства, я входила на территорию страны, которую оно представляло. Таким образом, в полном одиночестве я вошла в пасть льва. Лев имел фамилию Вельчек и был послом гитлеров­ ской Германии. Когда я вошла к послу, в его комнате нахо­ дилось несколько мужчин. Один из них был представлен мне как принц Реус. Он восседал на высоком стуле, осталь­ ные почтительно толпились вокруг. Вельчек взял мой пас­ порт и сказал назидательно, что мне нужно возвратиться в Германию, а не становиться американкой. Он пообещал мне «триумфальный въезд в Берлин через Бранденбургские ворота». Я тут же представила себя в роли леди Годивы и невольно расхохоталась. Чтобы поддержать беседу, я ответила послу, что с удовольствием вернусь, если господину фон Штернбергу будет предоставлена возмож­ ность снять в Берлине фильм. Повисло тяжелое молчание. «Вы не хотите фон Штерн­ берга, потому что он еврей?» — поинтересовалась я. Неожиданно комната заполнилась голосами: «Вы там в Америке отравлены этой пропагандой. У нас в Германии нет никакого антисемитизма!» Я поняла, что пора уносить ноги. Однако не могла оста­ новиться. «Ну и чудесно! Я буду ждать, когда вы установите контакт с господином фон Штернбергом. И я надеюсь, что немецкая пресса наконец изменит отношение ко мне и к господину фон Штернбергу». Посол — меня смущало его чешское имя — сказал: «Слово фюрера, что все ваши пожелания будут выполнены, как только вы вернетесь домой». В сопровождении четырех мужчин я направилась к выхо­ ду. Путь показался мне бесконечным. Я вся дрожала, когда мои ноги ступили на парижскую мостовую. Муж взял меня под руку, и мы направились к машине. На следующий день я получила паспорт. Они знали обо мне все: что мой контракт с «Парамаунт» расторгнут и что я го­ товлюсь подписать новый. Они ни на секунду не спускали с меня глаз. Этот ужасный человек в Берлине хотел заполу­ чить меня любой ценой... Ноэль Коуард30 сказал однажды, будто бы я — реалист и клоун. Реалиста я знаю, клоуна — тоже. Я могу быть иногда смешной.

4* Этот талант проявляется у меня тогда, когда речь идет только о моей собственной персоне или о тех жизненных обстоятельствах, которые я должна выяснить. Однако «клоун» покидает меня, как только дело касается того, что близко моему сердцу. Тут я полностью беззащитна перед травмами и оскорблениями, даже если это только голос по телефону, в котором нет обычных интонаций. Одно это может вывести меня из равновесия. Меня всегда оберегали добрые люди — я уж не говорю о матери и дочери. Их любовь сопровождала меня всю жизнь, благодаря ей не столь ощутимы были любые тяготы и забо­ ты, которые старят людей. По совести говоря, я не становилась взрослой до тех пор, пока фон Штернберг не взялся за меня. Как актриса я была полным нулем. Только таинственная методика фон Штерн­ берга пробудила меня к творчеству. Я была послушным ин­ струментом, краской в богатой палитре его идей и образов. Фильмы, которые он делал со мной, говорят сами за себя. Много книг написано о его работах, но ни одна не раскры­ вает могущество его таланта. Эти «биографы» пытались вос­ пользоваться разными публикациями и высказываниями, и ни одну из их книг нельзя назвать честной. Я утверждаю это, потому что была рядом с ним. И, как бы я ни была мо­ лода, я понимала волшебную силу его творчества. Я видела чудо! Начинались съемки фильма «Красная императрица», а фон Штернберг никак не мог найти актера, внешность ко­ торого соответствовала бы задуманному образу. Во всяком случае, среди голливудских актеров такого не было. Нако­ нец он остановился на адвокате Джоне Лодже. Это был че­ ловек интеллигентный, образованный, но он никогда еще не стоял перед камерой. Его внешность точно совпадала с тем образом, который представлял себе фон Штернберг. Лодж оказался очень эффектным в этой роли. Особенно он был красив в историческом костюме, специально сшитом для него. Лодж выглядел настоящим русским героем. Когда начались съемки, он вдруг стал заикаться. Это никак не со­ ответствовало тому образу, который он должен был создать.

Фон Штернберг сказал, что я должна играть самостоя­ тельно, не полагаясь на режиссерскую помощь, так как ему приходится свою энергию направлять на то, чтобы втолко­ вать Джону Лоджу, как играть перед камерой. И, как из­ вестно, это ему удалось. Лодж стал другом нашей семьи. И на всю жизнь сохра­ нил уважение к фон Штернбергу. Он живет теперь совсем в другом окружении, но я уверена, что те несколько недель съемок он никогда не забудет. Но вернемся ко мне. Когда фон Штернберг сказал, что я должна «играть самостоятельно», я взбунтовалась, но вскоре поняла, как это нужно фон Штернбергу, и смирилась. Фильм «Красная императрица» сегодня относится уже к классике кино, но тогда он не получил ожидаемого успеха. Теперь мы знаем, что этот фильм далеко опередил свое время, его показывают как реликвию не только в киноклу­ бах, институтах киноискусства, но и в кинотеатрах всего мира, и даже в постоянной программе. Особенно любит этот фильм молодежь. Они пишут мне письма и восхищаются белыми костюмами и... сапогами, которые я носила, кстати, тоже белыми. Воздействие филь­ ма на них оказалось сильнее, чем на тогдашнюю публику. Они пишут о работе художника фильма. Конечно, фон Штернберг был блестящим художником-постановщиком. Он не очень-то верил в успех фильма, но при этом говорил: «Ну что же, даже если наша работа окажется неудачей, то это будет гигантская неудача, на которую критики яростно набросятся. Это всегда лучше, чем показывать тебя в по­ средственном фильме». Он был прав: критики неистовствовали. Я не принимала их всерьез. Во-первых, потому, что после завершения рабо­ ты чувствуешь себя отдаленной от нее, во-вторых, я не чи­ тала рецензий и никогда не интересовалась кассовыми сбо­ рами, хорошие они или нет. Ко времени выхода фильма на экран я уже готовилась к съемкам следующего, много вре­ мени проводила в перегретых гардеробных, озабоченная по­ исками образа, соответствующего представлению фон Штернберга.

Роли всегда были разными. И всегда существовала опас­ ность намеренного отождествления моих ролей со мною в жизни. Избежать этого не удавалось ни мне, ни фон Штернбергу. Но я к этому относилась спокойно — меня не интересовало мнение других. Единственным авторитетом был только фон Штернберг. Отдел рекламы студии преднамеренно отождествлял не­ которые аспекты моих ролей с моей личной жизнью. В конце концов это их дело — находить различные истории для газет и журналов, предназначенных для широкой публи­ ки. Жизнь, которую я вела в Голливуде, не давала никаких сенсационных материалов. Их приходилось выдумывать — «интересные, волнующие страницы моей личной жизни». Сегодня совершенно ясно, что этот отдел «Парамаунт» меня не очень-то жаловал. Но если б я и знала об этом в то время, то нисколько бы не огорчилась. Я следовала предпи­ саниям студии, пока речь шла об интервью различного рода, к счастью, не слишком многочисленных, и училась тактич­ но уклоняться от вопросов, казавшихся мне неуместными. То, что называют моим «мифом» или моей «легендой», возникло именно тогда и существует по сей день. Мне хорошо жилось и без этого. Когда я вступила в новую пору своей творческой жизни как актриса эстрады, мне казалось, что я разбила этот «миф». Потому что имела прямой контакт с людьми, часами беседовала с ними за ку­ лисами эстрадных театров всего мира. Однако некоторые самодеятельные «биографы», не задумываясь, продолжают настаивать на своем. По их мнению, «Голубой ангел» — творение одного фон Штернберга, хотя это не так. Несмот­ ря на то, что режиссер вдохнул жизнь в фигуры, двигаю­ щиеся на экране, характеры были созданы Генрихом Ман­ ном, братом Томаса Манна. Его роман «Учитель Гнус» явился основой для фильма. Ни фон Штернберг, ни я не выдумали вздорную певичку, которая приводит к пропасти школьного учителя. Безусловно, сценаристами Цукмайером, Либманом и фон Штернбергом вносились изменения, как это бывает всегда, когда литературное произведение экрани­ зируется. Однако характеры главных героев действующих лиц остались такими же, как в романе. И снова я хочу ска­ зать, что ни одна роль, из сыгранных мною на экране, не имеет ничего общего со мною лично и отождествлять меня с моими ролями просто глупо. Как-то в нью-йоркском Музее современного искусства собирались демонстрировать несколько сцен из фильмов, ко­ торые снял со мною фон Штернберг. Для этого мне нужно было их смонтировать, то есть сначала отобрать сцены из разных частей фильмов, а затем соединить их вместе. Результат ошеломил даже многих знатоков. Вопреки об­ щему мнению, что я всегда оставалась одним и тем же малоподвижным существом без малейших эмоций, которое смотрит через левое плечо только в камеру и ни на что и ни на кого больше, вопреки всему этому, фильм знакомил вас с совершенно иной актрисой, которая зачеркнула столь рас­ пространенное представление о ней. Хотя я сама делала этот монтаж, должна сказать, что он оказался очень хорош. Хотелось бы иметь копию или запись последовательности сцен. Я монтировала, выбирая сцены из фильмов по интуиции, а они были такими разными по своей манере и по характеру изобразительного решения. Мне известно, что смонтированный мною фильм решили разрезать, чтобы вернуть на свои места сцены в те картины, из которых они взяты. Так как фильмы эти, полученные на­ прокат у всемогущей MCA, подлежали возврату. Почему со смонтированного мною фильма не сделали копии, до сих пор остается загадкой. Возможно, как всегда, все упиралось в деньги. Неоднократно студия «Парамаунт» пыталась разъединить нас — фон Штернберга и меня. Но, поскольку мой кон­ тракт обусловливал «выбор режиссера», это было не так-то легко осуществить. Причины их недовольства были ясны: «Зачем иметь в фильме два кассовых имени, когда для успе­ ха достаточно одного». Фон Штернберг составил себе боль­ шое имя, я — тоже. Мы боролись и вместе побеждали по всем статьям. Только однажды он согласился, чтобы я сни­ малась в фильме без его участия. Это был фильм «Песнь песней». Он, естественно, провалился.

* * * Фон Штернберг возвратился из длительной поездки и начал приготовления к съемкам фильма «Дьявол — это жен­ щина» по роману известного французского писателя Пьера Луи «Женщина и паяц». Снова, как всегда, «биографы» пы­ тались представить этот фильм автобиографическим произ­ ведением. Однако в Европе роман Луи широко известен и уже не раз экранизировался. Но в Америке критики зашли так далеко, намекая, что фон Штернберг попытался показать в фильме нашу жизнь — свою и мою. В действительности фильм следовал роману, буквально от начала до конца. Фон Штернберг тайно руководил постановками всех по­ средственных фильмов, в которых я снималась без него. Он пробирался ночью на студию, чтобы монтировать материал, и я помогала ему в этом. Да, он умел оберегать меня. Но он больше не хотел никаких скандалов, никаких выпадов со всех сторон, включая «Парамаунт». Именно фон Штернберг заставил меня остаться на студии, но уже без него, без его вдохновения, без его помощи. Я знала, что «Дьявол — это женщина» — последний фильм, который снимал со мною фон Штернберг. Как и следовало ожидать, я очень нервничала и была словно дикая кошка. Он видел все и пытался меня успокоить. Я играла работницу табачной фабрики. По его желанию я училась свертывать вокруг деревянного стержня сигарет­ ную бумагу. Кроме того, я научилась подбрасывать вблизи камеры пустые бумажные гильзы, а затем набивать их таба­ ком. Не так-то просто, но я была хорошей ученицей. Одна­ ко больше всего хлопот мне доставляло другое. Меня беспо­ коило, что я, голубоглазая, белокурая, совсем не похожа на испанку, несмотря на испанский костюм и блузу с вырезом. Но, пожалуй, самые большие волнения причиняли мне мои глаза. Я считала, что у всех испанских женщин глаза чер­ ные, ну если не иссиня-черные, то хотя бы темные. Мы смазали мои волосы вазелином, так они выглядели уже достаточно темными. Позднее фон Штернберг сказал мне, что я снова была идиоткой. На севере Испании, оказы­ вается, есть и белокурые испанки. Я продолжала приготовле ния к фильму, примеряла костюмы, которые он конструиро­ вал, но глаза доставляли мне все больше и больше забот. И вот я решилась — пошла к окулисту, которого мне реко­ мендовали. Он дал мне два пузырька с глазными каплями. Первые капли расширяли зрачки, и глаза на экране должны были казаться темными. Вторые капли сокращали зрачки до нормального состояния. Я взяла оба флакона, осторожно, словно редкое сокровище, принесла на студию и объяснила все гримеру. Вскоре я была готова — с гвоздиками в лосня­ щихся от вазелина волосах (от сцены к сцене их становилось все больше), с высокой прической. По моему глупому разуме­ нию, теперь я выглядела в самом деле довольно по-испански, не считая глаз, — правда, я уже знала, как все можно уладить. В девять утра, как было условлено, мы вошли в восьмой павильон. С разлетающимися юбками, гребнем в липких во­ лосах между фальшивыми гвоздиками, в темном гриме, ко­ торый делал меня еще привлекательнее, я была готова к съемке. Одним словом, я была превосходна. Пока мы репе­ тировали, я не пользовалась глазными каплями, а перед самым началом съемок быстро пошла в гримерную, закапа­ ла в оба глаза из первого пузырька и, вернувшись, уселась на свое место. Я начала искать свой реквизит — бумагу и стержень, но ничего не увидела. Фон Штернберг скомандо­ вал: «Камера, мотор!», а я сидела неподвижно, не в состоя­ нии что-либо сделать. Я попыталась это скрыть, но фон Штернбергу все было ясно, он крикнул: «Стоп!» Девушки — гример и парикмахер — побежали со мной в гримерную. Я закапала в глаза лекарство из второго пузырь­ ка, и мы помчались обратно. Вся процедура заняла не более пяти минут. Я села за свой стол. Теперь можно было продолжать, я снова видела. Передо мной стояли оператор, фон Штерн­ берг, но, клянусь, того, что находилось вплотную передо мной, я не видела: никакого стержня, никакой бумаги, ни­ какого табака... Фон Штернберг отправил всех обедать, а меня взял за руку, отвел в сторону и спросил: «Ну а теперь скажи мне, по­ жалуйста: что ты сделала?» Я чистосердечно поведала ему все.

Между тем мои глаза вернулись в нормальное состояние, если не считать того, что они были полны слез. Казалось, он не мог успокоиться: «Почему ты не сказала, что хочешь черные глаза?» Я не нашлась что ответить. «Ты хочешь чер­ ные глаза?» Я кивнула. Он сказал: «Хорошо, будь по-твоему, будут у тебя темные глаза, но больше не приходи с этим аптечным хламом, не спросив сначала меня». Каждый сегодня может убедиться, что с помощью осве­ щения он смог сделать мои глаза темными. Так я получила еще один урок и, конечно, очень сожале­ ла, когда осталась без фон Штернберга и его художествен­ ного влияния. Если бы я знала обо всех трудностях, которые ему прихо­ дилось преодолевать, я, наверное, проявила бы больше чут­ кости, но он избавлял меня от всевозможных тревог, споров с директорами студии. Никаких других забот я не знала, кроме как быть в срок одетой, загримированной, причесан­ ной. Единственное, что было страшно, — это презрение фон Штернберга. Как часто я пряталась в своей гардеробной, чтобы поплакать. Довести меня до слез было не трудно. Он говорил со мной по-немецки, а к остальным обращался поанглийски: «Перекур! Мисс Дитрих плачет». Я шла в гарде­ робную и плакала, но со мной всегда были мои девушки, гример и парикмахер, и мне становилось легче. Но я ни разу не упрекнула его ни за одно им сказанное слово. Могу привести еще пример необычных нововведений фон Штернберга. Однажды на съемках моего любимого фильма «Дьявол — это женщина» (ужасное название, которое фон Штернбергу навязала студия) он очень рано отослал нас на обед — всю съемочную группу. Когда мы вернулись, то увидели, что лес, через который я должна была ехать в карете, из зеленого превратился в белый. Так решил фон Штернберг — и, как всегда, оказался прав. Ничего нет труднее, чем снимать в черно-белом изо­ бражении зеленый цвет. А зелеными ведь были все деревья и кусты. В снятом эпизоде все выглядело как в сказочной стране, а я, вся в белом, в белой карете, запряженной белы­ ми лошадьми, словно сказочная фея. Мужчина, который встретил меня в белом лесу, был в черном костюме, черны­ ми были и его волосы под черным сомбреро. Черное и Белое. И это во времена кино, не имевшего цвета! Но даже в цветном фильме Черное и Белое играли важную роль. Некоторые фильмы должны быть черно-белыми. Цвет многое приукрашивает — даже мусорный бак становится чистым и блестящим. Актеры с голубыми глазами в цветном фильме всегда выглядят счастливыми и веселыми. Драмати­ ческая ситуация, снятая в черно-белом варианте, действует подчас намного сильнее, чем в цветном изображении. Разве можно представить в цвете фильм Питера Богдано­ вича3 «Последний киносеанс»! Конечно, и этот сюжет 1 можно воплотить с помощью цвета, но для этого нужен ве­ ликий режиссер. Только тот, кто досконально изучил худо­ жественные принципы кино и цветной фотографии, может передать на цветной пленке настроение черно-белого филь­ ма. Тут неизбежны стычки с оператором, обычно пытаю­ щимся запечатлеть все краски, которые он видит. Цвет — враг драмы. Такие режиссеры, как Билли Уайлдер3 и Питер 2 Богданович, прекрасно понимают это. А Рафаэль и Дела­ круа понимали еще лучше. Если бы фон Штернберг снял со мной цветной фильм, он наверняка сделал бы его с высочайшим вкусом и красо­ той. Его последний фильм с моим участием «Дьявол — это женщина» запомнился многим как снятый в цвете. Конеч­ но, этого не было, но фильмы фон Штернберга были так наполнены полутонами, светом и тенью, что сегодня нам кажется, что в них есть цвет. Когда вы снимаете на цветную пленку, даже если для любительского фильма, тень является опасной угрозой. Тени меняют цвет объекта. Фотография основана на свете и тени, и потому черно-белое — наиболее удачное решение. Фон Штернберг конструировал мои костюмы. И Тревис Бентон, художник студии «Парамаунт», высоко ценил его знания и инициативу. Они вместе создавали мой образ. Я ходила на примерки, выстаивая часами.

В совместной работе снимался один фильм за другим. Кульминацией их содружества стали костюмы для фильма «Дьявол — это женщина», самого лучшего, на мой взгляд, фильма, который я сделала. Фон Штернберг был настойчив в своих требованиях, и хотя Бентон и я старались очень точно следовать его указаниям, он считал, что полностью намеченное им мы так и не выполнили. Работали мы и во время перерывов, а зачастую и до поздней ночи. Находились люди, которые утверждали, что это они со­ здавали эскизы моих костюмов для «Голубого ангела» и последующих фильмов. Я еще раз подчеркиваю, что Тревис Бентон — единственный, кто в Америке претворял в жизнь идеи фон Штернберга и находился рядом со мной, пока фильмы не были готовы. Тревис и я были равно терпеливы, потому что мы оба боготворили фон Штернберга. Но Тре­ вис Бентон умер. Его нет с нами сейчас, когда я так хотела бы, чтобы он внес свой вклад в эту книгу. Многие наши операторы еще живы, но я не доверяю им. Они никогда не были способны воздать фон Штернбергу по заслугам. Причина ясна. Когда он стал наконец членом профсоюза операторов и сам мог ставить свое имя в титрах, он доказал всем свою гениальную одаренность, а это им уже совсем не нравилось. Но, несмотря на все, они подражали ему. Многие молодые люди остались благодарны ему за то, что в титрах стоит их имя, тогда как они были всего лишь учениками. Позднее они стали известными операторами. Ни один не разочаровался в нем. Ни один не разочаровал его. Таков был наш важнейший принцип: никогда его не разоча­ ровывать. Всякий, кто хоть немного разбирается в фотографии, знает о той разнице, которая существует между человечес­ ким глазом и глазом камеры. Большие художники, создававшие костюмы для кино­ звезд, прекрасно разбирались в фотографии и знали, какие краски и материалы фотогеничны. Тем не менее до начала съемок проводились так называемые костюмные пробы. Благодаря им операторы могли заранее спланировать харак­ тер освещения. Были также и пробные съемки грима. Таким образом осуществлялась хорошая подготовка к работе над фильмом. Я уже говорила о Тревисе Бентоне, который проектиро­ вал мои костюмы для фильмов студии «Парамаунт». На сту­ дии «МГМ» были свои художники: Адриан, прославивший­ ся своей дружбой с Гретой Гарбо, а также Ирен и Каринска. Они так основательно знали свое дело, что после костюм­ ных проб очень редко требовались изменения. Иногда они просто проверяли материал перед камерой, прежде чем за­ казывать костюмы. Я говорю о времени черно-белого кино, и тем не менее цвет играл большую роль при выборе ткани. Ярко-белый цвет передавался пастельными тонами;

тут часто помогала окраска простым крепким чаем. Черный цвет стоял в чер­ ном списке. Для съемок черного цвета требовалось опера­ торское мастерство фон Штернберга, только он один умел снимать черные платья, которые я с таким удовольствием носила. Везде черный цвет был под запретом, а черного бархата боялись, как чумы. С приходом цвета в кино все перевернулось. На студии царила женщина по имени Калмус. Она была главным ру­ ководителем обработки цветной пленки (по системе «Техниколор»). Миссис Калмус гордилась возможностью переда­ вать цвет на экране, но признавала только яркие цвета, и в первую очередь — красный. Нечто подобное произошло, когда звук ворвался в тишину немого кино и персонажи стали говорить не останавливаясь. Конечно, меня попроси­ ли сделать костюмную пробу на цвет. Я выбрала белое пла­ тье. Но миссис Калмус, прежде чем кто-нибудь успел заме­ тить, проникла в павильон и поставила вазу с красными тюльпанами рядом со мной. В то время все краски на экране были кричащими. Даже синие тона были такими интенсивными, что в конце кон­ цов их запретили. Но увлечение цветом уже ничто не могло остановить. Ему радовались, как дети — новой игрушке, со­ здавали новые отделы, делали бесконечные пробы и даже с черного цвета сняли карантин. На актеров с голубыми гла­ зами появился большой спрос, хотя я и не любила, чтобы драматическую роль играл голубоглазый актер. Голубые глаза на экране олицетворяют для меня «счастливые» глаза. Шли бесконечные поиски нового грима. Ничто не могло остановить победного шествия цветного кино. Ведущие операторы еще недостаточно знали новое дело. Но тут появились не столь опытные операторы, до того не имевшие работы, но которые успели основательно постигнуть технику цветной съемки. Настоящая война бу­ шевала в их профсоюзе. Наконец нашли решение. Операто­ ры, знающие цвет, обслуживали камеру и заботились об ос­ вещении, а главные операторы с репутацией, заработанной еще в черно-белую эру, выбирали точки съемки, пытались смягчить интенсивность освещения, особенно если свет падал на лицо звезды. Это был компромисс, но пойти на него было все же лучше, чем допускать к съемкам фильма малосведущих опе­ раторов только потому, что они знали метод цветной съем­ ки. В те дни большой бедой для актеров был слепящий свет прожектора, и объяснения, что такая сила света необходима, мало могли актеров утешить. Первые цветные фильмы, которые создавались в таких условиях, были довольно посредственными, и кассовый успех их можно объяснить только тем, что они были новин­ кой. Вся эта «цветная» суматоха не затронула меня. Мне по­ счастливилось. На студии «Парамаунт» я никогда не снима­ лась в цветном фильме. В 1936 году Дэвид Селзник3 начал готовить для студии 3 «МГМ» цветной фильм «Сад Аллаха» по известному роману, пользовавшемуся большим успехом. Он предложил мне роль в этом фильме и на время съемок «одолжил» меня у «Пара­ маунт». Меня привлекала возможность сняться в первом цветном полнометражном фильме. Шарль Буайе34 играл беглого мо­ наха, а я — некое существо без разума. Селзник терпеливо выслушивал меня, когда я объясняла ему свои идеи, связан­ ные с костюмами. Например, я считала, что они должны иметь только те краски, которые гармонировали бы с цве­ том песка пустыни — основной натуры фильма. Эта идея получила его одобрение. Ее поддержал и очень талантливый художник по костюмам Драйден, и мы вместе создали пре­ красные костюмы. Это был, пожалуй, первый фильм в истории цветного кино, в котором использовались только пастельные тона. Цветные съемки были великолепны, а это уже много зна­ чит, потому что проблема цвета тогда еще не была изучена операторами. У моей героини было смешное имя — Домини Энфилден, и в пустыне она, очевидно, «искала покоя для своей души». Из Нью-Йорка был вызван Джош Логан — «режис­ сер диалогов». Позднее он описал наши совместные при­ ключения на съемках в своей книге и развлекал многих людей на вечеринках историями о «Саде Аллаха». Съемки проходили в пустыне штата Аризона. Жили мы в палатках. От скорпионов некуда было деться. Жара стояла невыносимая. Грим растекался по лицу, но хуже всего об­ стояло дело с париком Шарля Буайе. Был ранний полдень, когда свет яркого солнца менял свои оттенки, и надо было успеть со съемками, пока желтые лучи солнца не помешали бы съемке. Все так торопились, что не обратили внимания на парик Буайе. Мы играли длинную любовную сцену. Камера пошла, и вдруг, когда Буайе наклонился надо мной для поцелуя, его парик сдвинулся и скопившиеся под ним струи пота хлыну­ ли мне на лицо. Началось столпотворение. Гримеры, парик­ махеры, спотыкаясь друг о друга, бросились к Буайе, а со­ лнце продолжало свой путь и становилось все более и более желтым. Оператор прорычал: «На сегодня хватит!» Когда подобные инциденты стали повторяться чаще, Селзник дал команду вернуться всей группе в Голливуд. В огромных залах студии создавали пустыню. Вагонами привозили песок с берегов Тихого океана, устанавливали большие машины, чтобы имитировать легкий бриз. Деньги буквально летели на ветер. Наконец приступили к съемкам, включая и сцены, ранее не получившиеся. Когда посмотрели на экране отснятое, то ill оказалось, что цвет песка неестественный. Мнение это было единодушным. Песок Тихого океана имел не такой цвет, как в Аризоне. Снова мы отправились по домам. Теперь убрали ненастоя­ щий песок и доставили «настоящий» из Аризоны. Никто так не стремился к совершенству, как Селзник, он бесконечно переделывал сценарий и все же улучшить фильм не мог, хотя он и по сей день остается одним из лучших образцов цветно­ го кино раннего периода. К сожалению, не более того. Трудности с «Парамаунт» продолжали нарастать, и это приводило фон Штернберга в уныние. Он больше не хотел никаких скандалов, выяснения отношений. Наконец насту­ пил момент, когда нервы у фон Штернберга окончательно отказали, и он решился на знаменитый разрыв. Я бунтова­ ла, грозилась навсегда уехать в Европу. Он доказывал, что я должна оставаться в Голливуде и без него сниматься в фильмах, если дорожу нашей дружбой. Я послушалась, как всегда, но была глубоко несчастна. Корабль остался без руля. И никакая слава не могла за­ менить ту уверенность, которую давал он, большой Худож­ ник и Человек. Теперь я понимаю, как ты был одинок в своих исканиях и в своих решениях, теперь я могу понять ту ответствен­ ность, которую ты нес перед студией и особенно передо мной. И все, что я могу воскликнуть, это — «слишком позд­ но, слишком поздно!». Неутомимый мастер, ставящий перед собой труднейшие задачи, за что был нелюбим посредственностями, с которы­ ми ему приходилось общаться ежедневно. Фон Штернберг был настоящим другом и защитником. Если бы он прочитал этот панегирик, он бы сказал: «Вы­ черкни». Но теперь, когда я пишу о нем, я не могу умалчи­ вать о том, что значило для меня работать с ним и для него. Такое редко выпадает актрисе. С большими режиссерами трудно работать, они подчас заставляют актера прыгнуть через собственную тень. Я помню каждую минуту, когда он работал с нами без устали, без раздражения, забывая о своих собственных нуждах или желаниях. Это был поистине великий мастер. Ну, хватит восхвалений! Прости меня, Джо, я должна написать об этом. Я не претендую на то, что это будет лучшее, что написано о тебе. Я хочу только расска­ зать, оглядываясь назад, что я думала, оставаясь наедине с самой собой, тогда, будучи юной, и теперь, когда прошло столько лет. Теперь, когда я смотрю на тебя спустя много лет, доро­ гой Джо, все мои мысли и чувства остаются прежними, только сейчас я могу выразить их лучше. После того как фон Штернберг решил разорвать наши творческие отношения, конечно, не без помощи боссов сту­ дии, я снялась во многих посредственных фильмах, хотя мне и не очень хотелось в них участвовать. Но фон Штерн­ берг сказал: «Если ты оставишь Голливуд сейчас, они ска­ жут, что именно я заставил тебя это сделать. А потому ты должна оставаться здесь и работать». Режиссер Рубен Мамулян, который стал моим другом, принял меня такой, какой я была. Другие делали то же. Только один фильм «Желание» действительно был хоро­ шим и нравился мне. Его поставил в 1936 году режиссер Фрэнк Борзейдж по сценарию Эрнста Любича. История, рассказанная здесь, была занимательна, и роли великолеп­ ные. Мы снова снимались вместе — Гэри Купер и я. И Гэри был такой же неразговорчивый, как и раньше. Фильм принес много денег, которые со временем я научи­ лась ценить. Еще до того, как мы узнали о громадном успе­ хе этого фильма, мы сделали еще один, менее интересный, под названием «Ангел». Его режиссером был Эрнст Любич. Я должна была работать над следующим фильмом на студии «Парамаунт», а студия «Коламбия» тоже заключила со мной контракт на фильм о Жорж Санд режиссера Ф рэн­ ка Капра. Вдруг — удар в спину. Владелец кинотеатров по имени Брандт сделал заявление во всех американских газетах: «Следующие актеры и актри­ сы — кассовая отрава». Дальше жирными буквами шли наши фамилии: Гарбо, Хепберн, Кроуфорд, Дитрих и т. д. Теперь я должна объяснить, что дало повод этому человеку сделать такое заявление. Каждый прокатчик, который, допустим, хотел купить фильм с Гарбо, должен был купить одновременно шесть средних (или даже явно плохих) фильмов этой киностудии. Кто хотел купить фильм с Дитрих, обязан был приобрести шесть второсортных фильмов и т. д., и т. д. Сообщение в газетах вызвало панику в киноиндустрии. «МГМ» продолжала выплачивать зарплату своим звездам, хотя и перестала снимать фильмы с их участием. «Парамаунт» была не так щедра, мне заплатили и уволили. А «Ко­ ламбия» просто аннулировала мой контракт на «Жорж Санд». Еще бы, зачем рисковать! Ни с одной из актрис, названных в списке, я не была знакома. Я чувствовала себя очень одинокой и не представ­ ляла себе, что следует делать в сложившейся ситуации. Поэ­ тому я быстро снялась с якоря и уехала в Европу к своему мужу и друзьям. Правда, я не горевала по поводу действий «Парамаунт», мне было плевать на голливудскую славу. Но я запуталась и нуждалась в совете. Сначала я поехала в Париж к своему мужу, который работал там. Несколько не­ дель мы жили в отеле. Мы забыли о своих заботах, ели как волки и решили, как только у мужа будет отпуск, отпра­ виться на юг. Антиб давно стал нашим приютом. Тут царили и отдых и беззаботность. Никаких тревог, никаких сложностей. Только загорать на солнце. Кататься на моторной лодке и под пару­ сом. В течение многих лет мы наслаждались в этой гавани спокойствия. И вот снова в городке Антиб — мой муж, моя дочь, Ре­ марк, фон Штернберг — тесный круг друзей. Но все время я спрашивала себя: «Кто я — плохая кинозвезда, или бывшая кинозвезда, или вообще не звезда? «Кассовая отрава» — так ведь меня называли?» Я чувствовала себя так же, как и в самом начале своей карьеры: я боялась — не разочаровала ли? Фон Штернберг давно уже отказался руководить мною. Мне не к кому было обратиться за советом.

И несмотря на все, это было замечательное время. В Антибах отдыхала семья Кеннеди. Моя дочь Мария пла­ вала с юным Джеком Кеннеди на соседний остров. Они были прекрасными пловцами. Я наблюдала за ними с бере­ га, не спуская глаз (я всегда плохо плавала, молилась, чтобы они не утонули). Мой страх был напрасным. Они возвраща­ лись точно к обеду, улыбающиеся, мокрые и счастливые. Каким прекрасным было это лето 1939 года! Мы не по­ дозревали, что оно было последним мирным летом. Не знали, что для всех нас оно закончится слезами и горем. Мы много танцевали. У нас было два стола, за одним — мо­ лодежь, за вторым — мы, родители. Иногда мы менялись местами, и Джек Кеннеди приглашал меня потанцевать. Я любила всех детей Кеннеди и люблю их до сих пор. С нами был и Эрих Мария Ремарк. С ним я познакоми­ лась еще раньше, в Венеции, на Лидо. Я приехала туда к фон Штернбергу. Ремарк подошел к моему столику и пред­ ставился. Я чуть не упала со стула. Такое все еще случается со мной, когда известные люди вот так, «живьем», предста­ ют передо мной. На следующее утро я встретила его на пляже, куда пошла погреться на солнце и почитать своего любимого Рильке. Ремарк подошел ко мне и, посмотрев на книгу, сказал не без иронии: «Как я вижу, вы читаете хоро­ шие книги!» — «Хотите, я вам прочту несколько стихотворе­ ний?» — предложила я. Он скептически посмотрел на меня. Киноактриса, которая читает?! Я читала ему наизусть «Пан­ теру», «Леду», затем «Осенний день», «Первые часы», «Мо­ гилу молодой девушки», «Детство» — все мои любимые стихи. «Давайте уйдем отсюда и поболтаем», — сказал он. Я последовала за ним. Я последовала за ним и в Париж — и теперь слушала его. Все это было до войны. Там были ноч­ ные клубы, которые он любил, лучшие вина, которые он уз­ навал по вкусу. Меня всегда окружали мужчины, знающие толк в винах, ведь заказывают обед они. Ремарк знал вина каждой страны, мог определить название, дату производст­ ва, не глядя на этикетку. Это доставляло ему большое удо­ вольствие. Писал он с большим трудом, иногда на одну фразу затра­ чивал часы. Всю жизнь он находился под бременем феноме­ нального успеха своей книги «На Западном фронте без перемен». И был убежден, что такой успех не только не будет превзойден, но никогда больше не повторится. Он был грустным и очень ранимым человеком. Мы стали дру­ зьями, и я видела, как часто он впадал в отчаяние. Но вот однажды из Голливуда позвонил Джо Пастер­ нак3, и предложил сняться в фильме. Я ответила: нет, нет и 5 нет! Присутствовавший при этом фон Штернберг посовето­ вал принять предложение. Я спросила: вестерн? Пастернак сказал: «Да. Они любят сначала поместить звезду на небо, а потом ее убрать. А я хочу рискнуть сделать с вами фильм. У меня есть Джимми Стюарт, я хочу снять вас обоих в вес­ терне». И я покинула Антиб. Когда разразилась война, Ремарк посадил мою дочь в свою «Ланчию» и по заполненной беженцами дороге сумел доставить ее в Париж. «Паккард» моего мужа был забит раз­ ного рода людьми, пытавшимися добраться до Парижа. По большей части это были американцы, застрявшие на юге. Я в это время была на съемках в Калифорнии. Муж с дочерью успели попасть на последний английский корабль, покидавший Францию. Во время перехода через океан радиосвязи с кораблем не было. Можно представить мое состояние: я ничего не знала о них и, полумертвая от страха, должна была распевать веселую песню в фильме. Меня предупредили, что «Куин Мери», будучи британским кораблем, должна войти в канадский порт. И я послала туда частный самолет с доверенным лицом, чтобы переправить всех в Америку. Но вот в студии раздался телефонный звонок, и я услы­ шала голоса: «Мы в Нью-Йорке». (Совершенно неожиданно «Куин Мери» пришвартовалась в нью-йоркской гавани.) Ремарк, книги которого нацисты жгли на костре, вынуж­ ден был купить панамский паспорт. У мужа оставался не­ мецкий паспорт. Когда Америка вступила в войну, мой муж стал «враж­ дебным иностранцем». Ремарк, который приехал в Кали­ форнию, оказался временно интернированным, то есть ему запрещалось покидать гостиницу с шести вечера до шести утра. Муж привез нашего ребенка в Калифорнию, помог нам устроиться и вернулся в Нью-Йорк. Калифорнийские зако­ ны для иностранцев были слишком строги. Законы Нью-Йорка менее суровы. Мой муж не был ин­ тернирован и надеялся найти здесь работу. Однако из-за своего положения «враждебного иностранца» работу полу­ чить он не смог, хотя имел право покидать свой отель, когда хотел. Ремарк стал первым беженцем, которого я взяла под свое покровительство. Я нашла для него дом, где он имел воз­ можность встречаться с людьми и во время «запретных часов». Парадокс этой ситуации разрывал ему сердце. Его книги сжигались Гитлером, а в Америке он был интернирован. Ремарк был мудрым, но это ни на йоту не уменьшало его скорби. Когда отменили «запретные часы», он уехал в НьюЙорк, а позднее — в Швейцарию. Он покидал Америку не очень охотно, понимая, что принесли миру страшные годы войны. Он считал, что сам сделал слишком мало, что не бо­ ролся по-настоящему с нацизмом. Как часто он произно­ сил: «Говорить — легко, делать гораздо труднее». Незадолго до его смерти мы с дочерью говорили с ним по телефону. Мне рассказывали, что смерть очень страшит его. Мне это более чем понятно. Нужно иметь большую фантазию, чтобы бояться смерти. Его фантазия была его силой. Фильм «Дестри снова в седле», который мы сделали, имел большой успех. Больше всех радовался Джо Пастер­ нак, который как продюсер рисковал всем и теперь пожи­ нал плоды своей смелости. После этого он сделал много фильмов с моим участием. «Семь грешников», потом следу­ ют «Золотоискатели» и «Питтсбург». Эти фильмы принесли студии «Юниверсал» много денег. Джо Пастернак обладал удивительным талантом делать всех счастливыми. Во время работы он заботился об актерах. Он был добрым, щедрым и великодушным человеком. Ему помогали такие режиссеры, как Джордж Маршалл и Тей Гарнетт. Актеры не оказывали никакой помощи. Это грубый народ. Например, Джон Уэйн, в ту пору еще никому не извест­ ный. Зарабатывал он мало, а содержать ему надо было жену и двух сыновей. Он попросил меня помочь. Я позвонила своему агенту Чарли Фелдману, который после долгого со­ противления помог Уэйну подписать контракт со студией «Юниверсал». Джон Уэйн был моим партнером во многих фильмах. «Партнер» — в данном случае сказано с известным преуве­ личением: он не имел ни малейшего представления об ак­ терском ремесле. Самое большее, на что он был спосо­ бен, — произносить свои реплики. Я помогала, как могла. Он признался мне, что никогда не читал книг. Позднее он зарабатывал большие деньги. Еще одно подтверждение тому, что не нужно быть умным, чтобы стать звездой кино. Когда мы снимались в фильме «Золотоискатели», у него уже было побольше уверенности, но не таланта. Сейчас Джон Уэйн — могущественная фигура в Голливу­ де и богат как Крез. Он добился всего, не читая книг. Но это не пример для подражания. Читайте книги! Я уже говорила раньше, что, когда началась вторая миро­ вая война, мы были рады помочь всем нашим друзьям, ока­ завшимся в Америке. Джо Пастернак сыграл здесь большую роль. Это была его идея — пригласить режиссера Рене Клера снять фильм «Нью-орлеанский огонек» с моим учас­ тием. Я внутренне сжалась, но согласилась, как всегда, вер­ ная долгу. Моим партнером был Брюс Кэбот. Уж он-то был пол­ ным тупицей, неспособным запомнить ни строчки. А так как Рене Клер не говорил по-английски, он помочь не мог. Но Брюс Кэбот в противоположность Джону Уэйну оказал­ ся тщеславным человеком и никакой помощи не хотел. В конце концов я позаботилась о том, чтобы он стал брать уроки, которые я оплачивала. Приходя на съемку, он уже по крайней мере мог знать текст. Грандиозное достижение! Вся съемочная группа невзлюбила Рене Клера (в основ­ ном из-за языкового барьера). Фильм не получился. У меня, как всегда, были великолепные костюмы, я играла две роли (двух сестер), но этого было недостаточно для успеха. Мне не нравился Рене Клер, но я не испытывала к нему такой антипатии, как остальные члены группы. Режиссер, которого я действительно глубоко возненави­ дела, был Фриц Ланг3. Мне стоило огромного труда подав­ 6 лять неприязнь к нему. Если бы не Мел Феррер3, меня 7 просто не хватило бы. Фриц Ланг ненавидел мою предан­ ность фон Штернбергу и хотел занять его место в моем сердце. Он сам говорил мне об этом. Его надменность была про­ сто отвратительна, лишь моя профессиональная порядоч­ ность мешала нарушить обязательства, связанные с кон­ трактом. Фриц Ланг намеренно не давал актерам возможности самостоятельно порепетировать в декорации. Он размечал каждый шаг, каждый вздох. «Он способен пройти по тру­ пам», — говорили тогда мы о нем. Фриц Ланг был крупным мужчиной, он делал большие шаги, и следовать его отмет­ кам на полу было чрезвычайно трудно. Элегантному худо­ щавому Мелу Ферреру приходилось нелегко. Не говоря уж обо мне — довольно сильной женщине. Я не могла делать такие шаги, а он заставлял меня снова и снова с криком: «Не виляйте». Я готова была убить его на месте. Он хотел сделать меня ответственной за время, которое требовалось для перестановки освещения, потому что менялись мои по­ зиции на площадке;

но я сопротивлялась, как тигр. Я рабо­ тала со многими большими кинорежиссерами и знала, что жесткая разметка — дело непрофессиональное или просто садизм, как это было у Фрица Ланга. Он сделал несколько успешных фильмов в Германии и США, но так и не приобрел той известности, к которой стремился. Его фильм «Ранчо с дурной славой», в котором я снималась, оказался очень посредственным. Но следующий фильм, «Власть мужчины», в котором я снималась с Джорд­ жем Рафтом и Эдвардом Робинсоном, имел успех. Режиссер фильма Рауль Уолш любил нас всех, а мы его. Уже давно я стала задумываться над тем, что мне делать, если Америка вступит в войну. Конечно, нужны деньги, много больше, чем обычно. Можно успеть сделать еще один фильм. Я собиралась покинуть Голливуд, если будет война. День мобилизации «Голливудский комитет» встретил в полной готовности. Организован он был еще тогда, когда нацисты пришли к власти. Главными его вдохновителями были Эрнст Любич и Билли Уайлдер. В Швейцарии у нас был связной под именем Энгель*, которому посылали день­ ги, чтобы вызволять сотни людей из концентрационных ла­ герей в Германии, а затем переправлять их в Америку. Я не была знакома с господином Энгелем, но уверена, что он был замечательным человеком. Он взвалил на себя служе­ ние человечеству, подвергаясь многим опасностям. Спасать людей из концентрационных лагерей с каждым днем становилось все труднее и труднее. Многие переодева­ лись монахами или монахинями, чтобы перейти границу Швейцарии. Там их кормили, одевали и, как только они приходили в себя, доставляли самолетом в Лос-Анджелес. Я вспоминаю известного композитора Рудольфа Катчера, который был очень болен и вскоре после своего спасения умер. Катчер написал много песен, одна из которых, «Ма­ донна», известна во всем мире. Мы считали своим долгом находить работу людям, спас­ шимся от нацизма, обучать их английскому языку. Любичу и Уайлдеру нелегко было создавать прибывшим в Америку хорошие условия в новой их жизни. И все же они сделали многое. С людьми театра было сложнее. Они не любили ни нас, ни Америку, но они хотели спастись. Мы же старались де­ лать все как можно лучше. Я помню, как Рудольфа Форстера пригласили на студию «Уорнер Бразерс» сделать пробу на роль короля (это устроил * Der Engel — ангел (нем.).

Любич). Форстер отказался от пробы потому, что ему не по­ нравился трон, на который он должен был сесть. Терпение Любича было удивительным, но Форстер все же покинул нас — он вернулся в нацистскую Германию. Это нас просто убило, мы ведь делали все, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. Но он хотел оставаться большой звездой, какой был в Германии. Мне неизвестна его судьба после того, как он вернулся в Германию. Надо сказать, что подобное проис­ ходило очень редко. Наш денежный фонд давал возмож­ ность долгие годы поддерживать беженцев. Некоторые из них были так надломлены душевно и физически, что с тру­ дом привыкали к чужой стране, к чужому языку;

да и сил для работы у них было меньше, чем у других. Они заслужи­ вали более легкой жизни. В последующие годы беженцев становилось все меньше и меньше. Нацисты до того усилили охрану концентрацион­ ных лагерей, что побег практически стал невозможен. Это удавалось только тем немногим сильным людям, которые работали не на территории лагеря, а за его пределами и к тому же вблизи швейцарской границы. Они прятались днем, брели пешком ночью. Швейцарцы переводили беглецов, если у них не было со­ ответствующих документов, в «лагерь». Эти лагеря, конечно, нельзя было сравнить с теми страшными лагерями, из кото­ рых они бежали. Отсюда господин Энгель освобождал их одного за другим и направлял в Америку. Это была очень длительная процедура. Но спасти хотя бы немногих было нашей целью. Разве профессия актера для мужчины? Ведь большая часть жизни состоит из того, чтобы гримироваться, одевать­ ся, притворяться. Вероятно, немногие очень большие талан­ ты, могут быть удостоены звания Актера. Жан Габен3 понимал это. Он говорил мне, что избрал 8 путь актера, потому что это был самый легкий способ зара­ батывать на жизнь. Он никогда не верил в свой талант. Я встретила его, когда он приехал в Голливуд, выбрав­ шись из оккупированной Франции через Испанию. Как обычно, на помощь позвали меня, а это означало: говорить на его языке, переводить, заботиться о французском кофе, французском хлебе и т.п. (Такую же помощь я оказывала и Рене Клеру.) Нелегкая задача. Чтобы сниматься в Голливуде, текст роли нужно было произносить по-английски, но Габен английского не знал. Я пыталась втолковывать ему текст, а он, как мальчишка, прятался от меня в саду своего дома в Брентвуде. Снимался он в каком-то фильме, название которого я уже забыла. Помоему, фильм получился глупый, но Габен говорил свои реплики точно и корректно, тут уж я позаботилась. Я готовила французские блюда для всех французских друзей, которых он приводил с собой. Ренуар был одним из них, он особенно любил голубцы, и как только истреблял большую порцию, исчезал. В мой дом могли прийти поесть и сразу же после ужина исчезнуть. Готовить для всех этих вырванных с корнем французов доставляло мне огромное удовольствие. Я училась кулина­ рии по необходимости, когда со своими домочадцами обо­ сновалась в Калифорнии, где приходилось привыкать не только к чужим обычаям и нравам, но и к непривычной для нас еде. Поначалу мы питались в аптеках, хотя я испытыва­ ла отвращение к ним. Я не могла есть в окружении банок с тальком, баллонов с дезодорантом и прочих аптечных това­ ров. Тогда снова в ход пошли гамбургеры. Они были ужасно невкусными, но подавались очень быстро. Казалось, люди здесь не ели никогда ничего другого, к тому же они запива­ ли все это несметным количеством кофе. Конечно, моей до­ чери было так интересно в этой аптечной суматохе, что она даже не обращала внимания на ужасный вкус гамбургеров. (Я еще не знала о специальных магазинах в Голливуде с их чудесным свежевыпеченным итальянским хлебом.) Так как немецкая кухня была мало известна в Америке, я попросила свою свекровь прислать мне австрийскую пова­ ренную книгу и вскоре стала готовить сама. Должна при­ знаться, что кулинарные занятия доставляли мне радость. Это заполняло многие пустые часы в райской Калифорнии. Случалось, что я снималась в течение года только в одном фильме и съемки занимали не так много времени, как се­ годня. Я постигала по этой поваренной книге искусство приготовления многих блюд, даже научилась печь. В Голли­ вуде скоро разнесся слух обо мне как о прекрасной кули­ нарке (у меня были и французские поваренные книги). По­ верьте, я была более горда кулинарной славой, нежели той «легендой», которую студия так усердно раздувала обо мне. Поскольку терпение — моя величайшая добродетель, а совершенство — моя цель, я была хорошо подготовлена для выполнения кулинарных задач. Но я ограничивалась боль­ шей частью очень простыми блюдами. Мою кухню можно скорее назвать «домашний стол». Мое «pot-au-feu»* — прекрасное зимнее блюдо, как ут­ верждали мои счастливые французские завсегдатаи. Я готов­ лю довольно много и делаю все в одной кастрюле. Жар­ кое — не моя стихия, тут я не сильна. Но когда-нибудь на­ учусь и этому. С тех пор как я готовила еду французам в Голливуде, прошло много времени. Но я и теперь делаю это и с удовольствием выслушиваю комплименты. Габен, беспомощный, как рыба, выброшенная на сушу, был привязан ко мне. И я, в свою очередь, днем и ночью готова была опекать его, заботиться о его контрактах и о его доме. Когда Габен покидал Францию, он взял с собой свое­ го друга**. Мы оба обставляли дом Габена, я приносила все­ возможные французские товары из различных магазинов, стремилась создать побольше уюта, чтобы все здесь напоми­ нало его родную Францию, без которой он очень страдал. Габену не нравилась его голливудская авантюра. Он ока­ зался там потому, что другой возможности заработать день­ ги, кроме как актерской деятельностью, у него не было. Я помогала ему преодолевать превратности судьбы с откры­ тым сердцем и любовью. Всех французских граждан, прибывавших в Америку, от­ правляли ко мне не только потому, что я говорила на их языке, но и потому, что я была им матерью, советчиком, * Мясное жаркое с овощами (фр.). ** Имя его не установлено.

переводчиком. Я принимала под свое крыло всех этих не­ счастных, лишенных родины французов. Кроме Габена, Ренуара, Рене Клера, был здесь всеми го­ рячо любимый Далио. Многим французским беженцам мешал языковой барьер. Правда, писателям и режиссерам было легче — они имели переводчиков. Актерам приходи­ лось тяжелее всего. Французы не понимали американского образа жизни, многое постоянно их озадачивало и беспокоило. Я советова­ ла, объясняла, успокаивала их. Милые люди, для которых я старалась быть другом. Брала на себя заботу об их жизни, здоровье. Мне приходилось даже разговаривать с их девица­ ми, которые приезжали на своих машинах и спрашивали: «Мы будем пить кофе сейчас или потом?» Это поражало французов больше всего. Но они умудрялись жить, как они говорили, «on se demerde»*. Я была счастлива, что я, немкаантифашистка, могу заботиться о людях, которые бежали от нацистских оккупантов. Женщин среди них не было. (Не знаю, что они в это время делали.) Когда мои мужчины не­ много выучили язык, чтобы как-то разговаривать, они купи­ ли собственные машины и пустились в сражение с много­ численными киностудиями, а я была их гордой «волшебной крестной матерью». В чужой стране мы вынуждены были говорить на чужом языке, привыкать к чужим обычаям и нравам. Мы чувство­ вали себя потерянными, хотя все были известными людьми в мире кино. Габен, стопроцентный француз, всячески защищал в Голливуде свой дом, как свою крепость. Мы говорили толь­ ко по-французски, встречались только с французами — ак­ терами, режиссерами. И только с французскими друзьями я чувствовала себя как дома. Любовь к Франции у меня с дет­ ства. В Габене мне нравилось все, потому-то у нас никогда и не было серьезных ссор. Итак, Габен был совершенный человек, сегодня мы ска­ зали бы — «супермен», человек, которому все уступали. Он * Приблизительно: «надо крутиться» (фр.).

был идеалом многих женщин. Ничего фальшивого — все в нем было ясно и просто. Человечный по натуре, он был благодарен за все, что могла дать ему я, моя семья, друзья и знакомые. Он был благодарен за любовь к нему моего ре­ бенка, за теплое отношение всех, кто окружал его. Габену пытались подражать, но безуспешно. Он был соб­ ственником, упрямым и ревнивым. Я любила его как боль­ шого ребенка. Он мог быть самым добрым, самым предуп­ редительным и самым жестоким. Но он всегда был прав. Дом, который я для него нашла, был похож на приют сельского священника. Он любил гулять в саду, знал каждое дерево и каждый куст и при этом охотно вспоминал их на­ звание по-французски. Но он никогда не говорил, что Франция лучше Америки. Он любил Америку, что весьма необычно для француза. Он достаточно легко ориентировал­ ся и мог без особых трудностей найти нужное место, что было непосильно для многих иностранцев. Он любил Аме­ рику и Голливуд, просто любил, не вдаваясь в анализ и раз­ мышления. Я потеряла его много позднее. Когда он вернулся, я его покинула, нет — это он покинул меня. Я люблю его до сих пор, но он больше не требует от меня знаков внимания. Конечно, в некоторые моменты он был просто ужасным. Но он всегда был прав. Несмотря на тяжелые времена, студия «XX век Фокс» до­ верила ему несколько ролей. Мне пришлось приложить для этого немало усилий. Я боролась за него, потому что знала, кроме меня этого сделать некому. Он был горячим поклонником генерала Де Голля. Мы оба плакали, когда слушали его речь в ту знаменитую исто­ рическую ночь. Габен сказал, что должен вступить в борьбу. Я понимала его. Ведь я была его матерью, сестрой, его дру­ гом и не только! «Хорошо, — сказала я. — Кончай с этим фильмом. Порви контракт и отправляйся на фронт». Мы поехали в темные нью-йоркские доки, где он сел на танкер, направлявшийся за океан. Мы поклялись в вечной дружбе, как это делают школьники, и он поднялся на судно.

Я осталась на причале, чувствуя себя совершенно покину­ той. Я знала, что он с приключениями добрался до Марокко, а затем наша связь прервалась. Но я чувствовала, что мой приемный ребенок очень нуждается во мне, хотя между нами лежал океан. Позднее я узнала, что он служил в танковом корпусе ге­ нерала Jle Клерка. Габен не доверял электричеству. Его нельзя было заставить починить утюг или ввернуть электри­ ческую лампочку. Он болезненно воспринимал каждое со­ прикосновение с огнем. Для тех, кто боялся огня, танковая бригада была самым плохим местом для службы. Многие танкисты заживо сгорали в подбитых танках. Однако он все это пережил. Когда была объявлена война, все мужчины были моби­ лизованы, и актеры не явились здесь исключением. Каж­ дый, кто умел развлекать, шутить, рассказывать веселые ис­ тории, мог пригодиться. Из актеров образовывались агит­ бригады. Любой деятель искусства мог быть послан для участия в них. Чаще всего мы пользовались автобусами. Шоу составля­ лись в крайней спешке, но энтузиазм актеров преодолевал многие трудности. Большие комики Джек Бенни и Джордж Джессел руководили группами. Следующим шагом была продажа «бонз»*. Министерство финансов поручило нескольким своим работникам помогать нам. Гонки «по кольцу», связанные с этой процедурой, были очень утомительны. От шести до восьми выступлений днем, а иногда еще и ночью. Кроме того, мне еще приходилось посещать фабрики и агитировать рабочих, чтобы они делали денежные пожертво­ вания (деньги эти удерживались затем из их зарплаты). Я произносила речи, приводила в пример какую-нибудь другую гигантскую фабрику. Это всегда имело действие. Я одна собрала миллион долларов. И была уверена, что это должно помочь скорее закончить войну. Я работала в ноч* Так называли в США облигации военного займа.

ных клубах, произносила речи перед подвыпившими гостя­ ми. Мало какой коммивояжер мог сравниться со мной по силе убеждения. Телохранители из Министерства финансов только поощряли меня. Между Министерством финансов и банками имелась до­ говоренность — в любое время суток давать справки о кре­ дитоспособности получаемых мною чеков. И время, в тече­ ние которого проверялись эти чеки, я вынуждена была си­ деть на коленях у гостей, удерживая их в ресторане, пока не появится один из моих телохранителей и кивком головы не даст понять, что все в порядке. Однажды в одну из таких ночей меня вызвали в Белый дом. Когда я вошла туда, стрелки показывали два часа ночи. Мои провожатые из министерства остались в машине. Президент Рузвельт встал — да, конечно, он встал, — когда я вошла в комнату. Он опустился в свое кресло, взглянул на меня ясными голубыми глазами и сказал: «Я слышал, что вам приходится делать, чтобы продать обли­ гации. Мы благодарны вам за это. Но такой метод продажи граничит с проституцией. Отныне вы больше не появитесь в ночных заведениях. Я не разрешаю вам. Это — приказ!» — «Да, господин президент», — только и могла я вымолвить. Мне так хотелось спать, что я могла тут же в кабинете, на полу, если бы это было возможно, лечь и заснуть. Меня отвезли в отель. С тех пор я работала только днем, выступала с речью перед американцами даже на улице. Ко­ роче говоря, лихорадочная продажа «бонз» продолжалась, пока все до единой не были проданы, а я — совершенно из­ мочалена. Не могу спокойно вспоминать то, что произошло потом. Я получила прекрасно напечатанный благодарственный «адрес» Министерства финансов. Однако это не помешало тому же министерству после окончания войны потребовать от меня уплаты довоенных налогов. Дело в том, что по за­ кону налоги не взимаются со служащих вооруженных сил. Но меня подстерегли в тот самый момент, когда я демоби­ лизовалась. Потребовались годы, чтобы выплатить эти долги. Я была без средств, но это никого не интересовало.

Налог — очень большая сила, бороться тут невозможно. Вас обирают, и нет никакой управы. Я знаю, что это такое, я это пережила. До ухода в армию я снялась еще в фильме «Кисмет». Роль сама по себе не представляла особого интереса, но не­ обходимо было обеспечить семью на время моего отсутст­ вия. Все та же старая история: никогда не хватало денег. Известная художница по костюмам Ирен и я потратили немало времени, придумывая костюм, который бы подходил для той сказочной страны, где происходило действие. Я впервые снималась на студии «МГМ». Мы давно завидо­ вали актрисам, работавшим там. Боссы студии их уважали и лелеяли. Мне пришлось брать специальные уроки, готовясь к «эк­ зотическому танцу», исполнять который я должна была «паря в воздухе». Танец казался таким нелепым, что от смеха я сбивалась с ритма. У нас с Ирен возникла идея, казавшаяся интересной, но не принесшая ожидаемого результата. Так вот, это были ша­ ровары, сделанные не из материи, а из сотен маленьких це­ почек, которые при движении издавали бы мелодичный звук. Поскольку от меня всегда ожидали чего-то нового, не­ обычного, я хотела осуществить задуманное и выстаивала часами, пока два человека укрепляли вокруг каждой ноги множество маленьких цепочек. Все на студии говорили об этой новой гигантской идее, и наконец наступил день, когда я (танец был основательно от­ репетирован) «вошла в декорацию». Звучала музыка Стра­ винского, кстати, именно из «Весны священной», и я сдела­ ла первый широкий шаг. Вдруг раздался какой-то звук: крак, крак, крак. Цепочки стали рваться одна за другой, затем попарно, затем все больше и больше, пока на мне ничего не осталось. Всеоб­ щая паника! Меня втиснули в машину и доставили в гри­ мерную вместе с Ирен, рыдающей на моем плече. Я успокаивала ее, говоря: «Мы должны придумать чтонибудь другое и забыть про эти злосчастные цепочки». Она к з б у к а М ОЕЙ ж изни Мария Магдалена фон Лош в двухлетнем возрасте М арлен Д ит рих Одна из первых ролей в кино. 1927 г.

А з б у к а М ОЕЙ ж изни Первые минуты в Америке. 1930 г.

М арлен Д ит рих С Джозефом фон Ш тернбергом. Съемки фильма «Обесчещенная». 1931 г.

В кругу семьи «Марокко». 1930 г.

«Обесчещенная». 1931 г.

М арлен Д ит рих «Белокурая Венера». 1932 г.

к з б у к а МОЕЙ жизни «Дьявол — это женщина». 1935 г.

М арлен Д ит рих Азбука МОЕЙ жизни С Мэй Уэст и Раулем Уолшем. 1940 г. Светские сплетницы (М арлен слева) М арлен Д ит рих «Сад Аллаха». 1936 г.

к з б у к а М ОЕЙ жизни С режиссером Эрнстом Любичем на съемках фильма «Ангел». 1937 г.

М арлен Д ит рих «Дестри снова в седле». 1939 г.

«Золотоискатели». 1942 г. «Нью-орлеанский огонек». 1941 г.

М арлен Д ит рих «Так хочет леди». 1942 г.

Ь б у к аМ ОЕЙ ж изни не верила, что можно изобрести что-либо равное тому эф ­ фекту, который давали цепочки. Я отправилась домой, а бедная Ирен получила приказ явиться к боссу «МГМ» Луи Майеру. У меня возникла новая блестящая идея, конечно, совер­ шенно надежная. Никаких срывов, поломок. «Золото», — подумала я. Но чем достигнуть золотой эффект на экране? А если золотой краской?.. Ноги нужно покрасить золотой краской, простой мебельной краской. Я едва дождалась звонка от Ирен, чтобы сообщить ей, что проблема решена и на следующее утро можно назначить съемку. Она пришла в гримерную в шесть утра. Две молоденькие гримерши в упоении малевали мои ноги толстыми кистями. Все помещение пахло краской, а весь пол был в золоте. Это было прекрасно. Ирен улыбалась. Ровно в девять я появи­ лась в студии. Всеобщий восторг! Вспышки фотоаппаратов. Появился режиссер, кивнул утвердительно головой, дали музыку, и я начала свой танец, на этот раз — никаких помех: золотая краска держалась. Приблизительно через час я вдруг начала дрожать от холода. Принесли обогреватель, но и это не помогло. Меня стало знобить. Однако я закон­ чила работу. Студийный врач пришел в тот момент, когда я пыталась спиртом снять краску с ног. Он сказал, что студия за «такой случай» ничего не может заплатить — это не вхо­ дит в список профессиональных травм, на которые распро­ страняется страховка. Об этой опасности я меньше всего ду­ мала. Врач сказал, что краска закупорила поры, потому и появился озноб. В результате мое здоровье подверглось опасности. Я успокоила врача. Я не хотела отказываться от краски. Все же полный день работы уже позади. Нужно снимать дальше. Съемочный день — это огромные деньги. Тем временем ноги стали зелеными, и я прятала их, пока не ушел врач. С золотой краской я столкнулась еще в первые годы ра­ боты на студии «Парамаунт». Тогда я не хотела высветлять волосы, чтобы эффектно выглядеть на экране, и тоже при­ бегала к золотой краске, но не жидкой, как сейчас, а в по­ рошке. Когда мои волосы приводили в порядок, я посыпала 5— их порошком. Волосы приобретали такой блеск, который другим путем вряд ли можно было достичь. Я вспоминаю, как кричал оператор: «Это будет видно! Порошок на лице!» И как у Гэри Купера после страстных объятий нос становился золотым. Так вот, на экране ничего не было видно. А Гэри, будучи хорошим другом, просто вы­ тирал нос по нескольку раз в день. Если вы профессионал и хоть немного смыслите в фотографии (а я ее обожала), то найдете способ выйти из любых затруднений. Большинство актрис не занимается тем, что не касается «их области», они предоставляют это другим. Когда пришел отснятый материал с золотыми ногами, никто уже не спо­ рил, все торжествовали. Роналд Колман — герой-«звезда» этого шедевра под на­ званием «Кисмет» — был холодным и замкнутым. Дело, ко­ нечно, не в «английской сдержанности», которую я знала и которая мне очень импонировала, просто он не был героем моего романа. Так как по окончании съемок я должна была идти в армию, мне пришлось делать всевозможные прививки. От уколов руки мои распухли и была такая боль, что я часто отворачивалась от камеры, чтобы не портить красоту дамы, которую играла. В свою очередь, мистер Колман проявлял полную анти­ патию к любому контакту со своей партнершей, то есть со мной. Прилагались Бог знает какие усилия, чтобы он хотя бы попытался показать, что его сердце переполнено любо­ вью ко мне. Когда наконец он отважился и схватил меня за обе руки, я закричала от боли, как ужаленная. Не уверена, что студия заработала на этом фильме боль­ шие деньги. Закончив работу, я уехала из Голливуда. Он не был таким, как его часто представляют, — маленьким тесным кругом людей, где каждый знает каждого. Да они там и не сразу узнали, что в мире идет война. Уезжая, я порвала не так уж много связей. Есть такое подходящее случаю немецкое выражение: «Без фанфар и без прощания». Это относилось ко мне.

ЧАСТЬ ВТО РА Я В торая м ировая война Дом как дом, такой же, как все другие. Каждый день я при­ хожу к нему и каждый раз тороплюсь — боюсь опоздать. Я отказалась от многого: личных планов, желаний, стремлений и мыслей о будущем. Я прихожу в этот дом и сижу. Я жду. Все ждут. Все обеспокоены, все сидят или ходят взад-вперед. Вокруг сигаретный дым. Приглушенно звучат громкоговорители. Номера вызываются, как в лоте­ рее. Некоторые встают и, не говоря ни слова, выходят, при­ клеивая на дверь свою жвачку. Куда они идут? Неизвестно. Да и вопросы бесполезны. Я тоже жду вызова, жду своего номера. Душный зал по­ степенно пустеет. Вечереет, день подходит к концу. Утром, наскоро приняв ванну, снова иду в дом номер один. Я не знала никого, кто бы жил в доме под номером один. Но этот дом — номер один. Меня еще не вызывали, но, если вызовут, я здесь, на месте. Когда это произойдет, могучие крылья принесут туда, куда я. должна идти. И все планы, мечты останутся позади, а это так хорошо! Не надо будет больше принимать решения ни за себя, ни за других. Обо мне будут заботиться. Ведь до сих пор мне самой приходи­ лось содержать себя, решать всякие сложности, находить выход из тяжелых ситуаций. Жизнь теперь станет легче. Я это чувствую уже сейчас. Может быть, я прослушала свой номер? За окном уже ночь. Надо идти домой, сегодня вызовов не будет. Я выхожу на улицу. Здесь другой мир. Я иду пешком. Когда вернусь домой, мне будут задавать все те же вопросы и я буду отвечать все то же. Я иду спать, а завтра рано утром снова приду в дом под 5* номером один. Каждый день звучит голос по телефону: «Вам следует явиться в дом номер один». Я повторяю: «Явиться в дом номер один!» Спокойный голос, раздавший­ ся на другом конце провода, заставляет меня вскочить и мчаться туда. Я приняла последнюю ванну. Прощания, объятия, поце­ луи... Меня ожидает мой долг. Я выбрала его по собствен­ ной воле, вот почему это так трудно. Жди, что тебя вызовут, как на экзамен. Возвращайся в детство. То же чувство, тот же страх. Но и решимость отве­ тить лучше всех. Почему мне хочется плакать? Совсем нет. Я говорю: «Прощай». Я свободна... Такси! Дом номер один. Я мчусь к нему, как к себе домой. Я привыкла к этому месту. Сигаретный дым, сидя­ щие вокруг люди, и никому не надо ничего объяснять: толь­ ко ждать приказа. Какое облегчение — ждать приказа! Точно так же, как в детстве — ждать распоряжений от матери, учителей... Вос­ кресная школа... Строиться, маршировать, стоять, петь, раз­ делиться, стать в две шеренги! Нет забот. Только приказы. Вдохнуть! Выдохнуть!.. Расплачиваюсь с таксистом. В последний раз? Но завтра, вероятно, будет то же самое. Темнеет. Водитель улыбается. Я отдаю ему все, что у меня есть. Номер первый! Вспомни меня, номер один, я здесь... «Если вам удастся проскочить этот холм, считайте себя в безопасности. Разыщите одного из наших парней с той сто­ роны, где увидите сарай. Смотрите внимательно, там все за­ маскировано, но не забирайтесь слишком далеко, а то попа­ дете к немцам. И главное — пригните головы!» Дорога неровная, вся в ухабах. Головы опущены, в коле­ ни упирается подбородок, зубы стучат. Джип, пыхтя, взби­ рается на холм. Резкая смена скоростей — голову отбрасы­ вает назад. Я вижу небо, низкие облака, кроны деревьев, каски, целый ряд касок. Враг? Что-то просвистело над голо­ вой. Удар в бок: «Пригнись, дура». Теперь мы мчимся вниз. Какой-то окрик, скрип тормо­ зов, и что-то неведомое обрушивается сверху, словно бес­ численные лапы хватают каску, плечи и спину... «Выползай да раскрой глаза... не вылезай из-под маскировочной сетки, ползи в сарай!» Слышен гул канонады. Эхо несет его с холмов. Вязкая грязь сочится сквозь пальцы. А вдруг попадут?! Ну и смерть — на четвереньках! Дверь сарая полуоткрыта. Темно, тихо. Однако там внутри — люди, слышно их дыхание. Через минуту можно разглядеть их лица, темные, грязные, небритые, — видишь их в мгновенном отблеске загораю­ щихся спичек. Совсем рядом два перевернутых ящика. Это будет сцена. Вокруг — неподвижные люди, слышна канонада. Кто-то трясет меня за плечо: «Начнем?» «Да, — отвечаю я. — Мы должны начинать». Как прика­ зано: «Когда приедете, делайте все быстро». Сарай под силь­ ным обстрелом. То, с чем мы приехали, никому не нужно. «Какой идиот подписал твой приказ, сестричка?» «Ладно, — говорю я, — забудем. Подождем, пока станет спокойнее». Мы курим, тихо разговариваем. Первое знакомство. Гдето рядом раздается смех, кто-то рассказывает анекдот. И тут низкий звук аккордеона. Я начинаю петь почти шепотом. Шаловливая песенка о том, что делается в некой пивной. Несколько голов поворачиваются ко мне. Я продолжаю тихо петь. Они слушают. «Не упускай их, не упускай...» — «Какой идиот!» — думаю с обидой. «Не упускай их, сестрич­ ка, мурлыча, завлекай». Отвлечь на десять минут, вот и все. Все, что от тебя требуется. Сможешь? Генерал сказал: «В этом деле одного желания недостаточ­ но, нужны крепкие нервы, нужно выдержать все до конца. Если получится — будет прекрасно! Ваше присутствие на фронте принесет много пользы. Раз она здесь, скажут солда­ ты, значит, не такое уж это гиблое место. Но дело не только в этом, надо снять у них напряжение». «Смерти я не боюсь, — сказала я. — Мне только страш­ но попасть в плен. Они знают, что я отправилась на фронт. И хоть я и капитан американской армии, они расправятся со мной, как с предательницей, — обреют голову, забросают камнями и протащат по улице, привязав к лошади. Если меня вынудят выступить по радио, не верьте ни одному моему слову». Генерал улыбнулся: «Вот, воспользуйтесь этим, вам не будет страшно. Он маленький, но стреляет отлично», — ска­ зал он, протягивая мне револьвер. Я пою: «Нет любви, нет ничего, пока мой мальчик не вернется». Земля дрожит. Кругом рвутся снаряды. Следующий по­ падет в нас? Что я, собственно, делаю здесь? Приказ. «Дура». Они правы. Сижу здесь и пою идиотские слова: «Я одинока, знает небо почему...» Кому это нужно? Солда­ ты смотрят на меня. Становится еще темнее. Похоже, что разрывы слышатся все реже, словно гроза стихает. Шаги по соломе, свет карманных фонариков. «Вперед, быстро!» Я чувствую холодные руки, потные плечи. «Прощайте, прощайте!» — Наши голоса звучат подетски. Снаружи приглушенная ругань. Торопятся поскорее нас отправить, пока ничего не случилось. «Запускай мотор!» Поехал. Снова грохот. Возможно, они не будут тратить бое­ припасы на один-единственный джип... Грохот и вой. Одна­ ко они стреляют! Но не попадают. Мчимся дальше. Если мы преодолеем этот холм, мы в безопасности. Лес. Мягкие листья под колесами. Где-то за нами, по ту сторону холма, бушует война. Вдруг слышен возглас: «Стой!» Никого не видно. Нас предупредили: могут встре­ титься вражеские парашютисты, переодетые в нашу форму. «Пусть один из вас выйдет ко мне». Нет сомнения — голос принадлежит американцу. Впрочем, это еще ни о чем не говорит. Ружье направлено на нас. Меня выталки­ вают из джипа: «Проходи». Я оказываюсь во французском лесу. Называю номер своей части, имя. Ружье не опускают. «Пароль?» Спаси меня, Бог! Какой пароль? Я его не знаю. Нет смысла вспоминать — я никогда его не знала. «Я не знаю пароль!» — «Дата рождения Авраама Линкольна?» «Сколько было президентов США?»... Вопросы следуют один за другим. По ответам будут судить, американка я или нет. Если бы я была шпионкой, то, конечно, знала бы все ответы. Но я знаю только три. «Почему вы не знаете пароль?!» — «Потому что покинули наше расположение до рассвета, пароль еще не был объявлен, по крайней мере нам его не сообщили. Пожалуйста, если вы подойдете ближе, вы увидите, что я не лгу, или еще лучше — пой­ демте к джипу, там комик из Бруклина, аккордеонист из Оклахомы, певец из Миссури, девушка из Техаса». — «Так вы артисты? Тогда назовите самый главный шлягер осени 1941 года». О Боже, как я могу на это ответить?! Какой идиот нас сюда послал? Ох уж эти приказы, которые изда­ ются генералами, сидящими в креслах-качалках! Я предла­ гаю спросить у комика, — возможно, он знает, а я не имею представления... Сверкают белые зубы солдата. Вдруг мне становится безразлично, какой пароль. Я уста­ ла. От мокрых елей исходит запах хвои, еще темно. Они все еще продолжают заниматься болтовней. Интересно, выдер­ жит ли комик эту проверку? Похоже, выдержал. Я снова за­ бираюсь в джип, мы едем дальше. Разговаривать слишком холодно. Если нос засунуть глубоко под платок, воротник касается краев каски. Теплый воздух не уходит наружу. Пароль: «Домой к матерям!» Я вытаращила глаза. Смеш­ но. «Будьте готовы к шести утра. О’кей?» — «О’кей!» Мы в Нанси, во Франции. Темно, темнее, чем в туннеле. На нас направлены орудия. Затемнение бесполезно, враг намечает цель еще при дневном освещении. Но война есть война. Необходимо затемнение. Мы получаем комнаты с походными кроватями в допол­ нение к своим спальным мешкам, но это лучше, чем лежать на земле. Пьем кальвадос, от которого мне становится плохо. Но нужно приучить себя к крепким напиткам — иначе у меня не будет защиты от холода и не будет возмож­ ности избежать армейского госпиталя, которого я очень боюсь. Так что я продолжаю пить кальвадос на пустой желудок. Уж лучше терпеть неприятную тошноту, чем попадать в гос­ питаль. Что еще может испугать? Самое страшное — не вы­ держать такой жизни, отступиться. И все будут улыбаться и говорить, что, конечно, моя идея была нелепой с самого на­ чала. Мне надо поддерживать дух нашей концертной бригады, чтобы артисты в свою очередь поддерживали моральный дух солдат. В этом — наша миссия. В один из дней получаю приказ: «Вы должны прибыть на «Форвард-6». Вас хочет видеть генерал». Значит, ждет взбуч­ ка. Нам нельзя являться в Нанси после наступления темно­ ты. Но мы не виноваты. Голова буквально разрывается от боли. «Быстро!» — торопит провожатый. Я иду с ним. По­ вязка на его руке промокла от дождя. В темноте он объяс­ няет, как идти к штабу генерала. Эти объяснения в темно­ те — лучше, чем совсем никаких. Помогает то, что я могу говорить по-французски с местными жителями, которые, как тени, снуют мимо. Дважды я теряю дорогу, но наконец я — в штабе, сижу на мягком диване, а генерал ходит взад и вперед в своих скрипящих сапогах и скрипящем поясе. Он похож на танк, слишком большой для деревенской площа­ ди. Гнев его достаточно умерен. Он дает мне возможность объяснить наши непредвиденные трудности. Ходит взадвперед,, что-то обдумывая, а я сонно смотрю на него. «Итак, еще раз повторяю: до наступления темноты вы должны быть в своем расположении». Я почти сплю и с трудом таращу глаза. «Я постараюсь найти способ сообщить вам пароль, прежде чем вы отправитесь утром». Скрипя са­ погами, он подходит ко мне, легко, словно перышко, под­ хватывает на руки, сажает в свою машину и отправляет. Самый сладкий, глубокий сон на рассвете, но мы долж­ ны уходить. Пароля нет! Хотя генерал обещал... Снова через леса, в колючий холод. Горячий кофе ждет за холмами. У нас четыре выступления в день, все под огнем. Кофе, кофе, кофе! Наступает вечер. Пароля мы не знаем. Что де­ лать? Назад, в Нанси. А там опять — опознание личности. Снова выставляют меня из джипа. Никакой надежды. Па­ рень с ружьем осматривает меня. «A-а, это вы, понятно», — говорит он. Я не понимаю, что это значит, но он пропуска­ ет нас. Мы снова в нашем расположении. «Какой сегодня был пароль?» — «Если вы его не знаете, то как оказались в Нанси?» — «Так какой же пароль?» — «Пароль сегодня: «Солдатская красотка». Генерал сдержал свое обещание. Он сам обладал чувст­ вом юмора и понимал юмор солдатский. В то время мне никогда не предлагали посетить госпита­ ли в тылу. Генерал знал, что во мне нуждались на фронте. Я была очень рада такому решению, потому что утеши­ тельница из меня плохая. Причин тут много. Начнем с того, что я чересчур мягкосердечна. Вместо того чтобы утешать других, мне приходится бороться с собственными слезами. Ребята это сразу видят. Утешая их, надо шутить, быть весе­ лой, говорить: «Это неправда, что ваши девочки вам не пишут, просто почтальоны плохо занимаются розыском ра­ неных солдат». Такую ложь я не смогла бы из себя выда­ вить. Другое дело — полевые госпитали. Здесь можно было как-то помочь. Но я слишком уважала раненых солдат, чтобы лгать им, что война скоро кончится и раны их не такие серьезные, какими кажутся. Я не могла видеть боль в их печальных глазах. Не могла без слез смотреть, как они тянули ко мне свои слабые руки. Словно понимая это, во время моего пребывания в 3-й армии генерал оставлял меня на передовой. До Франции мы побывали в Африке и Италии, где вы­ ступали для американских и французских войск. Собствен­ но, там нам не пришлось столкнуться с настоящей войной, с ее ужасами. После основательных наставлений, в бурю с градом, мы покинули Нью-Йорк. Столько было мучительных ночей ожидания вылета, что эту страшную ночь мы перенесли лучше всего. В тесноте, на жестких железных запасных си­ деньях военного самолета летели Бог знает куда. Предписания прочли лишь во время полета, там стояло: «Касабланка». Итак, европейский театр военных действий, а не Тихий океан! Хотя мы не сомневались, что конечным пунктом будет Европа, тем не менее почувствовали облегче­ ние.

Самолет, пробивавшийся сквозь град, бросало то вверх, то вниз. (До сих пор мне вообще не приходилось летать.) Усталость клонила в сон. В какие-то моменты мы просыпа­ лись и вспоминали инструкцию: «В случае вынужденной посадки на море взять с собой: спасательный жилет, рацию, сигнальные ракеты, сухой паек и т. д.». Нет, лучше об этом не думать. Солдаты, которые летели в самолете, никогда не были на войне — они проходили службу в обыкновенных военных лагерях, нормально питались, спали на походных кроватях, ножки которых стояли на американской земле... Никто не разговаривает. Один только рев моторов. Когда вспыхивает зажигалка, она освещает испуганные лица. Ка­ сабланка! Я знаю ее только по фильмам. Члены группы, к которой я была прикреплена, еще не были знакомы друг с другом, но позднее стали одной друж­ ной семьей. Дэнни Томас3, молодой многообещающий 9 комик, выдал пару острот, певец спал, тихо похрапывая, ак­ кордеонист крепко прижимал к себе бутылку виски, девуш­ ка из Техаса время от времени погружалась в сон. В то время еще не было реактивных самолетов. Перелет длился много часов. Эйб Ластфогель, руководитель УСО*, говорил, что у нашей группы должно получиться «хорошее шоу». Работал он днем и ночью — фантастический был человек. Он верил, что Дэнни Томас станет большой звездой. Но включил его в группу не только по этой причине. «Томас человек порядоч­ ный, — говорил Ластфогель. — Я понимаю, как велика ваша задача, и не хочу присутствия в вашей бригаде грязных комедиантов. Ни вам, ни армии это не нужно. Опробуйте программу еще на военной базе в Америке, чтобы сразу по­ лучить визу военной цензуры. Тогда ничего не придется ме­ нять или писать заново». И добавил, что Дэнни Томас про­ будет с нами только шесть недель, у него есть обязательство на выступления в ночном клубе и ему необходимо после * Объединенная организация сервиса — подразделение американской армии, занимающееся культурным обслуживанием войск.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.