WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

М АРЛЕН ДИ ТРИ Х А збука м оей ж изни М А Р Л Е Н Д И Т Р И Х А збу к а м о е й ж и зн и •ВАГРИУС*МОСКВА ББК 85.374(3)

Д 49 Marlene Dietrich Ich bin, Gott sei Dank, Berlinerin;

ABC meines Lebens Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Без объявл.

ББК 85.374(3) ISBN 5-7027-0416-9 Copyright © Marlene Dietrich Ullstein Verlag GmbH Frankfurt/Main—Berlin 1987 © Издательство «ВАГРИУС», издание на русском языке, 1997 © М.Кристалинская, перевод с немецкого, 1997 © Г.Краснова, предисловие, перевод с немецкого, 1997 © Е.Вельчинский, дизайн серии, 1997 ЛЕГЕНДА XX ВЕКА Марлен Дитрих стала легендой еще при жизни. Этому спо­ собствовала не только феноменальная многогранность ее творческой личности, но и та выдающаяся роль, которую она сыграла в формировании эстетического образа XX века. Блестящая звезда, ставшая символом блеска и роскоши Гол­ ливуда. Талантливая певица, с триумфом выступавшая на самых престижных сценах мира. Законодательница моды, в корне изменившая представление о том, что может носить женщина. Возлюбленная Джозефа фон Штернберга, Джона Гилберта, Эриха Мария Ремарка, Жана Габена, Джеймса Стюарта, Фрэнка Синатры, Юла Бриннера, Берта Бакарака. Близкая подруга Эрнеста Хемингуэя, Ноэля Коуарда, Аль­ берто Джакометти, Эдит Пиаф, Марго Фонтейн, Мэй Уэст, Жана Маре, Жана Кокто. Бесстрашная участница второй мировой войны. Славная кулинарка, чьи рецепты, опубли­ кованные в женских журналах, заучивались наизусть домо­ хозяйками во всем мире. Талантливая писательница, сумев­ шая запечатлеть сам дух нашего динамичного и безжалост­ ного времени. Вот сколько ассоциаций рождает в памяти само это имя — Марлен Дитрих! Она начинала творческую биографию в конце 20-х годов, в эпоху, ставшую самой яркой страницей в истории немец­ кого кино. На студию УФА для экранизации романа немец­ кого писателя Генриха Манна «Профессор Унрат» был при­ глашен знаменитый американский режиссер Джозеф фон Штернберг. Этот невысокий, плотный человек с кривой шеей, придававшей его фигуре какой-то скособоченный вид, был страстным поборником красоты. Долгие годы он искал женщину, которая бы могла придать смысл его гран­ диозным кинематографическим фантазиям, и вот неожидан­ но встретил ее в столице Германии. Сама Дитрих приняла приглашение голливудской знаме­ нитости со смешанным чувством. Она была невысокого мнения о своей персоне, ибо получалась на экране толстой, апатичной, с лицом, похожим на печеную картошку. И ру­ ководство УФА было не в восторге от выбора американской знаменитости, однако не стало возражать. У фильма уже была звезда. Роль профессора классической гимназии Им­ мануила Рата, прозванного за свой въедливый нрав Унратом, то есть Гнусом, должен был исполнить любимец не­ мецкой публики актер Эмиль Яннингс. «Голубой ангел» был первым звуковым фильмом студии УФА. Поскольку Марлен Дитрих играла роль певички, ей пришлось исполнить в фильме много песен. У нее был небольшой голос, но хоро­ шо модулированный, нежный, мелодичный, одним словом, идеальный инструмент для выражения самых разнообразных чувств — любви, счастья, страдания. Лола-Лола оказалась первой киногероиней, получившей в распоряжение знаме­ нитый голос Дитрих. Молодая актриса оттеснила на задний план мэтра Яннингса. Воздав должное его мастерству, все критики писали только о ней. Это была актриса новой формации — эры зву­ кового кино. В образе ее обольстительно-сексуальной ге­ роини в немецкий кинематограф пришел звук. Вскоре Дитрих была приглашена в Голливуд. Американ­ ские специалисты по гриму основательно потрудились над ее внешностью. Что наглядно продемонстрировал фильм «Ма­ рокко», как и «Голубой ангел», созданный в 1930 году. И дело не только в том, что пухленькая немецкая фрейлейн превра­ тилась в утонченную красавицу. С первого появления на аме­ риканском экране она стала символом раскрепощенной жен­ щины, свободно распоряжающейся своими чувствами. Марлен Дитрих была совершенной женщиной, мягкой, нежной, обольстительной, способной одним взмахом рес­ ниц навсегда пленить мужское сердце. Но при этом в ней чувствовалось нечто мужское, «повелительное», даже агрес­ сивное. Тонко подмеченное Штернбергом, оно было потом подчеркнуто с помощью предметов мужского гардероба — фрака, брюк, монокля, цилиндра, баскских беретов, пило­ ток и даже папахи («Красная императрица»). Как раз это имел в виду страстный поклонник Дитрих, английский кри­ тик Кеннет Тайнет, когда писал, что она «олицетворяет секс без признака пола», а лучше сказать, секс, многократно уси­ ленный присутствием в его носительнице как мужского, так и женского начал. После «Марокко» Штернберг один за другим снял три фильма с участием Марлен: «Обесчещенная» (1931), «Шан­ хайский экспресс» (1932), «Белокурая Венера» (1932). Все они пользовались огромным успехом, дав толчок к созда­ нию мифа о Марлен Дитрих как об опасной, отвергающей власть мужчин женщины. Однако ближе всего к его вопло­ щению Штернберг подошел в фильме «Дьявол — это жен­ щина» (1935). По утверждению людей, близко знавших творческую пару Штернберг — Дитрих, этот фильм имел ярко выражен­ ный личностный характер. Борьба гордой Кончиты с доном Паскалем запечатлела сложные отношения любви-ненависти, существовавшие между режиссером и актрисой. Однако в самой Испании этот фильм был почему-то воспринят как злобная пародия на испанскую жизнь. И правительство этой страны потребовало изъять ленту из мирового проката и на долгие годы «Дьявол — это женщина» превратился в запретный фильм. Сама же актриса считала эту картину своей лучшей работой в кино. Шефы «Парамаунта» больше не желали иметь дел со Штернбергом. Как многие гении, погруженные в собствен­ ное творчество, он отличался неуживчивостью, феноменаль­ ной способностью наживать врагов, болезненным самолю­ бием, крайней подозрительностью. Даже в искренних похва­ лах Марлен, убежденной в том, что ее карьеру в кино сделал этот некрасивый человек с большими грустными глазами, ему виделся скрытый смысл. Холодом веет от его заявления, опубликованного после ухода из «Парамаунта»: «Я и мисс Дитрих осуществили все, что было возможно. Час расстава­ ния пробил».

Если бы Штернберг обладал даром предвидения, он бы сделал все, чтобы удержать актрису, потому что огонь любви и творческой страсти, освещавший его фильмы с участием Дитрих, после их разрыва погас навсегда. И ему не остава­ лось ничего другого, как ревновать актрису к ее мировой славе, с каждым годом становящейся все больше. Прошло уже полвека с тех пор, как распалось это выдаю­ щееся творческое содружество, но критиков и историков кино до сих пор продолжает интересовать вопрос: стала бы Дитрих без Штернберга той звездой, о которой знает весь мир? Почти со стопроцентной уверенностью можно отве­ тить: «Нет, не стала бы! Слишком много условий было нужно для этого: культ загадочной роковой женщины, кото­ рый царил на американском экране тех лет, операторское мастерство соратника Штернберга Ли Гэрмеса и, наконец, страстная влюбленность Штернберга, позволявшая ему ча­ сами совершенствовать экранное воплощение своей герои­ ни. Несомненно, со временем, постепенно набирая высоту, Марлен могла бы превратиться в ведущую актрису немецко­ го кино, но это была бы совсем другая Марлен. Впрочем, и этого могло не случиться. Ведь расцвет творческой биогра­ фии актрисы совпал с приходом к власти нацистов, а Дит­ рих, как известно, была убежденной противницей диктату­ ры Гитлера. В 1935 году тридцатичетырехлетняя звезда американского кино Марлен Дитрих во второй раз в своей актерской карье­ ре оказалась лицом к лицу с неизвестностью. Путь в Герма­ нию, где господствовал режим фюрера, был заказан. Пребы­ вание в Америке без покровительства Штернберга уже не ка­ залось таким беззаботным, как прежде. Недоброжелатели, а их у остроумной и ироничной актрисы было не мало, со зло­ радством ожидали, что будет делать немецкая Трильби без своего Свенгали. И действительно, ее творческая жизнь во второй половине 30-х годов складывалась совсем непросто. В первое десятилетие, прошедшее с момента разрыва со Штернбергом, Марлен снялась в 13 лентах, не отличавшихся большим изыском. Роли певичек с завидной регулярностью сменяли роли опасных авантюристок в фильмах «Рыцарь без лат» (1937), «Ангел» (1937), «Семь грешников» (1940), «Сила мужчины» (1941), «Питтсбург» (1942), «Кисмет» (1944). Стереотип играл главенствующую роль в эстетике и идеологии Голливуда 30—40-х годов. И все же иногда Мар­ лен удавалось одержать верх над банальностью драматургии развлекательного кино. К числу таких побед актрисы бес­ спорно принадлежат картины «Желание» (1935) и «Дестри снова в седле» (1937). Артистичность Марлен, ее умение обнаружить изюминку в каждой, самой банальной ситуации помогали ей вносить живые интонации в исполнение самых скучных и одиозных ролей. Это позволило актрисе с темпераментом и драматиз­ мом выразить мысль о благородстве женской души, о чисто­ те самых грешных ее героинь. В конце 30-х — начале 40-х годов Марлен Дитрих стала одной из наиболее высокооплачиваемых звезд мирового кино и самой элегантной женщиной мира. Особую роль в жизни Голливуда тех лет играли вечеринки, на которых со­ перничество кинозвезд выливалось в открытую конфронта­ цию туалетов, мехов, драгоценностей. До сих пор историки Голливуда с восторгом вспоминают вечер, на котором Мар­ лен появилась в костюме «Леда и лебедь», сделанном из бе­ лоснежных лебединых перьев. Да, она была блестящей, из­ балованной вниманием публики и прессы звездой, но в глу­ бине души ее ни на минуту не покидали тяжелые мысли о судьбе близких, оставшихся в Германии. Нацисты мечтали вернуть Дитрих на родину и сделать символом фашистского киноискусства, она ответила решительным отказом. Чтобы положить конец притязаниям нацистов, в 1938 году Марлен Дитрих приняла американское гражданство. Хотя с первых дней работы в Голливуде Марлен Дитрих была уготована роль фатальной женщины-вамп, для многих миллионов зрителей она стала воплощением интеллектуаль­ ной женщины, к тому же наделенной изрядным чувством юмора. Один из ее друзей, английский драматург и писатель Ноэль Коуард, даже как-то посетовал: «Она могла бы стать величайшей женщиной нашего века, но — увы! — интеллект не украшает женщин!» В жизни Марлен Дитрих были три встречи, оказавшие решающее влияние на формирование ее личности. Об одной из них — со Штернбергом — уже достаточно говори­ лось выше. Знакомство с двумя другими людьми — писате­ лями Эрихом Мария Ремарком и Эрнестом Хемингуэем — хотя и не касалось сферы ее профессиональных интересов, но было не менее важным для формирования ее мировоз­ зрения. Марлен познакомилась с Ремарком в 1935 году в Вене­ ции. Он одним из первых покинул фашистскую Германию, понимая, что нацисты никогда не простят обличительного пафоса его антивоенных романов, и не ошибся. Не имея возможности расправиться с самим писателем, националсоциалисты совершили над ним символическую казнь и со­ жгли его книги. Марлен боготворила его как писателя и жаждала с ним интимных отношений. В 1937 году они стали любовниками. Ремарк переживал один из самых черных периодов жизни, много пил, не выходил из ночных клубов. Всеми силами Марлен пыталась отвлечь его от мрачных мыслей, но была не в состоянии что-либо изменить. В 1938 году в парижском воздухе тоже начала чувствоваться угроза. Марлен уговорила Ремарка поехать в Америку. Весной 1939 года с семьей акт­ рисы на корабле «Куин Мэри» знаменитый немецкий писа­ тель-антифашист прибыл на землю Нового Света. Здесь он был в безопасности, но тоска по родине, страх за близких, оставшихся в Германии, не давали покоя. Своим непростым отношениям с Марлен Ремарк посвятил роман «Триумфаль­ ная арка». Она выведена в нем в образе мятущейся актрисы Жоан Маду. В 1948 году Голливуд экранизировал «Триум­ фальную арку». К тому времени Ремарк и Дитрих уже рас­ стались. Один из самых последовательных обличителей режима фюрера, Ремарк помог Дитрих понять, в чем состоит сущ­ ность настоящего сопротивления фашизму. Ничуть не мень­ шее влияние оказала на нее дружба с Эрнестом Хемингуэем. Будучи убежденной в том, что «постель может разрушить самые чистые и возвышенные отношения», Дитрих всячески избегала любовных отношений с Хемингуэем. Более того, она даже сыграла роль свахи в его браке с журналисткой Мэри Уэлш, известной всему миру как Мэри Хемингуэй. Зимой 1944 года, почти одновременно с Хемингуэем, ставшим военным корреспондентом журнала «Кольере» в Англии, Дитрих в составе труппы фронтовых артистов выле­ тела в Европу. Артисты побывали практически на всех фронтах, где сражались американцы. Идя дорогами освобожденной Европы, Дитрих с беспо­ койством думала о судьбе сестры и матери, проведших эти годы в гитлеровской Германии. Неожиданно она получила сообщение, что ее старшая сестра Элизабет находится в концентрационном лагере Берген-Белзен. Марлен нашла се­ стру среди немногих оставшихся в живых узников. Спустя некоторое время Марлен встретилась с матерью, которую не видела шесть лет. Вскоре фрау фон Лош скончалась. «Похо­ ронив мать, я похоронила свою последнюю связь с до­ мом», — напишет акриса в своих мемуарах. Она не захотеля возвращаться в страну, которая принесла миру столько стра­ даний. Блистательная голливудская звезда стала символом муже­ ственного и действенного сопротивления фашизму. Кочевая жизнь в составе фронтовой бригады оказалась самым доро­ гим воспоминанием ее жизни. За участие во второй миро­ вой войне она получила американскую «Медаль Свободы», французский орден «Почетного легиона». Марлен Дитрих вернулась в Америку. У нее не было ни денег, ни собственного жилья, ни работы. Но самое страш­ ное состояло в том, что никто не спешил пригласить ее на съемочную площадку. Она решила ехать во Францию, где ее ждал Жан Габен. Их любовный роман начался перед войной в Голливуде, куда Габен приехал в феврале 1941 года. Марлен всегда бо­ готворила Францию, и ее несколько абстрактная любовь к этой стране наконец обрела конкретную форму. «Он красив, нежен, у него есть все качества, чтобы доставить радость любой женщине», — говорила она с восторгом всем и каж­ дому.

После войны они решили работать вместе. Для нового дебюта был выбран сюжет, навеянный романом П.-Р. Воль­ фа «Мартен Руманьяк». Марлен Дитрих играла роль, кото­ рую уже не раз исполняла в кино — прекрасной женщины, ставшей объектом острого соперничества двух мужчин и гибнущей от руки одного из них. И все же роль далась ей с трудом. За три года кочевой жизни она страшно устала, и хотя всегда отличалась завидным здоровьем, испытания военных лет наложили отпечаток на ее лицо, сразу ставшее лицом 45-летней женщины. Во-вторых, она играла на фран­ цузском языке и была озабочена правильностью своего про­ изношения. Марлен поняла, что в ее возрасте уже поздно добиваться положения ведущей актрисы французского кино, и решила вернуться в Голливуд. С грустью она покидала Жана Габена и Париж — город, в котором жили ее друзья, составлявшие цвет и гордость французского искусства: Эдит Пиаф, Жерар Филип, Жак Превер, Жан Кокто, Жан Маре, Марсель Карне. Она должна была ехать, потому что как ни­ когда прежде нуждалась в деньгах. Марлен Дитрих всегда отличалась щедростью, жертвова­ ла деньги детским приютам, больницам, никогда не отказы­ вала в помощи нуждающимся. В первые послевоенные годы она оказалась нищей, огромные гонорары исчезли бесслед­ но. Марлен возвратилась в Америку в 1947 году. Ее послед­ няя крупная работа — фильм «Кисмет» — появилась на эк­ ранах страны в 1944 году. Три года вроде и небольшой срок, но, как оказалось, вполне достаточный для забвения. С ог­ ромным трудом режиссер Митчел Лейзен добился согласия шефов «Парамаунта» на участие Дитрих в фильме «Золотые серьги». Хотя эту роль, как и сам фильм, нельзя отнести к ее большим творческим достижениям, возвращение в кино состоялось. Правда, теперь ей чаще доставались второсте­ пенные, а то и эпизодические роли. Все чаще Марлен преследует мысль переселиться в Евро­ пу, тем более что и Габен требует определенности. Ему уже исполнилось сорок лет. Он мечтает о собственном доме, семье. Наконец он ставит вопрос ребром: или они женятся или расходятся навсегда. Загнанная в ловушку Марлен отве­ чает: «Нет!» Позднее она объясняла свой отказ нежеланием развестись с Рудольфом Зибером. Однако их брак уже давно превратился в простую формальность. Ни для кого не было секретом, что с 1931 года настоящей женой Рудольфа была не Марлен, а русская эмигрантка Тамара Матул, в далеком прошлом танцовщица ревю Рудольфа Нельсона. Просто Марлен не хотела терять свободу, боялась ревности Габена, который не раз выгонял ее из дому, когда она задержива­ лась на вечеринках. Карьера Габена вновь набирала силу. Он вернул себе титул самого любимого актера Франции. Не так удачно складывалась творческая биография Марлен Дитрих. Одна­ ко именно в этот последний период она создала два образа, без которых представление о силе и глубине ее актерского дарования было бы неполным. Это — роли в фильмах «Сви­ детель обвинения» (1958) и «Нюрнбергский процесс» (1960). Обе ленты демонстрировались в нашей стране. По сути дела, в фильме «Свидетель обвинения» Дитрих исполнила четыре(!) роли — падшей певички, спасенной от голодной смерти сердобольным английским солдатом;

над­ менной женщины-вамп, холодно предающей самого близко­ го ей человека;

вульгарной, жадной до денег «кокни» и неж­ ной любящей жены. Мастерство перевоплощения, проде­ монстрированное в этом фильме актрисой, поражает. И когда она предстает на экране в обличии «кокни», самый искушенный зритель не может распознать в этой брюзжа­ щей представительнице лондонского дна изящную и над­ менную даму, появляющуюся на судебных заседаниях в от­ лично сшитых костюмах. Несмотря на то, что всю свою жизнь в Голливуде Мар­ лен Дитрих играла те роли, которые ей предлагали продюсе­ ры, у нее была своя тема в искусстве: тема женской жерт­ венности, благородного женского сердца, чьи возвышенные порывы спасают людей от гибели, смерти, от разъедающего душу цинизма. В финальных кадрах «Свидетеля обвинения» ей хватило лишь одного взгляда, чтобы донести до зрителей трагедию стареющей женщины, ибо в этом взгляде было все: ужас прозрения, страх одиночества, боль унижения и горечь раскаяния. Столь же убедительной получилась и роль фрау Бертхольд в фильме «Нюрнбергский процесс». Сегодня нам даже трудно представить, что роль жены казненного нацистского преступника могла исполнить дру­ гая актриса. И дело не только в том, что Дитрих виртуозно раскрывает сложную и противоречивую сущность ее харак­ тера, убедительно показывая смесь высокомерия и доброже­ лательности, замкнутости и открытости, ненависти и рас­ каяния, презрения и заблуждения. Не было в мировом кино актрисы, обдумавшей все эти вопросы задолго до того, как ей была поручена эта роль, и, более того, давшей на них практический и очень убедительный ответ. Около сорока ролей исполнила Марлен Дитрих в кино, но лишь пять или шесть из них она относила к числу бес­ спорных творческих достижений. Неудовлетворенность собой не давала ей покоя и усугублялась внутренним состо­ янием. Габен женился на Доминик Фурье, которую все при­ нимали за младшую сестру Дитрих. Попытки Марлен пере­ говорить с Габеном наталкивались на холодное отчуждение. Она использовала любую возможность, чтобы оказаться рядом с ним. Такая «случайная» встреча произошла на «Па­ рижском балу кинозвезд». Марлен бросилась к Габену, оживленная, элегантная, лучащаяся радостью — он повер­ нулся к ней спиной. Его брак с Доминик оказался удачным. Они прожили вместе 25 лет, вырастив двух дочерей и сына. Несмотря на очевидные факты, вплоть до смерти Габена в 1976 году Марлен упрямо продолжала считать себя его женой, заявив газетчикам: «Похоронив Габена, я овдовела во второй раз». Рудольф Зибер скончался несколькими ме­ сяцами раньше. Трудно сказать, как бы Марлен выбралась из ловушки, построенной себе самой, если б не случай. Летом 1953 года к ней обратился Вилли Миллер и предложил выступить с концертами в его лас-вегасском отеле «Сахара». Модельер Жан Луи сделал несколько эффектных, почти прозрачных платьев, выгодно подчеркивающих гибкость ее все еще мо­ лодой фигуры и красоту знаменитых ног. Выступление 52-летней певицы, состоявшееся 25 декабря 1953 года, про­ извело сенсацию, и она сразу получила контракты с лон­ донским «Кафе де Пари» и кабаре в Монте-Карло. На эстраде Марлен Дитрих обрела творческую самостоя­ тельность, о которой страстно мечтала на протяжении дол­ гой актерской карьеры. Но уход на эстраду не означал пол­ ного разрыва с кинематографом, а лишь новую форму слу­ жения ему, потому что костяк репертуара Дитрих составили песни, которые она пела в фильмах «Голубой ангел», «Ма­ рокко», «Дьявол — это женщина», «Дестри снова в седле», «Зарубежный роман». Почти все они были написаны знаме­ нитым немецким композитором Фридриком Холлэндером, а в конце 50-х годов аранжированы молодым американским композитором Бертом Бакараком, который придал совре­ менную интонацию этим неувядаемым шедеврам песенного искусства. Она объехала со своим шоу все континенты, и везде ей сопутствовал громкий успех. В 1964 году состоя­ лись ее триумфальные гастроли в нашей стране. Для Марлен Дитрих жизнь и творчество были неразрыв­ ными понятиями. Быть может, потому столь часто возника­ ли романы между нею и ее партнерами. Не изменила она себе и в этот последний период своей творческой биогра­ фии, согретой теплом любви к композитору Берту Бакараку. Несмотря на большую, около 30 лет, разницу в возрасте, она не боялась публично признаться в своих чувствах. До­ статочно было взглянуть на ее взволнованное, светящееся лицо, когда она представляла Берта публике, чтобы понять, что эта прекрасная нестареющая женщина влюблена, как молоденькая девушка. Около десяти лет ездила по свету ма­ ленькая семья музыкантов-единомышленников. Когда Мар­ лен узнала, что Берт собирается жениться на актрисе Энджи Дикенсон, то не поверила своим ушам. Увы! Все оказалось правдой. На Марлен обрушилась тяжелая депрессия. Она даже думала отказаться от эстрады, но нашла в себе силы вернуться и выступала еще десять лет. 29 сентября 1975 года во время концерта в Сиднее Мар­ лен Дитрих, зацепившись в темноте за кабель, упала и сло­ мала шейку бедра. Потерявшую сознание актрису отвезли в клинику. Продюсер вышел к публике и, извинившись, объ­ явил об отмене концерта. Так закончилась блистательная карьера знаменитой актрисы и певицы. Больше на сцене ее никто не видел. Затворничество стало стилем ее жизни. Безделие было противопоказано живой, деятельной нату­ ре Дитрих, и она решила засесть за мемуары. Воспоминания о своей жизни она задумала писать еще в 50-е годы, поддер­ живала контакт с несколькими литературными обработчика­ ми. Однако подлинного сотрудничества не получилось. В результате в 1963 году на свет появилась небольшая книга «Азбука моей жизни». Однако основные мемуары так и не были написаны. Марлен Дитрих приступила к ним вплот­ ную лишь в 1976 году, когда, встав с больничной кровати и опираясь на палку, начала совершать первые прогулки по квартире. Теперь у нее появился дополнительный стимул для творчества. Годичное пребывание в нью-йоркском гос­ питале низвергло ее в пропасть если не нищеты, то по край­ ней мере бедности. Договор с издательством «Бертельсман» помог несколько поправить финансовое положение. Дитрих не вела дневников, о чем горько пожалела, при­ ступив к мемуарам. Правда, письма своих великих любовни­ ков она хранила как зеницу ока в одном из нью-йоркских банков. Но все это явилось слабым подспорьем для написа­ ния книги, действие которой охватывает семь десятилетий, наполненных великими социальными потрясениями и круп­ ными творческими достижениями. Книга Дитрих — вовсе не то произведение, по которому можно изучать историю кино, но она передает главное — мироощущение эпохи, умонастроение человека, находящегося в эпицентре куль­ турных и политических событий XX века. Под названием «Возьми лишь жизнь мою» книга увидела свет в 1979 году и с тех пор систематически переиздается во всем мире, что от­ ражает неслабеющий интерес к личности одной из великих женщин XX века. Миф Марлен Дитрих, созданный в 30-е годы Джозефом фон Штернбергом, жив до сих пор. Его оберегала и песто­ вала сама актриса. Стремление к совершенству осталось главным принципом ее творческой деятельности и после разрыва с учителем. Известно, что повсюду актрису сопро­ вождало большое, в человеческий рост зеркало. Его выкаты­ вали на съемочную площадку тотчас, как там появлялась Дитрих и ставили рядом с камерой. Прослушав указания ре­ жиссера и отрепетировав сцену с партнерами, Дитрих перед зеркалом начинала шлифовку поз и движений. Мешать ей никто не решался. Всем было известно, что актриса разби­ рается в фотографии и освещении лучше многих операторов и режиссеров. А уж так называемые «дитриховские ракур­ сы», превращавшие ее лицо в знаменитый, сразу опознавае­ мый образ, она знала как никто другой. Последние десять лет, вплоть до смерти, последовавшей 6 мая 1992 года, она отказывалась допускать в свою жизнь репортеров. Они смогли проникнуть в мир легендарной звезды только после ее кончины. Что же увидели репортеры в парижской квартире звезды на авеню Монтень? Прежде всего — инвалидное кресло. Перенеся в 1979 году еще один сложный перелом ноги, Дитрих уже не могла передвигаться самостоятельно и последние пять лет не вставала с постели. В дневнике, который Дитрих начала вести в конце жизни, она сетовала: «Это ли не издевательство! Ноги, кото­ рые способствовали моему восхождению к славе, стали при­ чиной моего низвержения в нищету!» Впрочем, назвать ее жизнь нищенской было бы изрядным преувеличением. Хотя известно, что ее трехкомнатную квартиру на авеню Монтень оплачивал муниципалитет Парижа. Эту квартиру она превратила в музей памяти. Все стены гостиной были увешаны фотографиями любовников и дру­ зей: Габена, Зибера, Шевалье, Хемингуэя, Ремарка, Барыш­ никова. Портрет де Голля, перед которым она преклоня­ лась, стоял отдельно — на телевизоре. Рядом она разложила свои боевые награды. Многочисленные книжные полки были до отказа забиты книжками ее любимых писателей. «Одиночество? Ерунда! В обществе моих книг я никогда не скучаю», — заявила Дитрих режиссеру Максимилиану Шеллу, снявшему в 1983 году о ней фильм. Последнее появление Марлен Дитрих перед публикой состоялось в 1978 году в фильме «Прекрасный жиголо — бедный жиголо». Она исполнила небольшую роль хозяйки увеселительного заведения и исполнила одну из лучших своих песен — «Всего лишь жиголо». Все так же загадочно мерцали глаза под черной вуалью, ярким пятном выделялся карминно-красный рот, и голос не утратил теплоты и мело­ дичности. Но было что-то невыразимо печальное в облике этой женщины, пережившей свое время и еще при жизни ставшей легендой. Марлен Дитрих скончалась 6 мая 1992 года. Три страны оспаривали право придать земле тело одной из самых знаменитых женщин XX века. Однако незадолго перед смертью она сама завещала похоронить ее рядом с ма­ терью на тихом кладбище в Берлине. На службе в париж­ ской церкви Мадлен ее гроб был задрапирован французским флагом. В аэропорт Орли гроб увезли под американским стягом. А в Берлине покрыли флагом воссоединенной Гер­ мании. Великая звезда вернулась туда, откуда началось ее триумфальное восхождение к славе. Теперь Марлен Дитрих нет среди живых, но легенда ее жива!

Г. Краснова В о зьм и лиш ь ж и зн ь м о ю...

Эта книга не посвящается кому-то конкретно. Она посвя­ щается всем тем, кто давал мне радость встреч, любил меня на экране и на сцене, облегчал мне жизнь, давая возмож­ ность работать и пользоваться мимолетными радостями бытия. Может быть, они прочтут эту книгу, может быть, улыбнутся и погрустят вместе со мной. Я решила написать эту книгу, чтобы все расставить по своим местам. Слишком много невероятного было опубли­ ковано обо мне, и часто с одной лишь целью — заработать деньги. Я никогда не имела возможности воспрепятствовать этим публикациям. Либо я узнавала о них, когда они уже были напечатаны, либо законы в соответствующих странах не давали достаточно защиты от клеветы и оскорблений — неотъемлемого права человека. Все так называемые «биогра­ фы», к сожалению, не обладали приличием — они даже не пытались связаться со мной, когда писали свои «книги», у них не было ни чести, ни достоинства. Именно таких людей Эрнест Хемингуэй называл «паразитами». Когда меня про­ сили подписывать подобные «сочинения», я отказывалась. Конечно, это не решение проблемы. Я лично неохотно го­ ворю о себе, но, видя всеобщий интерес к моей жизни, взя­ лась за перо, чтобы позднее люди не спорили о том, как все было на самом деле. И я смогу быть уверена, что те собы­ тия, которые определяли мою жизнь, получат правдивое толкование. Я никогда не вела дневник, никогда не принималась описывать свою жизнь изо дня в день. Слава, которая вдруг обрушилась на меня, не вызывала чувства радости, скорее, стала тягостной и даже ненавистной. Я не люблю быть уз­ нанной на улице, не люблю, чтобы со мной заговаривали незнакомые люди. Что бы ни говорили «биографы», я не была одержима рекламоманией, никогда не стремилась, чтобы мои фотогра­ фии попадали на страницы газет, как раз наоборот, хотя об этом и сожалели на студиях, где я работала. Я не собирала ни фотографии, ни рецензии. И если давала пространные интервью, о которых меня просили, то только потому, что приходилось выполнять взятые перед студией обязательства. Как я уже говорила, я не вела дневник. В таких случаях трудно полагаться на свою память. У всех, вероятно, воспо­ минания, впечатления не всегда полностью соответствуют истине. Моей матери уже нет в живых, и я не могу уточнить события моего детства и юности. Я похоронила ее, когда еще шла война. Это был 1945 год. В то время я была в американской армии. Мне разрешили выле­ теть в Берлин, посадили в военный самолет, он попал в грозу и едва смог приземлиться в берлинском аэропорту. Мы ско­ лотили гроб из нескольких школьных скамеек, поставили в дождь перед часовней, которая была разрушена бомбой. Я по­ хоронила маму. Оборвалась последняя связь с родным домом. Мы все теряем наших матерей, теряем друзей, детей. Мы теряем и теряем... Это наша судьба. Как бы мы ни плакали, мы должны терять, должны горевать. Ничто не может спас­ ти нас от разрушительной силы времени. Остается одно: де­ лать как можно больше для наших детей и семьи, чтобы было меньше сожаления и слез... Мое настоящее имя — Марлен Дитрих. Это не псевдоним, как часто утверждают. Спросите моих школьных подруг, они подтвердят вам это! Моя семья была хорошо обеспечена, и я получила прекрасное образование. Языками — французским и английским — занималась с раннего детства. Гувернантки и домашние учителя научили меня говорить на хорошем ли­ тературном немецком языке, в котором отсутствует диалект, принадлежащий городу, где вы родились. Немецкий язык, если на нем правильно говорить, очень красив. К сожале­ нию, многое из того, что я читала, было написано на плохом немецком. Генрих Бёлль — конечно, исключение.

ЧАСТЬ П ЕРВА Я Д етство и ю ность Говорят, я была слишком мала, когда пошла в школу. Обычно я выходила ранним зимним утром, когда на улице еще горели фонари. Было холодно и ветрено, от этого у меня текли слезы, я щурилась, и слезы волшебно превраща­ ли бледный свет фонарей в золотистый фейерверк. И хотя слез у меня всегда было предостаточно, плакать мне не хо­ телось. Это холодный ветер так играл со мной каждое утро. Я наперечет знала закрытые ставни всех магазинов, знала каждый камень и прыгала с одного на другой или скользи­ ла, если ночью выпадал снег. Меня одолевали разные чувст­ ва: казалось, что я потеряла драгоценную свободу, я боялась учителей, наказания, боялась одиночества. Ворота в школу были такими тяжелыми, что открыть их удавалось с большим трудом — мне приходилось толкать их спиной. И так каждое утро я боролась с этой ловушкой. Меня определили в школу на год раньше. Поскольку я уже умела читать, писать, немного считать и даже говорить на иностранном языке, то сразу попала во второй класс. Я была младше своих соучениц-второклассниц и новичков, только что пришедших в школу. Это стало причиной моей замкнутости и моего одиночества. И в последующие годы учебы я чувствовала себя одинокой — хотя многие девочки и списывали мои французские сочинения, я была далека от их секретов. Они доверительно перешептывались друг с другом, хихикали, я же не проявляла никакого интереса к их тайнам. Внутри школы-тюрьмы существовало немало изощренных, я бы сказала, барьеров, как будто придуманных специально для меня только потому, что я была младше всех — никакого сомнения, что причина заключалась в моем возрасте.

Моя школьная судьба была довольно редким и неспра­ ведливым исключением, думала я. И тем не менее, даже спустя годы, мне казалось, что я всегда останусь маленькой. Наконец я встретила человека, к которому захотела при­ слониться, человека, который смог растопить мое одиноче­ ство. Это была француженка мадемуазель Бреган. У нее были темно-карие глаза, темные волосы она соби­ рала на затылке в мягкий узел. Всегда носила белую блузу, черную юбку с узким поясом на талии. Французский язык, который она преподавала, был ее родным. Все другие учите­ ля французского и английского изучили эти языки за грани­ цей. Мадемуазель Бреган свободно говорила по-немецки, правда, с французским акцентом. Она преподавала в так на­ зываемых продвинутых классах, ученики которых имели оп­ ределенную подготовку, овладели уже основами француз­ ской грамматики. Однажды на перемене, когда я собиралась проглотить свой бутерброд, она подошла ко мне и заговорила. Я стояла у высокого окна и была еще печальнее, чем дождь на улице. Мадемуазель Бреган на мгновение выглянула на улицу и спросила: «У тебя есть серьезная причина быть грустной?» Я крепко стиснула губы и покачала головой. «Если у тебя нет серьезных оснований, то грех печалиться». Она говорила по-немецки, но слово «грех» произнесла по-французски. Как только прозвенел звонок, она ушла. На следующий день она появилась снова. Я отвечала на все ее вопросы. Каждый день в одно и то же время она при­ ходила на это место. Думаю, она хотела встречи со мной по­ тому, что я разговаривала с ней по-французски. Когда раз­ давался звонок, я шла за ней следом и несла ее книги. Иногда она останавливалась с возгласом удивления, что у меня такой большой запас слов. Она входила в классную комнату и провожала меня взглядом, закрывая дверь, а я, ликуя от радости, бежала по пустому коридору, чтобы ус­ петь в класс до начала урока. Она отогнала мое одиночество, мою детскую печаль. Каждый день я придумывала для нее подарки: голубые, белые, красные ленты, которыми мама обычно украшала прическу, когда отправлялась на французский бал, француз­ ские пейзажи, вырезанные из журналов, букет ландышей 1 мая... Однажды, 14 июля, в день праздника взятия Басти­ лии, я послала ей букет из васильков, маргариток и маков. Я купила для нее французские рождественские и новогод­ ние поздравительные открытки и мечтала подарить фран­ цузские духи, но мама сказала, что такие дорогие подарки могут смутить мадемуазель Бреган. После уроков мадемуазель Бреган ожидала вместе со мной мою гувернантку. Если та запаздывала, иногда прово­ жала нас, чтобы досказать очередную историю. Но вот школьные занятия кончились. Она не забыла дать свой адрес, написанный на листке, вырванном из блокнота. Было ясно: она знала мои самые робкие надежды и лекарст­ ва от всех моих беспокойств. Наконец наступил день, когда я стала ученицей ее класса и могла часами смотреть на нее. Казалось, она не обращала на меня внимания, лишь иногда бросала украдкой взгляд, как бы желая убедиться, что я не выдала себя. Доверитель­ ность, интимность будто нарушали сонный воздух классной комнаты и наполняли мое сердце ощущением счастья, кото­ рое редко выпадает людям и может воспеваться только по­ этами. После школы я мчалась домой, чтобы поработать над своими французскими сочинениями, подыскать фразы, ко­ торые звучали бы более красиво, стараясь, как она говорила, использовать всю словесную и образную щедрость языка. Ее примечания на полях тетрадей, написанные красными чер­ нилами, были лаконичны, и даже похвала звучала в стиле телеграфного текста, который побуждал мою маму смотреть на меня с нежностью. Школа перестала быть тюрьмой, те­ перь она была как большой город, и я знала, где нужно ис­ кать и находить мою тайную верную любовь. На протяже­ нии всей зимы, весны и лета моя дорога в школу была ра­ достным началом счастливого дня. Когда после летних каникул 1914 года снова начались за­ нятия в школе, всех нас, учеников и учителей, собрали в большом актовом зале. Звучали громкие речи, значение ко­ торых мы едва понимали. Я вытягивалась на цыпочках, пы­ таясь найти мадемуазель Бреган. И не находила... Препода­ ватели французского, английского, профессора латыни, гре­ ческого стояли вместе, вплотную друг к другу. Я стала ис­ кать мадемуазель Бреган среди преподавателей физики и математики — ее и тут не было. Прозвенел школьный звонок, все классы, построившись, начали медленно выходить из актового зала. У нее было до­ статочно времени, чтобы присоединиться к учителям! Леденящая мысль вдруг пронзила меня. Маргарита Бре­ ган! Франция! Франция! Вы француженка! Маргарита Бре­ ган и Франция! Мы в состоянии войны с Францией. Пото­ му ее и нет здесь! Мы враги! От этой мысли я едва не ли­ шилась чувств. Мне дали воды и сказали, что в зале, вероят­ но, слишком душно. Мы возвращались в свои классы, а вокруг не умолкал гул голосов. В те дни появились объявления: «Классы с восьмого по шестой и с четвертого по первый обучаются вязанию. Соот­ ветствующие занятия будут проводиться с восьми до девяти часов утра. Получите шерсть в спортивном зале!» В часы первых уроков мы стали вязать. Это были разные вещи для солдат: для молодых — напульсники, для старых — пуловеры, шарфы. «Мертвые» языки — греческий, латынь — мы изучали, но что будет с французским, английским? По­ явятся ли новые учителя, чтобы заменить ушедших на фронт? Солдаты маршируют по улицам с цветами на ружьях. Они смеются, поют, целуют женщин, в окнах вывешены флаги. Сегодня большой праздник — поход на Францию. Так отмечали тогда во всей Европе начало войны — цветы на пушках. Какое варварство! Никто не мог заставить меня воевать с Францией. Я лю­ била Маргариту Бреган и любила Францию. Я любила французский язык, такой нежный и близкий. Я была ограб­ лена. Я потеряла Маргариту Бреган. Я потеряла француз­ ский язык. Я потеряла обещанное — оно осталось невыпол­ ненным, были нарушены все святые принципы. Нам обеща­ ли детство, обыкновенное детство, школу, праздники и пик­ ники, каникулы, лето с гамаками и пляжами, с морской звездой, которую можно было привезти домой. Нам было многое обещано. Мы строили планы, для выполнения кото­ рых мы должны были работать и делать все, чтобы их пре­ творить в жизнь. Таким казалось нам наше будущее, и от нас зависело, будет оно хорошим или плохим. А теперь? Никаких планов, никакой уверенности в буду­ щем, никакой учебы, потому что идет война. Мы не будем перевязывать раны, мы вяжем, чтобы дать тепло нашим солдатам на чужой земле, сидим на корточках с восьми до девяти утра в классе и вяжем при тусклом свете позднего зимнего утра. Цвет шерсти защитный. Шерсть жесткая и прилипает к пальцам. Защитный цвет — для меня не серый цвет полей;

вероятно, серыми они становятся во время войны. Школа снова стала серой, как тюрьма, такой же, какой она была до мадемуазель Бреган. За воспоминания о ней я опускаю в школьную кружку пожертвований десять пфеннигов, мои карманные деньги на неделю, — обычный штраф за употребление французских слов, вражеских слов. Моя пылкая любовь к Франции пережила первый шок и спряталась, ушла в подполье на время войны. Но даже там, в глубине моей души, она не угасала. Я никому не говорила об этом и не испытывала чувства вины. Моя любовь была чистой, и я никому не докучала ею. Первыми жертвами войны в нашей семье стали убитые на фронте дядя и двоюродные братья. Их смерть не оказала большого влияния на жизнь нашего дома. Единственным, главным желанием моей матери было сохранить здоровье детей. Мой отец1 находился на маневрах, когда вспыхнула * война, оттуда он прямо ушел на фронт. Он писал нам пись­ ма. В них он рассказывал о лесах, деревнях, дожде, солнце и ветре... Наверное, письма эти отвлекали его от мыслей о войне. Он никогда не писал о войне. Он описывал природу, ландшафты, времена года, которые менялись, как в калей­ доскопе.

* Здесь и далее см. «Примечания».

Но вот пришли летние каникулы, а с ними — запах сосны на закате солнца. Несколько старых учителей, прово­ дивших отпуск в деревне, устроили нечто подобное летней школе, в которую меня тоже послали. Мне нравились уроки на открытом воздухе, вид учителей, радостных и загорелых. Никто не говорил о войне. А может быть, ее и вообще уже не было? Однако недалеко от нас находился лагерь воен­ нопленных. Ходить туда нам не разрешалось. Как-то я сидела на веранде и делала уроки. Солнце стоя­ ло низко и окрашивало в желтый цвет бумагу на столе. Вдруг меня осенило, что дата, которую я только что маши­ нально написала, была — 14 июля. День взятия Бастилии. Гордый день Франции! Праздник всех праздников! Еще до наступления сумерек я нарвала в саду белые розы — столько, сколько могла унести, — и с этими цвета­ ми побежала на опушку леса. Длинные острые шипы коло­ ли сквозь тонкое летнее платье, в глазах стояли слезы от боли, страха и решимости выполнить задуманное. Будь что будет! Я бежала не оглядываясь, но вдруг на­ ткнулась на колючую проволоку и остановилась как вкопан­ ная. Наконец я у цели! По другую сторону проволоки стоя­ ли пленные французские солдаты. Меня легко было заме­ тить в белом платье, с букетом белых роз. У пленных были темные бороды, темные усы и темные грустные глаза. Они стояли не двигаясь. В деревне зазвонил колокол. Мирный воскресный вечер. И снова охватил страх, что меня обнару­ жат и я не смогу выполнить задуманное. Но не было сил сдвинуться с места. Так и стояли мы неподвижно друг про­ тив друга по обе стороны колючей проволоки. Колокол больше не звонил. «Иди вперед, ты — дочь солдата! — говорила я себе. — Иди вперед!» Я взяла первую розу и протянула через проволоку. Никто не пошевелился. Тогда я залепетала детским голоском на своем лучшем французском: «Сегодня день взятия Басти­ лии, и я подумала, что вас должны были бы обрадовать эти розы!» Я держала цветы вплотную к проволоке. Вдруг одна рука потянулась ко мне за цветком, вслед за ней множество рук стали тянуться к моим розам. Я быстро проталкивала их через проволоку. В ответ я не слышала ни звука. Обратно я бежала, и казалось — сердце выпрыгнет из груди, когда я кралась через подвал в дом. День взятия Бас­ тилии закончился спокойно, никто не заметил моего отсут­ ствия. На следующий день рано утром к моей матери пришел один из учителей. Оказывается, меня все же увидели;

прав­ да, учителя готовы были простить и забыть мой детский по­ ступок, но матери школьных подруг требовали наказания — немедленно исключить меня из школы. Голос моей матери был ровным и спокойным. Она не сердилась на меня. Мне было неловко только перед ней, и я заплакала. Я не услышала ее обычного выражения: «Дочь солдата не плачет!» А подняв голову, я увидела, что она молча смотрит на меня со слезами на глазах. В эти дни я много думала о справедливости. Неясные мысли, вопросы, не имевшие ответа, — все смешалось в моей голове. Ясно: война — это несправедливость. Ложь и правда оставались неизменными только в мире детей. Для них как бы продолжали действовать вечные, понятные, не­ рушимые древние законы. А за пределами этого детского мира правда и ложь казались изменчивыми и ненадежными порождениями людских представлений. Я любила лежать на траве и думать о Боге и мадемуазель Бреган. Они оба были сейчас где-то далеко от меня. Когда закончится война, Бог вернется. Я была в этом так же уве­ рена, как и в том, что сейчас Он покинул нас. Неясность у меня была по отношению к мадемуазель Бреган. Я не знала ее так хорошо, как Бога. Я могла пред­ угадать пути Господни, образ же мадемуазель Бреган был смутным, как бы появляющимся во внезапном озарении света и так же внезапно исчезающим. Собственно, почему она должна была вернуться после войны? Люди могут оста­ ваться врагами и после того, как сражение окончено. Бог должен был вернуться, чтобы вознаградить тех, кто постра­ дал в той войне, которую Он допустил. У мадемуазель Бре­ ган причин для возвращения не было.

Лето кончилось, я вернулась домой. Мне было очень грустно. В огромном школьном дворе я стояла среди своих подруг и пела: «Deutschland, Deutschland ttber alles» («Германия превы­ ше всего»). Я крепко стиснула зубы, когда, как эхо, разнес­ ся клич: «Боже, покарай Англию!» Больше праздников в честь побед — больше свободных школьных дней. Свободные дни... Их получали семьи за смерть близких, которые погибли на фронте. Все больше де­ вочек, отсутствующих в классе, все больше девочек, одетых в черное. Списки раненых, списки убитых, списки пропав­ ших без вести... Семейные встречи, разговор полушепотом, быстро закрывающиеся двери: «Пожалуйста, проходите, в доме дети, они ничего не должны знать». Горе взрослых. Холодный зимний или теплый летний ветер колышет траурные вуали вместе со слезами, прилип­ шими к ним. Живи надеждой, что ты еще не вырастешь, пока идет эта страшная война. Женщины с детьми без своих мужей... Как они могут все выдержать! Они помогают нам, детям, — кормят, одевают, шьют, присматривают за нами. Они прижимаются к нам, а мы обнимаем их своими худыми детскими руками. Те же, по которым тоскуют женщины, скоро уйдут из жизни. Если бы только мы могли плакать. У нас есть свои несчастья, наши собственные ежедневные разочарования, наш мир, где все идет не так, ломается, сопротивляется нашим отчаян­ ным усилиям спрятать ошибки, невежество, забывчивость, небрежность, желание уничтожить ту ложь, которая тянется и порождает другую ложь. Ужасный страх! Отогнать его можно, наверное, только во время болезни, когда лежишь с высокой температурой и ни о чем не думаешь, тебя не тер­ зают учителя и постель становится твоей крепостью. Если бы война, которую вели взрослые, имела влияние на наши ежедневные страхи, перебранки, мы бы подняли головы и прислушались, но этого не происходило. Разрушительные, уничтожающие события истории совершаются в то время, когда мы заняты нашими обыденными делами. Если мы проиграем войну, имеет ли значение, что мы делаем в школе? Да, это важно, и войну мы не проиграем! «С нами Бог, разве вы не знаете? Боже, а ты знаешь, что Ты с нами? А как Ты об этом узнаешь? Но ведь Ты всегда на стороне самого лучшего народа, самых примерных учеников? Мы Победоносны! Означает ли это, что мы правы?» Но не зада­ вай вопросов, делай свое дело — то, что делаешь каждый день! И музыка — в конце дня... Мама помогала мне разучивать вальсы Шопена — как вознаграждение за Баха и Генделя. Иногда я уступала место ей, и играла уже она. Ее прекрасные пальцы извлекали мяг­ кие звуки. Эти звуки я помнила с самых ранних лет. Они принадлежали дому моего детства — дому, полному цветов, дому моей матери с запахом ее духов... Дому с ароматом си­ гарет моего отца, которого я могла часто видеть в проеме открытой двери библиотеки. Он ходил взад и вперед по толстому ковру и, казалось, был целиком поглощен музы­ кой, игрой мамы... Вечер. Все готово к приему гостей, музыка стихла. Я не­ заметно проскальзываю к своему месту у рояля и вижу, как мама выходит из комнаты. В дверь звонят. Я слышу, как она побежала навстречу звонку. Это не мог быть почтальон, но она бежала. Она бежала, потому что ждала. Ждала всегда. Казалось, половина ее бытия сводилась к ожиданию. Другая половина принадлежала ее повседневным обязанностям. Она ждала писем с фронта. «Моя судьба — судьба миллио­ нов женщин», — говорила она и низко склоняла голову, читая письма от родных, и говорила о смерти, словно ждала ее. Она всегда теперь ходила в черном. Я носила черную по­ вязку на левом рукаве. Это считалось знаком траура по всем членам семьи, которые один за другим погибали на фронте. Платья, пальто, которые я носила, были темно-синего цвета. Серый тоже считался цветом печали, но допустимым лишь после первых лет траура. Белые воротники и манже­ ты — единственное отступление от правил. Даже ленты в волосах были черные. Теперь, во время войны, праздников уже не было, и я мечтала не только о мире, но и о ярких лентах в распущенных волосах.

К концу войны я стала носить на рукаве повязку с цвета­ ми национального флага. Тогда я придумала свою красно­ черную страну. В моей стране царит музыка, звучат гармо­ ники, скрипки, аккордеоны... Нет ни правителей, ни солдат. Рассветы вместо ночного мрака. Поля и реки, дома с соло­ менными крышами, дети, спящие на высоких пуховиках. У каждого корова. Под солнцем колосятся нивы, сладко пахнет желтый люпин, земля темна и влажна, клевер зелен и терпок, лаванда источает запах меда, летним днем все ка­ чаются в гамаках и счастливо не наблюдают часов. Качаясь в гамаке, можно рукой дотронуться до травы, и никто не зовет тебя. Обедаешь, когда хочешь. Ни злых голо­ сов, ни сражений, ни войны... Когда день подходил к концу, мы с мамой шли к ратуше читать списки «пропавших без вести». Каждый раз, прибли­ жаясь к этому месту, мама замедляла шаги. Я наблюдала за ней и пыталась определить, когда она сделает шаг в сторо­ ну, чтобы читать следующий столбец. Рядом с нами было много женщин, детей, которые тоже читали списки. Никто не толкал друг друга, как это делали в магазине в очереди за хлебом, здесь все были дружелюбны. Я стояла и думала: как было бы прекрасно, если б люди всегда были добры друг к другу, как в дни несчастья. Я не говорила об этом, но убеж­ дена, что и мама так думала, только она знала, что эта проб­ лема неразрешима и потому ее жизнь должна быть как можно разумнее в тех обстоятельствах, которые ей послала судьба. Когда мама учила меня читать, она не пользовалась грифельной доской, а буквы, слоги, пунктуацию объясняла с помощью стихотворения Фрейлиграта2 Написанное чудес­. ными красками, оно висело в стеклянной раме.

Люби, люби, пока любви ты рад. Пока любви ты рад. Настанет день, настанет час, О мертвых слезы будешь лить...

Война не научила ее ничему новому. Основные жизнен­ ные ценности она познала интуитивно. И была так уверена в них, будто сама их сотворила. Иногда, чтобы придать больший вес своему утверждению, она цитировала извест­ ных философов, поэтов. Получалось так, словно она учтиво позволяла другим разделять ее собственное мнение. Она была слишком молода и не имела еще жизненного опыта. Ее юность была защищена от всяких невзгод. Она рано вышла замуж (что шокировало допропорядочное общество города) и стала матерью, когда ей было семнадцать лет. Теперь она тихо стояла у списков, вывешенных на стене, и искала имя, которое не хотела найти. Становилось темно. В городе один за другим зажигались фонари. Ей оставалось прочесть еще два списка. Вот здесь последние фамилии... Ее глаза ищут под запотевшим стеклом, которое стало гряз­ ным от прикосновения тех, кто, так же как и она, искал имя и не хотел его найти. Наконец она опускает голову, глаза становятся влажными, в них радость облегчения, ко­ торую могу видеть только я. «Пойдем домой, Поль, — ска­ зала мама, — мы откроем консервы, которые я приберегла для особого случая, и это будет прекрасный вечер. Если хо­ чешь, я сделаю твое домашнее задание». Она называла меня этим французским именем, когда была счастлива, а слово «консервы» прозвучало у нее не жестко по-немецки, а в его французском произношении. Как легко было ее лю­ бить! Она всегда была очень сдержанна, не целовала меня, не прижимала к себе, как это делала, когда я была маленькой. Чем старше я становилась, тем меньше она обнаруживала свои чувства. Она целовала меня в лоб, щеку, но всегда ми­ молетно, как бы небрежно, а иногда и порицая за какуюнибудь мелкую провинность. Казалось, ее не интересовало, люблю ли я ее, должно быть, в этом она не сомневалась. Но она хотела, чтобы с ней я чувствовала себя уверенно. Хотела отогнать страх и неизвестность, принесенные войной в нашу жизнь. Каждый день я должна была повторять десятки раз: «Если я буду со своей мамой, со мной ничего не слу­ чится!» С ней мне действительно нечего было бояться — ни врага, ни чумы, ни ядовитых газов. С ней я могла бы войти даже в клетку с тигром. Она была сильной, храброй, воле­ вой. Возможно, она скрывала свои подлинные чувства, 2— чтобы для других оставаться сильной. На нее можно было положиться. Ее внешность была так же прекрасна, как и че­ ловеческие ее качества. Моя мать3 была достойной представительницей старин­ ной уважаемой семьи, воплощением истинной порядочнос­ ти. Я всегда испытывала к ней глубочайшее уважение. И потому мне легко было следовать ее строгим, но ясным и определенным жизненным принципам. Первое и, пожалуй, самое главное правило — это необходимость следовать тре­ бованиям дня и чувство долга. Требование столь же непре­ клонное — любовь к делу, любовь даже к обычной домаш­ ней работе. Моя мать могла с вдохновением выполнять любую повседневную работу, превращая ее в увлекательное занятие, завершив которое она всегда была полна радости. Но вот перед нею новая цель, в глазах появляется особен­ ный блеск, движения становятся порывистыми, и наконец раздается уже ничем не сдерживаемый ликующий крик: «Так и есть, как я говорила! Ну, посмотрите только! Я знала! Я знала!» Она полна такой радости и восторга от уверенности в своей системе ценностей, что рядом с ней начинаешь чувст­ вовать себя, как в церкви: «Да что я такое со своими мелки­ ми мыслями и заботами, если здесь перед тобой находится такой образец для подражания, и он тут, рядом, где наши общие корни, — дома». Еще одно незыблемое ее правило — верность. Она ни­ когда не читала морали по этому поводу, но ее охватывал ужас, когда она сталкивалась с неверностью. Тут она была непримиримой. Она осуждала быстро, без пощады. И толь­ ко тогда бывала снисходительной и остерегалась выносить приговор, когда речь шла о поступке против закона, кото­ рый она считала устаревшим. А когда в основе сложной си­ туации лежал эмоциональный конфликт, тогда она вообще запрещала говорить или судить о вине. «Человек, доведен­ ный до крайности, — говорила она, — легко теряет кон­ троль над собой, попадает под власть эмоций». Я очень рано должна была научиться контролировать себя. Если ты настолько поддаешься своим чувствам, что они властвуют над тобой, ты становишься источником бес­ покойств, обузой для окружающих. А это уж самое плохое проявление дурных манер, невоспитанности. В этом я была убеждена точно так же, как и моя мать. Крепко держать себя в узде — стало моей второй натурой к тому времени, когда мама решила, что я уже достаточно повзрослела и мои юбки следует удлинить, чтобы прикрыть колени. Еще раньше я поняла, какое это тяжкое бремя — выслу­ шивать праздные жалобы. Я стала скрывать от мамы всевоз­ можные проблемы, решение которых было не в наших силах. Я знала также и еще одно правило, простое для по­ нимания, но не очень-то легкое для выполнения: неизбеж­ ное надо воспринимать с достоинством. Чувство достоинства исключало какие бы то ни было жа­ лобы. Отсюда следовало: слезы, которые вы проливаете изза неизбежного, должны оставаться вашим секретом. И еще одному я научилась: подчинению правилам логи­ ки, которые помогают легче все запоминать. Логическое за­ ключение, логика — это как бы путеводитель по лабиринту законов, правил, авторитетных мнений, причем приложи­ мый не только к области мысли, но и указывающий путь к решению математических задач. Постигая логику, я начина­ ла понимать и любить ее. Во время войны мои зубы подверглись опасности, одна­ ко мама верила в силу своих генов, верила в то, что она со­ здала достаточный резерв в своем ребенке для голодных военных лет. «Они — прекрасны, твои зубы, они выдержат все, — говорила она, когда я терла их щеткой, — они еще послужат тебе». И добавляла как неоспоримое: «Все зависит от наследственности». Она глубоко верила в-происхождение, или «конюшню», как она это с удовольствием называла, и продолжала отнимать у меня скудные порции молока, сыра и мяса, чтобы передать их своей матери. Моя чудесная дорогая бабушка получала львиную долю от рациона всех остальных членов семьи. Бабушка была самой прекрасной из всех женщин. Эле­ гантная, очаровательная, настоящая леди, совершенная во всех отношениях. У нее были темно-рыжие волосы и бар2* хатные глаза переменчивого цвета. Она была высокой и стройной, остроумной и веселой (когда хотела, умела выгля­ деть много моложе своего возраста). Она вышла замуж в семнадцать лет. Она носила дорогую одежду, и даже перчат­ ки делались для нее по заказу. Она задавала тон в моде, не желая этого или не интересуясь тем, что носил весь мир. Она любила лошадей и каждое утро ездила верхом. Проез­ жая мимо нашего дома, она останавливалась, когда я выхо­ дила в школу, целовала меня через вуаль, пахнущую утрен­ ней свежестью и духами. Моя мама никогда не критиковала ее поступки, даже тогда, когда она вторгалась в мой строгий распорядок дня. Бабушка осыпала меня любовью, нежнос­ тью и подарками. Она первая пробудила во мне любовь к прекрасному, начиная от картинок на шкатулках Фаберже, бледно-розового жемчуга, обвивавшего ее белую шею, и ру­ бинов на ее пальцах... Она разрешала мне балансировать своей туфелькой на пальце и при этом приговаривала: «Вот какими легкими они должны быть». С нетерпением я ожидала француза, кото­ рый приезжал к началу каждого сезона, чтобы принять зака­ зы на новую обувь. Кроме того, он привозил много обуви на примерку, но бабушка не разрешала мне присутствовать при этом. Она говорила: «Школа, конечно, дело более важ­ ное, хотя примерка обуви — это тоже серьезная вещь». В своем совершенстве она была реальной и как бы из мира­ жа — желанная и далекая, недостижимая и манящая. Ее за­ бота о близких была такой же страстной, как и ее любовь. Когда мы приходили к бабушке, то перед дверью ее дома мама так сильно щипала мои бледные щеки, что я вопила от боли. Мама не хотела, чтобы бабушка волновалась из-за моей бледности. И вот уже бабушка бежит вниз по широкой лестнице в своем узком шелестящем платье. Она снова и снова произносит мое имя, становится передо мной на ко­ лени, и мы обе, счастливые, раскачиваемся в нежном объ­ ятии. Мы говорим только о добрых вещах, о письмах с фронта, но никогда — о горе и войне. Моя мама старалась избавить бабушку от всех забот и неприятностей. Я уверена, она тратила на это немало сил и энергии.

Когда мы возвращались домой, она не говорила ни слова, иногда брала меня за подбородок, прижимала мою голову к себе и старалась идти со мной в ногу. В тот день, когда пришла телеграмма, из-за которой мама покинула дом, у нас появились два старших двоюрод­ ных брата и тетя. Я пыталась быть гостеприимной хозяйкой, не оставляя без внимания и свои прочие обязанности. С разрешения высшего командования мама поехала на русский фронт, чтобы «дать утешение своему мужу», как это говорилось в телеграмме. Он был тяжело ранен и нетранс­ портабелен. Вскоре после возвращения мамы домой отец умер. На лицо моей матери, на ее черное платье уже спадала черная вуаль вдовьей шляпы. Когда наступила зима, мама снова уехала, чтобы забрать с чужой земли гроб с телом отца. Но прежде она должна была взглянуть на него, установить его личность, а уж затем привезти на родину, в город, где жила его мать, — она ей предоставила право похоронить сына у себя. Материнскую любовь она ставила превыше всего. К тому времени большинство мужчин нашей большой семьи погибло на фронте. Обездоленные женщины, вдовы, собирались в нашем доме. Моя мать окружала их заботой и нежностью. Она считала, что им нужна помощь, что их по­ стоянно нужно поддерживать морально и физически, она переходила из одной комнаты в другую с чашкой бульона или цветочного чая. На этот бульон подчас уходил весь мяс­ ной рацион (в нем иногда можно было найти даже яйцо). А цветочный чай! Это была ароматная смесь, убаюкиваю­ щая и успокаивающая. Но вот наступила весна, а с ней и время генеральной уборки. Мама давала работу всем, всем находила дело. Мои тетки, двоюродные бабушки, старшие кузины представляли выразительную картину: они стояли на стремянках, на фоне белых стен, все в черных платьях. Они чистили, мыли, полировали, вешали гардины, сквозь которые пробивалось слабое апрельское солнце. Ужин уже не проходил в полней­ шей тишине, иногда даже слышался смех. Несмотря на то, что война еще продолжалась, ритм жизни и ее атмосфера заметно менялись. Правда, мама уже не бежала, когда звонили в дверь. Она двигалась спокойно, во всем ее облике была вялость бесконечно уставшего чело­ века. Больше она уже не ждала, как это было раньше. Ни­ когда никому не говорила она о своем горе, можно было только догадываться, как ей тяжело. Иногда, просыпаясь среди ночи, я видела ее спящей в одежде на моей кровати. Это делало меня такой счастливой — чувствовать ее рядом. Я продолжаю слышать ее слова: «Если бы я только могла спать!» — и ответ тетки: «Война всех нас лишила сна!» Войне, казалось, не будет конца. Мир — это то, что давно потеряно. Наши победы становились все реже и реже. Чтобы окончить войну, нужны победы, а нам следовало мо­ литься о них, молиться о мире, о погибших, которых мы уже не помнили. Слишком давно они покинули нас, еще за­ долго до своей гибели. Весть об их смерти ничего не изме­ няла. Просто сказать правду было легче, чем щадить слабые женские сердца. Мне хотелось как-то помочь близким, успокоить, умень­ шить их боль, но разве такое возможно? Вдруг я стала заме­ чать, что многое из того, что обычно воспринималось с ува­ жением, без критики, оказывалось фальшивым. Но размыш­ лять об огорчительных открытиях не хватало времени. Его целиком отнимали занятия в школе, требовавшие полного внимания. Это настолько утомляло, что после обеда мне приказывали отдыхать, что я охотно делала. Но даже не­ большой перерыв приводил в полный беспорядок мои дела, назначенные на вторую половину дня, к сожалению, слиш­ ком короткую. В семь часов вечера наступало время сна. Так продолжалось до тех пор, пока я не окончила школу. Сон до полуночи хорошо восстанавливает силы — удиви­ тельное средство! Мама была убеждена в этом. Я, как и все дети того времени, была истощена. Но ранний сон назна­ чался не только по этой причине. Мама говорила, что ее тоже отправляли спать в семь часов вечера и это беспрекос­ ловно выполнялось ею вплоть до замужества. Однако, по­ скольку утренний сон не так полезен, мне разрешали рано вставать, чтобы доделать неоконченные уроки, и в течение долгих месяцев я выполняла домашние задания еще до рас­ света при керосиновой лампе, дрожа от холода и усталости. Мы должны были экономить электроэнергию, топливо, чтобы спасти свою страну. Утром, днем и вечером мы ели брюкву. Из нее делалось все: и мармелад, и пироги, и суп, — словом, брюква была главной в нашем рационе. Хотя я была бледная и худая, на здоровье я не жаловалась. Днем и вечером нам давали еще картофель. Дорогие моя картофелины, теплые друзья моего детства! Летом, когда му­ чила жажда, мы пили так называемый лимонад — воду, под­ слащенную сахарином. За обедом или ужином пить нам не разрешалось, да мы и не замечали отсутствия молока или какого-либо другого напитка. Утром подавалось какао, раз­ бавленное водой. При посторонних просить чего бы то ни было считалось неприличным. Самодисциплине трудно научиться, но каждый взрослый помогал в этом, каждый ободрял нас, всем своим поведени­ ем давая нам хороший пример. То, чему нас учили, рассмат­ ривалось как само собой разумеющееся, никаких особых похвал за свои успехи мы не получали. Небрежность осуждалась, безрассудство, опрометчивость тоже. Каждая дискуссия с мамой заканчивалась фразой: «Потом ты будешь меня благодарить!» Молча, про себя, я продолжала спорить с ней, потому что наступает такой воз­ раст, когда начинаешь вступать в спор с теми, кто устанав­ ливает законы, требующие выполнения неудобных для тебя обязанностей. Из-за войны многие законы больше не имели силы. И то, что наше образование продолжалось так же, как и в мирное время, заставляло нас сомневаться в здравомыслии старших. Мы чувствовали себя и взрослыми и беспомощны­ ми одновременно. Почему вдруг мама придавала такое значение шнурова­ нию ботинок? Мне, например, это казалось совсем не важ­ ным. Даже когда я шнуровала ботинки доверху, она продол­ жала затягивать их еще туже. «Когда ты вырастешь, твои ло­ дыжки должны быть тонкими. Сейчас самое время об этом позаботиться». Я не разделяла ее интереса к моим лодыж­ кам, мне не нравилась туго зашнурованная обувь. Правда, свои лодыжки я рассматривала как ее собственность, поэто­ му мне было приятно сделать ей такое одолжение. Иметь тонкие лодыжки, равно как и тонкие запястья, — в этом тоже было нечто связанное с происхождением («конюш­ ней», как говорила мама), которому она придавала большое значение. Я любила это почти детское качество моей мате­ ри, оно приближало ее ко мне теперь, когда она казалась такой далекой в своем одиночестве. Мне говорили, что я похожа на отца, и я считала, что мне не очень-то повезло в этом. Мама же утверждала, что это хорошая примета. Дети, похожие на отца, должны быть счастливыми. Я мало что могу вспомнить об отце в каких-то подроб­ ностях, но его облик запомнила на всю жизнь. Он был вы­ сокого роста, импозантный, в блестящих сапогах, с прият­ ным запахом их кожи, с непременным хлыстом для верхо­ вой езды. Что-то всегда мешало мне отчетливо воссоздать его образ, и это что-то, конечно же, смерть. Те немногие мужчины, которых еще можно было встре­ тить, были старыми или больными. Здоровые мужчины на­ ходились на фронте. Наша детская жизнь среди женщин стала такой удобной и привычной, что мы уже с трудом могли себе представить, как снова среди нас появятся муж­ чины, чтобы вернуть себе главенство и роль хозяина в доме. Но однажды в нашем доме появился мужчина — кузен моей тети. Он заехал по дороге с Восточного фронта на За­ падный, и время, проведенное в его обществе, доказало, что я была права. С его приездом началось что-то невообрази­ мое: все время по лестнице раздавались шаги то вверх, то вниз, слышались резкие голоса, нетерпеливые возгласы, укоризненные крики, громыхание посудой в течение всего обеда;

словом, весь день был полон беспорядка. Здороваясь, кузен подошел ко мне, поднял меня высоко вверх, крепко поцеловал, а когда опускал на пол, железный крест на его груди зацепился за мое платье и вырвал из него нитки, как бы связав нас. Обращаясь к кузену, мама сказа­ ла: «Она становится взрослой, Джон». «Да, я знаю», — отве­ тил он. Мама взяла его под руку, и они вышли, их голоса становились все тише и тише, пока совсем не затихли. Как глупо все это было. Мама объясняла, что я стала взрослой, и в голосе ее звучали какие-то незнакомые интонации. Все пили чай в саду. Я делала уроки и слышала, как сме­ ялся кузен Джон. Его смех так гремел, что я закрыла окно. Прежде чем пойти спать, я обошла всех, желая каждому «спокойной ночи», — всем, кроме кузена Джона. Я вдруг решила не делать перед ним книксен, а только протянула руку. Не сомневаюсь, что все обрадовались, когда он уехал. После него кругом был пепел, пепельницы полны окурков, его рубашки защитного цвета плавали в большом тазу, в мутной воде с кусочками зеленого мыла. Я ткнула пальцем в пузырящиеся спину и рукава и неожиданно поняла: их пошлют кузену Джону на фронт. Идея показалась такой идиотской, что я убежала в любимое местечко на чердаке, свернулась калачиком и, полная отчаяния, плакала о кузене Джоне, о рубашках защитного цвета, об окопах, о пакетах с подарками, посланных женами, которые измучены ожида­ нием, которые просто устали надеяться и ждать. О войнах я знала из учебников истории. Я запомнила их причины, даты их начала и их конца. Война, которую я переживала сейчас, была для меня чем-то непонятным до того самого момента, пока настоящий солдат с фронта не вошел в наш дом, принеся с собой запах окопов, запах войны. Опасность, которой он подвергался и в которую снова ушел, поцелуй, который я ощущала до сих пор, его рубашки защитного цвета и сознание того, что он, навер­ ное, никогда больше не вернется — все это позволило мне ясно почувствовать, что такое война. После его отъезда эта атмосфера оставалась с нами, нам все еще слышалось эхо его медленных шагов в гостиной. Мне казалось, что до этого часа я жила в каком-то тумане. Я лежала на сундуке и горько плакала. «Я плачу о войне», — сказала я маме, склонившейся надо мной. Она приподняла меня и, тесно прижав к себе, произнесла: «Война скоро закончится». В темноте я не могла разглядеть ее лица, но по голосу поняла, что она улы­ балась. Одной из моих любимых пьес, которые я играла на скрипке, была «Серенада» Тозелли. Мама любила слушать мою игру. Иногда она делала это просто подходя к двери, иногда входила в комнату, садилась за рояль и аккомпани­ ровала мне. Я наказала себя и, как мне ни трудно было, ре­ шила, что до окончания войны «Серенаду» играть не буду. Вместо нее я играла «Колыбельную» Гуно. Чем сентимен­ тальнее были мелодии, тем больше они нравились мне. Но моя учительница их вовсе не любила, они были для нее табу. Я разучивала их сама, ни с кем не советуясь, давая им свою собственную интерпретацию, подчас полную сладчай­ шей меланхолии. Мне говорили, что у меня особый дар, особый талант к игре на скрипке. Для мамы это было вели­ чайшей радостью, и она хвалила меня за малейший успех. Я с удовольствием играла на скрипке, мне нравилось жа­ лобное звучание струн, но монотонные экзерсисы играть не хотелось. Рояль — другое дело. Мой педагог по фортепьяно любила Шопена, Брамса и многих других известных и неиз­ вестных композиторов. Правда, одних известных было впол­ не достаточно, чтобы заполнить часы занятий. Свободное время я проводила за упражнениями. На фортепьяно они намного легче, чем на скрипке. Дотрагиваясь до клавиш, чувствуешь, что звучание точное, не фальшивое. А когда иг­ раешь на скрипке, постоянно испытываешь страх, что звук окажется фальшивым. Чистота звучания рояля зависит от точности настройки, от строя инструмента, а не от музыканта, играющего на нем. Чистота звучания скрипки зависит больше всего от ис­ полнителя. Легчайшее нажатие пальца может полностью из­ менить точность звука. Я допускала мысль, что могла бы стать профессиональной пианисткой. Но не могла предста­ вить себя в роли профессиональной скрипачки, хотя до­ вольно сносно справлялась здесь со всеми трудностями. Ве­ роятно, чтобы вызвать во мне честолюбивое чувство, учи­ тельница любила говорить о славе, которую нельзя купить, которая достигается только работой, работой и работой! Педагог по скрипке была высокая, тонкая дама, всегда бледная, с удивительно красивыми руками... и очень длин­ ным носом. Когда она играла на скрипке, была видна не го­ лова, а один только ее длинный нос. Она часто говорила: «Знай, когда человек некрасив, жизнь его не бывает усыпана розами. Но когда он талант­ лив, то в царстве музыки, независимо от внешности, жизнь его всегда будет полна цветов». Я была уверена, что, говоря об этом, она имела в виду не только себя, но и меня. Я не была красива, знала это слиш­ ком хорошо, мне нравилось, что она так доверительно со мной говорила. Ее звали Берта. Так могли звать птичку, а может, и лису. Самое прекрасное, что у нее было, — это рыжевато-каштановые волосы. В течение нескольких лет она занималась со мной (после войны учительниц заменили учителя-мужчины), но я ничего не знала о ее личной жизни, теряла ли она, как другие, во время войны своих братьев, друзей. Она никогда не говорила о себе. Как-то зимой она пришла вся замерзшая, грела руки, терла их, дышала на них и долго держала в руках горячую чашку с чаем. Летом она дарила мне цветок или помидоры, выращен­ ные ею в ящиках на балконе. Помидорами она особенно гордилась. На Рождество она приносила зеленое, розовое или бледно-голубое стекло, упакованное в цветную бумагу, и каждый раз передавала со словами: «Это — для твоей мамы, положи под елку, а мы потом посмотрим, догадается ли она от кого». Она с удовольствием проделывала это каж­ дый год. Фамилия ее была Глас*. Она никогда не забывала спросить меня, догадалась ли мама, от кого подарок. А я не осмеливалась поинтересоваться, занималась ли она этой игрой в отгадки с другими учениками. Она первая подала моей маме идею, что я должна стать скрипачкой. Педагог по фортепьяно была совсем другая — круглень­ * Glas — стекло (нем.).

кая, уютная дама. Когда мы играли вальс в четыре руки, она весело смеялась, запрокидывая голову назад. Она была хо­ рошенькой и, вероятно, потому никогда не дискутировала о преимуществах и недостатках, которые может дать красивая внешность. У нее были незамужние дочери, были кузины, — словом, все ее родственники — женщины. Только у нее — из тех, кого мы знали, — никого не было на войне. Я была увере­ на, что именно поэтому она всегда веселая. Правда, мама говорила, что она по природе такая, такой родилась. Обыч­ но она дарила маме косынки, на которых рисовала кошечек и первые такты шопеновских вальсов. Косынки были силь­ но накрахмалены, и краски отслаивались, оставляя после себя дыры в нотном рисунке. Мама с большим уважением относилась к моим учителям и никогда не подвергала сомнению их решения, их методы или привычки, не говоря уже о подарках. Косынки бережно хранились в шелковистой бумаге, а цветные стекла лежали на видном месте на полке серванта. Была и такая учительница, которая не приходила к нам, не приносила подарков, наоборот, к каждому празднику она сама что-то получала от нас. Она занималась с нами гим­ настикой и проделывала удивительные вещи. Например, за­ крепляла мою голову в кожаный воротник со специальными ремнями для лба и подбородка и, подтягивая, подвешивала на этих ремнях к потолку гимнастического зала. Мне каза­ лось, что вот так, привязанная, я буду висеть вечно. Но эта экзекуция все же заканчивалась, я ложилась на стол, чтобы массироваться пенистым мылом. Все ученицы делали подобные упражнения, предназначавшиеся для того, чтобы растягивать позвоночник и шею, — иными словами, чтобы исправить нарушения, которые возникали в результа­ те неправильной осанки. Наша гимнастка своим резким, пронзительным голосом обычно отсчитывала: «Раз, два, три;

раз, два, три». Ко всем нам она относилась одинаково. Для нее мы были только телами, которые подвешивались под потолок, как колбасы в коптильне. Осанка была очень важным компонентом в нашем вос­ питании, и мы понимали это, однако подвешивание с тру­ дом выносили. Правда, потом, когда мы возвращались домой, вся эта экзекуция не казалась уже такой страшной. Мы были полны энергии жизни и здоровья. И еще одна учительница, о которой нужно рассказать, — о маленькой тихой женщине, похожей на мышку, которая приходила два раза в неделю. Она обучала меня вязанию крючком и на спицах. Закончив урок, она забирала с собой приготовленную для нее еду, аккуратно уложив ее в крас­ ную сумочку. Откуда мама это брала, всегда оставалось за­ гадкой. Я только знала, что у нее был какой-то тайник, где она хранила вещи, которые собиралась отдать. Учительницу звали Марта. Когда она однажды ушла без обычных трофе­ ев, мама окликнула ее: «Марта, Марта, где ты скрылась?» (Начальная строчка арии из известной оперы Флотова?) Это был тот редкий случай, когда я вдруг увидела Марту улыба­ ющейся. Она снова поднялась по ступеням к нашей вход­ ной двери и, улыбаясь, показала свои острые, отточенные зубки. Когда мама купила мне лютню, в круг преподавателей вошла новая учительница. Она во многом отличалась от всех остальных. Была совсем юной, с соломенными волоса­ ми, заплетенными в косу. Она носила крестьянские блузы, черный шерстяной жакет и говорила с сильным баварским акцентом. Жила она у больной сестры, муж которой был врачом и находился, конечно, на фронте. Девушку звали Марианна. Казалось, она мало что знает о войне. Она пела народные песни, а я любила слушать ее чистый сильный голос. С большой охотой я тоже стала под­ бирать разные ленты для моей лютни. Одни были раскраше­ ны, другие вышиты, на некоторых имелись даже тексты песен. Ленты, словно красочный букет из полевых цветов, качающийся на ветру, склонялись в ту или иную сторону, в зависимости от положения лютни во время игры. Я начала петь коротенькие баварские и австрийские песни под аккомпанемент лютни, с которой провела много прекрасных часов, предаваясь мечтам. «Мечтать совсем не­ плохо, — говорила мама. — Но только не будь бездумной!» Лютня была лакированная, темно-коричневого цвета, с узенькими черными полосками вокруг овального корпуса. Я очень ее любила и каждый вечер, прежде чем пойти спать, обнимала ее. Правда, я чувствовала себя виноватой перед скрипкой, потому что не испытывала к ней таких нежных чувств. Каким-то образом я сумела находить маленькие радости на протяжении всего моего отрочества. Мама, как всегда, была крепостью, противостоящей всем бурям, угрожавшим ей и ее принципам. Война закончилась. О политике тогда я не знала ничего. Мы ходили в школу, на уроки, на концерты, на литературные диспуты — ничто не могло помешать нашему образованию. Мне повезло: у меня было чудесное детство. Даже не­ смотря на то, что мы нуждались, что я потеряла отца, — юность моя была прекрасна. Я продолжала свое образова­ ние, меня научили обходиться без «хороших вещей». И, как говорят сегодня, я окончила школу хорошо воспитанной. Возможно, этому помогало и то обстоятельство, что моло­ дых людей старались тогда оградить от ужасов войны и ее последствий. Такого рода прикрытие предохраняло нас от свойственных неопытной юности поспешных, скоропали­ тельных суждений о политике и правительстве. Быть всегда «против» — дело легкое, но не творческое. Критиковать легко. Управлять — уже совсем другое дело. Так нас учили. А вот и еще один ценный урок, вынесенный мною: «Держи язык за зубами, если не можешь предложить что-то взамен того, что тебе не нравится. Жизнь будет хороша, если ты сам сделаешь ее такой». Жизнь была прекрасна, и во многом благодаря моей ма­ тери. Но вот я стала замечать перешептывание теток с мате­ рью и вдруг услышала слово «интернат». К тому времени у меня появился новый учитель-скрипач. Заниматься я приходила к нему домой вместе со своей гувернанткой. Она была англичанкой, и должна была по­ правлять мой «школьный английский», к которому я испы­ тывала отвращение. Гувернантка была милой, симпатичной женщиной, но я ее не любила. Я понимала, что общение со мной — это ее работа. Пока я занималась, она ждала меня в гостиной и пила чай. Теперь много времени у меня уходило на занятия, на­ много больше, чем до сих пор, так что свободного времени практически не оставалось. К тому же в семь часов я от­ правлялась спать. Исключения тут были редки, и «лучом света» оставались концерты и театральные представления. Я ходила в оперу, смотрела все классические пьесы, Шекс­ пира, греческие трагедии — словом, все, что годилось для наших юных умов. Жизнь постепенно входила в нормаль­ ную колею..Выражение «нормальную» мало что мне говори­ ло, я вообще не знала, что такое «нормальная» жизнь. В доме стало тихо. Мама еще носила траур, но темная вуаль уже не закрывала ее лицо, тетушки тоже не носили вуали. Все вдовы будто привыкли к своей судьбе и осушили слезы. Однако горе и скорбь оставались в душах, я это чувствовала. Горе — это всегда сугубо личное, я уже понимала это: я ходила на многие протестантские похороны и видела, что в присутствий посторонних люди скрывали свои чувства, они не плакали. Позднее я была на многих еврейских похоронах и пришла к убеждению, что тут обычаи намного человечнее. Скорбящие могут плакать, причитать, словом давать выход своей боли. Нас, наоборот, учили скрывать наши чувства. Так была воспитана и я. До сих пор я следую этим принци­ пам и не могу выставлять на всеобщее обозрение свое, глу­ боко личное. Пансионат-интернат, который поначалу возник как некая туманная угроза, стал реальной действительностью. Меня по­ слали в Веймар — город Гете, город моего идола. На протя­ жении всех школьных лет я боготворила Гете, и неудивитель­ но, что оставалась под его большим влиянием всю жизнь, он был моим кумиром. Его философия, которая направляла меня и моих одноклассников в период становления нашей личности, возможно, была близка мне еще потому, что я ос­ талась без отца, а мне так нужен был мудрый руководитель. Когда я узнала, что еду именно в Веймар, я почувствова­ ла себя счастливой, хотя трудно и больно было расставаться со своими близкими. Но... как всегда, я повиновалась.

Школа холодная, улицы чужие, даже воздух иной, не такой, как в нашем большом городе. Никого рядом — ни мамы, ни близких, не было даже убежища, чтобы укрыться и дать волю слезам. Мы спали по шесть человек в комнате. Я росла в обеспе­ ченной семье, привыкла иметь свою комнату, и поэтому мне приходилось труднее, чем другим ученицам. Вероятно, в таком воспитании заложен большой смысл, но вполне ес­ тественно, что понять все это можно лишь гораздо позже. А пока вы страдаете, ночи напролет лежите без сна, еле сдерживая рыдания, тоскуете по маме, по дому. Но в конце концов вы привыкаете ко всему, перестаете плакать и учи­ тесь исполнять свои обязанности вне зависимости от своих чувств. Все регламентировано: по улицам надо идти по двое, слыша за собой шаги следующей пары (не знаю почему, но я всегда была в первой паре). Вы проходите мимо людей, идущих за покупками или непринужденно разговариваю­ щих, и чувствуете свое отчаяние, заброшенность. Мы плакали, читая «Страдания молодого Вертера», и нам хотелось кричать от восторга, что такой великий человек понимал наши юные души. Все молодые люди считают, что их никто не понимает. Так было испокон века, это общая болезнь молодежи. Ничего нового. Однако, что касается развития, пока переживается «болезнь роста», необходимо влияние поэзии, нужно некоторое воспитание чувств, нужна музыка, звучащая в тайниках души. Об этом я рассказываю только для того, чтобы знали, что я чувствовала тогда, во время пребывания в Веймаре, какой я испытывала восторг любви, переполнявшей все мое юное существо. Это освещало мою жизнь и уберегало от дурных влияний. У меня был кумир. Я вчитывалась в каждое его слово, следовала каждому его совету и считала его своим руководи­ телем в жизни. Меня и сейчас ведет мудрость Гете. Все, что я получала оттуда, шло мне на пользу. Его дом, его город стали моим прибежищем. Женщины, которых он любил, со­ перницами. Многие мои «биографы» сообщали, что я будто бы роди­ лась в Веймаре. Это неправда. Но Веймар действительно стал моим «вторым домом», каждый житель которого в той или иной степени казался отмеченным печатью Гете. Его дом, его сад, дом его большого друга госпожи фон Штайн — все это было для нас святыней, сюда мы ежеднев­ но ходили очищать свои души. Пусть это было ослепление, но оно, будучи направлено на великого поэта и мыслителя, не имело ничего общего со слепым увлечением сегодняшней молодежи поп-музыканта­ ми и певцами. Гете делал нас неуязвимыми для всех искушений, кото­ рым могли подвергнуться души и сердца молодых людей. Мое воспитание и влияние Гете дали мне именно те мо­ ральные принципы, которым я осталась верна на всю жизнь. Те из нас, кто занимался музыкой, имели разрешение три раза в неделю ходить в оперу. Какая радость была нахо­ диться в этом волшебном мире очарования ослепительных голосов и чудесного звучания скрипок! Все, что имело отно­ шение к театру, миру музыки, всегда окрашивало наши же­ лания и мечты. Время моей юности было замечательно. Мы не подозре­ вали, что такого избытка радости уже никогда больше не будет, мы просто наслаждались всем прекрасным. Каждые три недели ко мне приезжала мама. Мыла мои волосы, наводила порядок в комнате, которая и без того всегда была аккуратно убрана. То, что мать приезжает в другой город только затем, чтобы помыть голову дочери, наверное, в наши дни трудно представить. Но мама очень гордилась моими волосами и хотела, чтобы они оставались такими же прекрасными. Уве­ ренности, что я сама могу справиться, у нее не было. Были и другие матери, которые приезжали «чистить перышки своим птенцам». Я плакала, когда, уезжая, мама говорила «до свидания». Несмотря на тоску по дому, музыка делала мое пребыва­ ние здесь прекрасным. Время, когда я не занималась музы­ кой, казалось скучным. В математике я была слаба, языки же и история, наоборот, давались легко. Но вот наступил роковой день: день окончания школы. Нужно принимать решение — оставаться ли в интернате и продолжать дальнейшее обучение или возвращаться домой. Приехала мама. Преподаватели по скрипке и фортепьяно ручались, что я как музыкант смогу достигнуть многого. Ре­ шение было принято такое: перевести меня в другой панси­ он здесь же, в Веймаре, и продолжать музыкальное образо­ вание. Жизнь стала еще прекрасней — музыкой я могла за­ ниматься столько, сколько хотела. Я сама распоряжалась своим временем, сама составляла свою программу, ежеднев­ ное расписание. Позволяла себе ходить в концерты, оперу, театры, посещать библиотеки и совершать длительные про­ гулки. Регулярно я писала маме, и так же регулярно она от­ вечала мне. Но вот попутный ветер изменил свое направление. В Веймар совершенно неожиданно приехала мама, с тем чтобы отвезти меня в Берлин. Ей стало страшно за меня, она едва отвечала на мои недоуменные вопросы. Может быть, она беспокоилась о моем здоровье — я была далеко и она не могла ежедневно опекать меня;

может быть, беспо­ коилась о моей нравственности — одна в чужом городе... Одним словом, я уезжала домой. Мама дала мне время попрощаться с подругами, учителя­ ми. С грустью в последний раз пошла я к дому Гете, его саду. Я привыкла слушаться и не возражать. Молча я уезжа­ ла домой. У меня появился новый учитель по скрипке. Это был профессор Флеш из музыкальной академии. После много­ численных прослушиваний, которые казались бесконечны­ ми, он взял меня в свой класс. Началась новая жизнь. Бах, Бах, Бах — и ничего другого! Упражнения по восемь часов в день доводили меня и моих соучениц до полного изнеможения. Я первая сошла с дистанции. Стала болеть рука, и так сильно, что я не могла играть. Врачи установили причину: воспаление сухожилия безымянного пальца левой руки. На руку наложили гипсовую повязку. Это был тяжелый удар. Хотя я знала, что никогда не стала бы первоклассной скри­ пачкой, никогда не стала бы выступать в концертах. Моя мама страдала еще больше меня. Драгоценную скрипку, ко­ торую она купила для меня, завернули теперь в шелковый платок и положили в черный футляр. Еще одна ее мечта была разбита. Впервые в своей юной жизни я осталась без дела. Домашние занятия продолжались, но все это казалось не таким важным, как в школе. Снова и снова перечитывала я Гете, словно боялась порвать цепь, которая нас связывала. Однажды я открыла для себя Райнера Марию Рильке. Я говорю «открыла», потому что в школе нас не знакомили с его произведениями. Теперь у меня Появился новый бог, второй,в которого я верила. Я находила его стихи такими прекрасными, что многие из них учила наизусть, и меня все подмывало громко декла­ мировать их. Мама постепенно утешилась. Она даже надеялась, что моя рука поправится. Она считала, что всегда нужно быть занятой делом, и поэтому одобряла мое увлечение чтением. «Делай что-нибудь», — говорила она, когда видела, что я слишком размечталась. Я и сегодня слышу ее голос и «делаю что-нибудь», все время «что-нибудь делаю». Наконец наступил день, когда сняли гипсовую повязку. Рука моя отекла и была совершенно неподвижна. Опять те­ лефонные звонки докторам, но их приговор был почти еди­ нодушным: играть на скрипке я вряд ли смогу. В те дни я очень тосковала по отцу, и я уверена, что подобное чувство переживала и мама. Ей не хватало мужа, хотя бы для того, чтобы знать, как жить дальше. Стихи Рильке... Здесь нет места, чтобы напечатать все стихотворения, которые разрывали мне сердце и одновре­ менно делали меня мужественной. Я окончательно отказалась от скрипки. И хотя это могло показаться неожиданным и странным, решила проверить свои возможности в театре, поскольку только там ценится красота произнесенного слова. Это только «проба сил», ска­ зала я маме, которая поначалу не одобряла моего решения. В Берлине находилась известная театральная школа Рейнхардта5 туда-то я и пошла попытать счастья. ;

На прослушивании я хотела читать стихи Рильке, но мне сказали, что это недостаточно эффектно для театра, и я вы­ брала роль девушки из пьесы Гофмансталя «Безумец и смерть». Принимали экзамен солидные господа, сидевшие в мяг­ ких глубоких креслах. Их было много, они окидывали нас суровыми взглядами. Для исполнения была выбрана молит­ ва Маргариты из «Фауста». Когда наступила моя очередь, я вошла в комнату и мне вдруг предложили опуститься на колени. Это показалось не­ сколько странным. Я медлила. Тогда один из экзаменаторов бросил мне под ноги подушку. Я спросила: «Зачем это?» Он ответил: «Чтобы вы могли стать на колени». Я знала, что у Маргариты, когда она молилась, не было никакой подушки. Но все же выполнила то, что от меня требовали, — опусти­ лась на подушку и проговорила свой текст, правда, подушка все время очень мешала. Мне предложили прийти на следующее утро. Теперь девушек оказалось так много, словно мы были в обычной школе. Я обратила внимание на одну из них — ее звали Грета Мосхайм. Позднее она стала очень известной артисткой, тогда же, как и все мы, она пыталась покорить строгих экзаменаторов. Нас приняли в школу Рейнхардта, и это уже был шаг вперед: нас заметили. Мы выбрали для себя «опасную карь­ еру», как нам говорили, но нас это не смущало. Сил было много, а опасна или нет жизнь, в которую мы вступали, не имело значения. Самое главное — это было увлекательно. Мы трудились, выполняя порой сложнейшие задания педа­ гогов, которые передавали нам свои знания, опыт. Мы учи­ лись. Мы учились достижению цели, даже если она была далека и не очень ясна. Каждый день я рассказывала маме о занятиях, о том, чего мы достигли или пытались достичь. Она выслушивала все терпеливо и с большим вниманием. Подобно всем молодым людям, я была плохо информи­ рована о том, что происходило вне нашего маленького мира. Мы совершенно не интересовались политикой. Сегодня многие, возможно, не поймут этого. Молодые люди сейчас находятся в гуще политики и чутко реагируют на действия правительства. Мое же поколение, особенно девушки, ни о чем не хотело знать, кроме своего дома, замужества, детей... Они оставались такими же, когда выросли, а страну охвати­ ла инфляция. Что касается меня, то я мало знала об ин­ фляции как таковой. Я видела, что цены скачут как сума­ сшедшие, но, как и другие женщины, принимала это как должное. С наивностью, свойственной молодости, мы ду­ мали, что страшное смятение ненадолго, оно скоро прой­ дет. Всего важнее для нас были наши собственные пробле­ мы, нам не хватало ни времени, ни охоты доискиваться причин лихорадки, которая трясла Германию в двадцатые годы. Значительно позднее я поняла, что все происходив­ шее тогда не оставило во мне никакого следа, и, пожалуй, мне повезло. Наша школа находилась в верхнем этаже театра. Профес­ сора Рейнхардта мы никогда не видели, но питали к нему глубокое уважение. Сам он не преподавал, нас обучали пёдагоги, которых он приглашал. Мы прилежно работали, за­ нимались и играли роли, которые нам поручали. Когда я стала уже известной актрисой, я слышала, что Макс Рейнхардт будто бы говорил, что это он «открыл» меня. Увы, к сожалению, это неправда. Тогда я, как актри­ са, не представляла ничего особенного и понимала это. Грета Мосхайм и я играли всевозможные роли в различных пьесах, но мы не были избранными. Грета Мосхайм стала первой, кто оставил всех нас далеко позади. В то время Рудольф Зибер работал ассистентом у режис­ сера Джо Майя6 который снимал в Берлине фильм «Траге­, дия любви». Он отправился в школу Рейнхардта. Его приня­ ли по-королевски. Ему пришла идея нарушить правила и «профессиональных» статистов, которые приглашались обычно, заменить незнакомыми лицами. И случилось так, что Грета Мосхайм и я пошли на сту­ дию представиться Зиберу. Он сказал, что ищет demi mondaines (дам полусвета) — употребительное в то время выра­ жение. Грету Мосхайм он сразу нашел слишком похожей на леди;

что же касается меня, то я должна была прийти на следующий день. Я очень гордилась тем, что он выбрал именно меня и что я не выглядела слишком юной и невинной, какой была в действительности. Позднее Грета Мосхайм сыграла главную роль, о которой мы все мечтали, в «Старом Гейдельберге», сомнительной, но пользующейся успехом мелодраме. Мы все также надеялись получить какую-нибудь роль в этом спектакле. Грета выгля­ дела очень чистой и непорочной, а я — нет. Провожая ее на первую репетицию, мы плакали, шумели, желали ей счастья и удачи. Шло время, занятия в театральной школе продолжались, я постигала тайны сценического мастерства, учила множест­ во ролей классического репертуара, хотя была уверена, что играть их никогда не буду. Простодушные девушки — такое амплуа я предпочла для себя даже в современных пьесах. Но все, что я выбрала для экзаменов, было забраковано: сенти­ ментальность, как мне сказали, не давала возможности до­ статочно раскрыться моим способностям. Тогда я стала разучивать роли «женщин-разлучниц». Они мне не нравились, но я честно их учила. Когда пришли оче­ редные экзамены, я была готова, как мне казалось, поразить экзаменаторов исполнением «фатальных женщин» («femme fatale»). Но, увы, я снова провалилась. Объясняли это тем, что я была слишком юная и неопытная для подобных ролей. Возможно! Но я не теряла бодрости духа;

воспитан­ ная на принципе никогда не распускаться, я продолжала свои занятия. Моей маме теперь было намного легче: я оставалась дома, читала, учила, а что учила — не имело для нее значе­ ния, пока я держала нос в книге. Она не любила ни «театр», ни «кино», она просто мирилась с этим, вероятно, в надеж­ де, что появится кто-то, кто заставит меня забыть обо всем этом. Так я и жила. Мы продолжали играть небольшие роли в различных пьесах. Одна из наших актрис, Анни Мевес, не раз звонила мне по телефону и говорила: «Ты не смогла бы сыграть мою роль, там всего одна фраза. Мое платье тебе как раз впору, но никому не говори об этом. Просто выходи, сейчас я тебе скажу, на какой реплике. Бери карандаш и записывай...» Я выполняла просьбы. Много чужих театров, чужих реплик... Роли немного­ словные, однако кто-то ведь должен был делать это. Анни Мевес развлекалась в дансинге, а я заменяла ее. Можно легко представить, сколь незначительными были эти роли, если никто не замечал ее отсутствия. Иногда она да­ вала мне особые инструкции, как, например, в пьесе «Вели­ кий баритон» с Альбертом Вассерманом7 А именно: не за­. стегивать на перчатке последнюю кнопку, тогда можно будет протянуть руку для поцелуя. По ходу пьесы я должна была вместе с другими актерами идти за кулисы к певцу. Моя единственная реплика состояла из нескольких слов: «Вы были великолепны!» Во многих пьесах приходилось безмолвно топтаться на одном месте, но и в этом случае я тщательно готовила свои роли. Грим зачастую занимал го­ раздо больше времени, чем сама роль. Звезды, занятые в постановке, никогда не говорили с нами, но в каждом спектакле мы имели возможность на­ блюдать их игру и восхищались их мастерством. Однажды появилась пьеса, в которой я была «молчали­ вым наблюдателем» — пьеса Франка Ведекинда «Ящик Пандоры». Пусть не покажетсь странным, но я не имела ни малейшего представления, о чем шла речь. Не знаю этого и сейчас. Я появлялась на сцене только в третьем акте. Единственная настоящая роль была у меня в пьесе Бер­ нарда Шоу «Родители и дети». Здесь требовалось сказать уже несколько фраз, после которых в зале раздавался смех — первая реакция публики в моей так называемой сце­ нической карьере. Я вспоминаю случай, который произошел на спектакле, поставленном Рейнхардтом в Камерном театре, где главную роль играла Элизабет Бергнер8. Очень красив был выход актрисы — она спускалась по широкой лестнице. На сцене стоял стол, за которым четверо играли в бридж, одной из них была я. И мне следовало ска­ зать только два слова: «Я — пас». А одеть меня собирались в светло-серое вышитое платье. Каково же было мое удивле­ ние, когда, придя на примерку, я увидела, что платье выши­ то только на спине. Я поинтересовалась, когда же вышивка будет готова полностью. Мне ответили, что я сижу за сто­ лом спиной к зрителям и нет необходимости вышивать пла­ тье спереди... Я вспоминаю эту историю только потому, что она ярко показывает, сколь незначительной была каждая моя роль и я сама. Но вернемся к пьесе. Мизансцена (спиной к публи­ ке) давала возможность видеть выход Бергнер — как она спускается по лестнице, а затем произносит: «Проклятие!» Я была в таком восторге от того, как она произносила это слово, что забыла сказать свои: «Я — пас». Да это было и не важно: никто не заметил отсутствия моей реплики. Когда сегодня я читаю рассказы о своих артистических успехах того времени, приходится только улыбаться, но это удается не всегда. Для роли в фильме «Трагедия любви» Рудольф Зибер предложил мне обзавестись моноклем. По тем временам это считалось вершиной порока. Несмотря на это, мама дала мне монокль моего отца, который она хранила долгие годы. Готовясь к съемкам, я старалась выглядеть старше, более опытной, репетировала дома в мамином платье, отрабатывая походку светской дамы. Каждый день я докладывала о про­ деланной работе Рудольфу Зиберу, в которого влюбилась по уши со второй нашей встречи и оставалась влюбленной в течение многих лет. В платье моей матери, с волосами, завитыми в сотни мелких кудряшек, — прической, сделанной усталым парик­ махером (которому мы, новички, были совершенно безраз­ личны), — с моноклем моего отца я появилась на студии и предстала перед своим будущим мужем... Я была слепой, как летучая мышь, но зато монокль был на месте. Выгляде­ ло все очень смешно, и, наверное, Зибер, увидев меня в таком «великолепии», не мог не посмеяться в душе, но ничем не обнаружил этого. Более того, он предложил мне еще одну небольшую роль. Я полюбила его, конечно, не за это, а потому, что он был красивый, высокий, белокурый, умный. Он обладал всем, что могло покорить молодую де­ вушку. Единственный его недостаток — он не интересовался «молоденькими девушками»... В то время у него был пыл­ кий роман (так говорили) с дочерью режиссера фильма, очень красивой женщиной, тоже киноактрисой. Что же ка­ сается меня, я страдала. К счастью, сцены «в зале казино» много раз повторялись и я, участвуя в массовке, снова и снова приглашалась на студию. Я видела его, но он не обра­ щал на меня внимания. Дома говорить обо всем этом я не могла. Моя мать, буду­ чи довольно замкнутой, никогда не обсуждала мои приклю­ чения в «мире кино» — выражение, которое ей было нена­ вистно. Ее отношение к кино было такое же, как к цирку. Наверно, во сне и наяву ее мучил страх, что я соблазнюсь жизнью во грехе. Она не знала тогда, что у меня был панцирь, защищав­ ший от подобной жизни. Она сама его сотворила. Храни Бог каждую женщину от того, чтобы в молодые годы стать вдовой, как моя мать. Природа устроила так, что рядом с женщиной должен быть мужчина. Он думает логич­ нее, чем мы. Возможно, это заложено в клетках его мозга. И я совершенно определенно знаю: для решения различных проблем ясное мнение мужчины — лучшее средство привес­ ти в порядок свою собственную запутанную голову. Но, когда нет мужчины, нужно одной справляться со всеми проблемами. Это и приходилось делать моей маме. Однако вернемся к моменту моего появления на студии в необычном и смешном виде: меня подвели к игорному столу и показали, что нужно делать. Зибер сам показывал, как я должна двигаться, и иногда, торопливо проходя мимо, смотрел на меня. Безнадежно влюбленная, ждала я этих ко­ ротких встреч. Мои съемки продолжались три дня. И вот теперь я заявила маме: «Я встретила человека, за которого хотела бы выйти замуж». Она не упала в обморок и встретила известие спокойно. Только сказала: «Если это так, давай подумаем, что можно сделать». Она никогда не разрешала мне встречаться с Рудольфом Зибером вне студии, как бы часто он мне ни звонил, пыта­ ясь пригласить поужинать или отправиться на машине на прогулку. Но он не сдавался. Он нанес визит (о чем предваритель­ но договорился), правда, после этой встречи мама не стала счастливее. Конечно, со временем он понял, что роль ко­ кетки я играла только в фильме, а не была ею в жизни, иначе не стал бы так упорно преследовать меня. Он был добрым, настоящим интеллигентом, учтивым и вниматель­ ным, он делал все, чтобы я могла положиться на него. Это чувство доверия друг к другу оставалось неизменным всю нашу совместную жизнь. Мы обручились, а через год поженились. До свадьбы возле нас всегда был «гувернер», всегда чужие глаза — мы никогда не оставались одни. Рудольфу Зиберу нужно было иметь терпение Иова, чтобы не обращать на все это внима­ ния. Мама дала согласие на нашу свадьбу и собственноручно сплела миртовый венок. Церковь была заполнена до отказа. Члены нашей семьи — в военном и штатском. Я, перепол­ ненная сентиментальными и поэтическими чувствами, пла­ кала, глядя на Зибера, и удивлялась его спокойствию. Он любил меня всем своим существом, но не был таким сенти­ ментальным, как я. Чувствительности он предпочитал глу­ бокое чувство. Нелегкая была у него жизнь, особенно в то время, когда мы только поженились. Хотя бракосочетание и совершили в соответствии с обычаями, он чувствовал себя в нашем доме посторонним. Что касается меня, то в силу неопытности я не могла перекинуть мостик между ним и моей семьей. Я считала, что если я его люблю, то и все должны его лю­ бить. Рудольфа Зибера с большим радушием стали прини­ мать в кругу моей семьи после того, как стало известно, что я жду ребенка. Он работал в кино и месяцами кочевал по свету. Он привозил меня к маме, когда уезжал, чтобы я не оставалась одна. Я ни на что не обращала внимания. Целиком была захва­ чена чудом растущей во мне жизни. Мне казалось, что до меня этого никто никогда не переживал. Я была исключе­ нием! Пожалуйста, не смейтесь, но я действительно так ду­ мала. Я была единственной женщиной, которая носила под сердцем ребенка! Когда мой муж вернулся, мы вместе выбрали имя для на­ шего ребенка, которое должно было стать олицетворением надежд и мечтаний: Мария. Она родилась. В крике и страданиях произвела я на свет свою дочь. Ничего нового в этом не было! Я кормила ее в течение девяти месяцев. Женщины, которые не кормят гру­ дью своих детей, упускают не только собственное счастье, но и вредят здоровью детей. Она была нашим счастьем. Дом без ребенка не дом, не очаг. Вся вселенная как бы перевернулась! Все сосредоточи­ лось на одном: на ребенке в детской кроватке. Ничего не осталось от прежней жизни. Все сконцентрировалось на этом чуде, которое лежало на маленькой белой, особо вы­ стиранной простынке и тихо дышало. Подарок небес! Каким печальным стал тот день, когда я не могла больше дать ей молока, хотя литрами пила чай, галлонами — пиво и следовала любому совету. Через девять месяцев молоко кон­ чилось. Боже, как я ревновала ее к молочной бутылочке! Я долж­ на была приготовить все сама, и нужно было показывать до­ чери, как пьют из бутылочки. Она была против так же, как и я. Но что делать? Позднее, спустя несколько месяцев, она спала уже целую ночь без всякого кормления. Я снова могла работать в театре и в кино. Снова, как и прежде, исполнять маленькие второстепенные роли в неиз­ вестных фильмах. Но вот однажды наметился некоторый сдвиг: меня по­ просили прийти к господину Форстеру Ларринага в очаро­ вательный крошечный театр на Курфюрстендамм, который также относился к группе театров Рейнхардта. Там проходи­ ли прослушивания актеров для участия в «литературном ревю». Оно коренным образом отличалось от других ревю — это было нечто новое. Меня спросили, могу ли я спеть. «Да, немного», — ска­ зала я нерешительно. Когда я вошла в зрительный зал, он был освещен. Обыч­ но на прослушиваниях единственная лампочка освещает бо­ язливые лица претендентов. Не могу сказать, что мне было страшно. Я беспокоилась только из-за пения. Мне дали ноты и текст песни, которую нужно было спеть. На этот раз мои музыкальные занятия помогли — я быстро выучила ме­ лодию. Слова запомнились легко;

по-моему, они даже были остроумны. Ревю называлось «Это носится в воздухе», текст Марцеллуса Шиффера, музыка Миши Шполянского9 (позднее оба стали очень известными). Моя песня стояла в самом начале ревю;

следовательно, роль не очень важная, да ничего другого я и не ждала. Действие происходило в унмвермаге. Песню я исполняла от имени женщины, жаждущей что-нибудь купить на рас­ продаже, независимо от того, нужно ей это или нет. Оркестр располагался в маленьком закутке перед.парте­ ром, поскольку это был драматический театр и не предна­ значался для ревю. За пианино сидел худой молодой чело­ век. Он взял несколько аккордов и дал знак начинать. То­ нальность была высокой. Из моего горла вырвался жалкий детский звук, который, скорее, походил на хрип, нежели на голос. Режиссер крикнул: «Стоп! Следующий!» Шполянский попросил: «Давайте еще раз попробуем. Я дам ниже тональность». Следующая претендентка вернулась в кулису, а я стояла совсем потерянная: не хотелось разочаровывать композито­ ра. Мы начали песню снова, на этот раз тональность была ниже, а результат все тот же. Шполянский несколько раз менял тональность, пока наконец, к своему удивлению, я не услышала собственный голос, раздавшийся в маленьком зале. Шполянский установил тональность, переговорил с музыкантами и режиссером, который утвердительно кивал. Других претенденток отправили домой, а меня утвердили на роль. Я подошла к оркестру, поблагодарила композитора и только хотела попрощаться с режиссером, как вдруг увиде­ ла, что все повернули головы к входу. Марго Лион10— звез­ да ревю — вошла в просмотровый зал, чтобы приветствовать режиссера. Она шла в сопровождении мужчины, который был не только ее мужем, но и автором шоу — Марцеллусом Шиффером. Мне казалось, что говорили обо мне, она все время обо­ рачивалась, рассматривая меня. Это была женщина редкой красоты — узкое лицо с носом Нефертити, весь ее тонкий, стройный облик походил на стрелу. Француженка, она пре­ красно говорила по-немецки. Стиль ее пения — «ультрамо­ дерн», по определению известных критиков;

он восприни­ мается таким и сегодня, много-много лет спустя. Во время репетиций она поглядывала на Марцеллуса Шиффера, но, будучи прекрасной артисткой, всегда находила свое собст­ венное решение, вплоть до мельчайших деталей. Прошла неделя репетиций, и я была приглашена в ее гардеробную. Своими бледно-голубыми глазами она огляде­ ла меня критически с головы до ног. Тут были автор, ком­ позитор, режиссер и еще несколько человек, которых я не знала. Говорили о новой песне, предполагалось, что испол­ нять ее мы будем вместе. Мне показалось, что я что-то не так поняла. Что же случилось?! После того как я несколько пришла в себя, мне объясни­ ли, что речь идет о пародии на «Сестер Долли». Мы обе, в одинаковых платьях, должны появиться на авансцене, ис­ полняя песню «Мой лучший друг». При этом двигаться должны так, чтобы закончить песню в центре сцены. По-немецки слово «друг» — мужского рода, но оно может быть применимо и к женщине. Естественно, в песне слово «друг» означало «подруга». Строчка текста с этим сло­ вом повторялась снова и снова много раз. Сегодня многие популярные песни строятся по такому же принципу повто­ рения, разница в том, что Марцеллус Шиффер давал эти повторы в разных вариациях. Платья для нового номера изготовлялись в большой спешке, и я была очень горда тем, что согласились с моим предложением: выступать в костюмах черного цвета и, ко­ нечно, в больших шляпах. Когда я в первый раз увидела наши костюмы, они пока­ зались мне несколько траурными, и я предложила оживить их букетиками фиалок. О значении этих букетиков я ничего не знала, просто любила фиалки. Но с появлением в Герма­ нии пьесы Эдуарда Бурде «Пленный» бедные фиалки стали олицетворением лесбийского начала. Критики писали тогда об «андрогинной песне», упоми­ ная фиалки, которые прикололи к костюмам обе исполни­ тельницы: одна — «звезда», другая — «умеренно одаренная новенькая». Я не отваживалась спросить Марго Лион, что она думает по этому поводу, боялась показаться глупой. В ревю песня имела большой успех. К ее финалу выходил Оскар Карлвайс и пел с нами последний рефрен. Это шоу, как утверждали, намного опередило свое время. Да и мои старозаветные понятия — тоже. На сцене — ника­ кой декорации, только мягкий задник. Каждый раз он под­ свечивался по-другому и давал простор зрительскому вооб­ ражению. В шоу у меня была и другая песня — «Клептома­ ны». Я ее исполняла с известным актером Хубертом Мейеринком. Персонажи, которых мы изображали, воровали не с целью обогащения, а в результате психического расстройст­ ва на сексуальной почве. Эту ситуацию, в отличие от предыдущей, я понимала. Я ни с кем не подружилась в театре, где играла каждый вечер в течение многих месяцев. С благоговением я смотре­ ла на звезду шоу — Марго Лион, но никогда не подходила к ней за кулисами. Я не пропускала ее коронных номеров, таких, как «Грустный час!». Мне нравилась ее песня «Невес­ та», которую она исполняла в подвенечном платье. По­ скольку я участвовала в шоу, мне разрешали стоять за кули­ сами. Но, повторяю, я никогда не подходила к Марго Лион, поскольку никогда не осмелилась бы обратиться первой к тем, кто стоял выше меня. Я уже говорила, что хорошее воспитание имеет и свои минусы, особенно когда речь идет о карьере в театральном мире. Тогда я и не подозревала, что позже, во время нацист­ ского режима, я буду связана тесной дружбой с Мишей Шполянским и его семьей. Сегодня мы еще более близкие друзья. Оскар Карлвайс, которому все мы помогали убежать от нацистов через Испанию, недолго играл в Нью-Йорке, он вскоре умер. Марго Лион после смерти мужа вернулась на родину. Она играла в кино и на телевидении и до сих пор остается моей лучшей подругой. Иногда только в экстремальных си­ туациях завязываются крепкие связи. Шоу «Это носится в воздухе» после многочисленных представлений закончилось совсем не так, как это происхо­ дит теперь. Не было ни прощальных вечеров, ни цветов, ни знаков благодарности от строгих учителей школы Рейнхард­ та. Мы просто покинули театр, как покидали после каждого очередного спектакля. Я осталась со своими старыми ма­ ленькими ролями. Снова автобусы и трамваи до того дня, как я в сотый раз произнесла свою единственную фразу в пьесе Георга Кайзера «Два галстука». На этом спектакле впервые увидел меня фон Штернберг1 и решил взять из те­ 1 атра, чтобы дать жизнь в кино. Не хочу много распространяться о пьесах и фильмах, в которых мне пришлось играть до встречи с фон Штернбер­ гом. Они не так важны. Когда я начала эту книгу, то реши­ ла писать только о самых важных, а по возможности, наи­ более интересных событиях моей жизни. Тем, кто прочел в книгах моих «биографов» длинный список фильмов, в кото­ рых я будто бы была звездой, должна сказать, что знамени­ той я стала только после «Голубого ангела», однако и в этом фильме я не была звездой. Свою первую главную роль я сыграла в фильме «Марок­ ко», который был снят в Голливуде. Там мое имя появля­ лось на экране перед названием фильма. Тогда это не имело для меня большого значения, как, впрочем, и сейчас. Если мое имя писали перед названием фильма, то это лишь озна­ чало большую ответственность. «Под титулом» проще и уютнее. В списке действующих лиц «Голубого ангела» я не занимала и такого уютного места, поскольку значилась под «дальнейшими». Точно так же и в театральных спектаклях. Если мое имя и упоминалось в программе, то без увеличительного стекла его прочитать было невозможно. Никто не «открывал» меня и на сцене. Хотя и находятся люди, которые это утверждают. Все это неправда! Я уже го­ ворила: Макс Рейнхардт никогда не видел меня на сцене. У него были дела поважнее, чем «открывать» юных актрис!

Ты С в ен гал и, я Т12р и л ь б Я называла себя счастливой, и сегодня, когда прошло столь­ ко лет, продолжаю это утверждать. Фон Штернберг зачаро­ вывал каждого, кто был с ним знаком. Наверное, я была слишком молода и глупа, чтобы понимать его, но я была очень предана ему. В школе Макса Рейнхардта нам внуша­ ли, что нужно подчиняться каждому режиссеру, с которым работаешь, даже если роль состояла из одной фразы. Пре­ данность фон Штернбергу, безоговорочное признание его авторитета я сохранила на всю свою жизнь. У Рейнхардта в Берлине было несколько театров, и в каждом шли разные спектакли. В течение одного вечера я могла играть служанку в первом театре, затем автобусом или трамваем добиралась до второго театра, в спектакле которо­ го играла одну из амазонок, и наконец, уже в конце вечера, в третьем театре выступала, например, в роли проститутки. Каждый вечер проходил у нас по-разному. Мы шли туда, куда нас посылали, делали то, что нам предлагали. Никаких денег нам не платили. Все это входило в обучение нашей актерской профессии. Однажды меня пригласили в театр, в котором Рейнхардт ставил «Укрощение строптивой» Шекспира. По сравнению с сегодняшними театральными помещениями театры Рейн­ хардта были совсем небольшими, но громада зала этого те­ атра, бывшего когда-то цирком, буквально поразила меня. Именно здесь я получила одну из первых своих небольших ролей — роль вдовы. Правда, исполнитель главной роли го­ ворил, что понять меня не смогут даже зрители в первых рядах. Элизабет Бергнер играла строптивую Катарину. Она приехала в Берлин из Швейцарии. К нам, начинающим, была очень добра и внимательна. Ей удалось убедить режис­ сера дать мне роль вдовы. В этом гигантском помещении, конечно, не было никаких приспособлений для усиления звука, и все мы пытались направлять голос в зал, так, как нас учили в школе: «Не дыши носом...», «Сделай так, чтобы твой собственный голос раздавался у тебя в голове, и гово­ ри: «Нинг, ненг, нанг, найн, найн, найн». Преподавателя, который занимался с нами, звали доктор Йозеф. На свои плечи он клал канат, за который мы должны были крепко держаться. А пока мы непрерывно повторяли: «Нинг, ненг, нанг, найн, найн, найн», он дергал канат и тащил нас через весь репетиционный зал. Наше сопротивление на другом конце каната было, конечно, велико, но результаты — пре­ восходны. Если позднее о моем голосе писали, что он «волшебный, чарующий, волнующий», то он стал таким в первую очередь благодаря всем этим «нинг, ненг, нанг, найн, найн, найн», этой способности к резонансу и красочности, воспитанной доктором Йозефом на его многочисленных занятиях. Фон Штернберг приметил меня на спектакле «Два галс­ тука». О самом спектакле ничего сказать не могу, поскольку играла там американскую даму, которая появлялась на сцене с одной-единственной репликой: «Могу я вас попро­ сить сегодня вечером поужинать со мной?» Что можно утверждать со всей определенностью — имен­ но там фон Штернберг увидел меня в первый раз. На следующий день меня пригласили на студию УФАЧ Конечно, ее руководство было против моей кандидатуры, поскольку считало, что роль Лолы-Лолы должна исполнить 3— известная артистка Люция Маннхайн. Но фон Штернберг пригрозил, что вернется в Америку, если ему не позволят воплощать его идеи. Его угроза возымела действие. Люция Маннхайм совершенно не подходила для этой роли, хотя и хотела заполучить ее любой ценой. Кроме своего бесспорного актерского таланта, она обладала до­ вольно крупными формами, а Эмилю Яннингсу1 игравше­ ? му главную роль, это весьма импонировало. Я такими до­ стоинствами не обладала. И хотя была в то время круглень­ кой и пухленькой, не вполне отвечала вкусам главного ис­ полнителя. Фон Штернберг был уверен, что главную роль в фильме должна играть я, но, чтобы показать свою объективность, сделал пробы и с фавориткой Яннингса. Камера медленно скользила по особенно бросающимся в глаза частям ее ана­ томии. Наконец наступила моя очередь. Я чувствовала себя со­ вершенно беспомощной, но не несчастной, поскольку не была захвачена ролью. Когда меня засунули в чересчур узкое платье и щипцами стали завивать волосы, так что от них пошел пар, мне вдруг захотелось домой. Но как истая жительница Берлина, я приняла все с «юмором висельника» и вышла на площадку. Там передо мной появился он — тогда еще незнакомый человек, кото­ рый стал одним из самых близких, которого никем нельзя заменить и никогда забыть, Джозеф фон Штернберг. На площадке стоял рояль, за которым сидел пианист. Фон Штернберг предложил мне сесть на рояль, спустить один чулок и спеть песню, которую я должна была пригото­ вить. Никакой песни у меня не было, равно как и шанса на получение роли. Так я считала. Можно только удивляться, почему я вообще пошла на студию. Ответ один: потому что мне было велено туда пойти. Фон Штернберг был очень терпелив. «Если вы не подго­ товили ни одной песни, хотя вас об этом просили, спойте хотя бы ту, которая вам нравится», — сказал он. Я смутилась еще больше. «Мне нравятся американские песни», — ответила я. «Спойте американскую», — согласил­ ся он. Я стала объяснять пианисту, что играть. Оказалось, что он никогда не слышал этой песни. Фон Штернберг вклинился в разговор: «Именно эту сцену мы и будем снимать. Делайте то же самое, что и прежде. Объясняйте пианисту, что он должен играть». На следующий день фон Штернберг представил руковод­ ству обе пробы, и все единодушно провозгласили: «Люция Маннхайм». «Теперь я уже с уверенностью могу сказать, что эту роль будет играть Марлен Дитрих!» — заявил фон Штернберг. И он, как я уже говорила, добился своего. Мой муж пошел на студию и подписал контракт. Мне причиталась смешная сумма — 5 тысяч долларов. Для срав­ нения скажу, что Яннингс получил двести тысяч долларов. И это понятно: он был звездой экрана, а я — неопытной, никому не известной актрисой. Фон Штернберг предложил мне самой выбрать на студии костюмы. Даже вдохновлял их придумывать, что я и делала с огромным энтузиазмом. Я надевала цилиндры, рабочие кепки, в моих костюмах были манжеты вместо драгоценнос­ тей — словом, все то, что, как мне казалось, могла нацепить на себя моя героиня. Фон Штернберг говорил: «Я бы хотел, чтобы спереди ты выглядела как Фелиция Ропс, а сзади — как на картинках Тулуз-Лотрека». Это уже руководящая линия, которой надо было следовать. Я всегда любила, когда мною руководили. И нет ничего лучше, когда знаешь, чего от тебя хотят, будь то в жизни, работе или в любви. Нет ничего хуже для актера, когда он получает указания расплывчатые, невразумительные. То, что произошло со мной, — это редкий и счастливый случай. Мне, молодой актрисе, доверили под внимательным присмотром создавать свои костюмы, в чем я немало преуспела. Сегодня те костю­ мы, что я носила в «Голубом ангеле», считаются символом характера, который я создала, и вообще символом целого десятиления. Сюжет был как бы «опрокинут в прошлое» (хотя фильм создавался в 1929—1930 годы), предполагалось, з* что действие его происходит в начале двадцатых годов или даже еще раньше. С помощью костюмов этого добиться легко. И чем дальше в прошлое, тем легче. Фон Штернберг занимался буквально всем. Он был одним из соавторов сценария, сделанного по книге Генриха Манна «Учитель Гнус». Сам создал декорации портового ка­ бачка «Голубой ангел» в Гамбурге, где в основном происхо­ дило действие. Состав исполнителей, освещение, реквизит, вопросы, большие или малые, — во всем только он имел решающее слово. Ни одно возражений не могло смутить его. Он мог ответить на все, так глубоки были его знания. Этот первый опыт стал началом моего длинного пути в кино — «за камерой» и «перед нею». Мир «за камерой» стал для меня настоящим источником вдохновения. Он давал возможность познавать столько, сколько мне хотелось. Фон Штернберг легко делился со всеми, кто с ним работал, не только своими знаниями, но и «секретами» своей профес­ сии. Он был величайшим оператором, которого знал мир и неизвестно, узнает ли еще. Не протестуйте! Фильмы, кото­ рые он сделал, сняты буквально за гроши по сравнению с теми, что вы видите сегодня. Бюджеты тогда были мизерны­ ми даже для первоклассных постановок, время съемок также ограничивалось. Удивительное свойство его таланта — вещи на экране у него всегда выглядели значительно дороже, богаче, нежели в жизни, и достигал он этого самыми скромными средствами. Он был так полон идеями, что никакое слово свыше, кото­ рое могло бы испугать другого, менее значительного режис­ сера, не останавливало его. Он просто находил способ до­ биться того же эффекта, но с меньшими расходами и никог­ да не тратил времени на ссоры с кем бы то ни было. Он был очень опытен в монтаже фильма, знал, как обрабаты­ вать пленку, как ее склеивать, и работал за монтажным сто­ лом ночи напролет. Я была только его ученицей и не знала тогда, что существуют другие режиссеры, которые для такой работы приглашают специальных людей. Фон Штернберг учил меня всем чудесам своего монтажа, он допускал меня в лабораторию своего творчества, потому что я была его со­ зданием, но это произошло значительно позднее, уже в Гол­ ливуде. Во время работы над «Голубым ангелом» мне не разре­ шалось просматривать отснятый материал. Такая привиле­ гия предоставлялась только маститым актерам. Я не возра­ жала, мне было достаточно услышать о работе предыдущего дня от самого фон Штернберга. Вы, конечно, спросите — почему? Я отвечу. У меня ни­ когда не было ни амбиций, ни честолюбия, и это спасало меня. Я делала все, что требовалось, следовала рекоменда­ циям и чувствовала себя прекрасно. Мое немецкое воспита­ ние очень помогло, когда ко мне внезапно пришла слава. Я просто продолжала свою работу, не просила ни о каких одолжениях и, надеюсь, никогда не буду этого делать. Я всегда пыталась быть «пай-девочкой», полагалась лишь на свои достоинства и смогла пережить и лишения, и адские муки, о которых скажу позднее. Однако из всего этого ис­ пытания я вышла просветленной. Просветленная — может быть, это несколько преувеличено, но объясняет состояние, в котором я находилась. Безусловно, во всех художественных решениях последнее слово оставалось за фон Штернбергом. Он был главноко­ мандующим фильма, его создателем в полном смысле слова. Лучше всех он знал технику и руководил ею, лучше всех знал, как поставить свет. Он был и тем бастионом,-от кото­ рого отскакивало любопытство всех нежелательных посети­ телей. «Они должны оставить нас в покое», — говорил он. Боготворили его и подчинялись ему все. Он знал это и принимал как должное. Он умело дирижировал осветителя­ ми, рабочими, гримерами (которых ненавидел), статистами (которых любил) и нами, актерами (которых терпел). Каждая сцена фильма снималась одновременно четырьмя камерами. Я знала, что чаще всего они направлены на мои ноги. Мне неприятно об этом говорить, но это действитель­ но было так. Всегда, когда меня снимали, мне предлагали высоко поднимать ногу — вправо, влево — безразлично, в какую сторону. Но фильм снимал фон Штернберг, и это было главное. Актеры первого фильма, в котором я снималась у фон Штернберга, были разные, но все непростые. Ну хотя бы главный герой — Эмиль Яннингс, который ненавидел каждого, запирался у себя и просто не приходил на съемку. Мы ждали в своих гримерных, пока герр Яннингс смо­ жет приступить к работе. Иногда это ожидание длилось два, три часа. Фон Штернбергу, с его умением убеждать, прихо­ дилось прилагать немало усилий, чтобы в конце концов привести в павильон психопатичного исполнителя главной роли, который просто напрашивался на то, чтобы быть вы­ поротым плеткой. И когда наконец воцарялся мир, мы при­ ступали к работе. Яннингс ненавидел меня и предрекал, что я никогда не дождусь успеха, если буду следовать указаниям безумного маньяка фон Штернберга. В ответ на это я рекомендовала ему на самом учтивом немецком языке «убираться к черту». Я говорила: «Я буду и впредь продолжать работать с фон Штернбергом, следовать его советам, учиться у него, как это делаю сейчас. Вы не имеете права так говорить о нем! Я не очерню вас в его глазах, но я не изменюсь. Несмотря на то, что я только начинаю свой путь в искусстве, а вы — боль­ шой артист, я уверена, что я лучше вас — может быть, не как актриса, а как человек!» И я оказалась права. Он был гнус в буквальном смысле слова. Но вернемся к фон Штернбергу. Он удивлялся, что я об­ ладала, как он говорил, «здравым смыслом», несмотря на свою красоту (последнее, впрочем, было преувеличением с его стороны). Помимо работы он не проявлял ко мне особого интереса. Однако был добр, полон понимания, чуток и, зная все труд­ ности жизни, давал полезные советы. Но тот, кто давал со­ веты юным, знает, насколько это бесполезно... Вечером я уезжала к мужу и ребенку или играла в театре, а утром точно в срок была на студии. Работа над «Голубым ангелом» приближалась к концу, и все мы, конечно, очень устали. Когда по горло уходишь в работу, увлекаешься ею, начи­ наешь критиковать, а спорящих актеров не очень-то любят режиссеры, и фон Штернберг не был исключением. Единст­ венное, в чем он ко мне прислушивался, это в вопросах берлинского диалекта. Его не интересовала звучность моей речи, напротив, он хотел, чтобы в фильме я говорила на диалекте (высоким голосом, гнусавя), схожем с английским «кокни». Казалось несколько странным, что я, человек из «хоро­ шей семьи» (или, как говорили в Германии, «хорошего дома»), именно я могла быть «экспертом» по берлинскому диалекту. Ну что ж, могу ответить! Я люблю выразительный язык Берлина, люблю его юмор. Немцы ведь не очень в ладах с юмором, мы, скорее, серьезный народ. Но житель Берлина обладает совсем осо­ бым видом юмора: «юмором висельника» — выражение, ко­ торое Эрнест Хемингуэй позаимствовал у меня и приобщил к английскому языку. «Юмор висельника» означает, что себя самого, свои за­ боты не нужно воспринимать серьезно. Я родилась в Берли­ не и, слава Богу, обладаю истинным «берлинским юмором». Фон Штернберг, который с юных лет жил в Америке, обожал «берлинский юмор» и между съемками не уставал часами слушать все новые и новые выражения, обороты речи, которые мог использовать в фильме. К моему величайшему восторгу, фон Штернберг был че­ ловеком логического мышления, и я по-своему обожала его. Я была воспитана на Канте, который оказал огромное влия­ ние на мою жизнь, мои поиски и понимание логики. Английский вариант «Голубого ангела» фон Штернберг выстроил очень логично. Он превратил меня в американ­ скую девицу, что вполне естественно для англоязычного зрителя, и все обращались ко мне также по-английски. Ни один актер нашего фильма не говорил по-английски, фон Штернберг разучивал с ними каждое предложение слово в слово, и их немецкий акцент соответствовал замыслу, но от меня он требовал американского акцента. Какое нужно было иметь терпение со всеми нами! Но это давало свои плоды. Английский вариант до сих пор еще демонстрируется на экранах во всем мире, хотя он не так хорош, как немецкий. Едва начались съемки «Голубого ангела», как на студии появился американский деятель — мистер Шульберг, в то время шеф студии «Парамаунт» в Голливуде. Фон Штерн­ берг попросил его приехать из Америки, чтобы показать не­ сколько уже снятых сцен со мною. Надо сказать, что Шуль­ берг поддерживал фон Штернберга в Голливуде, когда он снимал там «Доки Нью-Йорка» и «Последний приказ». Не­ случайно фон Штернберг доверял его мнению. Шульберг предложил мне контракт, по которому я долж­ на была сниматься в Голливуде в течение семи лет. Я очень вежливо ответила ему: «Я не хочу туда ехать, я хочу остаться здесь со своей семьей». Он был так же вежлив и ушел. По­ скольку я отказалась, фон Штернберг уехал из Берлина раньше, чем фильм вышел на экран. В Америку я поехала много позднее — потому, что меня просили приехать туда фон Штернберг и студия «Парамаунт», и потому, что фильм «Голубой ангел», как мне казалось, не оправдал предсказа­ ний фон Штернберга и у меня не осталось никаких надежд продолжить карьеру в Германии. И все же особого желания уезжать у меня не было. После длительных обсуждений в семье мы решили, что в Америку я поеду одна, осмотрюсь, а уж потом будем решать кардинально. Сейчас я сделаю как бы разведку. Муж настоял, чтобы я взяла с собой Рези, мою костю­ мершу. Путешествие началось. Вид гигантского корабля привел меня в ужас, так что большую часть времени я про­ водила в своей каюте. Стоял апрель, океан штормил. Рези плохо переносила океанскую качку и уже на второй день потеряла зубной протез. Мне приходилось кормить ее про­ тертыми супами, пюре, всячески утешать. Сама я не страда­ ла от морской болезни, но очень утомилась от путешествия, из-за сильных ветров затянувшегося на целых семь дней.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.