WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Министерство культуры и массовых коммуникаций Российской Федерации Федеральное агентство по культуре и кинематографии Российской Федерации Пермский государственный институт искусства и культуры На правах

рукописи Щебетенко Сергей Александрович Я-КОНЦЕПЦИЯ, ЭМПАТИЯ И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ В ОТНОШЕНИЯХ ЧИТАТЕЛЯ К ЛИТЕРАТУРНЫМ ПЕРСОНАЖАМ 19. 00. 01 – Общая психология, психология личности, история психологии Диссертация на соискание ученой степени кандидата психологических наук Научный руководитель – доктор психологических наук, профессор Л. Я. Дорфман Пермь 2004 2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ 5 ГЛАВА I. Я–КОНЦЕПЦИЯ И МЕЖЛИЧНОСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ 14 1.1. Я–концепция и метаиндивидуальный мир 1.1.1. Я–концепция: унитарность и многоаспектность 1.1.2. Метаиндивидуальный мир: множественность и многомерность 1.1.3. Я–концепция как полимодальное Я: ментальные репрезентации метаиндивидуального мира 1.2. Эмпатия и психологическая близость 1.2.1. Понятие эмпатии: история и современное состояние 1.2.2. Понятие психологической близости 1.2.3. Слияние – обособление как фактор эмпатии и близости 1.3. Сказочные персонажи в метаиндивидуальном мире читателей 1.3.1. Метаиндивидуальная психология искусства и литературы 1.3.2. Сферы метаиндивидуального мира литературы 1.3.3. Читатель и сказочные персонажи метаиндивидуального мира литературы 1.4. Проблема, задачи и предпосылки исследования 1.4.1. Проблема 1.4.2. Объект, предмет и задачи исследования 1.4.3. Предпосылки и исследовательские гипотезы ГЛАВА II. ОРГАНИЗАЦИЯ И МЕТОДИКИ ИССЛЕДОВАНИЯ 2.1 Общая схема исследования как 14 14 19 22 28 28 42 46 57 57 59 сфера 60 67 67 70 70 75 2.2. 2.3. 2.4.

Участницы Отбор сказочных персонажей Квазиэксперимент 2.4.1. Основные признаки квазиэксперимента 2.4.2. Психологическая близость 2.4.3. Эмпатия 76 77 77 77 79 79 80 80 2.5.

Измерения 2.5.1. Пространственные параметры слияния – обособления 2.5.2. Полимодальное Я 2.6.

Процедура, исследовательский дизайн и статистический 83 анализ данных 2.6.1. Процедура 2.6.2. Исследовательский дизайн 2.6.3. Статистический анализ данных 83 84 86 ГЛАВА III. ЧИТАТЕЛЬНИЦЫ И СКАЗОЧНЫЕ ПЕРСОНАЖИ: ЭМПАТИЯ И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ 3.1. Пространственные переменные слияния читательниц и сказочных персонажей 3.1.1. Корреляционный анализ 3.1.2. Попарный регрессионный анализ 3.1.3. Множественный регрессионный анализ 3.2. – обособления 90 90 90 Эмпатия читательниц и близость персонажей в терминах 97 пространства отношений 3.2.1. Включение Другого в Я 3.2.2. Расстояние 3.2.3. Читательница 3.2.4. Персонаж 97 100 103 ГЛАВА IV. Я–КОНЦЕПЦИЯ, ЭМПАТИЯ ЧИТАТЕЛЬНИЦ И БЛИЗОСТЬ СКАЗОЧНЫХ ПЕРСОНАЖЕЙ 4.1. 107 Эффекты полимодального Я на пространственные переменные 108 слияния – обособления читательниц и персонажей 4.1.1. Раздельные эффекты факторов «Слияние в 108 полимодальном Я» и «Обособление в полимодальном Я» 4.1.2. Раздельные эффекты субмодальностей Я 4.1.3. Основные выводы по эффектам 4.2. 112 Взаимодействия полимодального Я, эмпатии и близости по 114 пространственным переменным слияния – обособления читательниц и персонажей 4.2.1. Взаимодействия факторов «Слияние в полимодальном 114 Я» и «Обособление в полимодальном Я» с эмпатией и близостью 4.2.2. Взаимодействия субмодальностей Я с эмпатией и 122 близостью 4.2.3. Основные выводы по взаимодействиям 127 129 параметры читательниц и сказочных 129 131 135 137 138 140 142 V. ОБСУЖДЕНИЕ 5.1 5.2. 5.3. 5.4. 5.5. Пространственные персонажей Эмпатия и психологическая близость Полимодальное Я Полимодальное Я, эмпатия и психологическая близость Контуры общей концептуальной модели ВЫВОДЫ ЛИТЕРАТУРА ПРИЛОЖЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ Диалогическая природа самосознания – фундаментальное условие и предпосылка функционирования человеческого «Я». Исследования взаимоотношений «Я» и «Другого» в самосознании представляют собой влиятельную традицию в современных работах по Я–концепции (Л. Я. Дорфман, 2002б;

Д. И. Дубровский, 1983;

А. Ш. Тхостов, 1994а, 1994б). Дальнейшее изучение Я– концепции под этим углом зрения является фундаментальной проблемой общей психологии, психологии личности и сознания. Исследования в этом русле направлены на решение также ряда прикладных задач, придавая им при этом фундаментальный характер. Одной из пока слабо разработанных проблем, несмотря на острые запросы социально-культурной практики в области образования, художественного воспитания и личностного развития, является изучение вкладов Я–концепции читателей в их взаимоотношения с литературными персонажами. Актуальность проблемы. За последние примерно 30 лет в психологической науке сложилась определенная традиция исследований взаимоотношений «Я» и «Другого» – как в межличностных отношениях, так и в Я– концепции. Большое внимание уделялось условиям, при которых «Я» и «Другой» сближаются (сливаются) или напротив, отдаляются (обособляются). Важнейшими условиями слияния – обособления являются эмпатия и психологическая близость. Они являются фундаментальными понятиями общей и социальной психологии и характеризуют социальную сущность бытия человека. Вопросы эмпатии и психологической близости, а также лежащих в их основе слияния – обособления играют важную роль для понимания как диалогической природы сознания и межличностных отношений, так и взаимодействий человека с вещами, идеями, образами, в том числе в ситуациях коммуникации с литературными персонажами.

В рамках социально-психологического подхода и в терминах слияния – обособления эмпатию исследовали C. Batson (1997), J. Dovidio, J. Allen, and D. Schroeder (1990), M. Hoffman (1984), D. Houston (1990), S. Levy, A. Freitas, and P. Salovey (2002). Психологическую близость изучали J. Holmes (2000), C. Sedikides, W. Campbell, G. Reeder, and A. Elliot (2002), E. Smith, S. Coats, and D. Walling (1999). Вместе с тем представления об эмпатии и психологической близости разрабатывались до сих пор безотносительно к Я– концепции. В рамках метаиндивидуального подхода (Л. Я. Дорфман, 2002а, 2004а;

Л. Я. Дорфман, Г. В. Ковалева, 2000;

М. В. Рябикова, Л. Я. Дорфман, 2002), напротив, изучались слияние и обособление применительно к Я– концепции, но безотносительно к вкладам в эти процессы эмпатии и близости. Объединение этих двух традиций – до сих пор нерешенная проблема. Ее актуальность обусловлена необходимостью дальнейших поисков условий, при которых происходят сближение или отдаление «Я» и «Другого» как в Я– концепции, так и в межличностных отношениях. Данная проблема является актуальной для дальнейшего развития концепции метаиндивидуального мира (Л. Я. Дорфман, 1993, 1997а). В русле этой концепции не соотносились социально-психологические условия слияния – обособления «Я» и «Другого» и их ментальные репрезентации в Я–концепции. Актуальность проблемы обусловлена также тем, что литературные данные о взаимосвязях слияния – обособления с эмпатией и близостью являются противоречивыми (C. Batson, K. Sager, E. Garst, M. Kang, K. Rubchinsky, & K. Dawson, 1997;

R. Cialdini, S. Brown, B. Lewis, C. Luce, & S. Neuberg, 1997;

M. Davis, L. Conklin, A. Smith, & C. Luce, 1996). Слияние – обособление, эмпатия и близость имеют место не только в межличностных отношениях, но и в том, как люди относятся к вещам, предметам, образам. Последние являются неотъемлемым атрибутом метаиндивидуального мира человека (Л. Я. Дорфман, 1993, 1997а). Люди испытывают бли зость к вещам, предметам, животным (С. Д. Дерябо, 1995, 1997), выражают эмпатию к произведениям искусства и художественным образам (T. Lipps, 1900;

H. Hge, 1991). Литературные образы – это область культуры (искусства, литературы, фольклора), но также часть метаиндивидуального мира человека. Однако исследования эффектов эмпатии и близости на слияние – обособление слушателей, зрителей, читателей с художественными и литературными образами (в том числе с персонажами) до сих пор не проводились. Таким образом, актуальность диссертационного исследования заключается в том, что в нем в значительной степени разрешается проблема разобщенности исследований слияния и обособления применительно к Я–концепции и межличностным отношениям. Причем область исследований расширяется и затрагивает сферу отношений людей к литературным персонажам. Целью исследования является изучение вкладов Я–концепции в отношения человека с литературными образами. Объектом исследования являются взаимоотношения «Я» и «Другого» в Я–концепции в условиях взаимодействия человека с литературными (фольклорными) персонажами. Предметом исследования являются взаимосвязи полимодального Я, эмпатии и психологической близости с пространственными параметрами слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Методологической и теоретической основой исследования являются концепции метаиндивидуального мира, полимодального Я и метаиндивидуальной психологии искусства (Л. Я. Дорфман, 1993, 2002а, 2004а). Теоретическое значение диссертационного исследования выражается в том, что в нем представлена концептуальная модель пространственных параметров слияния – обособления человека со сказочными персонажами. Полимодальное Я, эмпатия и близость придают психологическому пространству слияния – обособления динамичность (изменчивость) и многомерность (разнокачествен ность). Обозначены основные стратегии взаимодействий читателя со сказочными персонажами: контактная и предметная. Показана роль эмпатии, близости и полимодального Я как условий слияния – обособления читателя со сказочными персонажами. Эмпатия и психологическая близость – родственные (они восходят к процессам слияния – обособления), но не тождественные (их пространственные параметры не сводятся друг к другу) теоретические конструкты. Научная новизна работы выражается в том, что впервые теоретически и эмпирически разработана пространственная модель слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Впервые получены данные о том, что психологическая близость может служить условием слияния читателя со сказочными персонажами. Эмпатия также может служить условием слияния, но косвенно – через психологическую близость. Обнаружены взаимодействия полимодального Я, эмпатии и психологической близости по пространственным параметрам слияния – обособления. Были поставлены четыре задачи исследования: 1. Выяснить, можно ли по изменениям пространственных параметров судить о слиянии – обособлении читателя и сказочных персонажей. 2. Выяснить, могут ли эмпатия и психологическая близость приводить к изменениям пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 3. Выяснить, может ли полимодальное Я приводить к изменениям пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 4. Выяснить, могут ли полимодальное Я, эмпатия и психологическая близость взаимодействовать по пространственным параметрам слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Исследовательские гипотезы формулировались в терминах регрессионного (предсказаний) или дисперсионного (эффектов и взаимодействий) ана лизов. Эмпатия и психологическая близость, субмодальности и диспозиции (слияние и обособление) полимодального Я рассматривались как независимые факторы, пространственные параметры слияния – обособления – как зависимые переменные. На основании анализа литературы и в терминах регрессионного или дисперсионного анализа были выдвинуты 12 исследовательских гипотез. Основными были следующие исследовательские гипотезы. 1. Изменения психологического пространства читателя и сказочных персонажей свидетельствуют об их слиянии – обособлении. 2. Эмпатия и психологическая близость приводят к изменениям психологического пространства читателя и сказочных персонажей 3. Эмпатия и психологическая близость взаимодействуют по пространственным параметрам слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 4. Полимодальное Я вызывает изменения психологического пространства читателя и сказочных персонажей. 5. Полимодальное Я, эмпатия и психологическая близость взаимодействуют по пространственным параметрам слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Метод Участницы. В исследовании приняли участие 104 студентки I–IV курсов факультета документально-информационных коммуникаций Пермского государственного института искусства и культуры. Их возраст был в диапазоне от 17 до 26 лет (M = 18.50, SD = 1.63). Отбор сказочных персонажей. Сказочные персонажи извлекались в случайном порядке из сборника русских народных сказок А. Н. Афанасьева (1985а, 1985б, 1985в). Был составлен список из 100 сказочных персонажей (50 – мужские персонажи, 50 – женские персонажи). Процедура. Измерения проводились в ходе индивидуальных сессий. По ставленные задачи решались путем применения двух исследовательских процедур: квазиэксперимента и измерений. В настоящем исследовании квазиэксперимент отличают несколько особенностей. Во-первых, применялся прием воображения (представления) в лабораторных условиях, но по отношению к реальной ситуации взаимодействий читателя и сказочных персонажей. Участницам исследования предлагалось представить себя в роли читательниц и отметить свое отношение к сказочным персонажам. Во-вторых, отношение к сказочным персонажам моделировалось в терминах эмпатии и психологической близости. В ряде работ, посвященных изучению отношений, – например, в терминах эмоциональных стилей (Л. Я. Дорфман, 1994) или оценочных стилей (И. В. Выбойщик, 2003) – принято выделять субъект отношения, собственно отношение (собственно эмоция или оценка) и предмет отношения (музыка, танец или оценка педагогического общения, управления людьми, черт личности). Подобным же образом в настоящей работе эмпатия и психологическая близость включались в квазиэксперимент как факторы, пространственные параметры которых имели троякого рода значения: собственно эмпатии и психологической близости, их субъекта (читателя) и предмета (сказочных персонажей). В-третьих, это был лабораторный квазиэксперимент (а не лабораторный эксперимент), потому что контроль над экспериментальным воздействием и побочными факторами был ограничен. Поэтому тестировались гипотезы в терминах не причинно-следственных отношений, а факторов и их эффектов на зависимые переменные. В-четвертых, проводился 2-х факторный квазиэксперимент. Один фактор – эмпатия, другой фактор – психологическая близость. Учитывались их как раздельные, так и совместные эффекты на зависимые переменные. Участницам следовало выбрать из списка 2 «близких» и 2 «далеких» пер сонажа («Выберите из списка два персонажа, которые вам близки, и два, которые Вам далеки…»). Близкие и далекие персонажи определялись как уровни независимого фактора близости. Эмпатия участниц к персонажам также индуцировалась 2 инструкциями. Одной инструкцией индуцировалась собственно эмпатия («Поставьте себя на место персонажа: что бы Вы чувствовали на его месте…»), другой инструкцией – «объективное» описание персонажей («Дайте предельно объективную характеристику персонажу и его поведению…»). Эмпатия к персонажам и их «объективное» описание определялись как уровни независимого фактора эмпатии. Измерениям подвергались пространственные параметры слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Эти параметры определялись «Геометрическим тестом отношений» (Л. Я. Дорфман, С. А. Щебетенко, Н. А. Князев, 2004). Определялись следующие переменные: включение «Другого» в «Я», расстояние, читательница, персонаж. Полимодальное Я измерялось с помощью Пермского вопросника Я (Л. Я. Дорфман, М. В. Рябикова, И. М. Гольдберг, А. Н. Быков, А. А. Ведров, 2000). Определялись переменные субмодальностей Я (авторского, воплощенного, превращенного, вторящего) и диспозиций (слияния и обособления). Исследовательский дизайн и статистический анализ. Применялись корреляционный и ex post facto дизайны. Корреляционный дизайн использовался при изучении пространственных переменных слияния – обособления читателя и персонажей. Данные обрабатывались посредством корреляционного анализа (по Пирсону) и попарного и множественного регрессионного анализа. Ex post facto дизайн использовался при изучении эффектов эмпатии, психологической близости и полимодального Я на пространственные переменные слияния – обособления. Эмпатия и психологическая близость были внутригрупповыми факторами. Переменные полимодального Я (по отдель ности) были 3-х уровневыми межгрупповыми факторами. Зависимыми были пространственные переменные слияния – обособления читателя и персонажей. Определялись главные эффекты на пространственные переменные факторов полимодального Я (1-факторный дисперсионный анализ ANOVA), эмпатии и близости (внутригрупповой 2-х факторный ANOVA), факторов полимодального Я, эмпатии и близости (смешанный 3-х факторный ANOVA), а также взаимодействия внутригрупповых и межгрупповых факторов по пространственным переменным (смешанный 3-х факторный ANOVA). Практическое значение и внедрение. Материалы и результаты исследования могут быть использованы при чтении курсов общей психологии и спецкурса по психологии искусства на факультетах психологии педагогических университетов, в институтах искусства и культуры. Материалы и инструментарий исследования могут быть использованы при экспертизах взаимодействий читателей (зрителей, слушателей) с ментальными образами, в том числе в сфере маркетинга и рекламы. Материалы и результаты исследования включены в лекционные и семинарские занятия по спецкурсу «Актуальные проблемы теоретической психологии» (тема «Современные Я-концепции») (2003-2004). Апробация работы. Основные положения диссертации докладывались на научно-практической конференции преподавателей Пермского государственного института искусства и культуры (Пермь, 2001), областной научной конференции молодых ученых, студентов и аспирантов (Пермь, 2002), XVI Мерлинских чтениях (Пермь, 2003), научно-практической конференции «Образование в культуре – культура образования» (Пермь, 2003). Материалы диссертации докладывались и обсуждались на кафедре психологии и педагогики Пермского государственного института искусства и культуры. По теме исследования опубликованы 3 главы в коллективных монографиях и 6 тезисов.

Основные положения, выносимые на защиту 1. Слияние – обособление читателя и сказочных персонажей служит общим основанием для эмпатии, психологической близости и полимодального Я. 2. Слияние – обособление читателя и сказочных персонажей выражаются в специфических пространственных конфигурациях. Специфика последних выражается, во-первых, в различиях пространственных характеристик слияния и обособления, во-вторых, в характере связей пространственных характеристик самовосприятия читателя, восприятия сказочных персонажей и отношений между ними. 3. В изменениях пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей проявляется роль эмпатии и психологической близости. 4. В изменениях пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей проявляется роль полимодального Я читателя. 5. Полимодальное Я, эмпатия и психологическая близость взаимодействуют по пространственным параметрам слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Причем эмпатия служит опосредующим звеном во взаимодействиях полимодального Я и психологической близости. Структура и объем диссертации. Диссертация состоит из введения, 4 глав, обсуждения, выводов, списка литературы, приложения. Работа изложена на 162 страницах, содержит 15 таблиц, 14 рисунков. Список литературы насчитывает 270 наименований, из них 166 – на иностранных языках.

ГЛАВА I. Я–КОНЦЕПЦИЯ И МЕЖЛИЧНОСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ 1.1. Я–концепция и метаиндивидуальный мир 1.1.1. Я–концепция: унитарность и многоаспектность Проблема Я–концепции является одной из наиболее сложных в психологии личности. За последние десятилетия были выполнены десятки тысяч исследований Я и связанных с ним феноменов. Были обнаружены и эмпирически определены десятки форм Я: Я–концепция, самооценка, самоуважение, самоутверждение, самоконтроль, верификация Я, Я–расхождения, идентичность и т.д. (см. обзоры: Л. Я. Дорфман, 2002б, 2004). Одним из ключевых вопросов в исследовании Я–концепции является проблема ее унитарности и многоаспектности. Согласно C. Martindale (1980), представления о едином Я и Я многоаспектном конкурировали между собой на протяжении столетий. Унитарный подход к Я–концепции прослеживается в философских работах Р. Декарта (1990), И. Канта (1999), в психологических теориях К. Роджерса (1997) и А. Маслоу (1997). В этих работах единство Я–концепции представляется очевидным, и любые попытки определить отдельные элементы Я уводят исследователя в сторону от унитарной сути Я– концепции. Но если даже речь идет о многоаспектности Я здорового человека, понятие многоаспектности можно использовать исключительно в форме метафоры (см., напр.: W. Frick, 1993, 1995). Унитарные Я–концепции обозначают по преимуществу самоидентичность и самосознание личности. Так, по Дж. Стейнсу (J. Staines, 1958) Я–концепция определяется как система представлений, образов и оценок в сознании индивида, относящихся к нему самому. Р. Бернс (1986) понимает под Я–концепцией совокупность представлений индивида о себе, сопряженную с их оценкой. Можно сказать, что Я– концепция является не столько тем, что представляет собой личность в действительности, сколько тем, как себя личность представляет. Совокупность этих представлений определена двумя категориями: когнитивной – образом Я и оценочной – самооценкой. Образ Я представляет собой совокупность абстрактных характеристик, не привязанных к конкретным ситуациям. Эти характеристики касаются не только психологических качеств индивида, но и его статусов, социальных ролей, анатомических свойств организма, этноса и т.д. Характеристики входят в образ Я с различным удельным весом. При этом значимость элементов самоописания может меняться всякий раз в зависимости от контекста и складывающейся ситуации. Образ Я всегда подлежит оценке со стороны субъекта. Человек соотносит образ своего Я с социальными требованиями и стереотипами, постоянно «вынося вердикт» своей личности. Таким образом, важную роль в формировании самооценки играет соотношение образов реального и идеального Я. По представлениям психотерапевтов высокая степень их соответствия характеризует состояние психического здоровья (Р. Бернс, 1986). Субъект, достигающий в реальности характеристик, определяющих его идеальное Я, должен обладать высокой самооценкой. Напротив, при ощущении разрыва между реальным и идеальным Я, самооценка должна быть низкой. Другим фактором, определяющим самооценку, является интериоризация социальных реакций на данного индивида. Человек склонен оценивать себя так, как, по его мнению, он оценивается другими (там же). К. Хорни (1997) рассматривает Собственное Я как вектор естественного развития человека. Если не препятствовать такому естественному развитию, человек реализует Собственное Я «как желудь вырастает в дуб». С этой точки зрения идеальный образ Я представляет собой удовлетворение потребности в Собственном Я посредством воображения. По К. Роджерсу (1997;

C. Rogers, 1951) Я–концепция представляет собой сложную структурированную картину, существующую в сознании индивида.

Она включает в себя собственно Я, а также его отношения и ценности. Человек живет главным образом в своем субъективном мире. Однако формирование Я–концепции происходит на основе взаимодействия человека с внешней средой. При расхождении между опытом человека и его Я–концепцией в действие вступают нейтрализующие механизмы психологической защиты. Особенность многоаспектных теорий Я–концепции, на наш взгляд, заключена в сочетании двух ключевых моментов. Во-первых, Я–концепция обозначает самоидентичность и самосознание личности. Во-вторых, в ней выражена базовая противопоставленность «Я» и «не–Я», «Другого». Традиция исследований многоаспектности Я–концепции восходит, пожалуй, к У. Джемсу (1991;

W. James, 1890). Им были определены два основных компонента Я–концепции (Self): Я–сознающее (I) и Я–как–объект (Me). Человек, с одной стороны, обладает сознанием (I), с другой – воспринимает себя одним из элементов действительности (Me). В то же время такое разделение условно: в реальности Я–сознающее и Я–как–объект неразличимы. C. Cooley (1912) отмечал, что образ Я формируется на основе субъективно интерпретируемой обратной связи, получаемой от других людей. Представления других людей являются главным источником для Я–концепции. G. Mead (1934) полагал, что Я–концепция представляет собой интериоризированный социальный процесс, в рамках которого фигурируют джеймсовские Я–сознающее и Я–как–объект. Я–как–объект образует усвоенные человеком социальные установки, Я–сознающее – то, как человек спонтанно их воспринимает. Выделяется три компонента в структуре Я–концепции: I (Я), Me (меня, т.е. каким меня видят или должны видеть другие), Self («самость» человека, личность). При этом структурно Self включается в себя I и Me. Me представляет собой инкорпорирование «Другого» в сознание личности. I объединяет импульсивные тенденции поведения индивида, ограничиваемые экспектациями, исходящими от Me (цит. по: К. А. Абульханова-Славская, Е. В. Гордиенко, 2001). По Э. Эриксону (1996) Я–концепция представляет собой идентичность личности, возникающую на биологической основе под воздействием факторов определенной культуры. При этом идентичность понимается как «субъективное чувство непрерывной самотождественности» (там же). М. Раусте фон Врихт (1982) также определяет Я–концепцию как результат дифференциации образа мира. Образ Я становится частью образа мира, включающим как представления о Я, так и представления об отношениях Я с окружающей действительностью. М. Кун и Т. Макпартлэнд (1984) различают объективные (социальносвязанные) и субъективные компоненты Я–концепции. Исследование показало, что люди существенно различаются по количеству субъективных и объективных компонентов Я–концепции. При этом объективные компоненты являются более выраженными. Наряду с проблемой двойственности «Я» и «Другого», многоаспектность Я–концепции выражается в наличии ее субмодальностей. В рамках когнитивного подхода C. Martindale (1980) определяет субмодальности в качестве базовых элементов Я–концепции. Субмодальность Я выступает в роли своеобразного передатчика, получая информацию «на входе» и кодируя «на выходе» диспозиции к действию для других когнитивных элементов системы личности. Субмодальности Я могут быть согласованы либо с базовым прототипом Я–концепции, либо с прототипом ситуации. В этом отношении они в разной степени отстоят от «центра» Я–концепции и определяют тем самым структуру Я–концепцию. J. Kihlstrom, L. Marchese-Foster, and S. Klein (1997) определяют Я–концепцию как иерархию. Ее вершину образует «абстрактное» Я, сформированное на основе типичных самонаблюдений, имеющих место в различных жизненных ситуациях. На последующих уровнях иерархии располагаются множества контекстно-специфических Я, характеризующих вариативность проявлений личности в различных ситуациях. Опираясь на концепции полифонии и хронотопа (М. М. Бахтин, 1975, 1994), H. Hermans (1996;

H. Hermans, H. Kempen, & R. van Loon, 1992) сфор мулировал повествовательную модель Я–концепции. Я определяется в терминах динамической множественности относительно автономных позиций Я в воображаемом пространстве. Я может перемещаться от одной позиции к другой при соответствующих изменениях ситуации и времени. Голоса Я функционируют как персонажи, взаимодействующие в рассказе. В комплексе голоса составляют повествовательно структурированное Я. Центральной особенностью диалогического Я является комбинация его временных и пространственных характеристик. Пространство Я выражается терминами «позиция» и «позиционирование». Бахтин указывает на возможность рассмотрения временных отношений в пространственных структурах, как размещение различных периодов нашей жизни от настоящего к прошлому. При прохождении этих ментальных состояний человек в той или иной степени изменяется под воздействием диалогического процесса как такового. Как отмечают К. А. Абульханова-Славская и Е. В. Гордиенко (2001), в отечественной психологии соотношение «Я» – «Другой» рассматривается в контексте проблемы самосознания. Самосознание определяется как познание человеком самого себя в его соотнесенности с другими людьми в совместной деятельности (С. Л. Рубинштейн, 1957). А. Ш. Тхостов (1994;

И. В. Журавлев, А. Ш. Тхостов, 2003) разрабатывает тему границы между Я и не–Я. Для того чтобы быть собой, необходимо обладать своим уникальным и ограниченным местом в пространстве, т.е. телом. Уже на семантическом уровне мы наблюдаем родство концептов я и здесь, которые в ряде языковых ситуаций оказываются взаимодополняющими и даже взаимозаменяемыми. Топологически субъективность представлена как континуум состояний между двумя принципиально недостижимыми полюсами: субъекта и объекта. Напряжение на границе между этими полюсами порождает субъективный образ объективной реальности. Локализация границы между субъектом и объектом не является однозначной. Во-первых, Я противопоставлено существующему вне тела миру;

во-вторых, сознание – миру вне сознания, в том числе и телу;

в-третьих, сознание противопоставлено всему его содержанию, становясь для него объектом. Другим условием выделения предметов является принцип объективации: они должны быть в буквальном смысле не-обходимыми и непрозрачными. Принципу объективации могут быть подвержены в случаях патологии и субъективные образы: они становятся неподконтрольными, «сверхреализуются». Возникают патологические формы разделения Я и не-Я: отчуждение и присвоение. «Например, моя собственная мысль или внутренняя речь начинают переживаться мной как чужие мысли или слова, воспроизводимые или произносимые в моей голове, или же я начинаю переживать любые события в мире как имеющие ко мне отношение» (И. В. Журавлев, А. Ш. Тхостов, 2003). Многоаспектность Я находит свое выражение в концепции метаиндивидуального мира (Л. Я. Дорфман, 1993, 1998, 2004а), а также разработанных на ее основе метаиндивидуальной психологии искусства и концепции полимодального Я. Одной из ключевых особенностей метаиндивидуального мира является слияние и обособление «Я» и «Другого». 1.1.2. Метаиндивидуальный мир: множественность и многомерность Концептуально метаиндивидуальный мир основан на понятии метаиндивидуальности – одном из ключевых элементов теории интегрального исследования индивидуальности (В. С. Мерлин, 1986). Метаиндивидуальность определяется как «психологическая характеристика отношений окружающих людей к данной конкретной индивидуальности» (В. С. Мерлин, 1986, с. 111). В понятии метаиндивидуальности выражаются, с одной стороны, социальные статусы индивидуальности, с другой стороны, вклады, осуществляемые индивидуальностью в окружающих людей и объекты. При этом индивидуальность существует в определенной психологической «атмосфере» внешних объектов.

Фундаментальной характеристикой метаиндивидуального мира является двойственность качественной определенности (Л. Я. Дорфман, 1993). Подобная двойственность проявляется по различным основаниям. Так, основными элементами метаиндивидуального мира являются индивидуальность, с одной стороны, и объекты мира, с другой стороны. Индивидуальность и объекты мира могут выступать в двух формах: как субстраты и как системы. Под субстратом понимаются морфологические свойства индивидуальности и объектов мира. Субстрат – физическая характеристика метаиндивидуального мира. При этом субстраты индивидуальности и мира физически разделены. Под системой понимаются ментальные взаимодействия индивидуальности и объектов мира. Различают индивидуальность как систему и мир как систему. Индивидуальность как система выходит за физические границы индивидуальности как субстрата и ассимилирует мир. При этом индивидуальность исполняет роль системообразующего качества, а мир – роль управляемой подсистемы. С другой стороны, мир как система выходит за физические границы объектов мира и «вовлекает» в себя индивидуальность. Ментальные взаимодействия индивидуальности и мира могут выражаться как в их обособлении друг от друга, так и в их расширении друг в друга. Мир как подсистема индивидуальности и индивидуальность как подсистема мира – результаты расширений и взаимодействий индивидуальности и мира. Таким образом, метаиндивидуальный мир организуется в полисистему в результате взаимодействий индивидуальности и ее мира в двух качествах: независимых систем и подсистем друг друга. В качестве эмпирических референтов метаиндивидуального мира выступают его области и происходящие в нем события (Л. Я. Дорфман, Е. А. Малянов, Е. М. Березина, 2004). Области (авторство, обладание, зависимость и принятие) которые соответствуют раньше системным с и подсистемным разных проявлениям теоретических индивидуальности и ее мира. Они позволяют объединить переменные, рассматривались позиций конструктов. Так, речь об эмпирических моделях Хоуга, Деси и Райяна, речь об эмпирических моделях Хоуга, Деси и Райяна, Айзенка, Виггинса, Русалова (В. А. Гасимова, 2004;

Л. Я. Дорфман, Н. А. Ляхова, 2004;

Л. Я. Дорфман, А. В. Огородникова, 2004;

С. А. Щебетенко, 2004а). Обнаружено, что автономность и агрессивность (по Хоугу: H. Gough & A. Heilbrun, 1983), автономная каузальная ориентация (по Деси и Райяну: E. Deci & R. Ryan, 1985) могут быть эмпирическими референтами Авторства. Склонности к достижениям и аффилиации (по Хоугу), контролирующая каузальная ориентация (по Деси и Райяну), экстраверсия (по Айзенку: H. Eysenck & S. Eysenck, 1994), доминантность (по Виггинсу: J. Wiggins, 1995), поиск новых ощущений (по Цукерману: M. Zuckerman, 1994), эргичность социальная, темп социальный (по В. М. Русалову, 1992) могут быть эмпирическими референтами Обладания. Отзывчивость, беспомощность (по Хоугу), безличная каузальная ориентация (по Деси и Райяну), социальная желательность (по Айзенку), склонность принимать опеку (по Виггинсу), эргичность предметная (по Русалову) могут быть эмпирическими референтами Зависимости. Между тем вопрос об эмпирических референтах Принятия (четвертой области метаиндивидуального мира) остается пока открытым. В качестве событий метаиндивидуального мира выступают экзогенные факторы, оказывающиеся под влиянием областей метаиндивидуального мира. Таковыми могут быть креативность, интеллект, взаимоотношения с ментальными образами. Влияние областей метаиндивидуального мира на возникновение событий может быть опосредовано воздействием побочных факторов, медиаторов. Обнаружено, что креативность (креативное мышление и креативная личность) смещена к двум областям метаиндивидуального мира: Обладанию и Авторству. К тому же Обладание может быть медиатором между Зависимостью и креативностью, а вербальный интеллект – медиатором между Зависимостью, Обладанием и креативностью (Л. Я. Дорфман, Н. А. Ляхова, 2004;

Л. Я. Дорфман, А. В. Огородникова, 2004).

1.1.3. Я–концепция как полимодальное Я: ментальные репрезентации метаиндивидуального мира С позиций метаиндивидуального подхода Я–концепция определяется как ментальная репрезентация метаиндивидуального мира человеку (Л. Я. Дорфман, 2004а). Ментальные репрезентации являются множественными, интерперсональными, позиционными, изменчивыми. В контексте метаиндивидуального мира Я–концепция обозначается как «полимодальное Я». Специфика полимодального Я заключена в том, что Я–концепция понимается как полисистема, характеризующаяся двойственностью качественной определенности и релятивностью (Л. Я. Дорфман, 1998, 2002а). Структура полимодального Я образована его субмодальностями, полярными и биполярными категориями. Выделение субмодальностей Я определено областями метаиндивидуального мира, репрезентируемыми индивидуальности. Соответственно, выделяются субмодальности Авторское, Превращенное, Воплощенное, Вторящее. В полисистемных терминах в Я–Авторском ментально репрезентируется область Авторства, индивидуальность как системное качество системы «Индивидуальность», в Я–Превращенном – Принятие, мир как системное качество системы «Мир». В Я–Воплощенном ментально репрезентируется Обладание, мир–подсистема системы «Индивидуальность», в Я–Вторящем – Зависимость, индивидуальность–подсистема системы «Мир». В субмодальностях Я репрезентируется по преимуществу та ментальная позиция, которую в определенный момент занимает Я. Ментальная позиция функционирует как готовность воспринимать, рефлексировать. Одна и та же информация может обрабатываться человеком различным образом в зависимости от того, в какой субмодальности – позиции он находится в данный момент. С другой стороны, одна и та же субмодальность может быть общим знаменателем при переработке разной информации (Л. Я. Дорфман, 2004а).

Полисистемность предполагает наличие у полимодального Я свойства связности. В результате попарного комбинирования субмодальностей выводятся категории полимодального Я. Оппозиционность субмодальностей относительно друг друга приводит к тому, что каждая категория выступает как «полярная». Таким образом, попарные комбинации субмодальностей Я можно рассматривать как «полярные категории». Выделяются 6 полярных категорий полимодального Я. Каждая из них включает пару субмодальностей. Две полярные категории являются системами «Я» и «Другой». В системе «Я» ментально репрезентируется система «Индивидуальность», характеризующаяся активностью индивидуальности. В систему «Я» включены субмодальности Авторское и Воплощенное. При этом система «Я» характеризуется автономностью, независимостью и обладанием «Другим». В системе «Другой» ментально репрезентируется система «Мир», характеризующаяся активностью объектов мира. В систему «Другой» включены субмодальности Превращенное и Вторящее. При этом система «Другой» характеризуется терпимостью, принятием «Другого» и зависимостью от него. Две полярные категории являются модальностями «Я» и «Другой». В модальности «Я» ментально репрезентируются индивидуальность как системообразующее качество и индивидуальность как подсистема. В модальность «Я» включены субмодальности Авторское и Вторящее. При этом модальность «Я» характеризуется автономностью, независимостью и, в то же время, зависимостью от «Другого». В модальности «Другой» ментально репрезентируются мир как системообразующее качество и мир как подсистема. В модальную категорию «Другой» включаются субмодальности Превращенное и Воплощенное. При этом модальность «Другой» характеризуется терпимостью, принятием «Другого» и, в то же время, его обладанием. Две полярные категории являются диспозициями «Обособление» и «Слияние». В диспозиции «Обособление» ментально репрезентируются индивиду альность и мир как системообразующие качества. Они направлены на управление собственными подсистемами и потому обособляются. В «Обособление» включаются субмодальности Авторское и Превращенное. При этом диспозиция «Обособление» характеризуется автономностью, независимостью, а также терпимостью и принятием «Другого». В диспозиции «Слияние» ментально репрезентируются мир–подсистема и индивидуальность– подсистема. Они направлены на обслуживание систем друг друга и потому сливаются. В «Слияние» включаются субмодальности Воплощенное и Вторящее. При этом диспозиция «Слияние» характеризуется обладанием «Другим», а также зависимостью от него. Биполярные категории образованы попарными комбинациями полярных категорий. Выделяются 3 биполярные категории (Л. Я. Дорфман, 2004а). В соответствии с полярными категориями, образующими биполярные категории, они обозначены как бисистемы, бимодальности и бидиспозиции. Каждая биполярная категория есть структура полимодального Я в целом, взятая под определенным углом зрения. Так, в бисистеме полимодальное Я представлено как совокупность систем «Я» и «Другой». В бимодальности полимодальное Я представлено как совокупность модальностей «Я» и «Другой». В бидиспозиции полимодальное Я представлено как совокупность диспозиций «Обособление» и «Слияние». Субмодальности Я, полярные и биполярные категории выражают различные аспекты единого полимодального Я по принципу изомерии (Л. Я. Дорфман, 2004а). В соответствии с принципом изомерии в полимодальном Я одни и те же субмодальности могут образовывать различные категории. Дифференциация Я–концепции на системы, модальности, диспозиции и биполярные категории выражает многомерность полимодального Я. Структура полимодального Я имеет иерархическую организацию, в которой выделяются три уровня: субмодальности, полярные категории, биполярные категории. Структура полимодального Я уподоблена русской матрешке:

субмодальности – в полярных категориях, полярные категории – в биполярных категориях (Л. Я. Дорфман, 2004а). Рассмотрим вопрос об эмпирической верификации уровней полимодального Я. Эмпирическими референтами субмодальностей Я являются местоименные формы (Л. Я. Дорфман, 2002а). Местоименной формой Я–Авторского может быть личное местоимение я, Я–Воплощенного – притяжательные местоимения (мой, моя, мое), Я–Превращенного – личные местоимения 3-го лица (он, она, оно, они), Я–Вторящего – падежные формы личного местоимения я, исключая именительный падеж (меня, мне, мной). Эмпирическими референтами полярных категорий могут быть местоименные формы в парах. Система «Я» складывается из личного местоимения я в паре с притяжательными местоимениями. Например: «я провожу свободное время с моим другом». Модальность «Я» складывается из личного местоимения я в паре с падежными формами личного местоимения я. Например: «друг для меня значит все, и я провожу свободное время с ним». Диспозиция «Обособление» складывается из личного местоимения я в паре с личными местоимениями 3-го лица. Например: «я не стремлюсь раствориться в друге;

он также имеет свои цели». Система «Другой» складывается из личных местоимений 3-го лица в паре с падежными формами личного местоимения я. Например: «он привлекает меня к своим занятиям». Модальность «Другой» складывается из личных местоимений 3-го лица в паре с притяжательными местоимениями. Например: «он – мой друг». Диспозиция «Слияние» складывается из притяжательных местоимений в паре с падежными формами личного местоимения я. Например: «мой друг уделяет мне много внимания» (цит. по Л. Я. Дорфман, 2004а). Эмпирическими референтами биполярных категорий могут быть местоименные формы в «четверках». Бисистема складывается из личного местоимения я в паре с притяжательными местоимениями и личных местоимений 3-го лица в паре с падежными формами личного местоимения я. Например:

«я провожу свободное время с моим другом: он привлекает меня к своим занятиям». Бимодальность складывается из личного местоимения я в паре с падежными формами личного местоимения я и личных местоимений 3-го лица в паре с притяжательными местоимениями. Например: «он – мой друг и значит для меня все, поэтому я провожу свободное время с ним». Бидиспозиция складывается из личного местоимения я в паре с личными местоимениями 3го лица и притяжательных местоимений в паре с падежными формами личного местоимения я. Например: «я не стремлюсь раствориться в друге – он также имеет свои цели;

но мой друг уделяет мне много внимания» (цит. по Л. Я. Дорфман, 2004а). Эмпирическая оценка (Л. Я. Дорфман, 2004б) показала, что субмодальности являются латентными факторами полимодального Я. Их правомерно рассматривать в качестве базовых элементов полимодального Я. «Горизонтальная структура» полимодального Я по субмодальностям такова: Я–Авторское коррелирует положительно с Я–Воплощенным, Я–Превращенным и отрицательно – с Я–Вторящим. Я–Воплощенное коррелирует положительно с Я– Вторящим, а Я–Вторящее – отрицательно с Я–Превращенным. Я– Воплощенное и Я–Превращенное не коррелируют. «Горизонтальная» структура полимодального Я по полярным категориям такова: в системе «Я» субмодальности Авторское и Воплощенное коррелируют положительно. В модальности «Я» субмодальности Авторское и Вторящее коррелируют отрицательно. В системе «Другой» субмодальности Превращенное и Вторящее коррелируют отрицательно. В модальности «Другой» субмодальности Воплощенное и Превращенное коррелируют положительно. В диспозиции «Обособление» субмодальности Авторское и Превращенное коррелируют положительно. В диспозиции «Слияние» субмодальности Воплощенное и Вторящее коррелируют положительно. «Горизонтальная» структура полимодального Я по биполярным категориям такова: в бисистеме латентные факторы система «Я» и система «Другой» коррелируют положительно. В бимодальности латентные факторы модальность «Я» и модальность «Другой» коррелируют положительно. В бидиспозиции латентные факторы «Обособление» и «Слияние» не коррелируют. В последних исследованиях (Л. Я. Дорфман, 2004б) имеются лишь косвенные свидетельства в пользу «вертикальной» структуры полимодального Я, выводимые из сказанного выше. Полимодальное Я распадается на отдельные субмодальности, полярные категории и биполярные категории без какихлибо исключений. Субмодальности включаются в полярные категории, а полярные категории – в биполярные категории. Слияние и обособление в метаиндивидуальном мире является выражением принципа двойственности качественной определенности. Взаимодействия индивидуальности и мира предполагают, с одной стороны, их взаимное обособление, с другой стороны, их взаимные расширения друг в друга. Собственно слияние и обособление являются диспозициями полимодального Я. Слияние представляет собой такую ментальную репрезентацию отношений индивидуальности и мира, когда оба они выступают как зависимые друг от друга образования, или, в системных терминах, как подсистемы друг друга. Субъект, с одной стороны, воспринимает себя зависимым от объектов, с другой стороны, эти объекты воспринимаются в зависимости от субъекта. Иначе говоря, субъект готов к поглощению себя «Другим», но за это поглощение он требует от «Другого» плату – его зависимость от субъекта. В то же время, субъект может стремиться к введению «Другого» в зависимость от себя, однако это влечет за собой включенность «Я» субъекта в «Другого». Слияние поддерживается соответственно субмодальностями Вторящим и Воплощенным. Эмпирическая верификация диспозиции «Слияние» показала, что субмодальности Воплощенное и Вторящее коррелируют положительно (Л. Я. Дорфман, 2004б). Обособление представляет собой такую ментальную репрезентацию отношений индивидуальности и мира, когда оба они выступают в сознании чело века как самодостаточные образования, или в системных терминах, как системообразующие качества. Субъект воспринимает самодостаточным, с одной стороны, себя, с другой стороны, окружающие его объекты. Обособление поддерживается соответственно субмодальностями Авторским и Превращенным. Эмпирическая верификация диспозиции «Обособление» показала, что субмодальности Авторское и Превращенное коррелируют положительно (Л. Я. Дорфман, 2004б). 1.2. Эмпатия и психологическая близость В последние десятилетия в западной социальной психологии слияние – обособление как феномен межличностных отношений исследуется. Так, развернулась дискуссия о слиянии – обособлении как факторе эмпатии и психологическая близости в отношениях с другим человеком. 1.2.1. Понятие эмпатии: история и современное состояние В психологии эмпатию обозначают как сопереживание, постижение эмоционального состояния, проникновение, вчувствование в переживания другого человека. При этом различают эмоциональную и когнитивную разновидности эмпатии (Краткий психологический словарь, 1998, с. 461). Наряду с психологией, эмпатия является предметом исследований в области эстетики. Всплеск исследований эмпатии, приходящийся на середину XX века, напрямую связан с работами и влиянием Карла Роджерса (C. Rogers, 1949, 1951, 1957, 1959;

К. Роджерс, 1997). Эмпатия нашла свое развитие в различных психологических дисциплинах и исследовалась как детерминанта альтруизма (C. Batson, 1987) и социальных суждений (J. Krulewitz, 1982), как индикатор когнитивного развития ребенка (M. Hoffman, 1977) и т.д. Широкий интерес к эмпатии поддерживал притязания на то, что она является базисом всех человеческих интеракций и «ключевым компонентом всех психических феноменов» (H. Kohut, 1959, p. 462).

Несмотря на то, что эмпатия является одним из наиболее привлекательных феноменов для исследователей и практиков, возникает немало путаницы вокруг ее дефиниции и методов измерения (G. Gladstein, 1983;

B. Moore, 1990;

T. Sexton & S. Whiston, 1994). Это явилось причиной снижения количества исследований эмпатии в последнее время (C. Duan & C. Hill, 1996). Симпатия, вчувствование, эмпатия Возникновению понятия эмпатии предшествовало два термина: симпатия и вчувствование. В современной психологии понятие симпатии возникает чаще всего в качестве этической категории и не имеет собственно психологического содержания. В то же время, в историческом плане симпатия может рассматриваться как предшественница эмпатии. Посредством понятия симпатии решался вопрос о принципиальной возможности для субъекта проникновения в мир «Другого». Симпатия понималась как механизм общности разделенных пространственно и ментально субъектов. Впоследствии понятие симпатии встречается в работах философов Нового времени (А. Смит, 1759;

Г. Спенсер, 1870;

А. Шопенгауэр, 1840). Так, А. Смит (1759) определял симпатию как способность сострадать другому. При этом потребность в благополучии другого является естественным свойством человека. Симпатия определяет субъективную этическую систему индивида. Поступки других людей и собственное поведение получают оценку, проявляющуюся в наличии, либо в отсутствии симпатии. В середине XIX века в немецкой психологии и теории эстетики возникает понятие вчувствования (Einfhlung). Вчувствование, предложенное R. Vischer (1846/1847), является другим прототипом эмпатии. T. Lipps (1900) определяет вчувствование как познавательный акт, направленный, вопервых, на внешний объект, во-вторых, на самого себя. При этом познание себя происходит за счет вчувствования в объект, иначе говоря, проекции своего Я на объект. Вчувствование основано на желании обнаружить в объекте свои собственные переживания. В процессе эстетического созерцания зритель как бы вторит жестам, позам или тону голоса объекта. Эстетическое наслаждение наступает по мере того, как субъект через проекцию постигает общность между собой и объектом, переживая исходящее от него настроение. Таким образом, в результате вчувствования акт познания выражается в самопознании через объективацию Я. Таким образом, говоря о симпатии, исследователи обозначали процесс сопереживания, понимания другого человека, либо группы людей. Вчувствование, напротив, по большей мере описывает сопереживание и понимание неживых объектов, получающих социокультурную смысловую нагрузку. Так, например, Т. Липпс изначально применял термин «вчувствование» в контексте восприятия произведений искусства и объектов природы, и лишь позднее – в контексте восприятия другого человека. По М. Шелеру (1994) симпатия представляет собой интенциальный акт, направленный на познание личности «Другого» как высшей ценности. Шелер описал два вида симпатии. Во-первых, уже известное нам, но применяемое здесь с несколько иным содержанием, Einfhlung как сопереживание, состояние слияния с объектом симпатии, идентификация с его переживаниями. Вовторых, Mitgefhl как участие в переживании другого человека при сохранении независимости своих чувств и целостности. Таким образом, в Einfhlung и Mitgefhl мы встречаем прообраз уже знакомого нам слияния и обособления. Отметим, что М. Шелер видит симпатию в качестве возможного результата как Einfhlung (симпатия, основанная на слиянии), так и Mitgefhl (симпатия, основанная на обособлении). При этом Mitgefhl по М. Шелеру является «истинной симпатией», «более высоким состоянием». Социальный аспект симпатии отмечает В. Штерн (1998). Он считает симпатию первичной социальной эмоцией, на основе которой развиваются социальные чувства. Уже в 2-3 года ребенок способен заражаться чувством «Другого», идентифицировать себя с объектом симпатии, а также совершать аль труистические действия. В. Штерн также различает «чувства к другим» (такие как нежность, любовь) и «чувства с другими» (такие как сострадание, сорадость). При этом чувство к другому является предпосылкой для чувства с другим. Отличие между ними, по видимости, заключено в том, что при возникновении «чувства с другим» я его субъективирую, «оживляю». При этом другой является по отношению к «Я» именно «Другим». Напротив, при возникновении «чувства к другому» я его объективирую, схематизирую, либо заменяю собой. У. МакДаугалл (1916) предложил теорию инстинктивного происхождения симпатии. Симпатия представляет собой взаимное разделение эмоций людьми в случае сходства их эмоциональных проявлений и нравственных позиций. Симпатия основана на стадном инстинкте. В силу этого животное реагирует на проявление эмоций другими особями, если они важны для выживания стада. Неудивительно, что таким образом симпатия описывается У. МакДаугаллом как исключительно аффективный процесс, осуществляемый по типу заражения. S. Asch (1952) определил два типа симпатии, в общем сходных с философскими типами М. Шелера: сопереживание и сочувствие. Сопереживание представляет собой переживание эмоции, сходной с эмоциями других. Сопереживание эгоистично по своей природе и направлено на себя. При этом границы между субъектом и объектом размыты. Напротив, при сочувствии переживания субъекта и объекта не тождественны. Границы их эмоциональных сфер сохраняются. Субъект осознает свое отличие от «Другого» и, в то же время, в состоянии понять его ситуацию. В дальнейшем симпатия в качестве научного термина в психологии встречается достаточно редко, оставаясь предметом исследования этики. Полноправным приемником симпатии в научной психологии стало понятие эмпатии. Впервые термин эмпатия появился в работах E. Titchener (1909), и служила переводом немецкого Einfhlung. Titchener определял эмпатию как «процесс гуманизации объектов, прочтения и прочувствования себя в них» (E. Titchener, 1924, p. 417). Представление об эмпатии как о преимущественно аффективном процессе оставалось широкораспространенным и впоследствии (G. Allport, 1961;

S. Langer, 1967;

A. Mehrabian & N. Epstein, 1972;

E. Stotland, 1969). В содержательном отношении симпатия и эмпатия оказались очень близки, и провести какой-либо содержательный водораздел между ними нелегко. В чем же, в таком случае, смысл «замены» симпатии на эмпатию? Возможно, что такая замена произошла в силу влияния быстро развивавшейся в середине XX века гуманистической психологии, стремившейся отмежевать способность вчувствоваться в переживания «Другого» (эмпатия) от простого благодушия и расположенности терапевта к своему клиенту (симпатия). Эмпатия Эмпатия включает в себя наряду с аффективным когнитивный компонент. В таком контексте эмпатия представляет собой перцептивный акт, сопровождающий межличностные отношения. G. Mead (1934) и J. Piaget (1959) определяют эмпатию как когнитивную способность принимать позицию другого человека, или понимать структурирование мира другим без принятия его позиции. «Эмпатия – воображаемое перенесение себя в мысли, чувства и действия другого и структурирование мира по его образцу» (L. Cottrel & R. Dymond, 1949). Такое видение эмпатии нашло широкое распространение (G. Barrett-Lennard, 1962, 1981;

H. Borke, 1971;

F. Deutsch & R. Madle, 1975;

M. Kalliopuska, 1986;

R. Katz, 1963;

H. Kohut, 1971;

C. Rogers, 1986;

W. Woodall & S. Kogler-Hill, 1982). Естественно, существует и «компромиссный» подход, в соответствии с которым эмпатия содержит когнитивный и аффективный компоненты (C. Brems, 1989;

M. Hoffman, 1977;

C. Shantz, 1975;

J. Strayer, 1987) и может ситуативно проявляться как в познавательной, так и в аффективной сферах (G.

Gladstein, 1983). Более того, ряд исследователей отмечает, что дихотомия когнитивной и аффективной эмпатии ложна (N. Feshbach, 1975;

L. Greenberg, L. Rice, & R. Elliott, 1993;

R. Greenson, 1960;

R. Katz, 1963;

R. Schafer, 1959;

J. Strayer, 1987), оба вида неизбежно влияют друг на друга (G. Bower, 1983;

A. Isen, 1984), либо, в принципе, сами термины неточны и описательны (C. Duan & C. Hill, 1996). Наряду с аффективной и когнитивной компонентой, L. Cottrel and R. Dymond (1949) определяют предикативный вид эмпатии, представляющий собой способность людей воспринимать друг друга, предсказывая ответы другого в той или иной ситуации. U. Bronfenbrenner, J. Harding, and M. Gallwey (1958) определяют эмпатию как интеллектуальную реконструкцию внутреннего мира другого человека. В то же время, развивается линия исследований эмпатии с «классических» позиций вчувствования. Эмпатия понимается как вид чувственного познания объекта через проекцию и идентификацию (D. Beres & J. Arlow, 1974;

S. Marcus, 1971), способность поставить себя на место другого, предвидеть его реакции (S. Mahoney, 1960;

B. Speroff, 1953), способность понимания эмоционального состояния другого (Wilmer, 1968), способность проникать в психику другого, понимать аффективные ориентации других (Т. Шибутани, 1999). С. Batson (1991) под эмпатией понимает исключительно эмоциональную реакцию, ориентированную на другого человека, соответствующую благосостоянию другого. Если другой угнетен или нуждается в чем-либо, чувство эмпатии включает симпатию, сопереживание и нежность. При этом когнитивный фактор оказывает на сопереживание значительно меньший, порой даже негативный, эффект. Некоторые исследователи описывают эмпатию как эмоциональное состояние, возникающее у субъекта при виде переживаний другого (D. Aderman et al., 1974;

S. Berger, 1962;

A. Mehrabian & N. Epstein, 1972;

E. Stotland, 1971). Наблюдение переживаний другого может привести к эмпатии как заражению эмоциями другого. Подобное может происходить в различных ситуациях: в диаде «мать-ребенок», в любовных отношениях, в группе, в толпе и т.п. (H. Sullivan, 1953). В своей обзорной статье C. Duan and C. Hill (1996) отмечают, что термин эмпатия описывается в соответствии с тремя различными подходами. Во-первых, эмпатия определяется как черта личности или общая способность «понимать переживания другого человека» (D. Buie, 1981) или «осознавать чувства других людей» (F. Sawyer, 1975). Эмпатия определяется как «эмпатическая диспозиция» (R. Hogan, 1969), «интерперсональная ориентация» (C. Rogers, 1957), «способность реагировать на чувства другого человека» (R. Ianotti, 1975) и «диспозициональная эмпатия» (M. Davis, 1983). Подобного подхода к эмпатии придерживались как представители психотерапии и психоанализа (D. Buie, 1981;

S. Danish & N. Kagan, 1971;

R. Dymond, 1950;

B. Easser, 1974;

R. Hogan, 1969;

C. Rogers, 1957;

F. Sawyer, 1975), так и исследователи в сфере социальной психологии и психологии развития (J. Aronfreed, 1970;

N. Feshbach, 1975;

M. Davis, 1983;

R. Kestenbaum, E. Farber, & L. Sroufe, 1989;

G. Mead, 1934). Имплицитно в этих взглядах содержится представление, что некоторые индивиды являются более эмпатийными, чем другие, как по генетическим, так и по онтогенетическим основаниям. Во-вторых, эмпатия определяется как ситуативное когнитивно-аффектное состояние (G. Barrett-Lennard, 1962;

R. Greenson, 1960, 1967;

M. Hoffman, 1984;

C. Rogers, 1949, 1951, 1957, 1959). С этой точки зрения эмпатия определяется как «замещающая» реакция по отношению к реакциям другого человека (C. Batson & J. Coke, 1981;

R. Katz, 1963;

E. Stotland, 1969), а также ощущение внутреннего мира другого как своего собственного мира (C. Rogers, 1959;

C. Truax & R. Carkhuff, 1967). Имплицитно для такого ситуационного подхода то, что безотносительно уровня развития эмпатии, эмпатическое переживание определено ситуацией. Очевидно, что такой подход находится в сфере интересов психотерапии при оценке эмпатии терапевта в тече ние сессий. Социальные психологи также заинтересованы в таком подходе, так как он позволяет манипулировать эмпатией при исследовании ее роли в таких процессах, как альтруизм (C. Batson & J. Coke, 1981;

E. Stotland, 1969;

M. Toi & C. Batson, 1982) и атрибуция (R. Gould & H. Sigall, 1977;

E. Jones & R. Nisbett, 1972;

D. Regan & J. Totten, 1975). В-третьих, эмпатия определяется как многофазовый процесс переживания (G. Barrett-Lennard, 1962;

M. Basch, 1983;

E. Emery, 1987;

M. Hoffman, 1984;

R. Katz, 1963;

T. Reik, 1948;

C. Rogers, 1975). Здесь переживание эмпатии рассматривается от момента к моменту, и оцениваются процессы, включенные в продуцирование эмпатического состояния. Различные модели «состояний» показывают, что терапевт в состоянии терапевтической эмпатии проходит через ряд этапов. В циклической модели G. Barrett-Lennard (1981) определены три фазы эмпатии: эмпатическое резонирование, выражение эмпатии, полученная эмпатия. Процесс «временного проживания» C. Rogers (1975) включает (1) ощущение внутреннего мира клиента и (2) сообщение клиенту об этом ощущении. Двухшаговая эмпатия в психоанализе H. Kohut (1984) включает понимание и объяснение, а многошаговый межличностный процесс G. Gladstein (1983) – эмоциональное заражение, идентификацию и принятие роли. Клиническая ценность такого подхода велика, но эмпирическая операционализация эмпатии как многофазового феномена ограничена. Как и многие другие теории состояний, многофазовая эмпатия сложна для оценки. Таким образом, теории, определяющие эмпатию как процесс, включающий множество состояний, остаются скорее описательными, чем объяснительными. C. Duan and C. Hill (1996) считают, что указанные подходы выражают собой три различных феномена, имеющих эмпатию в качестве общего корня: диспозициональную эмпатию, эмпатическое переживание и эмпатический процесс. Такое видение поможет уменьшить путаницу, возникшую вокруг дефиниции эмпатии.

Лабораторные исследования эмпатии начались в конце 40-х годов XX века. L. Cottrel and R. Dymond (1949) манипулировали эмпатией, опираясь на представления о принятии позиции (perspective taking) другого субъекта. В течение 30 минут несколько групп участников по 5 человек беседовали между собой на нейтральные темы, например, о кино. Затем их просили описать себя по шести признакам, предложенным экспериментатором. Участник исследования должен был предсказать, как каждый из его собеседников будет себя описывать. Все участники заполняли шкалу друг за друга и за себя. Показателем эмпатии служила разница между описанием участником другого и описанием другим самого себя. При этом чем меньшими были расхождения в этих описаниях, тем выше было значение показателя эмпатии. В дальнейшем метод L. Cottrel and R. Dymond подвергался модификациям, однако именно он послужил основанием большинства современных экспериментальных исследований эмпатии (N. Gage & L. Cronbach, 1955). Способность «проникать во внутренний мир других людей» S. Mahoney (1960) измерял посредством литературного теста. Участникам предлагались четыре отрывка прозы, где были описаны характеры и переживания героев. После чтения каждого отрывка участник заполнял 20 неоконченных предложений по альтернативным выборам. Исследователи, трактовавшие эмпатию как эмоциональную реакцию на переживания «Другого», использовали метод, предложенный S. Berger (1962). Участникам исследования представляли ассистента экспериментатора и предупреждали, что на красный свет или звонок, ассистента будут ударять током (Haner & Whitney, 1960). Чтобы вызвать у участников эмоциональный ответ, ассистент имитировал переживание боли (S. Berger, 1962). Установлено, что интенсивность реакции (определявшееся как эмпатия) усиливается с увеличением тревожности участника. Линия подобных исследований была продолжена E. Stotland (1971): ассистент помещал руку в обогревающий аппарат, и ему якобы подавалось тепло различной интенсивности. У участников, наблюдавших за ассистентом, регистрировали показатели КГР при различных уровнях подачи тепла, что являлось показателем эмпатии к «жертве». Другим показателем эмпатии в исследовании E. Stotland (1971) были самоотчеты участников исследования. При эмпирических исследованиях эмпатии нередко применяется прием индукции. Индукция представляет собой процедуру искусственной стимуляции эмпатии путем манипулирования инструкциями для участников исследований. Так, E. Stotland (1969) индуцировал эмпатию посредством инструкций по принятию позиции «Другого». Участникам предлагалось представить «сильную» и «слабую» эмпатии к «Другому». Прием индукции широко используется и в современных исследованиях эмпатии (см., напр.: C. Batson & L. Shaw, 1991;

C. Batson, K. Sager, E. Garst, M. Kang, K.Rubchinsky, & K. Dawson, 1997;

M. Davis, 1994;

M. Davis, L. Conklin, A. Smith, & C. Luce, 1996;

S. Levy et al., 2002). В зависимости от целей, индукция эмпатии может осуществляться по разным планам. Так, M. Davis et al. (1996) предлагали участникам три инструкции: (1) представить состояние «Другого»;

(2) представить себя в ситуации «Другого»;

(3) «объективное» наблюдение «Другого». Первые две инструкции касаются эмпатии, третья инструкция – контрольная. C. Batson et al. (1997) предлагали участникам две инструкции: на «пониженную» и «повышенную» эмпатию. Следует отметить, что некоторые авторы (например, C. Batson, 1997) выражают известные сомнения в действенности индуцирования эмпатии посредством инструкции. По меньшей мере, искусственно вызванная эмпатия менее интенсивна, чем естественно возникающая. L. Stinson & W. Ickes (1992) отмечают, что одно только принятие позиции «Другого» не обеспечивает точность эмпатии. В этом случае велика вероятность того, что мы будем иметь дело с идентификацией, вызванной другими факторами, в частности, с проекцией. Эмпатическая точность требует, наряду с установкой на принятие позиции, знания подлинной жизни объекта. С другой стороны, точность эмпатии может быть определена действиями со стороны объекта, в частности, его соответствующим вербальным и невербальным поведением, что чаще всего не контролируется в методе индуцирования. Тем не менее, индукция эмпатии как принятие позиции «Другого» поддерживается многими исследователями эмпатии (M. Chandler, 1973;

N. Feshbach, 1975;

K. Fletcher & J. Averill, 1984). Как отмечает тот же C. Batson (1997), в лаборатории вряд ли возможны иные и более эффективные приемы индуцирования эмпатии. Так, C. Batson et al. (1997) показали, что при индуцировании «повышенной» эмпатии участники исследования в большей степени сконцентрированы на чувствах «Другого», чем при индуцировании «пониженной» эмпатии. Эмпатия стала ключевым конструктом в понимании того, как работает психотерапия. Такое видение характерно как для психоаналитиков, видящих в эмпатии часть лечебного процесса (H. Kohut, 1977), так и для представителей гуманистического подхода, понимающих эмпатию как необходимое состояние психологического обмена (К. Роджерс, 1997;

S. Olinick, 1969). Вдохновленные «своими практическими и клиническими переживаниями», психотерапевты определяли эмпатию как «чувство-в» (J. Downey, 1929);

замещающую интроспекцию (H. Kohut, 1971;

1977), принятие внутренних границ «Другого» (C. Truax & R. Carkhuff, 1967), перенесения себя в мысли, чувства и действия «Другого» (R. Dymond, 1950). Гуманистическая традиция изучения эмпатии исходит из представлений Карла Роджерса (1997) о психотерапевтическом процессе с позиций клиентоцентрированного подхода. Сам Роджерс определял эмпатию как «способ сосуществования с другим человеком… Это значит войти во внутренний мир другого и быть в нем как дома. Это значит быть сензитивным к изменениям чувственных значений, непрерывно происходящим в другом человеке. Это означает временное проживание жизни другого, продвижение в ней осторожно, тонко, без суждения о том, что другой едва ли осознает». В рамках психологии личности исследуются личностные и поведенческие характеристики индивидов с различной выраженностью эмпатии. L. Cottrel and R. Dymond (1949) установили, что участники с высоким уровнем эмпатии эмоциональны, оптимистичны, заинтересованы в других, пластичны, легко устанавливают отношения с людьми. В то же время участники с низким уровнем эмпатии, напротив, ригидны, интровертированы, сдержанны, эгоцентричны, с трудом устанавливают отношения с людьми, требуют от людей привязанности, но сами не способны к установлению прочных эмоциональных связей. По данным E. Stotland (1971) положение ребенка в семье и порядок рождаемости определяют его склонность к эмпатии. Так, первые, либо единственные, дети, в большей степени склонны к эмпатии, если объект отличается от них, если он от них зависит, не соревнуется с ними, обладает неравным с ними статусом. Кроме того, для первенцев и единственных в семье детей обнаружена отрицательная связь между эмпатией и мотивом личного успеха. Позднерожденные дети переживают эмпатию в тех случаях, если объект на них похож, обладает равным с ними статусом, если их отношения взаимны и равнозависимы. В ситуации соревнования первенцы и единственные в семье дети более склонны к эмпатии, чем позднерожденные дети. Эмпатия и связанные с ней переживания рассматриваются как причина психологического дискомфорта, приводящего к поведению, направленному на его снижение. M. Schaller and R. Cialdini (1988) считают, что эмпатия к пострадавшему только ухудшает настроение. Если есть возможность ее сгладить другими средствами, испытуемые готовы на это и не будут оказывать помощь. L. Shaw (1994) показал, что люди стремятся избегать эмпатии, так как это приводит к альтруистическому поведению. J. Dovidio et al. (1990) ут верждают, что эмпатия вызывает оказание помощи только в тех случаях, когда люди считают, что другие действительно получат эту помощь. В то же время, J. Fultz, C. Batson, V. Fortenbach, P. McCarthy, and L. Varney (1986) отмечают, что люди в состоянии эмпатии окажут помощь даже тогда, когда никто об их помощи не узнает. И будут ее оказывать до тех пор, пока другой ее не действительно не получит. Эмпатия имеет место не только в межличностных отношениях. T. Lipps (1900) изучал эмпатию как эстетическое качество, возникающее при восприятии художественного образа. M. Shelton and R. Rogers (1981) обнаружили, что индукция эмпатии к китам ведет к более позитивным установкам, выражающимся в желании помочь китам мысленно и на действиях (как в фильме «Free Willie», вызвавшем в первый же уик-энд показа 40 000 телефонных звонков от желающих присоединиться к кампании по защите китов). В то же время, эмпатия зависит от «знания» «Другого», от точности представления о его чувствах и мыслях при эмпатии. L. Stinson and W. Ickes (1992) исследовали эту проблему в связи с близостью другого мужчины. Обнаружено, что точность описания чувств другого в сильной степени зависит от того, является ли объект эмпатии другом или, напротив, незнакомым человеком. В качестве причин этих различий исследователи называют (а) интенсивность взаимодействий и обмена информацией между друзьями, (б) выраженную позитивную установку по отношению к другу (раппорт), (в) знание о жизни друг друга. Авторами показано, что эмпатия в отношении незнакомого может быть основана на общечеловеческих и культурных ценностях и переживаниях. В то же время, например, результаты исследований M. Shelton and R. Rogers (1981) и M. Davis et al. (1996) говорят о том, что эмпатия оказывает влияние на отношения с «Другими», о которых у участников исследования были весьма схематичные, стереотипизированные, представления. Однако следует отметить, что в этой части эмпатия, скорее всего, сближается с идентификацией как проекцией.

По этим причинам эмпатия играет значительную роль при восприятии информации, поступающей из СМИ. Уровень наслаждения от просмотра телепрограмм увеличивается, если зритель может представить себе переживания, испытываемые телегероями (Р. Харрис, 2003). В то же время эмпатия несколько уменьшается за счет положения всеведения, в котором зритель находится по сравнению с действующими лицами, как это бывает при просмотре художественных фильмов и «мыльных опер» (D. Zillmann, 1991). С другой стороны, интерес, испытываемый телезрителями к новостным и спортивным программам, может быть связан с усилением эмпатии, вызванной непредсказуемостью программ этих жанров (P. Tannenbaum, 1980). В отечественной психологии исследования эмпатии начинаются в 1970-е годы (Т. П. Гаврилова, 1974, 1975;

Р. Б. Карамуратова, 1984;

Н. И. Сарджвеладзе, 1978). Акцент делается на эмоциональной компоненте эмпатии, в то время как ее когнитивная составляющая находится в тени. Эмпирическая традиция исследований эмпатии в отечественной психологии уступает психотерапевтической и описательной, получившей особое распространение в 1990-е годы (Ю. Б. Гиппенрейтер, Т. Д. Карягина, Е. Н. Козлова, 1993;

А. Б. Орлов, М. А. Хазанова, 1993). Большинство исследований проводятся с опорой на гуманистическую парадигму (К. Роджерс, 1997). Эмпатия в психологии искусства и литературы Эмпатия является одним из ключевых понятий в эстетике, в частности, в сфере восприятия объектов искусства (H. Hge, 1991). Начиная с работ Т. Липпса в психологии искусства эмпатия представляет собой способ познания эстетического объекта, вчувствование в него посредством проекции своих чувств и идентификации с ним. Можно сказать, что посредством эмпатии по отношению к предмету искусства субъект усиливает самоидентичность: проецируя на предмет искусства свои переживания, субъект в большей степени познает самого себя. Иначе говоря, в тех случаях, когда прямой самоанализ затруднен, он возможен в эстетическом опыте. Кроме того, анализ себя в предмете искусства может быть более приятным и содержательным, чем прямой самоанализ. S. Marcus (1971) рассматривает эмпатию как способность индивида познавать внутренний мир другого человека и, в то же время, как форму художественного познания. Он пытается соединить существующие подходы к пониманию эмпатии, анализируя ее как взаимодействие познавательных, эмоциональных и моторных компонентов. По его мнению, эмпатия осуществляется через акты идентификации, интроекции и проекции, которые опосредуются познавательными процессами, сопровождаясь эмоциональными состояниями и органическими реакциями. Эмпатия может представлять собой специфическую способность вживаться в художественный образ. S. Marcus определяет воображение и эмоциональность как основные свойства актера и зрителя, облегчающие акт эмпатии при создании образа или при восприятии искусства. 1.2.2. Понятие психологической близости Близость является еще одним феноменом, в контексте которого изучается слияние – обособление. Большинство исследователей сходятся на том, что близость вызывает слияние, но не все авторы считают, что близость и слияние следует различать. Однако, как будет показано далее, близость не только отлична от слияния, но при определенных условиях может вызывать обособление. Межличностные взаимодействия, отношения, близость Психологическая близость является интерактивной характеристикой, описывающей взаимодействия с другими людьми или объектами (напр., A. Aron, 2003;

D. Tice, J. Butler, M. Muraven, & A. Stillwell, 1995;

R. Zajonc, R. Adelmann, S. Murphy, & R. Niedenthal, 1987). Близкие отношения относятся к паттернам взаимодействий, включающим аффективно сильные связи между индивидами, такие как романтические или супружеские отношения, дружба и отношения «родитель – ребенок» (A. Aron, 2003). В то же время, близкие отношения могут выстраиваться не только с другими людьми, но и с ментальными образами, такими как любимое животное, растение или предмет (С. Д. Дерябо, 1995). То, что мы собой представляем и то, как мы себя воспринимаем, связано с теми людьми (и вещами), с которыми нас связывают близкие отношения. Установлено, что супруги со временем становятся все более похожими друг на друга. Участники исследования правильно составляли по фотографиям пару молодоженов значительно менее точно, чем ту же супружескую пару, но на фотографии после 25 лет совместной жизни (R. Zajonc et al., 1987). M. Leary (1999;

M. Leary & D. Downs, 1995) утверждает, что чрезвычайно важным ресурсом самооценки являются наши представления о том, что о нас думаю другие. Самооценка, таким образом, не является исключительно внутриличностным образованием, а скорее представляет собой некоторый вид «социометрии»: она показывает нам, насколько мы принимаемы, либо отвергаемы значимыми другими. A. Aron (A. Aron, E. Aron, M. Tudor, & G. Nelson, 1991;

A. Aron, E. Aron, & C. Norman, 2001) показал, что в близких отношениях когнитивные репрезентации «Я» и «Другого» перекрываются. В близких отношениях человек включает в свое «Я» социальные и материальные ресурсы других, их позиции и идентичности. C. Symons and B. Johnson (1997) продемонстрировали, что оценки близких других имеют большее сходство с самооценкой, чем оценки далеких других. Близость отношений определяет не только сходство репрезентаций субъекта и близкого «Другого». Она также определяет скорость обработки информации о репрезентациях. A. Aron et al. (1991) обнаружили, что оценка тех черт, которые были общими для участника исследования и его партнера, происходила быстрее, чем оценка тех черт, которые были истинными для участника, но несоответствующими для партнера. Используя такой же временной показатель, E. Smith, S. Coats, and D. Walling (1999) получили различие между оценками близких и неблизких «Других». D. Mashek, A. Aron, and M. Boncimino (2002) предлагали участникам оценивать одну группу черт для Я, другую группу черт для близкого другого, и еще одну группу – для неблизких других, таких как медиа-образы. Затем участникам предлагалось задание на распознавание черт: им предъявлялась каждая черта по очереди, и их просили отметить, кого они ранее оценивали посредством этой черты. Акцент исследования ставился на смешениях: черты, использованные для одних образов, но о которых участники думали, что они использовались для других образов. Было обнаружено, что если участники неточно распознавали черту как якобы отнесенную к «Я», ее в действительности скорее относили к близкому партнеру, чем к медиа-образу. Если участник неточно распознавал черту как отнесенную к близкому партнеру, она относилась скорее к самооценке, чем к оценке медиа-образа. A. Aron (2003) отмечает, что существуют два основных способа, которыми близкие отношения влияют на Я–концепцию: во-первых, поведенческая поддержка, в соответствии с которой субъект начинает вести себя таким образом, какой от него ожидает партнер, во-вторых, включение «Другого» в «Я», при котором субъект присваивает себе ресурсы, позиции и идентичности близкого «Другого». Я-концепция, с другой стороны, оказывает воздействия на близкие отношения. Наше самовосприятие структурирует наше поведение, ожидания относительно наших будущих поступков и реакций на других людей, а также оценки нашего сходства и различия с партнерами. Более того, в соответствии с Я-концепцией мы склонны допускать, что близкие другие будут на нас похожи (D. Kenny, 1994).

S. Cross, P. Bacon, and M. Morris (2000) описали «относительно– взаимозависимый Я-конструкт», определенный как «тенденция думать о себе в терминах отношений с близкими другими». Участники с высокими показателями «Я-конструкта» выстраивали межличностные отношения более тесно, более охотно рассматривали потребности партнеров. Партнеры же ими рассматривались как близкие, даже если они были впервые представлены участникам в экспериментальной ситуации. В ряде исследований было установлено, что самооценка оказывает эффект на удовлетворенность и стабильность супружеских отношений (J. Aube & R. Koestner, 1992;

W. Doherty, S. Su, & R. Needle, 1989;

B. Karney & T. Bradbury, 1995;

J. Larson, S. Anderson, T. Holman, & B. Niemann, 1998;

L. Steinberg & S. Silverberg, 1987). S. Murray, J. Holmes, and D. Griffin (1996) обнаружили, что самооценка предсказывает видение партнера в более позитивном свете, а S. Hendrick, C. Hendrick, and N. Adler (1988) показали, что низкая самооценка увеличивает вероятность разрыва отношений. S. Murray, J. Holmes and D. Griffin (2000) проанализировали данные различных исследований, и показали, что люди с низкой самооценкой полагают, что партнеры их воспринимают также, как воспринимают они себя сами. Возникающие при этом защитные реакции подрывают действительное уважение партнеров к таким людям. Таким образом, положительная самооценка позитивно влияет на близкие отношения. Однако здесь, по мнению A. Aron (2003), имеются два исключения. Во-первых, находясь в состоянии угрозы своему Я, люди с высокой самооценкой перестают ориентироваться на отношения и становятся более независимыми (T. Heatherington & K. Vohs, 2000;

A. Schutz, 1998). Это, в свою очередь, приводит к отдалению в отношениях с «Другим». Во-вторых, нарциссизм, зачастую сопровождающий высокую самооценку, приводит к нарушению близких отношений (W. Campbell, 1999;

C. Morf & F. Rhodewalt, 1993, 2001;

C. Sedikides, W. Campbell, G. Reeder, & A. Elliot, 2002).

1.2.3. Слияние – обособление как фактор эмпатии и близости Понятиями слияние и обособление описывают отношения в диадах, формирующихся по принципу «Я» – «Другой». Исследования отношений «Я» и «Другого» имеют обширную философскую основу, в первую очередь – феноменологическую и экзистенциальную (М. Бубер, 1995;

Г. Ф. Гегель, 1977;

Э. Гуссерль, 1998;

Э. Левинас, 1999;

Ж. П. Сартр, 2000). Собственно эмпирические исследования диады «Я» – «Другой» осуществляются по большей мере в рамках социальной психологии: при изучении восприятия людьми друг друга, установлении и развитии межличностных отношений, а также в ряде других социально-психологических ситуаций. Слияние Эмпирические исследования слияния «Я» и «Другого» появились в последнюю четверть XX века. По преимуществу они затрагивали социальнопсихологической проблематику. В первую очередь, исследования слияния проводились при изучении готовности помочь другому человеку (A. Aron & E. Aron, 1986;

H. Hornstein, 1982;

M. Lerner, 1982;

J. Piliavin, J. Dovidio, S. Gaertner, & R. Clark, 1981). Слияние может выражаться в различных частных формах: общности (R. Cialdini, S. Brown, B. Lewis, C. Luce, & S. Neuberg, 1997), сходстве (M. Mikulincer, I. Orbach, & D. Iavnieli, 1998), идентификации (C. Batson et al, 1997), включении «Другого» в «Я» (A. Aron et al., 1991), принятии позиции «Другого» (M. Davis et al, 1996), схождении (A. Aron, E. Aron, & D. Smollan, 1992). Одна из форм слияния «Я» и «Другого» – идентификация. Идентификация есть переживание (осознание) сходства субъекта с другим человеком или предметом, «чувства единения» (H. Hornstein, 1978;

D. Krebs, 1975;

M. Lerner, 1980;

E. Stotland, 1969). Идентификация предполагает переживание отношений с «Другим» как «Мы» (H. Hornstein, 1978). При этом ряд ментальных различий между «Я» и «Другим» исчезает: на «Мы» распространяются забота и внимание, которые обычно субъект адресует своему «Я» (M. Lerner, 1980). Таким образом, при слиянии как идентификации оппозиция «Я» – «Другой» исчезает, а вместо нее возникает «Мы». «Мы» – это случай идентификации, при котором «Я» и «Другой» относятся к «третьему», более общему и важному, чем каждое из этих образований по отдельности. Это приводит к утрате дискретности и самоидентичности как «Я», так и «Другого». В то же время «Мы» расширяет самосознание и способствует его «сдвигу» в область межиндивидного «пространства». H. Hornstein (1978) отмечает, что идентификация происходит при соблюдении трех основных условий: 1) благосостояние «Другого» обеспечивает благосостояние «Я»;

2) «Я» и «Другой» похожи;

3) «Я» и «Другой» являются участниками одной и той же социальной категории или группы. Включенность «Другого» в «Я» – в отличие от идентификации – предполагает и осознание субъектом своего «Я», и его «расширение» в «Другого» (D. Wegner, 1980). Однако включение «Другого» в «Я» не означает идентификацию «Я» с «Другим». О переживании «Мы» здесь говорить не приходится: «Субъект рассматривает другого, как будто это он сам» (D. Wegner, 1980). Иначе говоря, при слиянии как включенности «Другого» в «Я» дискретность и самоидентичность «Я» и «Другого» не исчезает: «Я» занимает место «Другого» и замещает его. При этом «Другой» как таковой либо теряет ряд собственных характеристик, либо исчезает из поля внимания «Я» в принципе. Слияние как включенность «Другого» в «Я» чем-то напоминает ассимиляцию. Ассимиляция (от лат. assimilatio – слияние, уподобление, усвоение) – термин, который употреблял Ж. Пиаже (J. Piaget, 1962), описывая усвоение материала за счет его включения в уже существующие схемы поведения. Включенность «Я» – это ситуация ассимиляции «Я» ресурсов «Другого» и окружающей его среды. При этом исчезает не только граница между «Я» и «Другим» – исчезает «Другой» как самостоятельная и отделенная от «Я» фигура. A. Aron et al. (1991) описывает близкие межличностные отношения также в терминах включенности «Другого» в «Я» (including other in the self). С точки зрения этих авторов, включенность «Другого» в «Я» обеспечивается в двух направлениях: во-первых – в терминах Курта Левина – как схождение областей жизненного пространства «Я» и «Другого», во-вторых – в терминах Уильяма Джемса – как объединение ресурсов и характеристик «Я» и «Другого». Авторы отмечают, что познание «Другого» в близких отношениях характеризуется слиянием: к другому относятся как к себе, иначе говоря, смешивают его с собой. В то же время, субъект при слиянии действует так, словно черты и характеристики «Другого» – хотя бы отчасти – являются его собственными чертами и характеристиками. При осознании «Другого» частью субъекта ментальная локализация ресурсов «Я» и «Другого» превращается исключительно в ресурсы «Я», а образ «Другого» становится неотличимым от образа «Я» субъекта. Переживание слияния в близких отношениях выражается в привязанности, верности, обладании, в общем виде – в союзе диады или нескольких людей. Действительно, по мере активизации близких отношений участники исследований давали более сходные словесные ассоциации, демонстрировали большее пространственное схождение моделей «Я» и «Другого», а также давали более длительную временную реакцию на оценку неразделяемых с партнером черт. Более того, согласно данным A. Aron and E. Aron (1986), люди вступают в близкие отношения именно с целью расширения границ своего «Я», превращения ресурсов и характеристик «Другого» в свои собственные. Еще одним механизмом возникновения слияния «Я» и «Другого» является принятие позиции «Другого». M. Davis et al. (1996) изучали в лабораторных условиях эффекты принятия позиции «Другого» на слияние. По мнению ав торов, развитая способность к принятию позиции «Другого» позволяет человеку преодолеть естественный эгоцентризм, соотнося свое поведение с ожиданиями других людей и групп. Тем самым, принятие позиции «Другого» обеспечивает эффективность межличностных отношений, ориентируя субъекта на собственные интересы «Другого». Принятие позиции, по мнению авторов, вызывает у человека переживание чувств объекта, которые становятся в некотором смысле его чувствами. Это происходит в силу того, что принятие позиции изменяет когнитивную репрезентацию объекта, имеющуюся у наблюдателя. В результате принятия позиции формируется репрезентация объекта, близкая с представлениями наблюдателя о самом себе. В результате две когнитивные структуры наблюдателя (представление о «Я» и о «Другом») будут стремиться к объединению дескрипторов «Я» и «Другого», то есть к их слиянию. Авторы отмечают, что без преднамеренного принятия позиции обычно возникает естественная – весьма умеренная – степень слияния «Я» и «Другого». В результате целенаправленного принятия позиции она будет возрастать. Следует различать слияние как идентификацию и слияние как принятие позиции «Другого». При идентификации субъект переживает единение с «Другим». В случае принятия позиции субъект стремится «поставить себя на место Другого». R. Cialdini et al. (1997) утверждают, что слияние «Я» и «Другого» в первую очередь имеет концептуальную природу. Субъект в большинстве ситуаций четко осознает свое отличие от другого субъекта, «кроме, возможно, некоторых мистических состояний». Однако, например, в близких отношениях или при привязанности наблюдается явное нарушение диады «Я» – «Другой» – их слияние. Но со-чувствие, со-участие, испытываемое «Я» при слиянии, всетаки будет отличаться от переживания, испытываемого собственно «Другим». Я действительно могу переживать боль, радость, связывая их с пере живаниями «Другого». Но это все-таки будет иное переживание, отличное от того, что испытывает сам «Другой». Основной формой переживания слияния по R. Cialdini et al. (1997) является осознание общности (oneness) с «Другим». Авторы отмечают, что именно осознание общности является определяющим фактором при возникновении таких социальных форм поведения как оказание помощи. Факторы, связываемые другими исследователями с готовностью помочь – эмпатия, альтруизм – являются только сопутствующими. Определяющим же является осознание общности «Я» и «Другого». R. Cialdini et al. (1997) показали, что степень слияния с близким «Другим» была выше, чем с чужим и незнакомым. Известный исследователь проблемы близких отношений A. Aron (2003;

A. Aron et al., 1991;

A. Aron et al., 1992) определяет слияние (включенность «Другого» в «Я») как одну из характеристик близких отношений. В то же время, другие авторы различают близость и слияние (см., например, C. Batson et al., 1997;

R. Cialdini et al., 1997). Судя по результатам исследований, близость в межличностных отношениях чаще всего действительно предполагает слияние. Однако отрицать возможность обособления при близких отношениях не следует. В частности, партнерство во многих случаях предполагает четкое осознание непохожести, обособленности «Другого». В силу этого, на наш взгляд, близость следует отличать от слияния. По мнению R. Cialdini et al. (1997), слияние «Я» и «Другого» может иметь эволюционные корни. Так, по W. Hamilton (1964) индивид в первую очередь беспокоится о сохранении своего генофонда, нежели о самосохранении. Самосохранение, фактически, есть лишь одна, пусть и наиболее часто встречающаяся, разновидность сохранения генофонда. Таким образом, в определенных ситуациях жизненно важные мотивы индивида могут находиться вне пределов собственного тела, в «Другом» как носителе общего с «Я» генофонда. По такой логике, например, оказание помощи, шире – предоставление собственных ресурсов, происходит в случае, когда положение «Я» второстепенно по отношению к более важным, с генетической точки зрения, задачам. Конечно, субъект в большинстве случаев не в состоянии определить степень генетического сходства с «Другим» напрямую. Вместо этого он вынужден полагаться на видимые сигналы, связанные с относительно высоким уровнем генетического сходства (D. Krebs, 1991). Среди таких сигналов – родство, дружба, сходство, близкое общение (M. Cunningham, 1986;

J. Rushton, R. Russell, & P. Wells, 1984;

P. Wells, 1987) и прочие факторы, рассматриваемые психологами как причина слияния «Я» и «Другого». Следующей разновидностью слияния является сходство «Я» и «Другого». Сходство изучалось M. Mikulincer et al. (1998) в зависимости от стиля привязанности. Сходство «Я» и «Другого» является результатом социального сравнения, посредством которого человек определяет собственную идентичность и регулирует когнитивную дистанцию в отношениях со значимыми другими. В социальном процессе возможна как переоценка уровня сходства «Я» и «Другого», так и его недооценка. Переоценка сходства позволяет уменьшить когнитивную дистанцию с «Другим» и обеспечивает ассимиляцию «Другого» в «Я». Недооценка сходства подчеркивает уникальность «Я» и увеличивает когнитивную дистанцию между «Я» и «Другим». При этом изменение сходства обеспечивает саморегуляцию «Я» (A. Tesser, 1980). Эти процессы связаны с ситуацией оценки, получаемой человеком со стороны других. Кроме того, степень сходства «Я» и «Другого» изменяется в зависимости от привязанности к другому (W. Crano, 1983;

R. Campbell, 1986). M. Mikulincer et al. (1998) установили связь показателей сходства «Я» и «Другого» с некоторыми особенностями личности. Так, тревожноамбивалентные личности демонстрируют большее сходство «Я» и «Другого», чем личности с избегающей стратегией поведения: в то время как тревожно-амбивалентные личности переоценивают сходство, избегающие личности его недооценивают. Этот эффект усиливают негативные эмоции, вы званные стрессом. При этом неуверенные в себе люди (и тревожноамбивалентные, и избегающие) могут справляться со стрессом за счет манипулирования сходством между «Я» и «Другим». Избегающие личности при стрессе увеличивают дистанцию между «Я» и «Другим», подчеркивая собственную исключительность и самоуверенность. При этом отношения с близкими людьми и степень сходства с ними подвергается недооценке. В исследовании избегающие личности исключали при самоописании те черты, которые они ранее описывали как общие для себя и для «Другого» и, в то же время, добавляли при самоописании те черты, которых не было прежде ни у себя, ни у «Другого». С другой стороны, при описании «Другого» они «забывали» те черты, которые они ранее применяли при самоописании и описании «Другого». Поскольку основой идентификации, включенности «Другого» в «Я», принятия позиции «Другого», осознания общности и сходства считается их слияние, некоторые исследователи рассматривают различия между ними как несущественные. Так, A. Aron et al. (1991) рассматривая слияние как включенность «Другого» в «Я», употребляют понятия «включенность» и «идентификация» как взаимозаменяемые. Впрочем, судя по проведенному выше анализу этих понятий, скорее всего они описывают разные феномены, имеющие в своей основе слияние «Я» и «Другого». Обособление Обособление представляет собой базовую характеристику отношений «Я» и «Другого», при котором «Другой» воспринимается в своей уникальности, а его переживания рассматриваются безотносительно к переживаниям «Я» (C. Batson et al., 1997). Обособление рассматривается как феномен, противоположный слиянию (C. Batson, 1997;

M. Hoffman, 1975). Согласно C. Batson (1987), обособление необходимо при возникновении мотивационного состояния, направленного на благополучие «Другого». Если слияние скорее связано с эгоизмом, то обособление, напротив, может быть связано с альтруизмом. Таким образом, феномены типа включения «Другого» в «Я» свидетельствуют об эгоизме: слияние с «Другим» происходит ради собственного благополучия. Альтруизм как обращение к «Другому» свидетельствует об обособлении «Другого» от «Я»: обращение «Я» к «Другому» невозможно, если «Другой» при этом не обособляется от «Я». С другой стороны, обособление может свидетельствовать об отчужденности от «Другого» (И. В. Журавлев, А. Ш. Тхостов, 2002). И. В. Журавлев и А. Ш. Тхостов (2003) отмечают, что «нормальная» субъективность характеризуется вариабельностью локализации точки разделения Я и не-Я. При утрате вариабельности и замене ее жесткой фиксацией точки разделения Я и не-Я, возникают патологическое отчуждение или присвоение. «Например, моя собственная мысль или внутренняя речь начинают переживаться мной как чужие мысли или слова, воспроизводимые или произносимые в моей голове, или же я начинаю переживать любые события в мире как имеющие ко мне отношение» (там же). Ю. В. Курбаткина (2001) выделила типичные для благополучного брака и дисфункциональных семей сочетания установок на приближение и удаление от партнера. О. Р. Валединская (2001, 2002) установила, что в ряде случаев психологические пространства матери и ребенка, достигшего двухлетнего возраста, начинают разделяться. Матери достигают стабильности, «отодвигая» ребенка от себя, придавая ему статус, близкий со статусом других членов семьи. Слияние – обособление: эмпатия Представление об эмпатии как о вчувствовании в переживания и внутренний мир «Другого» вроде бы говорит о том, что эмпатия должна приводить к слиянию. Одним из сторонников такого решения вопроса является M. Davis (1994;

M. Davis et al., 1996). M. Davis et al. (1996) изучали эффект индуциро ванной эмпатии на слияние в отношениях с незнакомым человеком. Было обнаружено, что участники исследования приписывали незнакомому человеку те же положительные качества, которые они ранее приписывали себе. Данный эффект свидетельствует о слиянии «Я» и «Другого» в ситуации эмпатии. В то же время участники исследования не приписывали незнакомому человеку те же отрицательные качества, которые ранее они приписывали себе. Следовательно, слияние «Я» и «Другого» в ситуации эмпатии имело место только по положительным качествам личности. Это означает, что слияние «Я» и «Другого» в ситуации эмпатии может быть «позитивным», но никак не «негативным». В то же время, отмечается, что обособление может даже препятствовать эмпатии. Так, И. В. Журавлев и А. Ш. Тхостов (2002) утверждают, что способность к эмпатии может быть нарушена отчужденностью как патологическим явлением. Отчуждение в свою очередь можно понимать как одно из проявлений обособления. Таким образом, представление о том, что эмпатия связана со слиянием, получает поддержку и в исследованиях обособления. Хотя здравый смысл и эмпирические свидетельства говорят о том, что эмпатия «вроде бы должна» усиливать сходство «Я» и «Другого» (в пределе приводить к их слиянию), существует противоположная точка зрения на характер влияния эмпатии на слияние – обособление. Суть ее заключается в том, что эмпатия вызывает скорее не слияние, а обособление «Другого» от «Я». Сторонники связи эмпатии с обособлением объясняют ее либо переживанием уникальности «Другого», либо альтруизмом. И эта позиция также представляется убедительной. M. Hoffman (1975) утверждает, что эмпатия сопровождается обособлением «Другого» от «Я». Только при обособлении «Другого» от «Я» возможно восприятие уникальности «Другого» и его переживаний безотносительно к «Я». Действительно, если при слиянии (не важно, в форме идентификации или включенности) «исчезает» «Другой», о какой эмпатии к «Другому» может идти речь? Дополнительные факты и аргументы в пользу этой позиции приводят также C. Batson (1987;

C. Batson & L. Shaw, 1991;

C. Batson et al., 1997). C. Batson et al. (1997) получили эмпирические данные, которые свидетельствовали скорее об обособлении, чем о слиянии как эффекте эмпатии. C. Batson (1987) изучал эмпатию – альтруизм – готовность оказать помощь. Результаты его исследования, а также их обсуждение позволяют пролить определенный свет на дилемму «эмпатия – обособление» против «эмпатия – слияние». C. Batson (1987) рассмотрел двоякого рода вопросы: во-первых, различия между альтруизмом и эгоизмом как мотивационными состояниями, вовторых, эмпатию в отношении, с одной стороны, к альтруизму – эгоизму, а с другой, к обособлению – слиянию. Автор определяет альтруизм как мотивационное состояние, направленное на благополучие «Другого». Альтруизм находится в оппозиции к эгоизму – мотивационному состоянию, направленному на собственное благополучие. В оппозиции альтруизма эгоизму эмпатию следует отнести к альтруизму, поскольку и эмпатия, и альтруизм обращены к «Другому»;

эгоизм же, напротив, обращен к «Я». В оппозиции обособления слиянию альтруизм и эмпатию следует отнести к обособлению, а эгоизм – к слиянию. Феномены типа включения «Другого» в «Я» свидетельствуют об эгоизме: слияние с «Другим» происходит ради собственного благополучия. Альтруизм как обращение к «Другому» свидетельствует об обособлении «Другого» от «Я»: обращение «Я» к «Другому» невозможно, если «Другой» при этом не обособляется от «Я». Поскольку эмпатия входит в состав альтруизма (в данном исследовании), эмпатия может находиться в связи скорее с обособлением, чем со слиянием. Если согласиться с таким ходом рассуждений, M. Davis et al. (1996) просто неверно интерпретировали данные о связи эмпатии и слияния. На самом деле слияние может быть связано с эгоизмом. Но эмпатия и эгоизм – взаимоис ключающие феномены, в то время как эмпатия и альтруизм – сопряженные феномены. Слияние – обособление: психологическая близость Кажущаяся простота соотношения психологической близости и слияния исчезает при более детальном рассмотрении вопроса. На первый взгляд, слияние является прямой характеристикой близких отношений. Такого подхода придерживается A. Aron (2003;

A. Aron et al., 1991;

A. Aron et al., 1992). Судя по результатам исследований, близость в межличностных отношениях чаще всего действительно предполагает слияние (R. Cialdini et al., 1997). Однако, как уже отмечалось ранее, в ряде случаев близкие отношения, возможно, предполагают обособление. Так, О. Р. Валединская (2001, 2002) предположила, что психологические пространства матери и ребенка, достигшего двухлетнего возраста, начинают разделяться. Она обнаружила, что существуют группы матерей, стабильность психологического пространства которых сохраняется за счет уменьшения дистанции между ней и ребенком при укреплении границ по отношению к другим членам семьи (слияние). Мать поддерживает симбиотические отношения с ребенком, психологически не отпуская его, отдаляясь одновременно от других родственников. В то же время, другая группа матерей достигает стабильности, «отодвигая» ребенка от себя, придавая ему статус, близкий со статусом других членов семьи (обособление). Выявление факторов, определяющих выбор тактики, представляет собой важную исследовательскую проблему.

1.3. Сказочные персонажи в метаиндивидуальном мире читателей 1.3.1. Метаиндивидуальная психология искусства и литературы В метаиндивидуальной психологии искусства и литературы конкретизируются основные идеи и положения концепции метаиндивидуального мира и концептуальной модели полимодального Я применительно к искусству и литературе. Ее предмет очерчивается областью взаимодействий индивидуальности человека с произведениями искусства и ориентирует на изучение метаиндивидуального мира искусства (Л. Я. Дорфман, 1997а, 2000). Метаиндивидуальный мир искусства является полисистемным и характеризуется двойственностью. Искусство обладает двойственным статусом. Оно относится к художественной жизни общества и го же время к миру человека, индивидуальности. Полисистемное устройство метаиндивидуального мира искусства определяется взаимодействиями двух систем: индивидуальности и произведения искусства. Различаются внутрисистемные и межсистемные взаимодействия. Внутрисистемные взаимодействия происходят между системообразующим ядром (индивидуальности или произведения искусства) и его подсистемой. Они являются дискретными физически и континуальными психоидеально: системообразующее ядро и его подсистема находятся в разных субстратах. Например, системообразующим ядром индивидуальности могут выступать потребности, художественная компетентность, автономность, самоидентичность, субъективные ожидания и т.п. В качестве подсистемы могут выступать Я– Воплощенное, эмоциональные образы, эмпатия, персонификация, стиль воплощения. С другой стороны, системообразующим ядром произведения искусства могут выступать его собственные характеристики: структурные, тематические, стилистические. Подсистемой произведения искусства могут быть реактивные эмоциональные процессы в эстетическом восприятии (в оп позиции к рефлексивным), эмоциональные ответы читателей на особенности литературных произведений (цит. по: Л. Я. Дорфман, 2000). Межсистемные взаимодействия происходят между индивидуальностью как системой и произведением искусства как системой. Суть межсистемных взаимодействий состоит в переходах от внутрисистемных взаимодействий в одной системе к внутрисистемным взаимодействиям в другой системе. Переходы между системами означают смену источников активности. Двойственность качественной определенности проявляется также в том, что индивидуальность и произведение искусства одновременно содержат в себе «свои» и «чужие» качества. Примером, объясняющим это положение, является ситуация, когда исполнитель, разучивая произведение, должен решить две принципиальные задачи: воспроизвести авторский замысел и интерпретировать его (цит. по: Л. Я. Дорфман, 2000). В рамках данного подхода изучались исполнение и экспертные оценки хореографических этюдов (L. Dorfman, V. Ivanov, & T. Kazarinova, 1997), мнемические стили (L. Dorfman, V. Salin, & G. Pokrovenko, 1997) и эмоциональные предпочтения (L. Dorfman, E. Barashkova, & T. Chebykina, 1997) музыкантов. При взаимодействии с искусством обнаруживаются либо несколько контрастных качеств у одной и той же индивидуальности, либо несколько контрастных аспектов одного и того же феномена (см., напр.: L. Dorfman, V. Ivanov, & T. Kazarinova, 1997;

L. Dorfman, V. Salin, & G. Pokrovenko, 1997). Двойственность качественной определенности обнаруживается в отношении эмоциональных представлений и Я–концепции. В эмоциональных представлениях выделяются эмоциональные образы и эмоциональные значения. Первые имеют внутренние источники детерминации, вторые – внешние (Л. Я. Дорфман, 1997a;

L. Dorfman, E. Barashkova, & T. Chebykina, 1997).

1.3.2. Сферы метаиндивидуального мира литературы Потенциал концепции метаиндивидуального мира литературы не исчерпан. В частности, можно обозначить ее дальнейшее развитие по линии определения основных сфер метаиндивидуального мира литературы. С позиций концепции метаиндивидуального мира литературы (L. Dorfman et al., 1998) и в терминах категорий, принятых в литературоведении (Большая Советская Энциклопедия, 1977, 2003), можно выделить несколько сфер. Первая сфера определяется по родам художественной литературы. Традиционно выделяются три основных рода художественной литературы – лирика, драма и эпос. Вторую сферу могут представлять литературные жанры. Они определяются по предмету (исторический, семейно бытовой, детективный, научнофантастический и др.), познавательной емкости (роман, повесть, рассказ), оценочной позиции автора (ода, баллада, эпиграмма, памфлет), пропорции фактической составляющей и элемента воображения или абстрактных конструкций (художественный очерк, автобиографическая повесть, басня, притча, сказка). Третьей сферой может быть композиция литературного произведения. Композиция представляет собой организацию, расположение и связь разнородных компонентов художественной формы литературного произведения. Композиция включает в себя (а) расстановку и соотнесенность характеров («композиция образов»), (б) событий и поступков («композиция сюжета»), (в) вставных рассказов и лирических отступлений («композиция внесюжетных элементов»), (г) способов или ракурсов повествования (собственно повествовательная композиция), подробностей обстановки, поведения, переживаний («композиция деталей»). Четвертая сфера определяется по субъекту творчества – автору. В качестве автора могут выступать отдельно взятая личность с ее особой социокуль турной ситуацией (собственно литература) и массовое сознание (народный, в том числе современный фольклор). Пятая сфера определяется по типу организации художественной речи: поэзия и проза. Шестая сфера включает в себя взаимодействия: (а) автора и произведения (персонажей), (б) персонажей в литературном произведении, (в) сообщества авторов, (г) персонажей автора, представленных в разных произведениях (например, князь Мышкин и Раскольников), (д) читателя и произведения (в том числе персонажей и образа автора), (е) сообщества читателей. В русле метаиндивидуальной психологии литературы теоретически исследовались взаимодействия Я автора и Я читателя, опосредованные литературными текстами. Также принимались во внимание взаимодействия полимодального Я читателя и литературных персонажей. Эмпирически изучались литературные тексты (проза и поэзия). Контент-анализу подвергались «игры» субмодальностей Я литературных персонажей (Л. Я. Дорфман, 2002а;

L. Dorfman, E. Malyanov, & E. Barashkova, 1998). Эмпирически изучались также эволюционные изменения субмодальностей Я (по отдельности и совместно) персонажей в российских и советских поэтических текстах в периоды 1811– 1850 и 1970–1980 гг. (Л. Я. Дорфман, 2001;

L. Dorfman et al., 1998). Однако метаиндивидуальный мир литературы не изучался на границе сфер жанра и субъекта творчества, с одной стороны, и сферы взаимодействия читателя и персонажей, с другой. 1.3.3. Читатель и сказочные персонажи как сфера метаиндивидуального мира литературы Читатель Проблема взаимодействия читателя и сказочных персонажей в психологии вряд ли является популярной среди исследователей. Категория читателя яв ляется сравнительно малоизученной и в литературоведении (А. Ю. Большакова, 2003). Исследования же читателя идут в двух основных направлениях. Во-первых, читатель понимается как субъект с «правом первопрочтения» литературного текста. Так возникает множество читательских интерпретаций текста. Во-вторых, читатель понимается как носитель авторской программы воздействия на текст автора, «настройки на авторскую волну» и обращения к источнику эстетического переживания. Это значит, что диалогичность встроена в текст при его написании, до прочтения. А. И. Белецкий (1964) отмечал, что функция читателя заключена в формировании идей произведения, которых не вкладывал изначально автор. В. В. Прозоров (1975) различает «реального читателя» и «читателя-адресата». Если первый относится к реальному субъекту, то второй выражает собой образ читателя в произведении. Л. В. Чернец (1995) отмечает, что в произведение вложена программа воздействия, организующая читательское восприятие и формирующая читателя как «рецептивную модель». В. Е. Хализев (2002) рассматривает категорию «образ читателя» как неотъемлемую часть художественной материи произведения: «правомерно говорить об образе читателя как одной из граней художественной предметности» (там же, с. 116). «Читатель» не только вступает в отношения с другими образами (героев и автора), но и корреспондирует с произведением как открытой незавершенной структурой, нуждающейся в читательской активности для своего завершения (А. Ю. Большакова, 2003). Это образ-посредник между текстом и реальным читателем, помогающий в процессе восприятия и понимания текста. Он существует в произведении на правах модели восприятия, регулирующей и определяющей процессы чтения. В рамках герменевтической традиции читатель наделяется функциями актуализации (Р. Ингарден), обозначающей процесс развертывания тех картин, которые находятся в произведении в свернутом виде, выстраивания, конструирования смысла (Изер), конкретизации, заполнения участков неопреде ленности текста в процессе прочтения (Р. Ингарден), интенциальности, способности читателя вкладывать в мир произведения свое содержание и смыслы. С. Ю. Бессонова (1998) изучает взаимодействие читателя с персонажем литературного произведения в контексте проблемы индивидуального стиля внутреннего диалога. Стиль внутреннего диалога понимается как система коммуникативной деятельности, представляющая собой взаимодействие Я читателя с образом автора (персонажа), субститутом. Субститут имеет для читателя статус реального собеседника, во взаимодействии с которым решаются нравственные и эстетические проблемы, осуществляется комплекс коммуникативных операций. В исследовании выявлены уровни (целевой, операциональный), виды (интенциональный, реальный) и типы (реципирующий, репродуцирующий, эвристический, креативный) стиля внутреннего диалога. Сказочные персонажи Исследование сказок и сказочных персонажей является в первую очередь предметом фольклористики. В европейской фольклористике сказки изучались в рамках символической школы (Heyne, Creuzer, Grres), «финской школы» (Krohn, Aarne), направлений, возглавляемых Mller, Laistner, Jakob (обзор см.: М.-Л. фон Франц, 1998). Широко известны, ставшие классическими, работы В. П. Аникина (1984), А. Н. Веселовского (1989), Е. М. Мелетинского (1958), В. Я. Проппа (1996), Ю. И. Юдина (1998) и других отечественных исследователей. В рамках фольклористики ставятся задачи по определению факторов, приводящих к возникновению сказки, структурной и функциональной организации сказки, изучению народного мировоззрения, влиянию фольклора на формирование современной художественной культуры, анализу параллельных версий сказки и т.д.

Для психологии сказка долгое время оставалась явлением внешним относительно основных психических процессов, тем самым не способным стать предметом психологической науки. Ситуацию изменил психоаналитический подход, сделавший актуальной изучение сказки наряду с другими «нетрадиционными» феноменами – сновидениями, ошибочными действиями и т.д. З. Фрейд утверждал, что в своей основе сказки и мифы не отличаются от сновидений и используют сходный с ними язык символов (цит. по: Х. Дикманн, 2000). Как отмечает Х. Дикманн (2000), сказки можно назвать сновидениями человечества. Особое внимание к сказкам и их персонажам отведено в рамках юнгианской ветви психоанализа. Волшебные сказки являются непосредственным отображением психических процессов коллективного бессознательного. В сказках архетипы предстают в наиболее простой и чистой форме (М.-Л. фон Франц, 1998). Сказки содержат сравнительно немного культурных наслоений, по этой причине они дают значительно лучшее понимание базисных паттернов психики. В мифологическом материале мы приходим к пониманию базисных структурных образований психики. С точки зрения М.-Л. фон Франц (1998), в конечном итоге все волшебные сказки описывают один и тот же психический феномен – Самость. В то же время, во многих из них можно обнаружить мотивы, связанные с другими центральными архетипами – тенью, анимусом, анимой. Х. Дикманн (2000) показывает, что для многих сказок свойственно наличие двух миров. Один – полный естественных и нормальных явлений. В нем живет купец со своей семьей, он совершает деловые поездки, из которых привозит домой обычные подарки. Другой мир, в который купец попадает неожиданно, – волшебный, где существует говорящая змея, которая, подобно человеку, живет в большом доме, у нее есть большое зеркало, в которое можно увидеть весь мир. В соответствии с аналитической трактовкой первая область соответствует сознанию, второй – бессознательному. Бессознатель ное может проявляться в различных вариациях: заколдованный дворец, подземный (морской) мир, небесное путешествие, лес и дом ведьмы, пещера с драконом и т.п. Сказка, таким образом, призвана решить задачу по овладению человеком своим внутренним миром и формированию его образа. Сказочные персонажи – это типы, содержащие только общечеловеческие черты, лишенные многообразия характеров и качеств, присущих отдельным людям. В отечественной психологии сказка стала предметом исследования в рамках культурно-исторического подхода. В 1940-е гг. А. В. Запорожец (1986) изучал влияние сказки на формирование психики в дошкольном возрасте. При восприятии сказки, по мнению исследователя, ребенок в дошкольном возрасте учится различать образ искусства и образ реальности, изображение и изображаемое. Это позволяет ребенку адекватно воспринимать «неадекватное поведение» сказочных персонажей: в сказке Лапоть может разговаривать и убегать из дома. Другой особенностью восприятия сказки дошкольником является его активная включенность в происходящее с персонажами: дошкольник не просто слушает сказку, но сам пытается помочь персонажу, воспрепятствовать злой силе и т.п. Ребенок не хочет и не может занять позицию стороннего наблюдателя по отношению к описываемым в сказке событиям. «В течение дошкольного возраста развитие отношения к художественному произведению проходит путь от непосредственного наивного участия ребенка в изображенных событиях до более сложных форм эстетического восприятия, которые для правильной оценки явления требуют умения занять позицию вне их, глядя на них как бы со стороны» (там же, с. 73). В. Ф. Петренко (1997) размещал в семантическом пространстве студентов факультета психологии МГУ 20 сказочных персонажей и 17 преподавателей факультета. Данные обрабатывались методом факторного анализа. В первый фактор «сила личности» вошли Карлсон, Винни-Пух, Кот в сапогах, Буратино, с одной стороны, и Пьеро, ослик Иа-Иа – с другой. Сказочные персонажи оценивались участниками по данному фактору более определенно, нежели преподаватели. При этом сказочные герои оказались более решительными и сильными, нежели преподаватели, большинство из которых оказались ближе к отрицательному полюсу данного фактора. Второй фактор был обозначен как «акцентуированность личности – социальная нормативность, правильность». При этом плоскость «акцентуация» образовали положительные персонажи (Незнайка, Карлсон, Буратино, Винни-Пух), в то время как, к примеру, Снежная Королева попала в полуплоскость «правильность». Большинство преподавателей также тяготело к «правильности». Третий фактор был обозначен как «контактность – дистантность в общении». При этом «открытыми в общении» оказались Винни-Пух, Чебурашка, Золушка, а «закрытыми» – Карабас-Барабас и Снежная Королева. Образ преподавателей был близок с образами Снежной Королевы и Карабаса-Барабаса. Четвертый фактор был обозначен как «артистичность». С положительным значением в него вошли Карлсон, Винни-Пух, Мюнхгаузен, а с отрицательным значением – Рыцарь Печального Образа и Золушка. Н. В. Чудова (1999) изучала связь представлений о себе с восприятием сказочных образов и сюжетов. Было установлено, что представления о себе связаны не столько с оценкой собственного поведения, сколько с отношением к своей жизненной ситуации в целом, представленной метафорически в виде определенного сказочного сюжета. Самосознание, таким образом, рассматривается как мифологически обусловленное (см. также О. М. Фрейденберг, 1997). Идентификация со сказочным персонажем регулируется выбором сюжета, а не формальной ролью, выполняемой тем или иным персонажем. Согласно Н. В. Чудовой, для мифологического сознания все персонажи в рамках одного сюжета тождественны.

Сказочные персонажи как предмет исследования метаиндивидуальной психологии искусства Предмет метаиндивидуальной психологии искусства очерчивается областью взаимодействий индивидуальности человека с художественными произведениями. В центре внимания оказываются процессы слияния – обособления, имеющие место при взаимодействии с искусством. Взаимоотношения со сказочными персонажами могут выражаться в идентификации, включении сказочного образа в Я–концепцию, отторжении образа персонажа или даже освобождении от него. Х. Дикманн (2000) с аналитических позиций специально изучал проблему идентификации со сказочным персонажем. Обычно пациент идентифицирует себя с главным героем (героиней) сказки. При этом в структуре Я–концепции воспроизводятся формы переживаний и отношений, соответствующие сказочному герою. Фантазии, возникающие на основе выбранных сказочных персонажей, в большой степени характеризуют историю болезни пациентов. В общем виде, проблема невроза заключается в том, что человек, вследствие идентификации с архетипом сказочного персонажа, бессознательно предпринимает обреченную на неудачу попытку проживания мифа. Можно остаться вечной принцессой, неспособной на взаимоотношения с мужчинами, или попадает в зависимость от агрессивного мужского элемента, и ощущает себя беспомощной и униженной. Идентификация Я–концепции с определенным персонажем приводит к тому, что прочие персонификации проецируются на окружающее. Таким образом, лечение пациента связано с освобождением Я– концепции от невротической идентификации с персонажем или сюжетом.

1.4. Проблема, задачи и предпосылки исследования 1.4.1. Проблема В области исследований слияния – обособления, эмпатии, психологической близости и Я–концепции можно обозначить целый ряд нерешенных проблем. Во-первых, в исследованиях слияния – обособления остаются некоторые «белые пятна». Так, A. Aron (A. Aron et al., 1991;

A. Aron et al., 1992) определяет включенность «Другого» в «Я» только по степени пространственного сближения – отдаления. Однако вряд ли по одной переменной можно судить об особенностях пространственной организации слияния – обособления. Правомерно предположить, что слияние – обособление представляет собой более сложный феномен, эмпирическими референтами которого является некоторое множество пространственных переменных. Во-вторых, не все так однозначно с эффектами эмпатии и близости на слияние – обособление. Если близость трактуется в связи со слиянием (R. Cialdini et al., 1997), а порой даже описывается в терминах слияния (A. Aron et al., 1991), то данные о связях эмпатии со слиянием – обособлением являются противоречивыми. M. Davis et al. (1996) показали, что эмпатия вызывает слияние в межличностных отношениях. C. Batson et al. (1997), напротив, подобной связи не обнаружили и выдвинули гипотезу о том, что эмпатия основана на обособлении. Возможно к тому же, что эмпатия и близость взаимосвязаны. Но эта проблема не ставилась и не изучалась. В-третьих, эмпатия и близость в контексте слияния – обособления изучались исключительно в межличностном контексте. Однако эмпатия может иметь место также при восприятии произведений искусства (T. Lipps, 1900;

H. Hge, 1991). Исследования эмпатии в контексте слияния – обособления при восприятии художественных произведений опять-таки не проводились.

В-четвертых, слияние – обособление не только характеризуют межличностные отношения и взаимодействия, но являются также диспозициями полимодального Я (Л. Я. Дорфман, 2004а), то есть Я–концепции. Возникает вопрос, можно ли соотносить слияние – обособление в межличностных отношениях и в полимодальном Я? Можно ли утверждать, что Я–концепция напрямую определяет взаимодействия читателя со сказочными персонажами, или эта связь имеет более сложный, в том числе, опосредованный эмпатией и близостью, характер? В-пятых, если слияние – обособление определять в терминах пространства, возникает проблема соотношения физического и психологического пространства. Традиционно пространство относится к физическому миру и является его существенным фактором (см., например, М. Д. Ахундов, 1982;

А. М. Мостепаненко, 1974;

С. Прист, 2000;

Б. Рассел, 1997). В психологии на смену прежним представлениям о «беспространственности» психики пришли принципиально новые идеи – о ее пространственной организации (К. А. Абульханова-Славская, 1991;

Т. Н. Березина, 2001;

Л. М. Веккер, 1981;

В. А. Ганзен, 1984;

Е. И. Головаха, А. А. Кроник, 1984;

Л. Я. Дорфман, 1997а;

И. В. Журавлев, А. Ш. Тхостов, 2003;

К. Левин, 2000;

С. К. Нартова-Бочавер, 2003). М. М. Бахтин (1975, 1994) раскрыл некоторые «секреты», которыми пользовался Ф. М. Достоевский при описании своих персонажей и их поведения. Главный прием заключался в том, что Достоевский описывал каждого персонажа с позиции, которую занимал этот персонаж. Каждый персонаж – автор своей нравственной системы, но не проекция взглядов самого Достоевского. Позиция писателя не выделялась, а представляла собой лишь одну из многих позиций, излагаемых в произведении. Так возникало множество независимых и взаимно противопоставленных точек зрения – феномен полифонии многих «голосов», условие для диалога и понимания.

Развивая идеи полифонии, открытые М. М. Бахтиным в произведениях Достоевского, H. Hermans, H. Kempen, and R. van Loon (1992) применили нарративную метафору к Я: Я как рассказчик, как «лицо», которое ведет рассказ, и как некоторое множество персонажей рассказа. Так Я строит динамическую множественность относительно автономных позиций Я в воображаемом нарративном пространстве. В этом пространстве позиции Я меняются и возможны переходы от одних позиций к другим. Нарративная метафора к Я позволяет предположить, что пространственная полифония может иметь место также в отношениях читателя со сказочными персонажами. Наконец, в-шестых, можно обозначить, по меньшей мере, двоякого рода пробелы в современных исследованиях эмпатии и психологической близости в связи с феноменом слияния – обособления. С одной стороны, в западной социальной психологии слияние и обособление рассматриваются как факторы эмпатии и психологической близости в межличностном плане (A. Aron et al., 1991;

C. Batson et al., 1997;

R. Cialdini et al., 1997;

M. Davis et al., 1996;

J. Dovidio et al., 1990;

M. Hoffman, 1984;

J. Holmes, 2000;

D. Houston, 1990;

C. Sedikides et al., 2002), но безотносительно к слиянию – обособлению в Я–концепции. В отечественной психологии, напротив, слияние и обособление рассматриваются как диспозиции Я– концепции (Л. Я. Дорфман, 2004а), но безотносительно к эмпатии и близости в межличностном плане. С другой стороны, известно, что эмпатия и близость имеют место не только в межличностных отношениях, но и в отношении людей к вещам, предметам, образам (С. Д. Дерябо, 1995;

H. Hge, 1991;

T. Lipps, 1900). Однако слияние и обособление не изучались как факторы эмпатии и психологической близости в отношении к сказочным персонажам. Проблема заключается, следовательно, в том, что исследования эмпатии, психологической близости и полимодального Я в контексте слияния и обо собления являются разобщенными, а эти же проблемы применительно к сказочным персонажам не изучались. Разработка данной проблемы определила объект и предмет настоящего исследования. Она разрабатывается с позиций концепции метаиндивидуального мира и концептуальной модели полимодального Я, метаиндивидуальной психологии искусства и литературы (Л. Я. Дорфман, 1993, 1998, 2000, 2004а). 1.4.2. Объект, предмет и задачи исследования Объектом исследования являются взаимоотношения «Я» и «Другого» в Я– концепции в условиях взаимодействия человека с литературными (фольклорными) образами. Предметом исследования являются взаимосвязи полимодального Я, эмпатии и психологической близости с пространственными параметрами слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. Были поставлены четыре задачи исследования: 1. Выяснить, можно ли по изменениям пространственных параметров судить о слиянии – обособлении читателя и сказочных персонажей. 2. Выяснить, могут ли эмпатия и психологическая близость приводить к изменениям пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 3. Выяснить, может ли полимодальное Я приводить к изменениям пространственных параметров слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 4. Выяснить, могут ли полимодальное Я, эмпатия и психологическая близость взаимодействовать по пространственным параметрам слияния – обособления читателя и сказочных персонажей. 1.4.3. Предпосылки и исследовательские гипотезы Были выдвинуты четыре группы гипотез, соответствующие задачам иссле дования. Первая группа, образованная одной исследовательской гипотезой, касалась определения пространственных параметров слияния – обособления. Вторая группа исследовательских гипотез касалась эффектов эмпатии, эффектов психологической близости на пространственные параметры слияния – обособления, а также взаимодействия психологической близости с эмпатией по пространственным параметрам слияния – обособления. Четвертая группа исследовательских гипотез касалась эффектов полимодального Я на пространственные параметры слияния – обособления. Пятая группа исследовательских гипотез касалась взаимодействий полимодального Я с эмпатией и психологической близостью по пространственным параметрам слияния – обособления. Пространственные параметры слияния – обособления О слиянии и обособлении людей судят по разным параметрам, в том числе по параметрам межличностного пространства, или, более строго, применяя пространственную метафору. Примером тому – исследование A. Aron, E. Aron, and D. Smollan (1992): они определяли степень слияния в диадах через пространственную метафору. Если слияние и обособление рассматривать в качестве полюсов континуума, то пространственную метафору можно распространить и на обособление. Следовательно, параметры межличностного пространства могут быть эмпирическими референтами не только слияния, но и обособления. Параметры пространства между читателем и сказочными персонажами также могут быть эмпирическими референтами их слияния – обособления. В ряде работ, посвященных изучению отношений, – например, в терминах эмоциональных стилей (Л. Я. Дорфман, 1994) или оценочных стилей (И. В. Выбойщик, 2003) – принято выделять субъект отношения, собственно отношение (собственно эмоция или оценка) и предмет отношения (музыка, танец или оценка педагогического общения, управления людьми, черт личности).

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.