WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«Уральский государственный университет им. А.М. Горького На правах рукописи Шалдина Римма Владимировна ТВОРЧЕСТВО А.Т. ТВАРДОВСКОГО: ПРИРОДА СМЕХА Специальность 10.01.01 - русская литература ...»

-- [ Страница 3 ] --

Предвиденье обвинений оказалось абсолютно точным. Точно по поэме, автора обвинили в создании «пасквиля на советскую действительность», «вещи клеветнической». В письме в Президиум ЦК КПСС 7.06.54г Твардовский выступил с объяснением своих истинных целей, опровергая град несправедливых упреков в адрес деятельности журнала и рукописи поэмы в частности. Читая фрагмент поэмы, карикатурно изображающий ход мыслей литературных цензоров, становится очевидным не только ее пророческое содержание, но и что эти строки стали тем перечнем упреков, на которые сам Твардовский последовательно отвечал в письме. Финальная часть обращения еще свидетельствует об искренней вере автора в справедливость партии, с которой он отождествляет мечты о воплощении идей коммунизма. Время же показало, что светлые идеи марксизма «выродились» в уродливую бюрократическую паутину. Спустя несколько дней после отправки письма в его дневнике появляется запись, свидетельствующая о смутном понимании этого факта: «Добавить (к мысли Щедрина – Р.Ш.) можно только то, что «недоразумения», происходящие от «форм жизни», враждебных тебе по самому изначальному существу своему, – это еще не так горько, как «недоразумения» от «форм жизни», за которые ты готов положить голову и вне которых не представляешь себя человеком»131. После двухлетнего перерыва работа над поэмой продолжалась напряженно и вдохновенно. Два года «отлежки» убедили автора в острейшей актуальности произведения, подтвержденной хождением поэмы в списках. Как уже говорилось выше, в продолжение работы углубились сатирические тенденции произведения, отточились образы, появилось главное – понимание преодоления того, от чего страдал Фадеев: «Потребности продолжать, напрягаясь и изворачиваясь, просто нет»132. Это высказывание относится к «Далям», но, думается, свидетельствует о внутреннем состоянии поэта и на тот момент. Именно тогда, в конце 1955 году прочертился образ друга-экскурсовода, а также не вошедшие в поэму примеры «общественности» того света: «кружки», «научные учреждения», «клубы» и т.п. Предполагалось ввести кружки «знаний бесполезных», научных знаний кройки и шиться («все для нужд небытия»), рыболовный (обсуждают, как лучше хранить крючки), «мичуринцы-садоводы» 131 Твардовский А. Из рабочих тетрадей. Знамя. 1989. № 7. С.141. Там же. С.182.

(ладят, как бы что скрестить, – горох масличный рядом с клюквой тепличной), выводят «типовой загробный гриб», литературный – обсуждают план романа, вокальный создает «песню того света». Эти комические наброски любопытны своей буффонадой, соединением мистики и сатиры. Слишком явная политическая насмешка, очевидно, не позволила поэту реализовать эти наброски в тексте, как, впрочем, и другие не менее интересные находки: «– Повышай. Вводи. Внедряй. // Круче. Выше. Больше. Строже. // Круче, вверх крутой подъём. (Лозунги на том свете)»134. А вот в заметках 1957 года есть интересная запись о рождении замысла о том самом духе, поглотившем творческую мысль многих писателей: «Апеллировать к учению <марксизма-ленинизма> можно только при благоприятных для него обстоятельствах, а иначе скажут: – Мы не догматики. Решения директивных органов – съездов, пленумов ЦК – тоже не всегда и не во всем опора, ибо указания выше решений. Но и указания – это еще не все, помимо них и над ними есть еще д у х незримый, но сущий и непреложный дух. Дух, в духе. Дух или разрез, в разрезе»135. Очевидная ирония-размышление поэта вылилась в тексте поэмы в известный сатирический комментарий: «Дух-то дух. / Мол, и я не против духа, / В духе смолоду учен./ И по части духа – / Слуха, / Да и нюха – / Не лишен» (Т.3. С.343). Таким образом, автор общественно-политическую подверг сатирической обработке глобальную проблему разрастания бюрократизма в управленческом аппарате страны, повлекшую деградацию межличностных отношений и изменение психологического портрета нации. Эта проблема решена на образе, который равновелик Тёркину, образе фронтового друга. При первой встрече с ним Тёркин трепетно вспоминает рожденную на войне дружбу, внезапный уход боевого товарища, «с кем расстался он, как с другом / Расстается друг-солдат, / Второпях – за недосугом / Совершить над ним обряд» (Т.3. С.345). Однако уже с первого мгновения замечает Тёркин некоторую натянутость, которая постепенно перешла в подозрительность. Бывший друг, таким образом, стал, не просто гидом-наблюдателем, как планировал автор 133 Там же. С.188. Там же. С.191. 135 Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 8. С. 129.

поначалу, а образцом потусторонней «высокой гражданственности», проводником идей «вурдалаков». Так, именно «другу» принадлежит «честь» знакомства Тёркина с идеологическими при принципами образа нашего и зарубежного на того света, с бюрократическими устоями всего загробного сообщества. Думается, что основной акцент развитии автор того сделал света, внутреннюю, моральную ради порабощенность гражданина предавшего дружбу бюрократического благополучия. Трагическое начало в обрисовке друга Теркина заключено в том, что он не только погиб на войне, но умер второй раз, поскольку перед нами «мертвенная» личность, согласившаяся «жить» по законам того света. О своих отмерших человеческих порывах он говорит совершенно спокойно, даже радуясь своему новому положению. Кроме того, рекомендует оценить прелести того света и самому Тёркину. И хотя делает это исподволь, без особого давления, все же чувствуется его абсолютная уверенность в том, что новое место дислокации Тёркина – сущий рай: «Упорядочен отменно – / Из конца пройди в конец». Комическое раскрытие образа идет за счет интеллектуальной иронии. Внешне оказывая услугу гида, герой невольно дискредитирует и демонстрируемую жизнь, и себя лично. Лишь изредка в его душе оживает закравшееся сомнение: «Не условный ли меж нас/ Ты мертвец покамест?» Нарастающий страх героя переводит раскрытие образа в сатирическое русло: внешняя убежденность в достоинствах того света держится на страхе потери карьерного роста. Саркастическое заострение бюрократической тематики происходит при переводе ее в экзистенциальную плоскость. Вопрос шекспировской эпохи «быть иль не быть» решается в пользу второго с саморазоблачающей оговоркой: «– Да, но там в номенклатуру / Мог бы я и не попасть. // Занимая в преисподней / На сегодня видный пост, / Там-то что я на сегодня? / Стаж и опыт – псу под хвост?..» (Т.3. С.371). В то же время трудно поспорить с другим аргументом друга: мол, все тут будем, «только лишняя тревога». сатирическом ракурсе поэмы Философски глубокая истина. Однако в другое обоснование подобному Как следствие – слышится спокойствию: нежелание бороться с засильем Системы. предпочтение дружбы ее эфемерным льготам.

И все же образ друга играет не только роль типичного винтика бюрократической машины, но и ее же обличителя. Несмотря на откровенную крамолу, именно «другу» автор доверяет резкую инвективу. Автор вновь прибегает к приему прямоговорения: «Что искать – у нас избыток/ Дураков – хоть пруд пруди,/ Да каких еще набитых – / Что в Системе, что в Сети…» (Т.3. С.370). Обличительный пафос «дурацкой» тематики связан с больной для автора проблемой – творческой: «От иных запросишь чуру – / И в отставку не хотят. / Тех, как водится, в цензуру – / На повышенный оклад» (Т.3. С.370). Очевидно, что такое раскрытие образа друга неслучайно. Автор еще надеется на то, что не кто иной, как простой винтик, а не Органы или Комитеты станут выразителями правды о хаосе в стране руководителей без производства. В 1959 году Твардовский так углубит свою мысль в «Рабочих тетрадях»: «Хорошо вижу этих людей, блюдущих свою пользу под личиной общественной озабоченности и, в сущности, глубоко равнодушных, защищенных от мук внутренней ответственности… Среди таких был и из сил выбился Фадеев, знавший эти муки наравне с муками писанья. Ничего тут не придумаешь. Они, все эти человеки, считают, что их «творческая работа» оправдывает их на всякий случай во всем, но чаще всего это мнимое оправдание. А мы, люди вроде меня, да и Федина, и Фадеева…, готовые в первую очередь пренебречь своим «творчеством» из-за нужд «ответственности». Так не лучше ли, по крайней мере, было бы, чтоб они пренебрегли (они на это не пойдут никогда, они знают, какая это броня, «творческая работа», в чиновничьем, антитворческом обиходе). Нет не пренебрегут, как не пренебрегут и удобствами, связанными с «ответственностью», носимой легко и привычно»136. Итак, «Теркин на том свете» – произведение, в котором осуществлен следующий шаг А. Твардовского на пути «прощания с утопией». В аллегорическом образе смерти поэт подверг осмеянию все уродливые, абсурдные стороны правящего режима: от самого Верховного до пустоты повседневной жизни людей, превращенных системой в винтики. Сатирическая ирония, резкая политическая инвектива, гневный сарказм – смертоносный заряд комического, расстреливающий страх в поэме «Тёркин на том свете».

А.Твардовский. Из рабочих тетрадей //Знамя. 1989 № 9. С. 164.

Однако не права была официальная критика, называвшая поэму «пасквилем на советскую действительность». Твардовский, поэт-государственник, в поэме «Теркин на том свете» при помощи смеха борется не с державной идеей, а с практическим искажением ее. Поэтому характер сатиры в поэме социально активный, обусловленный верой в то, что слово правды изменит ситуацию к лучшему, нужно лишь его не бояться услышать и сказать.

ГЛАВА 3. СМЕХ И «САМОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕКА». 3.1. «За далью – даль» и «По праву памяти»: от сатирико-драматического начала к сатирико-трагической инвективе. Поэмы «За далью – даль» и «По праву памяти» еще не подвергались сопоставительному анализу в твардовсковедении. И это не случайно. «За далью – даль» (1950 –1960-х) после первых критических атак, как и все предшествующие поэмы А. Твардовского, была удостоена Государственной премии;

в ней акцентировался главным образом сюжет разговора о «времени и о себе», с преимущественным вниманием к эпическому размаху повествования, вплоть до прочтения поэмы как поэмы о «реконструкции народного хозяйства» в послевоенный период. Одновременно с официальной трактовкой в среде творческой интеллигенции складывается восприятие поэмы как явной неудачи поэта. Кстати говоря, и сам Твардовский, о чем свидетельствуют «Рабочие тетради» этого периода, весьма неоднозначно относился к своему новому крупному произведению вплоть до мысли о прекращении работы над ним. Поэт неоднократно определял психологическую ситуацию вокруг «Далей» известной русской пословицей «Нести тяжело, а бросить жалко». Совсем иное – «По праву памяти» (1965 – 1969), которая сразу же стала восприниматься как опальная поэма, вписавшая имя Твардовского в круг писателей-оппозиционеров (ореол, усиленный драмой «Нового мира»), хотя, конечно, Твардовский писателем-оппозиционером быть не хотел и, думается, им не был. Однако возможность рядоположения этих произведений для нас несомненна, она обусловлена следующими причинами: – общность проблемного поля произведений: история страны, сопряженная с духовной биографией поэта: «Я жил, я был, за все на свете я отвечаю головой»;

– общность жанрового статуса поэм, лиро-эпическая его природа, продиктованная главным структурным принципом повествования: соединение социальноисторического и лично-биографического начал;

– схожий принцип организации лирического сюжета, сюжета-путешествия: дорога в «семь тысяч верст» оборачивается путешествием в свою память, путешествием души («За далью – даль»), путешествие в свою память оборачивается осмыслением трагической истории своей семьи и истории своей страны («По праву памяти»);

– однонаправленность вектора движения художественной мысли: от драмы к трагедии, от рефлексии к покаянию, от элементов сатиры к трагическому сарказму. Именно эти качества поэтического видения послевоенного Твардовского – сатира и трагедия – не устраивали первых читателей «За далью – даль» и сделали невозможной публикацию «По праву памяти». В официальных и не только официальных откликах пятидесятых годов о послевоенном творчестве Твардовского читаем: «... В некоторых стихах скорбь заслоняет от поэта нашу сегодняшнюю жизнь. Он не преодолел в них своей печали, и поэтому эти стихи оставляют чувство безысходности, не приобретают большого общественного звучания»137. «Мне особенно тяжело то, что произошло с Твардовским. Я очень любил этого поэта, но в своих «Страницах записной книжки» он изменил тому, что воспевал раньше и что мне так дорого в жизни и в литературе. Он утратил чувство романтического восприятия колхозной жизни, которым так отличалась «Страна Муравия». После того как я прочитал «Родину и чужбину», мне стало ясно, что уже в поэме «Дом у дороги» Твардовский начал утрачивать это чувство нового (В.Овечкин)»138. Постоянно отмечается «излишний пессимизм» послевоенного творчества поэта: «... естественное настроение скорби, печали, горечи понесенных утрат оказывается непреодоленным, не мобилизующим, а расслабляющим»139, настроение, обуславливающее «общий меланхолический колорит его стихов последних лет, появившуюся отвлеченную образность, туманность подтекста»140. Критика не могла и не хотела принять нового Твардовского, который в своем творчестве шел по пути усиления тенденций, не поощряемых в советской литературе, ибо трагедия могла быть только оптимистической, а сатира имела строго ограниченный объект осмеяния: «вражеское окружение», «пережитки царского прошлого» и т. д. Параллельно с фактически запрещенным «Теркиным на том свете» в «Далях», позже – в «По праву памяти» А. Твардовский решительно отвергает табуированные темы и разрешенный характер их осмысления: дела 137 Чуканов Н. Послевоенные стихи А. Твардовского // Знамя. 1953. 3 5. С. 181. Обсуждение записок А. Твардовского «Родина и чужбина» // Лит. газета. 1946. 11 февраля. 139 Макаров А. Навстречу грядущему // Лит. газета. 1953. 21 марта. 140 Огнев В. О гражданском долге: Заметки о поэзии Твардовского // День поэзии. М. 1956. С. 162.

литературные, феномен «внутреннего редактора» как знак несвободы творческой личности в тоталитарном государстве, личность и культ личности, изменение психологического портрета нации в процессе катастрофических сломов истории и т.д. Исследование типа и форм соединения драмы и сатиры, трагедии и сатиры – один из возможных путей понимания специфики поэтического мира позднего «поэмного» Твардовского. Говоря о характере смешного в послевоенном творчестве поэта, хотелось бы отметить усиление всех его форм с преобладанием интеллектуального начала. Автор по-прежнему внимателен при выборе комических средств. Юмористическое озорство появляется значительно реже, однако его своеобразие позволяет углубить характеры героев, органично входя и в политически-фарсовое начало «Тёркина на том свете» и в интеллектуально-ироническое своеобразие комического поэмы «За далью – даль». Отточенное войной мастерство Твардовского в выборе комических приемов позволило ему обратиться к насущным творческим и общественно-политическим вопросам. С высокой принципиальностью анализирует поэт собственный этикоэстетический кодекс, пристально всматривается в окружающую действительность. Не боясь нарушения привычных канонов, он использует возможности комического в таком кругу вопросов, которые доселе исключали всякий юмор. Эта особенность поэтического мироощущения послевоенного Твардовского до сих пор не нашла достойного освещения в науке. Зачастую речь шла о специфическом явление в осмыслении темы как «внутреннего и во всей редактора» послевоенной и жанровой литературе, оригинальности «Тёркина на том свете». Безусловно, сатирическая поэма – творчестве поэта, беспрецедентное. Однако нас интересует весь ракурс послевоенного комического мировосприятия поэта. Смех Твардовского 50-60-х годов интересен не только смелостью выбора тем, но и особенной, глубинно-трагической окраской. Обнажая недостатки общественного уклада, он не всегда находит способ излечения. Поэтому его ирония порой безысходна, и поэтому столь активно поэт использует возможности смеха. Именно комическая артикуляция проблем позволила автору не просто сказать народу жестокую правду, но и выразить свое к ней отношение. И хотя это прозвучало наиболее явно в «Тёркине на том свете», не получив своевременного опубликования, все же Твардовский одним из первых прямо заговорил о кризисе в общественно-политическом устройстве. С этого момента начинается осознанное движение поэта от прославления социалистической мифологии к духовному самостоянью. Атмосфера свободы в «Книге про бойца», как было сказано выше, отразилась не только на тематическом уровне, но и на выборе художественных средств. Однако в годы войны возможность свободы стала следствием снижения цензурной опеки Твардовский старается сохранить дух свободы сознательно, и посему вопреки вызвала неосознанное чувство свободы автора. В послевоенный же период возвратившимся в свои «пенаты» ортодоксам официозной литературы. В очередной раз первым признаком освобождающейся личности явился смех. Правда, изменились его видовые признаки. «Аборт» «загробного Тёркина» (выражение Твардовского) привел поэта к пониманию необходимости изменения характера комического, поскольку откровенная сатира мгновенно провоцирует соответствующую политику цензуры. И помимо активной сатирической формы Твардовский обращается к арсеналу интеллектуальной иронии. «Интеллектуальность» этого вида смеха обусловлена особым эмоционально-философским акцентом. Ее основная задача – выявить смехотворность происходящего в общественной и литературной жизни и, не давая рецепта, заставить задуматься читателя, осознать неизбежность кризиса, как духовного, так и политического. После краха «загробного» Тёркина эта форма становится лидирующей в творческой манере поэта. Думается, что свою роль в этом сыграла не только природная склонность автора к юмору, но и подступающая старость с присущей ей мудростью и воздержанием от разного рода прямолинейных решений. Особое место – у самоиронии. Кажется, с годами она становится все более очевидной и целенаправленной. Интеллектуальная ирония сопряжена с экзистенциальными размышлениями поэта, постоянно помнящего о всесилии и неизбежности смерти. В этой связи можно проследить некое комическое обыгрывание печальной тематики. От исполненной внутреннего драматизма (глава «Так это было») интеллектуально-иронической трактовки через фарс об «адских» путешествиях Тёркина к самоиронии о «возрастных причалах» в «Рабочих тетрадях» и лирике поэта шестидесятых годов. В данной работе уже говорилось о том, что послевоенный период связан с глубоким мировоззренческим кризисом Твардовского. О нем скупо, но и весьма определенно сказано в известном стихотворении 1947 года «Беда откроется не вдруг»: Беда откроется не вдруг, Она сперва роднится с вами Как неизбежный недосуг За неотложными делами. Дела, дела, дела, дела – Одно, другое руки вяжет. Их слава жизни придала – А славу надобно уважить. Дела зовут туда, сюда, И невдомек еще поэту, Что это исподволь беда Пришла сживать его со свету твой горький день вступил в права./ Все тебе слова» (Т.3.С.217). Особую роль в отражении этих процессов играют «Рабочие тетради» поэта. Работа семьи Твардовского и Ю.Буртина по их публикации оказала неоценимую услугу в понимании причин душевного и духовного неустройства, позволила заглянуть в творческую лабораторию поэта, поднимая последние прижизненные записи Твардовского до уровня самостоятельного художественного произведения. Но, даже пребывая в состоянии безысходности, он не утратил чувства смешного, которое постепенно трансформировалось вместе с мировоззрением поэта. Как уже (Т.3. С.22) / Нехороши А также в прологовой главе «За далью – даль»: «Пропал запал. / По всем приметам – звоном, запахом и цветом – было сказано, послевоенное творчество поэта характеризуется усилением всех комических форм. Попытаемся определить характер и направленность смеховых видов, их функциональное значение для понимания мировоззрения поэта, обратив внимание также на момент трансформации комического в художественном мире Твардовского. В поэме «За далью – даль», признаваясь в психологическом и творческом дискомфорте, автор в первых же главах связывает личную попытку преодоления «некоего рубежа», «работу души» с обращением к уже апробированному им способу – вновь почувствовать себя необходимым своему народу, жить с ним единой жизнью: «Изведав горькую тревогу, / В беде уверившись вполне, / Я в эту бросился дорогу, / Я знал, она поможет мне» (Т.3.С.219). Однако за привычным пафосом одического описания народного подвига («Народ – подвижник и герой – / Оружье зла оружьем встретил»), встает вновь традиционный для Твардовского образ читателя (=народа), который в поэме приобретает постепенно отнюдь не традиционные черты. Сразу же после выхода поэмы в критике дискуссия разгорелась вокруг глав «Литературный разговор», «Друг детства» и «Так это было». Доминирующей и сатирические формой смеха в продолжение главы поэмы является включают интеллектуальная ирония, в рамках которой «работают» как юмористические, так тенденции. Начальные произведения юмористические приемы, с развитием темы переходящие в сатирическую ипостась. Юмор в поэме «За далью – даль» связан с образом читателя, к тесному контакту с которым всегда стремился автор. Используемый прием – известная по ранней лирике ироническая аура в отношении автора к своему герою. Поэт комически трактует традиционные устремления читателя «личный/ Иметь с писателем контакт», дабы «на досуге, без помех / Призвать, как принято, к ответу / Не одного тебя, а всех». Тема поэта и читателя несколько иначе обозначена в финале поэмы. Если в начале главы гнев читателя вполне объективен и созвучен умонастроениям самого автора, то в конце – сам читатель попадает в иронический объектив поэта. Стремясь к подлинной объективности суждений читателя, поэт находит некоторые «перегибы» в его позиции. В частности, завышенную самооценку собственных литературных способностей: Добра желаючи поэту, Наставить пробуя меня, Ты пишешь письма в «Литгазету», Для «Правды» копии храня… И то не все. Замечу кстати: Опасней нет болезни той, Когда, по скромности, читатель, Ты про себя, в душе, – писатель, Безвестный миру Лев Толстой (Т.3. С.320) Как мы видим, в отличие от первого случая, ирония устанавливает дистанцию между автором и читателем, отражая спор между ними. Все же, несмотря на возможную амбициозность своего читателя, поэт неизменно ценит в нем принципиальность и самостоятельность. В сатирическом ракурсе высвечивается образ официальной литературы – «маменька-печать»: вместо подачи объективной информации читателю, она его «пасет …тревожно / (И уморить могла б, любя): / – Ах, то-то нужно, то-то можно./ А то-то вредно для тебя…». Таким образом, комическое начало в постановке вопроса о взаимоотношениях читателя и поэта звучит как в юмористическидоброжелательном, так и в сатирическом аспектах в рамках одной и той же формы – интеллектуальной иронии. Расширение сатирических тенденций в поэме представлено пародией. Подобной трактовке деятельности некоторых писателей нисколько не сопротивляется и сам автор: «– Точно, точно, / Не отразили, не учли»). Сквозь недовольство пробивается справедливый укор в шаблонности современной литературы: Роман заранее напишут, Приедут, пылью той подышат, Потычут палочкой в бетон, Сверяя с жизнью первый том.

Глядишь, роман, и все в порядке: Показан метод новой кладки, Отсталый зам, растущий пред И в коммунизм идущий дед;

Она и он – передовые, Мотор, запущенный впервые, Парторг, буран, прорыв, аврал, Министр в цехах и общий бал… (Т.3. С.242) В иронии рассказчика обнажается устарелость сюжетики, создающей обманчивое впечатление, что «Все похоже, все подобно/ Тому, что в целом может быть», а на поверку – «Вот как несъедобно,/ Что в голос хочется завыть» (Т.3.С.242). Так, не скрывая искренней горечи при виде происходящих событий, автор использует сатирическую иронию. Уже в следующих строках появляется мотив благодарности, символизирующий единение поэта с народом в борьбе с тенденциозностью: Но ты их слышать рад безмерно – Все эти горькие слова. За их судом и шуткой грубой Ты различаешь без труда Одно, что дорого и любо Душе, мечте твоей всегда, – Желанье той счастливой встречи С тобой иль с кем-нибудь иным, Где жар живой, правдивой речи, А не вранья холодный дым (Т.3. С.243) Осмысление образа читателя так или иначе связано с осмыслением роли литературы в обществе. Еще в финале «Книги про бойца» звучат строки: «Пусть читатель вероятный / Скажет с книгою в руке: / Вот стихи, а все понятно, / Все на русском языке…» (Т.3. С.330). Лаконичное суждение читателя выражает авторские принципы доступности и актуальности художественного произведения.

В продолжение разговора о делах литературных возникает образ критика. По мысли автора, истинный критик не тот, кто «ищет, нет ли где ошибки, / Горе, если не найдет», а вместе с автором радуется поэтическим находкам. Ироническая подсветка вопроса литературной цензуры «Василия Тёркина» нашла более глубокое продолжение в поэме «За далью – даль». Здесь данная тематика звучит в диалоге поэта и «внутреннего редактора». Образ «внутреннего редактора» в данном случае отражает не просто своеволие цензуры, но кризисное для художника состояние, охарактеризованное Твардовским как «запрет на мысли». Сюжет их разговора аналогичен разговору Тёркина со Смертью, где налицо было сражение за жизнь двумя остриями насмешки: мертвяще-холодным – у Смерти и жизнеутверждающим – у Тёркина. В речевой манере Смерти, смеясь, «редактор» издевается над уверенностью поэта в независимости своей творческой музы. Оказывается, что не только над пером поэта довлеет его перст, но и «в пути с тобой соседи, / И все я слышу в полусне». С нескрываемой иронией комментирует он поведение поэта, мол, «позабавившись игрою, / Ударишь сам себе отбой». На взгляд «внутреннего редактора» ситуация вовсе не кажется угрожающей: «Я только мелочи убавлю / Там-сям – и ты как будто цел». Однако разрушительность догматических установок торжествует в словах: «И в свет ты выйдешь, как картинка, / Какой задумал я тебя». А в ответ на возмущение самого поэта он лишь вкрадчиво снижает интонацию, продолжая просто подчеркивать своё «литературное» преимущество. Чуждая внешней эмоциональности ироническая форма глубоко трактует деятельность современной автору цензуры, придавая тематике публицистическую заостренность. Непринужденные рассуждения «внутреннего редактора» обнажают суровую и печальную действительность литературной жизни 50-60-х годов. Некоторые ее стороны так охарактеризовал поэт в «Рабочих тетрадях» (2.04.59): «… деградация не только мастерства, но и просто культуры литературного письма, фальшивомонетничество, безгласие критики в обширном слове, объявление желаемого (желаемого ли?) за действительное»141.

Твардовский А.Т. Рабочие тетради. Знамя 1989. № 8. С.159.

Подобно Тёркину («Прогоните эту бабу, я солдат еще живой»), поэт прогоняет двойника, который сродни не только пустоте, но и смерти: «Встряхнусь – и нет тебя в помине, / И не слышна пустая речь, / Ты только в слабости, в унынье/ Меня способен подстеречь» (Т.3. С.245). Поэт акцентирует (правда в сослагательном наклонении) дьявольский, мистический характер «внутреннего редактора»: «… будь я суевером – / Я б утверждать, пожалуй, мог, / Что с этой полки запах серы / В отдушник медленно протек» (Т.3. С.246). Фрагмент беседы с «внутренним редактором» вновь выполнен в стиле фольклорной борьбы Аники-воина со Смертью. Не впервые использует автор комический подтекст. Тем не менее, в «Книге про бойца» ирония была оружием обоих сражающихся, в данном же случае дьявольский смех «внутреннего редактора» вызвал откровенную отповедь поэта, и это уже является не иронией, но драмой «насквозь запрещенного» (выражение Твардовского) художника. Возмущенная интонация поэта продолжает борьбу Тёркина с проявлениями мертвенности. Надо сказать, что такое соседство интеллектуальной иронии и трагического начала станет определяющим в плане использования комического у послевоенного Твардовского. В чем же здесь причина? Думается, что внешняя положительность иронии привлекла поэта своей мудростью, обращенностью не к эмоции, а к разуму. Запал молодости, когда эмоция радости (праздник утопии) смело вошла в его поэтику, определив и характер комических приемов, сменилась смехом, адресованным читателю-мыслителю, единомышленнику поэта. Современная поэту критика просматривала то некоторую недоговоренность, то, напротив, чрезмерную пристрастность в трактовке современного литературного процесса. Так, в статье И. Сельвинского говорится о том, что введение образа «внутреннего редактора» делает «произведение двусмысленным по самой своей тональности, вводит ненужный советской литературе эзопов язык. А нужно было, видимо, сказать «прямо нашему народу, что у нас немало таких редакторов, которые своим нажимом на поэта не улучшают, а уродуют его произведения и что мы должны усилить борьбу с ними»142. Другой критик, Б. Соловьев, в затронутой теме усмотрел стремление автора быть «страстнее при определении недостатков Сельвинский И. Наболевший вопрос.// Лит.газета. 1954. 19 октября.

литературы, нежели «высоких идеалов», в ней заключенных»143. Однако в тот же период выходит статья В.Померанцева, продолжившего логику «Литературного разговора». Критик уловил основной смысл затронутой проблемы: «Неужели вы думаете, что я действительно охотно иду на риторику и только по своей ограниченности не вылезаю за надоевший круг тем?! Нет, риторика – это не я, это оппортунизм мой, безволие, слабость моя. Я позволял перестраховщикам поступать со мной по их усмотрению, я обкорнал себя в своих книгах»144. Таким образом, «внутренний редактор» значительно глубже образа душевной лености или конкретного цензора. Речь идет о «превращении поэта в автора, которого, по заверению «внутреннего редактора», он просто не читает – «тут опасаться нужды нет». Борьба Твардовского происходит с самим собой, и он не защищает себя, но судит: “Ты – только тень. Ты – лень моя”»145. Одному из первых в «оттепельный» период Твардовскому удалось затронуть тему пагубной зависимости литературы от идеологических доктрин. При анализе главы «Так это было» критика обратила внимание на неоднозначность трактовки образа вождя. С одной стороны, поэт не скрывает собственных былых восторженных заблуждений, с другой – иронически комментирует единогласие «певцов почетной темы» как частный вариант обожествления Сталина. Несмотря на то, что это была одна из первых попыток осмысления образа вождя, не всех удовлетворяла определенная половинчатость образа Сталина: «Грубость и самодурство его сглажены, из поэмы не вполне ясно, что гений и злодейство – две вещи несовместные»146. А некоторая патетичность финала («Нелегок путь. / Но ветер века – / Он в наши дует паруса») позволила судить о возвращении Твардовского к «своей главной линии – линии реалистического мифа, современной сказки»147. Вышеизложенные оценки не оспаривают одного важного для самоопределения поэта факта, отраженного в поэме. Через победу над «внутренним редактором», он пришел к пониманию Соловьев Б. «За далью – даль»// Поэзия и жизнь. М. 1955.С.106 Подробнее см.: Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12. С.229. 145 Снигирева Т.А. Творчество А.Т.Твардовского в отечественной критике. Екатеринбург. 1994. С.35. 146 Верховский Г.П. Богатырская песнь о Родине: Заметки о поэме А.Твардовского «За далью – даль» // Человек идет по земле: О современной художественной литературе. Ярославль. 1962. С.392. 147 Слуцкий Б. О других и о себе. (Б-ка «Огонька») М.1991.С.42.

народной и личной «трагедии веры, ослепленной мнимым величием личности, подавляющей гражданский дух и нравственные устремления народа»148. Внимание критики к данным главам важно для нас не только потому, что оно добавляет штрихи к психологическому портрету эпохи, но и потому, что развитие тем, отражающих драматическую ситуацию в истории и современности, происходит при очевидном содействии комических форм. В жанр путевого дневника, популярного в то время, поэт включил разные смеховые приемы. Важно то, что характер комического находится в тесной взаимосвязи с тематикой поэмы и типом мышления автора. С точки зрения эволюции комического в поэтике Твардовского важным кажется следующий момент. Если смеховая специфика «Далей» усматривается в ироническом пафосе, то в тот же период создается и другое, мощное смеховое оружие – сатирический памфлет «Тёркин на том свете». Очевидно, что в послевоенный период он стреляет из двух пушек в одного врага. Печальная судьба «Тёркина» убедила поэта в большей «проходимости» злободневной темы в ореоле другого, интеллектуального смеха. Неслучайно «Дали» были удостоены Сталинской премии. Хотя от обличительности сатиры осталась жесткая манера ответа героя своему всезнающему собеседнику, все же интеллектуальная форма смеха входит органичнее в художественный мир поэта. При освещении темы литературного творчества иронический образ «внутреннего редактора» позволил высмеять поэту и собственную лень, и озвучить возможный ход мыслей некоторых современных поэту цензоров, и отразить состояние художника, испытывающего пагубную зависимость своего творчества от политических доктрин. Потенциал интеллектуальной иронии еще более полно раскрывается при освещении таких тематических пластов произведения, как поэт и власть, народ и власть. Своеобразие иронической формы в главе «Так это было» в ее драматическом колорите. В отличие от предыдущих глав с иронией сатирического плана, в «сталинской» главе перед нами – исполненное болью размышление о двадцатипятилетнем отрезке истории. Учитывая печальные уроки идеологических перегибов, автор не стремится к прямолинейным оправданию или обвинению, его Лобанов М. Народа зрелый опыт // Лобанов М. Время врывается в книги. М. 1963. С.88.

задача – рассказать правду о трагедии веры. Однако особенный, иронический элемент его мировоззрения драматически заостряет этот анализ. В объективе интеллектуальной иронии три цели: собственное поведение как одного из «певцов почетной темы», народное ослепление, наконец, образ самого «сына Востока». В первую очередь, автор передает напряженную атмосферу безусловного почитания вождя: «…Когда кремлевскими стенами / Живой от жизни огражден, / Как грозный дух он был над нами, / Иных не знали мы имен». Однако сквозь это ощущение поэт не скрывает парадоксальности происходящего: И было попросту привычно, Что он сквозь трубочный дымок Все в мире видел самолично И всем заведовал, как бог. Что простирались эти руки До всех на свете главных дел Всех производств, Любой науки, Морских глубин и звездных тел. И всех свершений счет несметный Был предуказан – что к чему;

И даже славою посмертной Герой обязан был ему… (Т.3. С.307) В данном фрагменте за попыткой передачи гнетущего эмоционального состояния граждан слышится горькая насмешка над самим фактом подобного идеологического ослепления, манипуляции основными человеческими понятиями и жизнями. Однако автор не отделяет себя от народа, оказавшегося в том положении, он ни в коей мере не берет на себя роль третейского судьи. Напротив, с повышенной взыскательностью обращается он к собратьям по перу: «Не мы ль, певцы почетной темы, / Мир извещавшие спроста, / Что и о нем самом поэмы / Нам лично он вложил в уста?» (Т.3. С.308). Причисляя и себя к их числу, поэт заостряет ситуацию беспощадной самоиронией. Не пропускает его внимательный взгляд и слепо-восторженных слушателей, которые, «уже, вставая, восклицали: / “Ура! Он снова будет прав…”». Самая главная цель иронии в адрес литературных деятелей не развенчание идолопоклонства, а измена главному принципу литературного творчества – правде жизни. Оттого и полны безысходности эти строки: О том не пели наши оды, Что в час лихой, закон презрев, Он мог на целые народы Обрушить свой верховный гнев… <…> На торжестве о том ли толки, Во что нам стала та страда, Когда мы сами вплоть до Волги Сдавали чохом города. (Т.3. С.310) Достойным едкого сарказма оказался и сам «сын востока», что «сам себя нередко … в третьем называл лице». Еще откровенней смех поэта над бессмысленностью сталинских замыслов: «Канала только не хватало, / Чтоб с Марса был бы виден он». Вспомним, что мотив веры в доброго царя появился уже в раннем творчестве Твардовского. Так или иначе, это была положительная картинка, как на лубке, в Ленине подчеркивающая демократизм, в Сталине – могущество. В поэме «За далью – даль» отражается конфликтное самоощущение поэта. Трактовка «Сталин – Ленин сегодня» все более очевидно изживает себя, сменяясь другой: «Сталин – тот, кто исказил дело Ленина». И сквозь иронический флер – позднее прозрение: И было попросту привычно, Что он сквозь трубочный дымок Все в мире видел самолично И всем заведовал, как бог. своих сетований: Что же, если вышел опыт боком, Кому пенять, что он таков? (Т.3. С.307). Несмотря на разоблачительный тон иронии, поэт понимает бессмысленность (Т.3. С.309) Великий Ленин не был богом И не учил творить богов. (Т.3. С.308) Образ вождя в поэме осмысляется наряду с актуальной для Твардовского экзистенциальной темой, которая, как мы помним, успела занять важное место в художественном мире поэта. В поэме образ смерти получил необычное имя – Старушка. Это особенно интересно, если вспомнить недружелюбный настрой Тёркина к ней: «Пошла ты прочь, косая», «Прогоните эту бабу». Подчеркнуто насмешливое отношение «Книги про бойца» создавало иллюзию превосходства солдата в смертельной схватке. Автор же вполне конкретно называл свою героиню в фольклорных традициях – Смерть. В главе «Так это было» автор эвфемизмом «Старушка» обнаруживает иронию другого типа. Насмешка в данном случае направлена на хозяина «склепа», куда она «вступила без стука». Одновременно это ирония и над былой уверенностью народа, боявшегося помыслить о том, что «и в Кремле никто не вечен», над желанием вождя при жизни видеть «в веках свое величье», словно смерть ему не грозит. В продолжение этой ироничной мысли звучат слова о беспомощности науки, безропотно сдавшей «Старушке этой» свои дела. Ироническая трактовка проблемы смерти в «Далях» стала итогом напряженной внутренней борьбы между стремлением писать «вещь “эпохальную”», «со слезой» («…Когда судьба тряхнула нас,/ Мы все как будто постарели – / Нет, повзрослели в этот час») и следованием принципу правды, «как бы ни была горька». В знак победы второго фраза «один – со смертью – на один» обозначила позицию поэта-государственника, огласившего неизбежный «итог неправедно прожитой жизни»149. Как отмечает Т.А.Снигирева, в гражданском самосознании и этической позиции Твардовского конца 50-х годов преобладает «общечеловеческая мера деяний и судьбы исторической личности», поэтому «образ Смерти-Старушки вводит образ Сталина в особую систему координат, в особое эмоциональнопсихологическое поле: человек, лишивший себя и многих человеческих чувств, может и должен измеряться не только тем историческим злом, которое он совершил, но и той несчастной исторической судьбой, которую он прожил»150.

149 Снигирева Т.А. Твардовский. Поэт и его эпоха. С. 46. Там же. С.47.

«Сталинская глава», пожалуй, единственная, которая пережила не одно название и несколько редакций. Неоднозначность поэтического решения требовала, с одной стороны, пауз в работе для осмысления и «подпитывания клубней для дальнейшего роста» (Блок), а с другой – непрестанного возвращения к материалу. Приступая к работе над главой в начале 50-х годов, поэт смело обнажал не зажившие раны с верой в исцеление современных социальных недугов. Продолжение же работы в конце 50-х стало насущной необходимостью для поэта, но уже по несколько иным причинам. Оно совпало с внутренним кризисом («нет у меня той, как до 53г, безоговорочной веры в наличествующее благоденствие»151), стало своего рода попыткой найти объяснение в недавней истории. Возможно, поэтому автор считал «сталинскую главу» узловой частью всего полотна. При всем драматизме содержания главы, автор прибегает к по интеллектуальной иронии. Цель «внутреннего смеха» – тщетность усилий сооружению глухой стены из земных регалий и веры в собственную «верховность». Читательская почта относительно этой главы разделилась на два лагеря. Со свойственной автору иронией он охарактеризовал их так: «1) Как смеешь охаивать и 2) как смеешь восхвалять, оправдывать. Точно читают одним глазом: этот видит только то, тот только то»152. Интересно, что столь насмешливое отношение к читателю автор выражал неоднократно. Здесь читательский образ сродни цензорскому. В обоих неоднократно высмеивались попытки найти то, чего нет. Разница лишь в окраске авторского комизма. В отношении читателя преобладает, как правило, дружеская насмешка. В отношении редактора - сарказм. Характерной чертой материи комического в послевоенном творчестве Твардовского является разворачивание всех ее (материи) форм. Так, в главе «Фронт и тыл» показательно включение разных форм комического в весьма драматичный по сути разговор. Описывая энтузиазм всех участников дискуссии, автор сатирически характеризует горячность «минувшей службы офицера»: «казалось, был он кровный, личный,/ Извечный враг тыловиков,/ Да и оратор был каков! – / Куда там – наш трибун столичный,/ Любимец публики Сурков» (Т.3. С.265). О натянутости взаимоотношений Твардовского с известным писателем 151 Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 7. С. 174. Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 9. С. 185.

Алексеем Сурковым хорошо известно из «Рабочих тетрадей». В них Твардовский жестко окрестил Суркова «гиеной в сиропе», «избачом». «Последнее не кличка, а устаревшая профессия «ликбеза», говорливое и беспокойное существо с умением мгновенно переменяться – просто под кожей включаются разные лампочки»153. Посредством иронического сравнения в поэме высмеяна манера мнимого трибуна столичной публики. Кроме неуемной ораторской пылкости насмешке подверглась и категоричность суждений фронтовика, который «отцу б родному не простил,/ Когда бы с цехом иль конторой/ Старик нестойкий убыл в тыл…» В противовес образу фронтовика выступает менее темпераментный тыловой труженик, мудро, аргументированно доказывающий «старшинство» тыла над фронтом. Его нарочитое спокойствие еще раз спора, комически который в подчеркивает результате ненужную завершается темпераментность вовсе без войны». Помимо иронической формы в дискуссии встречаются юмористические нотки. В частности, при обсуждении фронтовых «преимуществ» солдата: «Твой килограмм, с надбавкой, хлеба/ Твой спецпаек/ И доптабак/ Тебе должны доставить с неба,/ Раз по земле нельзя никак» (Т.3. С.267), «Дворец ли, погреб – все твой дом,/ Ни доставать прописку теще,/ Ни уплотнять ее судом» (Т.3. С.268), «Тебя согреть спешат и водкой,/ И сводкой/ Совинформбюро». В духе майора шутит и дед-тыловик: «– Нет, жизнь горька,/ Как под землей без перекура,/ А наверху без табака» (Т.3. С.269). Однако, юмор героя не заслоняет, а, напротив усиливает трагизм пережитого народного бедствия. Сочетание юмора и иронии в главе показательны вновь как способ отношения к испытанным страданиям, как пример внутренней силы героев. В то же время ирония – свидетельство непримиримой авторской позиции в литературе. Анализ специфики комического второй поэмы о Тёркине свидетельствует о том, что основной акцент сделан на интеллектуальную иронию с сатирическим уклоном. При этом осмеяние усиливает драматический пафос ключевых тем: поэт и власть, народ и власть. Собственно юмор оказывается в подчиненном положении, что обусловливается тематикой произведения. В центре этико-эстетических инициатора нейтральной, примиряющей фразой: «В одном равны душа и тело,/ Что легче – Цыбин В. Между правдой и совестью. Молодая гвардия. 1997. № 8. С. 220.

исканий поэта оказывается определение своей платформы на пути к духовному самостоянью. Комическая специфика «Далей» отразила этот процесс. Пожалуй, единственным крупным произведением в творчестве А.Т.Твардовского, лишенным комического начала, явилась поэма «Дом у дороги». Отмеченная Сталинской премией, она была холодно встречена критикой и читателями в целом. На фоне победных фанфар поэма-плач о тысячах, переживших плен, пришлись некстати. Это и объясняет отсутствие какого-либо смехового начала в произведении. И все же трагический накал «Дома у дороги» роднит ее с другими произведениями поэта, воспринимавшего с такой же болью страшный социальный недуг – потерю памяти и замалчивание трагических моментов истории. Попытка, сделанная на пути к разрешению этого вопроса в «Далях», как известно, не удовлетворяла поэта. Отдельные моменты главы «Друг детства» даже вызвали резкую оценку именитых современников поэта. В особенности на такие строки, где поэт пытается убедить себя и читателя в неразрывности связей между ним и другом: «Я с другом был за той стеною/ И ведал все. И хлеб тот ел…», «Он всюду шел за мной по свету,/ Всему причастен на земле./ По одному со мной билету,/ Как равный гость, бывал в Кремле» (Т.3. С.261). Анна Ахматова довольно холодно отнеслась к написанному: «Новая ложь взамен старой»154. А.Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» назвал эти признания поэта «болтовней сытых вольняшек». Сам же автор, чувствуя неполноту высказанного, записал в дневнике: «Впервые, может быть, тронул в упор то, что выходит за пределы только литературы. Но, может быть, все же чего-то недотянул, а дотянул бы, так и не вышел бы в свет, не тронул бы и того, что так или иначе тронул»155. При всей строгости самооценки поэта нельзя не отметить, что его перо оказалось среди первых, кто приблизился вплотную к теме культа личности. В последней, опальной своей поэме, поэме «По праву памяти» Твардовский уже не только «тронул в упор то, что выходит за пределы только литературы», но с максимальным бесстрашием вскрыл национальную трагедию, которая обрушилась на народ при том режиме, который некогда прославлял поэт. По Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. СПб. 1996. Т.2. С.144.

Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов. Знамя. 1989. № 9. С. 185.

сравнению с «Далями» произошло явное изменение эмоциональной окраски лирико-публицистического тона: он исполнился пафосом гражданского протеста, открытого вызова правящему режиму. Очевидно, что углубление критических тенденций в осмыслении историко-политических вопросов послужило причиной запрета поэмы. Характерно, что и через двадцать лет после создания произведения его вновь читают «одним глазом». Жесткая правда, откровенный сарказм особенно при интерпретации образа Сталина после публикации поэмы в журналах «Знамя» и «Новый мир» в 1987г. спровоцировали шквал противоречивых читательских откликов. Позиция одних – глубокое удовлетворение возможностью правдиво и открыто говорить о трагическом прошлом своей страны, других – жесткий упрек автору в стремлении возложить всю вину «за все ошибки и просчеты» на Сталина. Исследователи творчества Твардовского наконец получили возможность открыто говорить о последней поэме поэта. Литературоведами и критиками были предприняты попытки определить место произведения в его художественном мире, а также в ряду произведений «возвращенной» литературы. Важный аспект – определение жанрового статуса последней поэмы Твардовского. Так, например, Ал. Михайлов видит в произведении признаки «лирического цикла», С. Страшнов подчеркивает синтетизм или «укрупнение жанра», включающего «и завещание, и инвективу, исповедь «про то, что душу жжет», проповедь, мемуарное и публицистическое начала»156. При всей незавершенности разговора о жанровой принадлежности нам важно то, что одной из ее составляющих действительно является политическая инвектива на фоне сурового самоанализа идеологической позиции автора. Несмотря на трагический тон произведения, однозначность обличительной позиции поэта выражена посредством наиболее едкой формы комического – интеллектуальной иронии. В этом смысле поэма сближается с «книгой стихов» (А.Ф.Еремеев) Твардовского «Из лирики этих лет». При этом интеллектуальная ирония в поэме «По праву памяти» переходит на качественно иной уровень. Доминирующий саркастический тон поэмы обусловлен характером в политического протеста, присущего поэме. В отличие от горькой иронии Михайлов А. «И длится суд десятилетий» // Лит. обозрение. 1987. № 5. С.54 -57.

поздней весь лирике сарказм последней ошибок.

поэмы Твардовского, своеобразие напротив, свидетельствует об активном, наступательном настроении автора, осознавшего трагизм допущенных Смеховое произведения прослеживается на разных уровнях произведения: проблемном, образном, речевом. В проблемно-тематическом круге произведения трагикомические тенденции определяют развитие двух взаимосвязанных мотивов: мотива отцов и детей и веры в доброго царя. В целом же потенциал интеллектуальной иронии позволил развить и другие вопросы, поставленные в «Далях» и в поздних лирических стихотворениях поэта: личность и власть, народ и власть, экзистенциальную проблематику и др. Отметим, что эстетическая направленность иронии помимо трагического порой обретает юмористический колорит. Среди приемов иронии как смеховой формы лидирующее место занимают самоирония (поэт осознает себя частью народа, сотворившего себе кумира) и саркастическая инвектива. Имеют место также парадокс, фольклорные тенденции, литературные заимствования. Иронические сентенции – самоирония – впервые ощущаются в начале поэмы, когда герой мечтает о возвращении домой в ореоле столичной славы. Юмористическая насмешка автора пронизывает сцену воображаемого возвращения молодой «знаменитости»: встречу с родителями, хуторские посиделки, восхищение «загорьевских девок», и ожидание «двух подруг в стенах столичных этажей». В рассказе героя юмор проявляется не только на ситуативном уровне, но и на речевом. В частности, включением частушечного оборота, усиливающего ощущение доверительности и в то же время некоторой снисходительности рассказчика: «Москва, столица – свет не ближний,/ А ты, родная сторона, / Какой была, глухой, недвижной, / Нас на побывку ждать должна»157. Те же разговорные словечки – в иронии над самоуверенностью молодых людей: «Мы повторяли, что напасти / Нам никакие нипочем, / Но сами ждали только счастья, – / Тому был возраст обучен»158. Фольклорно-разговорные элементы переплетаются не только с юмористической иронией, но и оттеняют трагизм поэмы. Так, признаком ухода 157 Твардовский А.Т. По праву памяти. Избр. произв.: В 3 т. М. 1990. Т.2.С.434. Там же. С.433.

юношеских иллюзий стало жестокое определение социального статуса одного из друзей, которого вдруг окрестили «отродьем,/ Не сыном даже, а сынком…» Продолжая горькие наблюдения над изменением человеческой сущности в тоталитарной системе, автор вновь обращается к образу друга. Как мы помним, друг как самостоятельный образ уже появлялся в больших полотнах Твардовского. В поэме «За далью – даль» это была фигура трагическая, живое напоминание о постыдных исторических ошибках, а потому мучительно создаваемая автором;

друг в «Тёркине на том свете» – образчик душевного уродства, в поэме «По праву памяти» трагический образ друга-изгоя, «сына врага народа», связан с alter ego автора. Как известно, в начале 50-х Твардовский обратился к правительству за восстановлением справедливости в определении его социального статуса. Речь шла о замене многолетней записи в паспорте «сын кулака» на «сын крестьянина», поэтому автору не понаслышке знакомо, «как с той кличкой жить парнишке», испытывать моменты стыдливого приветствия «закадычного» друга, что «руку жмет тебе с опаской». Так в поэме начинает звучать тематический комплекс – «отец и сын = кровные родственники» и «отец и сын = вождь и его народ». В то же время обращение к первому лицу государства связано с осмыслением фольклорного мотива веры в доброго царя. Трактовка образа Сталина поэмы «За далью – даль» кажется ближайшей, но не тождественной памяти». Автор подвергает горькому сарказму «прощение» отца народов, пожалованное за «вину» иметь «отца родного». По прошествии лет поэт с печальной усмешкой констатирует то состояние: «Как будто он/ Ему неведомый и странный/ Узрел и отменил закон». Однако в иронии над всесилием вождя совершенно отчетливы нотки самоиронии, когда автор причисляет и себя к народу, ослепленному идолопоклонством. Здесь получает продолжение мысль «Далей», сочетающая осуждение и снисходительность: «О людях речь идет, а люди / Богов не сами ли творят?». Ироническое описание «уменья» «без оговорок» убедить целую страну в своей непричастности к роковым ошибкам подчеркивает степень одурманенности народных масс. В итоге прозрения главный тезис отца народов образу вождя в поэме «По праву «Сын за отца не отвечает» осмысляется поэтом вразрез с инерционным мышлением современников. Сын пытается ответить за отца, то есть оправдать его, посмеявшись над своей трагически абсолютной верой. В продолжение поэмы в унисон с темой отец и сын начинают звучать мотив Памяти и Вечности. Иронически принятая «милость» «сын за отца не отвечает» подвергается насмешке в контексте вневременном: Какой, в порядок не внесенный, Решил за нас Особый съезд На этой памяти бессонной, На ней как раз Поставить крест159. Мотив памяти звучит в рассуждениях автора о необходимости пристально слушать «голос памяти правдивой». Ясность его мысли подчеркнута ироническим народным оборотом: « Что нынче счесть большим, что малым – / Как знать, но люди не трава: / Не обратить их всех навалом / В одних не помнящих родства». Включение фольклорно-разговорных выражений типа: «Но все, что было, не забыто, / Не шито-крыто на миру /. Одна неправда нам в убыток /, И только правда ко двору!»160 придает поэме и разговорную естественность, и делает устойчивой ее ироническую ауру в целом. Образ же Сталина, лишь издали подведенный к ситуации неизбежности расплаты в «Далях» (эпизод со Старушкой), в последней поэме Твардовского подвергается резкому ироническому развенчанию дважды. Автор иронизирует над «судьбоносностью» его решений перед лицом Вечности и высмеивает ослепление советских людей. А среди них оказываются и те, кто был способен не просто с достоинством вынести назначенные муки, но и найти в себе силы гордиться званием «кулака». Пытаясь оправдать своего отца, герой впечатляюще рисует руки отца. Горькая ирония детского воспоминания в том, что есть доля истины в полученном клейме: «Те руки, что своею волей – / Ни разогнуть, ни сжать в кулак:/ Отдельных не было мозолей – Сплошная. – / Подлинно – к у л а к!»161 Трагические Твардовский А.Т. По праву памяти. Избр. произ.: В 3 т. М. 1990. Т.2.С. 446.

Там же. С.447. 161 Там же. С.439.

признания усиливают обличительный пафос рассуждений обвиненного: «Ошибка вышла? Не скажите, – / Себе внушал он самому, – / Уж если этак, значит – житель,/ Хозяин, значит, – потому…»162. Драматическое содержание эпизода доведено до высшего накала интеллектуальной иронией. В данном случае она едва ли не единственный способ продемонстрировать силу народного духа, что характерно для Твардовского (вспомним образ Тёркина). Любопытно также, что ироническим восприятием кризисных событий поэт сближается со своими героями. Разница, пожалуй, лишь в том, что отец, согласившись с «кулацким» прозвищем, в глубине души таит надежду на справедливость, едва «лично Сталин / В Кремле письмо его прочтет». Автор же, анализируя сделанные ошибки, смеется в первую очередь над собой, и надеется принадлежать к тем из людей, «что людям, / Не пряча глаз, / Глядят в глаза». Думается, что в признании в первую очередь собственных ошибок есть основное назначение интеллектуальной иронии в произведении. Что же касается мотива веры в доброго царя, то он получает двоякое разрешение. С одной стороны, в связи с образом Сталина возникает образ попранной веры. Драматизм исторической коллизии усилен описанием национального носителя этой веры – русского мужика. Эта тема впервые обозначена в описании рук крестьянина-отца. Продолжена в исторической параллели между колхозником и забитым русским работягой всех времен. Как и сто лет назад, это представитель деревенской нищеты, «помощник голоштанный,/ Ее опора и боец,/ Что на земельке долгожданной/ При ней и зажил наконец». Своей же верой он оказался кинутым «в погибель/ Не попрекнул ее со злом…»163. Мало того, даже отчаянно надеявшимся, что лишь личное письмо к Сталину изменит ситуацию. Авторское отступление в скобках с горькой иронией комментирует попытку очередного «кулака» написать тому, «что в целях коммунизма / Являл иной уже размах / И на газетных полосах / Читал республик целых письма – / Не только в прозе, но в стихах»164. Дьявольский смех подмены обнаруживается в трагической иронии над «возможностью» детей искупить свою «вину»: «Война предоставляла право/ На смерть и даже долю славы /В рядах бойцов земли родной»165. Горький сарказм над 162 Там же. С.439. Там же. С.440. 164 Там же. С.440. 165 Там же. С. 440.

политическими установками подчеркивает трагедию тысяч семей, пострадавших от культа личности. Война, страшнейший способ выяснения отношений, осмысляется как право получить оправдание за несовершенное преступление. В стране заветов Ильича, по Твардовскому, это кажется невероятным, именно поэтому автор «оживляет» вождя русской революции. Здесь звучит второй аспект фольклорного мотива веры в доброго царя. Ленин в восприятии поэта остается незапятнанным образцом справедливого царя. Известный своим неприятием всякой лести, Ильич явился антагонистом своему иконизированному последователю. Неслучайно возможное появление Ленина рисуется с долей комической неожиданности: Уж он за всеми мелочами Узрел бы ширь и глубину. А может быть, пожал плечами И обронил бы: – Ну и ну! …166. В любом случае, для «наигравшихся детей», как иронически называет автор и простых сограждан и руководство страны, Ленин – не бог, и потому «судить не встанет». Таким образом, второй аспект фольклорного мотива решается с позиций доминирования человеческого в человеке, а не обожествления при очевидном нарушении нравственных критериев. Материал поэмы и поздние стихи Твардовского убеждают в том, что образ Ленина остался своего рода эталоном доброго царя, в отличие от Сталинского образа. Печальный парадокс в том, что и после смерти зло, причиненное им народу, продолжается, о чем свидетельствует «его китайский образец». В связи с осмыслением причин иконизации Сталина саркастически высвечиваются каноны коммунистической религии. Используется прием саркастического контраста между христианскими заповедями и идеологическими установками Системы: «отринь отца и мать отринь», «в ущерб любви к отцу народов – / Любая прочая любовь», «предай в пути родного брата / и друга лучшего тайком», «и лжесвидетельствуй во имя / и зверствуй именем вождя»167.

166 Твардовский А.Т. По праву памяти. Избр. произв. Т.2. С. 448. Там же. С.442-443.

Политическая инвектива усилена не только библейскими мотивами, но и цитированием Пушкина: «Хотя б ты крымский был татарин, / Ингуш иль друг степей калмык». По мнению Т.А.Снигиревой, «гневно-саркастический пафос четверостишия … возникает гуманистического содержания путем соединения несоединимого: высокого пушкинского стихотворения и попрания человеческой, национальной гордости, достоинства в условиях тоталитаризма. Причем, и это важно, в этих строках Твардовского обнажена и горчайшая правда последовательного, целенаправленного использования великих имен русской литературы для своекорыстных политических целей»168. Еще одним звеном в цепи развития темы отца и сына (а в связи со Сталиным темой «культа личности»), вождя является экзистенциальная призрачность проблематика. земной В осмыслении смерти подчеркивается власти обожествленного генсека: «Но все законы погасила / Для с а м о г о благая ночь. / И не ответчик он за сына, / Ах, ни за сына, ни за дочь»169. Лаконичность фразы содержит скрытую иронию автора: смерть обезопасила отца-Сталина от «беды отцовской», причем беды двойной: утраты (сын) и стыда (дочь). В то же время смерть усиливает мотив суетности земной жизни со всеми ее перипетиями. В поздней лирике Твардовского эта тема продолжит свое развитие, получив своеобразный юмористическо-иронический колорит. Если рассматривать развитие темы «культа» (ведущую в поэме) в послевоенном творчестве поэта как восхождение к правде, то отсчет следует вести от «Далей», где автор призывает не замалчивать трагические страницы истории, а завершение – в политической инвективе поэмы «По праву памяти». В этом смысле кажется симптоматичной и показательной дневниковая запись 1962 года, где углубление темы «культа» впервые происходит не просто в ироническом ключе, а с очевидным трагическим уклоном: «Нечего удивляться той мере мирового разочарования в идеологии и практике социализма и коммунизма, какая сейчас так глубока, если представить себе на минуту повод и причины этого разочарования. Строй, научно предвиденный, предсказанный, оплаченный многими годами борьбы, бесчисленными жертвами, в первые же десятилетия свои обернулся невиданной в истории автократией и бюрократией, деспотией и беззаконием, 168 Снигирева Т.А. А.Т.Твардовский. Поэт и его эпоха. Екатеринбург. 1997. С. 118. Твардовский А.Т. По праву памяти. Избр. произв. Т.2.С.443.

самоистреблением, хозяйственной жестокостью, отчаянными просчетами в практической, первой жизни, хроническими недостатками предметов необходимости – пищи, одежды, жилья, огрубением нравов, навыками лжи, лицемерия, ханжества, самохвальства и т.д. и т.п. И даже когда ему самому, этому строю, пришлось перед всем миром – сочувствующим и злорадствующим – признаться в том, что не все у нас так хорошо, назвав все это «культом личности», то, во-первых, он хотел это представить как некий досадный эпизод на фоне общего и «крутого подъема», а, во-вторых, это признание «меры» были того же, что и при культе, порядка»170. Думается, что стремление к правдивому изложению исторических событий сопровождалось нарастанием иронических тенденций, и в зависимости от драматизма сюжета менялся характер интеллектуальной иронии. Как правило, тема «культа» звучала наряду с темой народа. Понимание, что, мол, весь народ виноватым быть не может, значит, винить некого, обусловила снисходительный тон иронии «Далей». Суровое требование вынести вердикт народному ослеплению, намеченное, но не развитое в «Далях», сообщило трагический колорит иронии последней поэме Твардовского. Исследование поэмы «По праву памяти» подтверждает мысль о том, что это произведение во многом знаковое для поэтического мира Твардовского. Последняя поэма говорит о преобладании лирического начала, о перерастании эпики в лирику, поскольку интонация автора говорит об обращенности к своему сознанию и экзистенциальному чувству. Традиционный для эпических полотен круг вопросов осмысляется в подчеркнуто-лирическом ключе, обусловленном отчасти использованием комических средств. Характер иронии поэмы углубляет трагизм повествования, обусловливает силу политической инвективы и гражданского пафоса произведения. В свою очередь, индивидуально-авторская свобода от вероятных цензурных правок позволяет увидеть наглядную картину завершения пути поэта к духовному самостоянью. Если одной гранью внутренней свободы явился саркастическо-трагедийный накал интеллектуальной иронии в поэме, то юмористическая самоирония (как ведущий тип смеха) поздней лирики выступили апогеем этой свободы.

Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7. С121.

3.2. Социология и философия смеха в поздней лирике. Шестидесятые годы – последнее, завершающее десятилетие творчества Твардовского, художественное содержание которого отчетливо явило нетрадиционность пути поэта. Это – Твардовский – редактор оппозиционного журнала, Твардовский – автор так и не опубликованной при его жизни поэмы «По праву памяти», Твардовский – поэт, представший перед своим читателем в качестве лирика глубинного философского склада. Общая лирико-философская направленность и завещательный характер поздней лирики не вызывают сомнения. Так, вся последняя авторская книга «Из лирики этих лет» (1959 – 1968) пронизана чувством последнего прощания – прощания с жизнью. И одновременно – осмысление её, подведение «предварительных (так думалось поэту) итогов». Каждое стихотворение книги – заключительная и поэтому чаще всего афористически оформленная мысль Твардовского о том, что волновало его всю жизнь. Трагическая судьба русского крестьянства в ХХ столетии: И невдомек нам было вроде, Что здесь, за нашею спиной, Сорвется с места край родной, И закружится в хороводе, Вслед за метелицей сплошной... (Т.3.С.188) Несоразмерность вечности и времени, бытия и жизни, величия космоса и суеты человеческого существования: В зрелости так не тревожат меня Космоса дальние светы, Как муравьиная злая возня Маленькой нашей планеты. вечная изменяемость мира природы: Чуть зацветет иван-чай, – С этого самого цвета – (Т.3.С.195) Краткость не только человеческой жизни, но и преходящесть, текучесть, Раннее лето, прощай, Здравствуй, полдневное лето...... От перестоя трава Никнет в сухом оперенье Как жестяная, мертва Темная зелень сирени. Все в этом мире – только быть на страже – Полным-полно своей, не привозной, Ничьей и невостребованной даже, Заждавшейся поэта новизной. (Т.3.С.206) «Природное время» книги – осень, со всеми её мельчайшими приметами и знаками: «ночью предосенней», «листва красовалась палая», «Раннее лето, прощай, здравствуй, полдневное лето», «Ещё земля с дернинкою сухой / Не отдает нимало духом тленья, / Хоть на изнанку вывернув коренья, / Ложится под лопатой на покой», «Ещё не время непогоды сонной, / За сапогами не волочится гряз», «мир осенний», «Полны добра перед итогом года, / Как яблоки антоновские дни», «Перед какой безвестною зимой» и т. д. «Личное время» поэта – осень, по его горько-ироничному признанию, – близкую «возраст пенсионный»: «На дне моей жизни, / На самом донышке», «Твой век целиком», «стариковская палочка», то время, когда уже признаешь неизбежность своего «последнего срока»: «Допустим, ты своё уже оттопал, / И позади – остался твой предел», когда приходит пора «Справлять дела и тем же чередом / Без паники укладывать вещички»171. Историософия позднего Твардовского много драматичнее, нежели его натурфилософия. Всю жизнь озабоченный только проблемами своей страны, в конце шестидесятых поэт решительно раздвигает рамки художественного видения, начиная трагически ощущать катастрофичность общечеловеческого бытия «маленькой нашей (Т.3.С.193) Предназначение поэта и поэзии в этом быстро меняющемся мире:

См. об этом подробнее: Снигирева Т.А. «Я вам жить завещаю...» (Поздняя лирика А.Т. Твардовского) // Филологический класс. 1999. № 4. С.65 - 71.

планеты». Здесь особо значимо стихотворение 1969 года, не опубликованное при жизни поэта: В случае главной утопии, – В Азии этой, в Европе ли, – Нам-то она не гроза: Пожили, водочки попили, Будет уже за глаза... Жаль, вроде песни той, – деточек, Мальчиков наших да девочек, Всей неоглядной красы... Ранних весенних веточек В капельках первой росы... (Т.3.С.202) Лирико-философское размышление свидетельствует об ослаблении веры Твардовского в коллективный разум, способный на «главную утопию», и дальнейшую артикуляцию принципа – взять чужую боль, чужую вину на себя, ощутить их как свои собственные, бывший всегда основным в этической системе поэта. По его мысли конца шестидесятых, человек не может переделать ни природный мир, живущий по своим законам, ни человеческий, также живущий по своим, не всегда понятным и объяснимым правилам. Идея преобразования или построения «нового мира» решительно оставляет Твардовского, замененная традиционным «начни с себя»: «Сурово спрашивай с себя, с других – не столь сурово». Важнейшим лирическим сюжетом последней книги поэта стал классический сюжет «вочеловечивания человека». Твардовский находит способы примирить себя с мыслью о конечности своего личного существования. Это ощущение себя – «малой части» – в бесконечной движущейся жизни, которая будет продолжаться вечно: «Нет, всетаки нет, / ничего, что по случаю / Я здесь побывал / и отметился галочкой» (Т.3.С.191). Это – при твердом сознании того, «Что долгих лет, их не бывает просто, / И девятнадцать или девяносто – / Не все ль равно, когда их счет закрыт» (Т.3.С.203), не менее твердое знание абсолютной ценности человеческой жизни: Но, боже мой, и все-таки неправда, Что жизнь с годами сходит вся на клин, Что есть сегодня, да, условно, завтра, Да безусловно вздох в конце один. Нет, был бы он невыносимо страшен, Удел земной, не будь всегда при нас Ни детства дней, ни молодости нашей, Ни жизни всей в ее последний час. ( Т.3.С.203) Наибольший драматизм и тревога посещают поэта не при мысли о близящемся «последнем вздохе» его жизни, но при размышлении о том, как он справился со своей судьбой, как прожил свою жизнь он, «слуга народа». Отвергая возможность, «Самозащите доверяясь шаткой, / Невольно прихорашивать итог», Твардовский мужественно идет на самооценку по гамбургскому счету. Парадоксальное единство приятия красоты и ценности жизни и одновременного суда над собой сказалось на поэтической ткани последней книги А.Твардовского. В ней конфликтно сосуществуют элегическая и инвективная интонации, общеупотребительная лексика со сниженной, просторечиями и даже вульгаризмами, прямое слово – с иносказательным. Гармония и драматизм сопряжены в сознании поэта. Буднично-деловая интонация и приземленная лексика, подсвеченная бытовыми поговорками и пословицами – основное лексическое поле размышления поэта о своей жизни, оценке своей судьбы. Отсутствие всякого намека на патетику характерно и для ощущения приближающейся смерти: «Справляй дела и тем же чередом / Без паники укладывай вещички», «Допустим, ты свое уже оттопал», «Спасибо в шапку», «Взялся за гуж – не говори: не дюж», «управиться с судьбою» и т. д. В последних стихах, не вошедших в последнюю подборку, то же: «Пожили, водочки попили, / Будет уже за глаза», «В один присест, бывало, / Катал я рифму по сто строк», «Болтливость – старости сестра», «Да нам-то что! / Нам как бы невдомек», «Он все равно тебя врасплох / Застигнет, час летальный», «Аминь! Спокойно ставь печать, / Той вопреки оглядке», «Час мой утренний, час контрольный», «Мир мой внутренний и окольный». И, наконец, финал стихотворения «Допустим, ты свое уже оттопал…», ставший итогом работы «огорченной души» поэта: Нет, лучше рухнуть нам на полдороге, Коль не по силам новый был маршрут. Без нас отлично подведут итоги И, может, меньше нашего наврут. (Т.3.С.199) Еще одним важным моментом в осмыслении пройденного для поэта является ощущение единства с собратьями по перу и читателями перед лицом смерти: Я полагаю, что и мой уход. Назначенный на завтра иль на старость, Живых друзей участье призовет – И я один со смертью не останусь. Но за работой, упорной, бессрочной, Я моей главной нужды не таю: Будьте со мною, хотя бы заочно, Верьте со мною в удачу мою. (Т.3.С.60) Характерной особенностью лирики послевоенного Твардовского является восстановление ее «онтологического» статуса, связанной с художественным воплощением своей версии бытия. Стремившийся ранее выразить умонастроения других самому. По точному замечанию С.С.Аверинцева, «мудреца всегда труднее рассмешить, чем простака, и это потому, что мудрец в отношении большего количества случаев внутренней несвободы уже перешел черту освобождения, черту смеха, уже находится за порогом <...> В точке абсолютной свободы смех невозможен, ибо излишен (выделено автором - Р.Ш.)»172. Имея ввиду приведенную и, на наш взгляд, безупречную по своей глубине мысль, скажем, что смеховая культура позднего Твардовского претерпела значительную трансформацию, и его знаменитое «ты не свободен был» есть знак постижения, осмысления причин и форм несвободы, а, следовательно, почти крайняя черта собственно освобождения. Однако это не ( Т.3. С. 66) теперь он испытывает настоятельную потребность быть услышанным Аверинцев С.С. Указ. соч. С.9.

значит, что поэт уходит от комического восприятия жизни. Чувство юмора то и дело проявляется в его творчестве. Другое дело, что теперь оно выказывает в поэте человека пожившего, избирательного в темах комического: что-то уходит из круга юмористически воспеваемых тем, что-то, напротив, углубляется. Так, например, в связи с переоценкой своих социально-политических взглядов Твардовский уходит от восторженно-пафосного описания развития советского общества и посредством интеллектуально-саркастического смеха продолжает честный разговор, начатый в «По праву памяти». А лубочно-народные традиции в подходе к теме смерти в цикле «Про Данилу» теперь углубляются и свидетельствуют о попытке поэта бросить вызов смерти не просто внутренним спокойствием, а насмешкой над собственной рефлексией и страхами небытия. Получается, что, несмотря на накопленный опыт, свидетельство перехода за «черту освобождения, черту смеха», Твардовский все же позволяет себе смех, но это смех качественно новый. В отношении «позднего» периода творчества поэта можно говорить не только о социологии смеха, но и о философии смеха. Социология смеха связана с активно разрабатываемыми Твардовским в пятидесятые-шестидесятые годы проблемами общественного жизнеустройства, с проблемами времени, в рамках которого творил поэт: художник и власть, поэт и его эпоха, формы литературной жизни, поэзия и гражданственность и т.д. Философия смеха сопряжена с вечными проблемами искусства, у позднего Твардовского прежде всего с трагическим вопросом о безусловности «последнего вздоха» человека на этой земле. Не случайно в «Рабочих тетрадях» есть выписка из «Других берегов» В. Набокова (эпизод встречи/невстречи с И. Буниным, писателем, занимающим особое место в творческой судьбе Твардовского): «Его болезненно занимали текучесть времени, старость, смерть...»173. Тоже можно сказать и о Твардовском, если слово «болезненно» заменить словосочетанием «все больше». Поздний Твардовский использует все обретенные им ранее формы и приемы комического, но их структура и функционирование подчинены уже несколько иным задачам. Так, Твардовский шестидесятых не отказывается от богатства народной смеховой культуры, но это уже иные жанры (народное словцо, поговорка, пословица, примета, но не сюжет, ситуация, или герой) и иные способы Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 11.С. включения в текст (в узнаваемом, но сильно усеченном и трансформированном виде). Углубление социальных и философских проблем сопровождается усилением иронического начала. Присущая иронии «интеллектуальность», предполагающая апелляцию к разуму читателя, обретает два полюса. Прежде всего это юмористический, проявляющийся в самоиронии автора в вопросах творчества и отношения к смерти. Второй полюс – сатирико-саркастический – где отношение поэта к последствиям бюрократизации общества балансирует между трезвым пониманием их неизбежности и безудержными попытками обличения «ученых голов». В последние годы ирония Твардовского подернулась трагической окраской. Социальный накал смеха сменился гнетущим пониманием бессилия борьбы. сменилась глубочайшей Мелькнувшая надежда на торжество справедливости в государственной системе в целом после возвращения Твардовского в журнал апатией. Кризис творческого духа поэта отразился на выборе комических средств. Если в период написания «Тёркина на том свете» автор еще верил в целительную силу сатирического смеха, прибегая при этом к комическим формам насмешливопобедительного характера, то к началу 60-х положение вещей кардинально изменилось. Саркастический смех-стон поэмы «По праву памяти» частично выразил внутренний трагизм поэта. В поздней лирике можно найти продолжение этим мотивам. Они вызваны усилением конфликта поэта и власти, которое выплеснулось в попытку не столько найти решение, сколько в условиях нарастающего тоталитаризма хоть как-то обозначить глубину разочарования. В последние годы прослеживается даже некое нарастание трагических мотивов: от насмешки едкой, интеллектуальной, вселяющей веру в победу здравого смысла, до сдавленного стона бессилия. Сравним финалы двух стихотворений 1956г и 1969г: «Вы же лекцию мне и прочтете: где ж ты был, что ж ты видел, поэт?» («Моим критикам») и «Опять представилось в натуре,/ Что самому бы Ильичу/ При нашей нынешней цензуре/ Молчу!..» («Опять над ленинской страницей»). Собственно комическое чувство поэта перешло в трагикомическую плоскость, отражая попытку выразить глухую боль художника.

Иное дело – вопросы философского характера (человек и вечность, поэт и смерть), где смех Твардовского гармонизирует экзистенциальные представления поэта («Ты дура, смерть, грозишься людям…» (1955)). Оптимизм и интеллектуальная ирония поздней лирики в данном контексте обусловлены осознанием единства с соратниками по перу и с читателями, подавляющим страх перед смертью. Таким образом, социология смеха обретает накал трагической безысходности, философия смеха – мудрой улыбки оптимиста, интеллектуальной иронии, гармонизирующей внутренние противоречия художника. Важности доверительных отношений с читателями, «заочными знакомыми», Твардовский всегда придавал большое значение. Поэт подчеркивал, что «наибольшая сила литературы в ее возможности воздействовать на читателя, оставаясь с ним с глазу на глаз, в интимнейшей беседе с ним»174. Вероятно, поэтому потенциал интеллектуальной иронии, предполагающей высокую степень взаимопонимания между автором и читателем, превалирует в сборнике «Из лирики этих лет». Из комических видов преобладает интеллектуальная ирония. Ее эстетическая направленность тематически обусловлена. Сатирическая ирония являет собой попытку искоренения в стране чиновничьего лиллипутов» царства;

саркастический современников смех, поэта);

балансирующий между сатирой и интеллектуальной иронией, по сути – стон «Гулливера (выражение юмористическая самоирония доминирует в вопросах экзистенциального характера, в размышлениях об итогах творчества и «лучах славы». В целом же обращение к иронии в послевоенные годы сыграло свою роль в мировосприятии поэта. Красноречивым доказательством тому помимо лирических произведений служат дневниковые записи Твардовского. В стихотворении «О прописке» (1951) поэт делится размышлениями о главной цели поэтического труда. Образность имени поэзии не заслоняет авторской самоиронии – свою Музу он называет «уживчивой». В заветной мечте оставить след в душе любого поколения ведущим является желание быть понятым разновозрастной публикой, «каждым жильем», вызывая в душе любовь, а не «почтенье». Признание Музы – венец исканий поэта: «Вот тогда, как отзыв тот желанный,/ Прозвучит о ней, моей родной,/ Я и сам пропиской постоянной/ Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 7. С. 149.

Обеспечен буду под луной» (Т.3. С.59). Размышления поэта о смысле своего труда звучат в унисон с пушкинскими – «чувства добрые лирой пробуждать». Демократические устремления Твардовского подчеркиваются путем самоиронии. Дистанцируясь от государственных титулов, он считает «уживчивость» своей Музы знаком истинно народного признания. В комическом арсенале самоиронии помимо юмора встречаются и сатирические тенденции. Прежде всего, они направлены на ростки праздной самодостаточности. В стихотворении «Изведав жар такой работы…» (1965) пульсирует мысль об этом губительном для ищущей личности состоянии. Автор тверд и насмешлив: «Когда весь мир как будто внове/ И дорога до смерти жизнь, – / От сладких слов, что наготове,/ По крайней мере, удержись» (Т.3. С.162). Основная мысль усилена ироническим афоризмом: «Не штука быть себя моложе,/ Труднее быть себя зрелей». С годами ирония над самолюбованием усилилась саркастическими нотками. Например, стихотворение 1966г «Стой, говорю: всему помеха…», в которой слышится голос поэта-трибуна. Пафос работы – борьба с «мелочной страстью успеха»: «Прочь этот прах, расчет порочный,/ Не надо платы никакой – / Ни той посмертной, ни построчной, / А только б сладить со строкой…» (Т.3. С.179). Четкость позиции автора выражена как в конкретизации «внутреннего врага» – тщеславия, так и в емкости предложенной поэтической платформы: А только б некий луч словесный Узреть, не зримый никому, Извлечь его из тьмы безвестной И удивиться самому. И вздрогнуть, веря и не веря Внезапной радости своей, Боясь находки, как потери, Что с каждым разом все больней. Саркастическое преломление (Т.3. С.179) иронии позволило интеллектуальной Твардовскому, перефразируя С.Аверинцева, высмеять гения в самом себе. Сравним эту мысль с самокритичной записью «Рабочих тетрадей»: «Каждое утро кажется, что вот уже поймал жар-птицу, а к полудню она выглядит бесхвостой, общипанной курицей»175. Прибегая к самоиронии как к частному поэтическому приему, Твардовский оформляет текст в виде разговора с неким собеседником, обращаясь к нему «на ты». У поэта даже есть стихотворение с характерным названием «Ты и я», красноречиво свидетельствующее о бдительном самоконтроле. Тематический пласт поэт и власть также любопытен своей иронической подсветкой. Так, в стихотворении 1966г «Такою отмечен я долей бедовой» интересно сочетание юмористической самоиронии с аллегорическим образом волков. Присущая поэту принципиальность осознается им комически в рамках биографического нюанса: появления на свет под елью. Основная роль в этой убежденности принадлежит фольклору: «…как тогда утверждали старухи,/ Таких, из-под ёлки, / Не трогают волки». Вновь обращаясь к арсеналу народного юмора, автор осмысливает его конкретно-сатирически, ободряя себя в борьбе с чиновной братией иронической шуткой: Увы, без вниманья к породе особой, Что хвойные те означали иголки, С великой охотой, С отменною злобой Едят меня всякие серые волки. Едят, но недаром же я из-под ели: Отнюдь не сказать, чтобы так-таки съели. (Т.3. С.182) Эта юмористическая зарисовка продолжает важную для Твардовского проблему поэта и власти. Примерно со второй половины 50-х гг. она обретает четкое сатирическое звучание. В «Рабочих тетрадях» поэт афористически изложил суть претензий к современным ему литературным установкам: «Если о чем-то нельзя ни звука, О том, что можно – неинтересно»176. В послании «Моим критикам» (1956) продолжается освоение этой темы. Сатирическая направленность работы прослеживается и на тематическом, и на интонационном, и на стилистическом уровнях: Все учить вы меня норовите, 175 А. Твардовский. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 6. С. 161. Там же. С. 157.

Преподать немудреный совет, Чтобы пел я, не слыша, не видя, Только зная, что можно, что нет. Но нельзя не иметь мне в расчете, Что потом, по прошествии лет, Вы же лекцию мне и прочтете: Где ж ты был, что ж ты видел, поэт? (Т.3. С.86) Автор рисует образ придворного поэта советской эпохи. В продолжение стихотворения очевидно усиление сатирической иронии: за мнимым пониманием нелегкой цензорской задачи скрыт обличительный накал возмущения. Беспощадная, едко-ироническая позиция поэта к самому явлению «придворного» творчества обостряется в послевоенный период и в прозе: «Столько я знал людей из нашей литературной и журналистской братии, для которых война была страшна только тем, что там можно вдруг быть убитым или тяжело раненным. А потом – как с гуся вода. Для них война прошла тотчас по ее окончании. Они ее «отражали», когда это требовалось по службе, а потом стали «отражать» послевоенную жизнь, как ее полагалось отражать по уставу мирных людей. Но – бог с ними, представителями этого животного племени» (Т.6.С.167). Не избегает поэт возможности едко высмеять и перегибы во внешней политике Советского Союза. Так, в стихотворении «Не всем приятна речь твоя…» (1969) Твардовский, прибегая к метким ироническим параллелям, обличает самохвальство в государственных масштабах. Как обычно, этическая платформа автора прямолинейна: «Допустим даже, что не врем, / Что шиты мы не лыком, / Но для чего, себе в урон, / Кричать об этом криком?»177. Возмущение героя столь глубоко, что его ирония допускает сниженно-сатирическое сравнение: «Не лыком шиты в простоте, / Но возразим едва ли: / Не пальцем деланы и те, / Что на Луну летали»178. Едкая саркастическая насмешка очевидна и в стихотворении «Я сам дознаюсь, доищусь…» (1966). Кажется, нервы автора напряжены из-за чрезмерного желания критиков найти все «просчеты», не доверяя этого сделать самому поэту.

177 Твардовский Там же.

А.Т. «Не всем приятна речь твоя…». Избр. произв.: В 3 т.М.1990. Т.1.С.479.

Развитие начатой в «Василии Тёркине» цензурной тематики шло по пути нарастания сатирического акцента. Заметный оттенок безысходного раздражения – «Не стойте только над душой, / Над ухом не дышите» – отличается от того гомерического хохота, которым осмеял поэт редактора в «загробном» Тёркине. Там смех был свидетельством веры автора в необходимость осмеяния ради позитивных изменений, здесь в смехе появляется злобная насмешка, с оттенком бессилия. Усугубится безысходность смеха в стихотворении 1969г «Опять над ленинской страницей». Ввиду небольшого объема приведем текст полностью: Опять над ленинской страницей, Несущей миру свет дневной, Не мог в смущеньи отстраниться От мысли каверзной одной. Опять представилось в натуре, Что самому бы Ильичу, При нашей нынешней цензуре… Молчу!179 Думается, что в данном случае уместно говорить о трансформации сатирической иронии в саркастический смех-стон, передающий подавленное состояние поэта. Однако поэта не примирившегося, способного желчно высмеять космический карьеризм и буквоедство чиновников. Из «Рабочих тетрадей»: «Эти люди вообще по природе своей были способны врать и подличать – это было их затаенным призванием. Когда же оказалось, что это можно делать (врать и подличать) во имя социализма и коммунизма, они удесятерили свои старания»180. Сродни этому стихотворению написанное в 1969г «Маркс, Энгельс, Ленин, знать бы вам», также представляющее собой тип саркастической иронии-стона. Автор высмеивает в бюрократической паутине еще одну порочную наклонность, благодаря чему интеллектуальная ирония получила трагическое усиление. В частности, автора не удивил бы факт расширения поля деятельности идейно выдержанных редакторов, от имени которых он и пишет, за счет подтасовки исторических документов – трудов Маркса, Энгельса, Ленина.

179 Твардовский А. «Опять над ленинской страницей…». Избр. произв.: В 3-х т. М.1990. Т.1. С. 480. А. Твардовский. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 11. С. 147.

Несмотря на положенный пиетет, их наследие подверглось-таки дотошному анализу «ученых голов». Меткость наблюдения и едкость насмешки обретает афористическую форму: «Ни шагу нам ступить без вас, / Но ваших целей ради / За вами нужен глаз да глаз, / По обстановке глядя»181. Очевидно, что труды по коммунистической идеологии не скрывали и объективных оценок возможных поворотов истории, поэтому так понятна боязнь правды среди их «последователей»: «Ведь что уместно на бюро, / Зачем же повсеместно». А где происходит недоговоренность, там недалеко до лжи, укоров, мол, вы «верны порой не до конца / И своему ученью». Истовость несения службы обосновывается ссылкой на «голову» гниющей рыбы с ее китайским образцом: «Вас мягко Сталин поправлял,/ Того вам было мало./ Учтите, взялся за штурвал/ Небесный житель Мао». Тщательно скрываемое лицемерие «ученых голов» не сразу было обнаружено поэтом. Несколькими годами раньше в 1964 году в дневнике Твардовский отметил: «Мне ясна позиция этих кадров. Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что звучало на последнем съезде…, стоят насмерть за букву и дух былых времен. Они дисциплинированы, они не критикуют решений съездов, указаний Н.С. (Хрущева), они молчат, но в душе любуются своей «стойкостью», верят, что «смятение», «смутное время», «вольности», – все это минется, а тот дух и та буква останутся»182. Любопытен в тексте стихотворения («Маркс, Энгельс, Ленин…») образ авторской личности. В очередной раз он сливается с образом автора, а в речи чувствуются манеры и самого предмета насмешки – чиновника, рассуждающего о пользе контроля «верхов». Посредством иронии происходит абстрагирование позиции автора от предмета насмешки, и она же позволяет услышать ход его рассуждений. Лишь начальная строфа демонстрирует полярность позиций стихотворения. Причем именно в ней содержится не просто насмешливое, но и глубоко трагическое наблюдение: «Маркс, Энгельс, Ленин, знать бы вам / В посмертном вашем чине, / Каким ученым головам / Мы вас препоручили»183. Таким образом, в рамках иронии прослеживаются ее разные по эстетической силе и 181 Твардовский А. «Маркс, Энгельс, Ленин, знать бы вам…». Избр. произв.: В 3-х т. М.1990. Т.1. С. 481. А. Твардовский. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 11. С. 148. 183 Твардовский А. «Маркс, Энгельс, Ленин, знать бы вам…». Избр. произв.: В 3-х т. М.1990. Т.1. С. 481.

эмоциональному накалу направления: от трагического смеха в начале до сатиры над торжеством канцеляризма в финале. Противник всякой фальши, поэт ощущал неудобство своих исканий. С «духом вурдалаков» ему пришлось столкнуться в конце 60-х, когда чередой задерживались критикой злободневные произведения Тендрякова, Камю, Габриловича и др.184, аттестованные критикой как «антисоветские». Этот процесс иронически высмеял автор в образе редактора в стихотворении «Московское утро» (1959). Читая стихи справа налево, он, якобы, посовещавшись с народом, выдает за мелочь свой вердикт: «двусмысленно, право…» По-детски беззащитно воспринимает герой ложь («Ну зачем он мне врет?») и также непосредственно забывает об этой «мелочи». Лишь после выхода долгожданного номера газеты без заветных строк понял поэт «государственный» масштаб редакторского мнения: «Ведь мы о читателе думать должны!» Это лозунговое предначертанье иронически комментируется поэтом: «Как будто читатель / Он прибыл с луны!» Кроме того, иронии подверглась не только чрезмерная опека над читателем, но и чиновное пристрастие к заседаниям. В «Рабочих тетрадях» 1962 году поэт не только разделил, но и осовременил известную мысль Маяковского своим продолжением «Прозаседавшихся»: «Увы! Мечта перешла в предание. / Повидимому, способ предложен не тот, / Поскольку означенное (желаемое) заседание / С тех пор и доныне / без перерыва идет»185. Однако не только редактор подвергается насмешке. Высмеивая формализм в литературе, автор (в поздней лирике необходимо говорить об авторской личности) в первую очередь иронизирует над собой. Трижды появляются «новые брюки в полоску». В начале и в конце стихотворения они символизируют знакомый с младых ногтей праздник публикации. В середине упоминание о брюках «Зачем же я новые брюки надел?» своей внезапностью создает комический эффект, который усиливается сравнением: «Как будто свой поезд прохлопал ушами, / Остался дурак на перроне в пижаме». Очевидна самоирония поэта, в обжигающем луче которой высветилось его тщеславие. Об этом «разврате», когда с вожделением ожидается небывалый восторг публики, писал А.Твардовский в «Рабочих тетрадях», с 184 Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 9. С. 177. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 7. С. 131.

благодарностью вспоминая завет Гёте не предаваться «разврату» самоуспокоения после публикации собственных творений. Эпизод с неизданным стихотворением предваряет дальнейшие размышления об основах творчества. Лишь один редактор признан поэтом – «великое время», имеющее право «лупить в темя» и давать уроки истины. Чиновные порядки высмеивались Твардовским в разных сферах общественной жизни, в том числе – сельской. О перегибах в воплощении научных замыслов в сельском хозяйстве неоднократно отмечалось в печати. Беда была лишь в том, что прозрения эти посещали руководство слишком поздно. Болью отозвались эти опыты в душе сына кузнеца, страстно любящего землю. В стихотворении «А ты самих послушай хлеборобов…» поэт становится на защиту народной мудрости, нажитого опыта общения с землей. К диалогу поэт – власть подключается еще одно звено – народ. Иронически комментирует автор «передовые» научные заповеди, шедшие «наперерез» традиционным: «Вдруг – сад корчуй / Для расширенья пашни, / Вдруг – клеверище запускай под лес…». Плачевный итог – следствие догматизма: «А в зиму снова – / Зубы на полок». Негодование и ирония произведения носят явный сатирический характер, который в финале заостряется решительным заявлением автора: «Науку мы оспаривать не будем,/ Науке всякой – / По заслугам честь, / Но пусть она / Почтенным сельским людям / Не указует, / С чем им кашу есть» (Т.3.С.155). Основная мысль произведения представлена также в сатирически фольклоризованном варианте «Рабочих тетрадей»: Стал народ на память плох Просто до конфузу: То забудет про горох, То про кукурузу. Так-то с горем пополам В суете великой По овсу исполнит план, Проморгает с викой. И чему какой черед На земле родимой Из последней узнает Грозной директивы. Все как будто невпопад: Сверху не подскажут – Не припомнит – с чем едят Гречневую кашу. Ходит-бродит сам не свой. Все ему неладно: То порядок звеньевой, То опять бригадный186. В комическом плане этот набросок интересен тем, что посредством сатирической иронии определяет непримиримую позицию автора в отношении «научных» перегибов. Посредством иронии Твардовский доводит высказывания самих исполнителей высоких распоряжений до сатирического, почти фельетонного саморазоблачения. Комизм в данном случае обусловлен тем, что сами носители передовых идей не подозревают об их комическом содержании. Так, например, поэт цитирует одного из выступавших на съезде «в период самого остродирективного навязывания этой панацейной культуры»: «Хорошему председателю никакая кукуруза не страшна»187. Или приводит пример о двух председателях, которые добились высоких показателей на местах, игнорируя «конкретные указания партии и правительства»188. Не видимую на первый взгляд саморазоблачающую изюминку высвечивает иронический взгляд поэта и в произведениях искусства. В частности, при размышлениях над фильмом «Секретарь обкома», вызвавшем дискуссию на страницах «Нового мира». Выполненный в духе партийного заказа, он, по мнению поэта, представил образ коммуниста-руководителя в самом невыгодном свете. «Фильм о должности, а не о человеке, культ должности», – сурово резюмирует Твардовский. И далее предлагает его в качестве антирекламы: «Его только показать: вот оно, их, т.е. наше директивное, партийное, идейное искусство во всей своей мертвящей казенности, антихудожественности – вот она, их, т.е. наша, ужасная безжизненная 186 Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг.// Знамя. 2000. № 6. С.153. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 9. С. 160. 188 Там же.

действительность, и т.д. Да, такой клеветы, такого очернения никому нарочно не придумать. Точка»189. Кажется, что автору даже не пришлось прибегнуть к искусству осмеяния как таковому – все слишком очевидно, «вурдалаки», выйдя с «того света», уже не нуждаются в сатирическом разоблачении художественным словом. Автор выступает в роли не столько насмешника, сколько хроникера, периодически заостряя иронией их «перлы». Последние были замечены поэтом даже в одном из выступлений первого лица государства, который предложил в качестве способа выведения колхозов из разряда отстающих кредит «на … содержание руководителей, которые будут им посланы и не должны получать менее того, что они получали там, откуда посланы»190. Не является ли это признаком засасывания в чиновничью трясину и генсека, с которым у поэта сложились доверительные отношения? Среди печальных размышлений автора как свидетельство его мудрости звучит благодарность судьбе даже за позднее прозрение. Глубина философского заключения оттенена грустной иронией: «Почему же мы не можем поверить в народный разум, в неисчерпаемый запас талантов, положиться на них? Единственно потому, что некуда будет девать Снастиных, а с ними Софроновых, Кочетовых, имя же им легион. Куда девать этот легион, крепко сам себя любящий и связанный своей подлой круговой порукой!». Сравним с мыслями «Тёркина на том свете»: «Чтоб убавить этот штат – / Нужен Вопросы экзистенциального плана – поэт и вечность, человек и смерть – штат особый», или: «Словом, чтобы сократить, нужно увеличить…» выражают философию смеха позднего Твардовского. В стихотворении «Ты дура, смерть…» (1955) возникает параллель с главой «Смерть и воин» из «Василия Тёркина». Раненый боец, как мы помним, в столь же уничижительных формах обращался к своей собеседнице. Однако разговор этот был написан автором с очевидным наследованием фольклорных традиций, особенно в речевой манере героя. Оскорбительное обращение «дура» сообщает иронический пафос всему стихотворению. Подобно Тёркину, верившему, что за ним придут, поэт смело утверждает эту мысль прямым обращением: «И как бы ни был провод тонок – / Между своими связь жива.// Ты это слышишь, друг-потомок?/ Ты подтвердишь 189 Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 11. С. 155. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг.// Знамя. 2000. № 9. С.168. 191 Твардовский А. Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2000. № 9. С. 160.

мои слова?..» (Т.3. С.81). Вера в нетленную связь поколений явилась основанием для торжества героев над страхом смерти, чем и объясняется происхождение иронических сентенций в трактовке образа смерти. Различие лишь в принятии самого факта. Если в поэме фольклорно-эпические традиции обусловили физическую непобедимость Тёркина, то в стихотворении герой физическую смерть принимает, насмешливым обращением утверждая бессмертие духовное. Думается, что данное снижение образа смерти представлениях поэта. Ощущение единства поколений как основная преграда смерти становится все более острым в поэзии 60-х гг. Подчас именно на справедливость потомков уповает поэт. Так, в стихотворении 1968 года «Допустим, ты свое уже оттопал…» автор продолжает осмысление прожитого с интонацией горькой иронии. На этот раз его самоирония также овеяна юмористическим колоритом. В известной традиции разговора с самим собой «на ты» автор насмешливо комментирует возможность использовать «некий срок… для сдачи дел», позволяющий «невольно прихорашивать итог». Представления об истинной оценке своего труда емко изложены в финале: «Нет, лучше рухнуть нам на полдороге, / Коль не по силам новый был маршрут. / Без нас отлично подведут итоги / И, может, меньше нашего наврут» (Т.3. С.199). Лаконичность мысли соседствует с горьким юмором поэта. В его самоиронии проявилось осознание не только личной ответственности, но и целого поколения, причастного к периоду роковых ошибок. Те же тенденции – в элегическом стихотворении «На дне моей жизни…» (1967). Характерно, что автор не склоняется в сторону сурового анализа прожитых дней, а заменяет его благодарной улыбкой, преодолевая страх смерти. Философское спокойствие интеллектуальной иронии как проявление комического самосознания автора в очередной раз подчеркнуло оптимистические нотки: «Я думу свою без помехи подслушаю, / Черту подведу стариковскою палочкой: / Нет, все-таки нет, / ничего, что по случаю / Я здесь побывал / и отметился галочкой» (Т.3. С.191). Философские размышления о смерти тесно переплетаются с осмыслением жизненных задач и поиском верного пути. Так, в рамках темы человек и мир в стихотворении «Что нужно, чтобы жить с умом?» (1969) доминирует мысль о не случайно в экзистенциальных необходимости прожить так, чтобы в любой момент «готовым быть к отлету». Грустную тему все же венчает юмористическая улыбка ироничного автора: «Аминь! Спокойно ставь печать, / Той вопреки оглядке: / Уж если в ней одной печаль, – / Так, значит, все в порядке» (Т.3. С.207). Мудрая улыбка принятия неизбежности. Она же озаряет светлой грустью и другое философское стихотворение поэта «Там-сям дымок садового костра…» (1967). Примечательно, что юмористическая самоирония автора включает и мотив благодарности: «По крайности – спасибо и на том, / Что от хлопот любимых нет отвычки. / Справляй дела и тем же чередом / Без паники укладывай вещички» (Т.3. С.194). В заключение отметим, что комическое своеобразие лирики позднего Твардовского деятельности и определяется иронической доминантой, имеющей богатую определение роли искусства в общественном процессе, эстетическую палитру. Размышления о жизни и смерти, оценка собственной взаимоотношения поэта и власти Характерным же философии. Как показывает наследие поэта, интеллектуальная ирония поздней лирики обрела явную полярность в художественном своем воплощении. С одной стороны, это юмористическая саркастический установок. ирония, преимущественно самоирония. С другой – Очевидно, что умение это симптомы над окончательного собственными смех-стон. – вот проблемно-тематический пласт, позволяющий говорить о философии и социологии смеха позднего Твардовского. является то, что интеллектуальная ирония стала не только ведущей смеховой формой его поздней поэтики, но и частью жизненной освобождения творческой и жизненной музы Твардовского от внелитературных Поскольку, во-первых, смеяться сакральными страхами не с сатирической, а с мудрой улыбкой на устах – свидетельство внутренней свободы личности. А во-вторых, возможные директивы потеряли свою значимость в глазах пожившего человека. Комические формы наряду с «поэтикой безыскусности» позволили подчеркнуть социальное бесстрашие поэта, опирающегося на философское достоинство.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Материя комического является, пожалуй, самой малоисследованной областью в твардовсковедении. Настоящая работа представляет собой попытку выявления основных, специфических моментов ее развития. Так, сфера «Сельской хроники» – мажорный, мифологизированный мир колхозной жизни. Созданная идиллия, одним из способов создания которой в том числе является смех, исключает попытку сколько-нибудь трезвого анализа общественно-политической возникает в ситуациях ситуации. бытовой Возможно, этим обусловлен Основной выбор возрастных групп героев – молодежь и старшее поколение. Комическая аура колхозной жизни. прием – юмористическая ирония – позволяет увидеть в авторе молодого неофита коммунистической религии. Причем оттенок доброжелательной иронии возникает не только в описании частных моментов формирующихся социальных отношений. Подчас ирония подключается к осмыслению и другой, более интимной тематики, когда речь идет о зарождении чувств молодых людей. Таких стихотворений немного, и выделить их в отдельный блок пока сложно. Впрочем, и последующее творчество поэта наводит на мысль не столько о любовной тематике как таковой, сколько об особом тематическом пласте, связанном с образом женщины. И на первом этапе творчества Твардовский «прощупывает» свои возможности в этом аспекте, в том числе посредством юмора. Идиллически-мажорная атмосфера «Сельской хроники» наполняет и цикл «Про Данилу», погружая читателя в сферу добродушного юмора и стариковского лукавства. Основными приемами создания юмористического комизма ранней лирики Твардовского стали ситуативный юмор, шутка, фольклорные тенденции, ироническая аура автора в отношении своих героев. Второй, сатирический, полюс смеха прослеживается в так называемом «городском цикле». Помимо уже освоенного жанра очеркового стихотворения, автор отрабатывает стихотворный фельетон и эпиграмму. Ведущим приемом создания комического эффекта по-прежнему остается ирония, получающая здесь сатирическую окраску, а также иные приемы (инверсия, регистраторская интонация). Работая в духе литературных установок, поэт остается в рамках «сатиры на врага», что в то же время свидетельствует о реалистических тенденциях в его творчестве. Попытка прямого разговора о драматических противоречиях политического курса страны и связанные с этим колебания самого поэта предстали в «Стране Муравии». Нарочитая мажорность «Сельской хроники» здесь переходит в перепляс, замалчивание острых углов – в прорывающийся трагический смех. Примечательно, что в черновом варианте поэмы он значительно ярче и жестче. Несмотря на незначительное место трагикомического смеха в поэме, нам кажется, что это первое свидетельство неровности в мировоззрении молодого поэта, не до конца принявшего крутые меры советской политики. Другое прослеживается в финале: Моргунок все-таки не пришел в колхоз. Несмотря на мнение современных поэту критиков, посчитавших это «слабостью» художника, сам Твардовский считал такой финал достоинством поэмы. Функциональное значение комического поэмы любопытно тем, что оно сопровождает размышления автора о будущем своей страны;

порой оно скрывает под маской карнавала «острые углы» (трагический смех в сцене проводов Ильи Бугрова, прощание Моргунка со своей мечтой), или озвучивает фольклорный мотив веры в доброго царя. В целом юмор получает социологическую обусловленность: сложность судьбы русского крестьянина. В области улучшения и расширения техники комического Твардовский активно использует тему «карнавального низа» (М.М.Бахтин), сниженный юмор, стилистическое пародирование («яко наг и яко благ»), сатирическое сопоставление по значимости, антитезу и, конечно, сатирическую иронию. В дилогии о приемов, Теркине наряду с отработкой излюбленных комических их обогащение. Так, впервые вводится прослеживается интеллектуальная ирония. Активизация и усиление комических форм явились следствием «полной свободы» Твардовского. Прежде всего, произошло высвобождение «музы» поэта из-под опеки внешней цензуры. Поэтому поменялось и назначение смеха в поэме. Вместо сглаживания «острых углов» Твардовский от души смеется народным смехом, открывая дорогу и телесному юмору, и фольклорным образам, и солдатским шуткам. Под эгидой этого смеха усиливается и смех сатирический. Оба вида смеха связаны со сферой главного героя. Это из его уст звучат парадоксальные заключения, это ему удается филигранно пользоваться пародией, превращая ее то в забавную сценку, то в гневное оружие сарказма. Сатирико-саркастический смех впервые вводится в художественный мир поэта в связи с трактовкой темы смерти. Если в довоенном цикле «Про Данилу» она трактовалась в юмористически ироничном ключе, то в теркинских военных мытарствах она становится объектом сарказма героя (гл. «Смерть и воин»). Третий вид смеха – ирония – в поэме проявляется как проформа комического. Она уже постепенно переходит границы частного приема, но еще не выделяется в самостоятельную форму. Так, в сфере главного героя наблюдается использование иронии как частного приема в виде самоиронии Теркина («был рассеян я частично», «частично окружен», шутки из гл. «Теркин ранен» и др.). В сфере же автора прослеживается преломление интеллектуальной иронии в самостоятельную форму. Эта зыбкая грань определяется глубиной и направленностью смеха: самоирония ориентирована на желание вызвать внешнюю, естественную, улыбку, в то время как во Второй Мировой войне). К окончанию работы над поэмой в художественном мире Твардовского смех не просто занимает важное место, он становится эффективным способом говорения правды, «прямо в душу бьющей». Поскольку в довоенном творчестве он играл лишь роль облегченно-развлекательную, то в «Книге» смех сыграл роль «защитительную». Тому послужили и ободряющая шутка, солдатский юмор, подчас сниженный, та же тема «карнавального низа», ирония, пародия, карикатура. Второй момент: успех поэмы определил оптимальный способ борьбы с «кромешным миром» (Д.С.Лихачев) войны – сарказм. Схватка с иным «кромешным миром» предстает во второй поэме о Тёркине. Поэма-памфлет, политическая инвектива, сатирическая поэма – вот неполный перечень жанровых определений произведения. Поэма явилась апогеем обличительного смеха Твардовского. Уверенный в необходимости социальных преобразований, безошибочно поставивший диагноз социально-политической обстановке в послевоенный период, избрав полюбившегося героя, поэт не интеллектуальная ирония – улыбку внутреннюю, призывающую к размышлению (например, о позиции третьих стран сомневался в «проходимости» поэмы. Однако непонимание со стороны соратников по цеху, фактически «аборт загробного Тёркина» (выражение самого поэта) заставило его продолжить свои безрадостные размышления в «Рабочих тетрадях». Как и в первом «Тёркине», вступительные главы ориентированы на смех легкий, развлекательный. Здесь есть и шутка, и ирония, и самоирония. Однако уже в продолжение произведения поэма обогащается такими приемами, как пародийная подмена, парадокс, карикатура, Вкупе прямоговорение, они отразили сатирическая ирония, и политическая инвектива. принципиальность бескомпромиссность Твардовского в борьбе с социальным злом – казенщиной и формализмом. Процесс создания разоблачительных тенденций поэмы отражен в «Рабочих тетрадях» поэта. Как никакой другой документ или исследование, они раскрывают причины опальности поэмы. Кроме того, в «Рабочих тетрадях» заметен переход смеха поэта из социально острого, наступательного, в интеллектуальный. Со становлением интеллектуальной иронии как собственно формы комического связано интенсивное движение поэта к «внутреннему самостоянью». Завершающий этап процесса – два последних десятилетия, когда были созданы два близких по социально-философской направленности произведения «За далью – даль» и «По праву памяти». Несмотря на разную судьбу в среде современной поэту читательской аудитории, сам автор был глубоко убежден, что в «Далях» ему удалось только «тронуть» те сокровенно-мучительные мысли, которые открыто прозвучали в последней поэме. В «Далях» для Твардовского первична позиция хроникера великих строек, размышления же о прошлом страны находятся на втором плане, а в «По праву памяти» на авансцену выходит позиция бесстрастного историка-аналитика. Если в диалоге с «внутренним редактором» поэт только пришел к пониманию народной и личной «трагедии веры, ослепленной мнимым величием личности, подавляющей гражданский дух и нравственные устремления народа» (М.Лобанов), то в «По праву памяти» это понимание переходит в политический протест. Тематическая близость произведений и углубление основной мысли зеркально отражается на изменении эмоциональной окраски комических форм и приемов. Очевидно, что интеллектуальная ирония в обоих произведениях играет лидирующую роль, другое дело, что во второй поэме ее больше и цвет ее более трагичен, нежели в первой. От сатирического оттенка иронии «Далей» наблюдается переход к смеху саркастически трагедийному (в рамках интеллектуальной иронии) в поэме «По праву памяти». Трагический смех позднего прозрения проступает в основных мотивах произведения: отцов и детей, веры в доброго царя, мотива памяти и вечности. Основные комические приемы произведения: самоирония, саркастическая инвектива. Имеют место также парадокс, фольклорные тенденции, литературные заимствования. Трагический смех поэмы стал одним вектором в поэтике позднего Твардовского. Вторым стала интеллектуальная самоирония периода «книги стихов» «Из лирики этих лет». В ней автору удается не просто по-стариковски мудро взглянуть на некоторые философские вопросы, но и подсветить их иронической улыбкой. Например, как в теме жизни и смерти. Экзистенциальная проблематика, как подчеркивалось выше, в продолжение всего творчества была одной из магистральных в поэтике Твардовского. Решение ее в основном определялось фольклорными традициями, и, что принципиально, с неизменным комическим оттенком (юмористически лубочным, фольклорно-сатирическим, с опорой на литературные традиции прошлого). В поздней лирике Твардовский отходит от всех ранних вариантов и предлагает взгляд интеллектуальноюмористический. Интеллектуальность связана с философским пониманием неизбежности явления, юмор – с насмешкой над собственными страхами по этому поводу. (Здесь он не чурается даже сниженного обращения к смерти «Ты дура, смерть…»). Поэт предлагает сместить акценты с генетического страха смерти на суровый анализ собственного пути, на состояние благодарности самой возможности жить и трудиться. Тема смерти не исчерпывает всего круга тем, в которых представлена материя комического. Кроме того, юмор тоже не является единственной формой интеллектуального самоосмеяния поэта. В «книге стихов» достаточно активна и саркастическая насмешка («Стой, говорю, всему помеха…» (1966), «Моим критикам» (1956), «Я сам дознаюсь, доищусь» (1966), др.) Таким образом, интеллектуальная ирония поздней лирики явилась апогеем становления комического чувства Твардовского, итогом пути к «внутреннему самостоянью». От народно-юмористических традиций (не исключая их в принципе) к свободе от возможных литературных и политических установок, к улыбке свободного художника. Такова природа смеха и изменение ее социального, психологического и философского содержания в творчестве А.Т.Твардовского.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. I. Художественные тексты: 1. Твардовский А.Т. Собр. соч.: В 5-ти т. Т.1-5. М. 1966 – 1971. 2. Твардовский А.Т. Собр. соч.: В 6-ти т. Т.1-6. М. 1976 – 1983. 3. Твардовский А.Т. Избранное / Сост. и автор прим. А.В.Кулинич. Киев. 1979. 4. Твардовский А.Т. Избранные сочинения / Вступ. ст. и прим. А.Туркова. М. 1981. 5. Твардовский А.Т. Избранные произведения : В 3-х т./ Сост. и подгот. текста М.И.Твардовской. М.1990. 6. Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953-1960) // Знамя. 1989. № 7. С.124-192. 7. Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953-1960) // Знамя. 1989. № 8. С. 122181. 8. Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953-1960) // Знамя. 1989. № 9. С.143-206. 9. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 6. С.132-188. 10. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7. С.102-154. 11. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 9. С.139-180. 12. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 11. C.144-175. 13. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 12. C.124-148. 14. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов / Публикация В.А. и О.А. Твардовских // Знамя. 2001. № 12. С. 130-164. 15. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 2. С. 114 – 165. 16. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 4. С. 136-185. 17. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 5. С. 138-179. 18. Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 9. С. 171-199. 19. Твардовский А.Т. Александр Твардовский: перед «Страной Муравией» // Лит. газ. 1983. 9 марта. 20. Твардовский А. Выезд // День поэзии. 1977. М.1977. 21. Твардовский А.Т. По праву памяти // Новый мир. 1987. № 3. 22. Твардовский А.Т. На пути к «Стране Муравии». Лит. наследство. М.1983. Т.93. 23. Твардовский А. Из ранних стихотворений (1925-1935). М. 1987. 24. Твардовский А. Из записной потертой книжки: (Записи А.Т.Твардовского 19441945гг). Дружба народов. 2000. № 6. С. 175-183.

25. Твардовский А.Т. «У меня как бы две биографии…» / Публ. и коммент. Р.Романовой // Лит. газета. 1992. 16 декабря. II Исследования по теории и истории литературы: 26. Абрамов А. Голос набата. Фронтовая хроника // Лирика и эпос Великой Отечественной войны. М. 1975. 27. Аверинцев С. Бахтин, смех, христианская культура // М.М.Бахтин как философ /Сб. ст. М. 1992. С. 7-20. 28. Акаткин В.М. Александр Твардовский: Стих и проза. Воронеж. 1977. 29. Акаткин В.М. Дом и мир: Художественные искания А.Твардовского в раннем творчестве и «Стране Муравии» // Рус. лит. 1983. № 1. С. 77-93. 30. Акаткин В.М. Ранний Твардовский. Воронеж.1986 31. Акаткин В.М. Дорога и память: О Твардовском. Воронеж. 1989. 32. Алексеев А. Патриотические и героические мотивы творчества А.Твардовского // Муса Джалиль и патриотические традиции в советской литературе. Казань. 1989. С. 85-90. 33. Алигер Л.И. Встречи и разлуки. М. 1989. 34. Арензон М.Я. «Фантастический реализм» Советской Москвы в романе М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита». Коломна. 1995. 35. Афанасьев В. Муза пламенной сатиры // Сатира русских поэтов XIX в. М. 1984. 36. Баевский В. Кулацкий подголосок и «Враг народа»: двойной портрет: Материалы к биографии // Вопросы литературы. 2001. № 5. С. 3-43. 37. Банк Н. Сопричастность времени // Нева. 1972. № 6. С.171-178. 38. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / Прим. С.С.Аверинцева и др. М. 1979. 39. Бахтин М.М. Творчество Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М. 1990. 40. Безеров А. «Минное поле» поэта // В мире книг. 1988. № 6. С.59. 41. Бердяева О.С. Лирика Твардовского. Вологда. 1989. 42. Болдина Л.И. Ирония как вид комического. Автореф.... канд. фил. наук. М. 1984. 43. Борев Ю. Комическое. М. 1970.

44. Борисов Ю. Н. Метаморфозы державинского поэтического слова в сатире Салтыкова-Щедрина // Филология. Саратов. 1996. 45. Буртин Ю. «Вам, из другого поколенья…»: К публикации поэмы А.Твардовского «По праву памяти» // Октябрь. 1987. № 8. С.191-202. 46. Буртин Ю. Послесловие к кн.: Твардовский. Из пережитого // Юность. 1988. № 3. С.30-32. 47. Буртин Ю. «Война, пора свободы…» // Октябрь. 1993. № 6. С. 7-20. 48. Буртин Ю. Исповедь шестидесятника: Творчество А.Твардовского // Дружба народов. 2001. № 2. С. 138-161. 49. Бутенко И.А. Над чем смеется черный юмор?// Соц. ИС: Соц. Исслед. М. 1996. № 7. С. 686-692. 50. Бушин В. Уроки одной истории // Слово. М. 1989. № 9. С.12-14. 51. Быков Л.П. Русская поэзия 1900-1930-х годов: проблема творческого поведения: Дисс. в виде научн. докл. на соискание учен. степ. д-ра филол. наук. Екатеринбург. 1995. 52. Ваншенкин К. «Лучший срок из жизни малой» / Образы детства в поэзии А.Т.Твардовского // Лит. учеба. 1979. № 6. С. 98-108. 53. Ваншенкин К. Поиски себя. М.1985. 54. Воспоминания об А.Твардовском / Сост. М.И.Твардовская. М. 1978. 55. Вулис А. Метаморфозы комического. М. 1976. 56. Выходцев П.С. Александр Твардовский. М. 1958. 57. Выходцев П.С. Неизвестная редакция поэмы А.Твардовского «Страна Муравия» // Рус. лит. 1980. № 4. С.34-58. 58. Выходцев П.С. «Василий Тёркин» - народно-героическая эпопея ХХ века // Рус. лит. 1986. № 1. С.81-105. 59. Выходцев П.С. А.Т.Твардовский и народная художественная культура («Василий Теркин») // Творчество А.Твардовского. Исследования и материалы. Л. 1989. 60. Гапоненко А.А. Поэтика сатирического в «Дьяволиаде» М.А.Булгакова // Филолог. этюды. Саратов. 1998. Вып. 1. 61. Гвасалиа Р.И. Исторический феномен комического и ореол его действия. Дисс. на соиск…. канд. фил. наук. Тбилиси. 1989.

62. Гинзбург Л. Я. О лирике. Л. 1974. 63. Голуб Д. Лирика А.Твардовского // Лит. Россия. 1968. 22 ноября. 64. Голубков С.Г. Мир сатирического произведения. Самара. 1991. 65. Гордон М. Второе рождение Васи Тёркина // Писатели во фронтовой газете. Нева 1973. № 6. С. 116. 66. Гринберг И.Л. Пути советской поэзии. М. 1968. 67. Гринберг И. Три грани лирики: современная баллада, ода и элегия. М. 1975. 68. Гришунин А.Л. «Василий Тёркин» Александра Твардовского / Отв. Ред. Г.В.Степанов. М. 1987. 69. Громов Е.С. Палитра чувств. М. 1991. 70. Дементьев В. Насущный хлеб поэта – слово // Наш современник. 1972. № 2. С.114-119. 71. Дементьев В. Александр Твардовский / Валерий Дементьев. М. 1976. 72. Дементьев В. Память сердца: над страницами творческого наследия А.Т.Твардовского // Лит. Россия. 1987. 24 апреля. 73. Дементьев Б.В. Личность поэта: По страницам русской советской поэзии. 19171987гг. М. 1989. 74. Десятников В. Горькая правда о жизни А.Твардовского, рассказанная им самим в неизвестных доселе письмах // Россияне: Дружба. 1991. №.4. С. 109-130. 75. Дземидок Б. О комическом. М. 1974. 76. Дмитриев А.В. Социология юмора: Очерки / РАН. Отделение философии, социологии, психологии и права. М. 1996. 77. Дмитриев Д. Новизна в каноне: Наследие А.Т.Твардовского в вузовыских сборниках // Знамя. 2001. № 9. С. 236-238. 78. Дудин М. Поэзия народной души (о переводе «Василия Тёркина» на англ. яз.) // Аврора. 1975. № 5. С. 65-66. 79. Евнина Е.М. Смех как главное оружие Рабле // Франсуа Рабле. М. 1948. 80. Евтушенко Е. «Люди теплые, живые…» // Лит. газета. 1985. 1 января. 81. Еремеев А. Разговор с эпохой // Сибирские огни. 1969. № 3. С. 171-173. 82. Ермолаева Н.Л. Особенности художественного осмысления войны в народной книге А.Т.Твардовского «Василий Тёркин» // Творчество писателя и литературный процесс. Иваново. 1987.

83. Ермолаева Н.Л.

Художественное своеобразие поэмы А.Т.Твардовского “Василий Тёркин” как народной книги. Иваново. 1989. 84. Жельвис В.И. Инвектива: опыт тематической и функциональной классификации / Этнические стереотипы поведения. Л. 1985. 85. Жирмунский Т.М. Теория стиха. Л. 1975. 86. Зайцев В.А. Русская советская поэзия. 1960-1970-е годы: стилевые поиски и тенденции. М. 1976. 87. Залыгин С. О Твардовском // Новый мир. 1990. № 6. С. 190. 88. Зенкин С. Над кем смеемся? // Знание – сила. 1993. № 2 С. 47. 89. Зиброва Р.В. Способы воплощения жизни в художественном пространстве (на материале творчества А.Т.Твардовского) // Творчество А.Т.Твардовского и русская литература. Воронеж. 2000. С. 161-176. 90. Золотцев С. У любви – далекий путь / Образ женщины, тема любви в творчестве А.Твардовского // Москва. 1985. № 7. С. 186-192. 91. Исаев Е. Колокола света. М. 1984. 92. Исаковский М.В. О поэтах, стихах, о песнях. М. 1972. 93. Каверин В. А. Эпилог: Мемуары. М. 1989. 94. Кайда Л.Г. Стиль фельетона. М. 1983. 95. Камир Б. Покушение на «Василия Тёркина»: К 85-летию со дня рождения А.Т.Твардовского // Лит. Россия. 1995. 23 июня (№ 26-27). С.4. 96. Карасев Л.В. Философия смеха. М. 1996. 97. Карясова И.Н. Дневниковая проза в контексте поэтического творчества А.Т.Твардовского: Автореф. дис… канд. фил. наук / Моск. ун-т им. М.В.Ломоносова. М. 1989. 98. Кожинов В. «Самая большая опасность» // Наш современник. 1989. № 1. С.141175.;

Приложение: «Против чего выступает «Новый мир»: (Письмо одиннадцати). С.175 –179. 99. Комаров С.А. А.Чехов – В.Маяковский: комедиограф в диалоге с русской культурой конца XIX – первой трети XX века. Тюмень. 2002. 100. Кондратович А. «В тот день, когда окончилась война…» История одного Кондратович А. Александр Твардовский: поэзия и личность. М. 1978. стихотворения А.Твардовского // Наш современник. 1976. № 10. С. 176-185 101.

102.

Кондратович А.И. «Ровесник любому поколению»: Докум. повесть о Кондратович А.И. Призвание: портреты, воспоминания, полемика. М. 1987. Кондратович А.И. Из «Новомирского дневника» // Урал. 1989. №.7. С.169Крутикова-Абрамова Л. Федор Абрамов об Александре Твардовском // Кублановский Ю. Этюд о Твардовском // Новый мир. 2000. № 6. С.131-135. Кулинич А.В. Александр Твардовский: Очерк жизни и творчества. Киев: Кулинич А.В. У истоков перестройки: «Теркин на том свете» и «По праву Лавров В. Во благо людям // Аврора. 1985. № 9. С. 112-120. Лакшин В. Новая лирика Твардовского // День поэзии. М. 1971. Лакшин В. Книга особой судьбы // Юность. 1976. № 12. С. 78-93. Лакшин В. «Литература – дело суровое…»: Читая «Письма о литературе» Лакшин В. Не пряча глаз // Юность. 1989. № 2. С.89-90. Лакшин В. «Литература – дело суровое…» // Лакшин В. Книги не молчат. М. Лакшин В.Я. Твардовский // Лакшин В.Я. Открытая дверь. М. 1989. Лакшин В.Я. Твардовский в «Новом мире» М. 1989. Лакшин В.Я. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное ( 1953Лакшин В. Солженицын, Твардовский и «Новый мир» // Лит. обозрение. Лейдерман Н.Л. Поэма А.Твардовского «За далью – даль»: преодоление Лейдерман Н.Л. Творческая драма советского классика. Александр Либинзон З.Е. «Страна Муравия» А.Твардовского в переводе Альфреда Твардовском А.Т. М. 1987. 103. 104.

183. 105. Аврора. 1987. № 2. С.97. 106. 107.

1988. 108. памяти» А.Твардовского // Вопр. рус. лит. Львов. 1989. Вып.1. С.3-13. 109. 110. 111. 112.

А.Твардовского // Известия. 1986. 13.июля. С.3. 113. 114.

1989. 115. 116. 117.

1964). М.1991. 118. 1994. № 1-2. С.47-48. 119. соцреалистического канона // Филологич. науки. 2001. № 3. С. 13-22. 120. Твардовской в 1950-1960-е годы. Екатеринбург. 2001. 121. Куреллы // Рус. лит. 1985. № 4. С.130-136.

122.

Лисянский М. Поэзии волнующая даль: К 75-летию со дня рождения Литвинов В. В начале был читатель…// Лит. учеба. М.1987. № 3. С.131-140. Лихачев Д.С., Панченко А.М. «Смеховой мир» Древней Руси. Л. 1976. Лобанов М. Народа зрелый опыт // Лобанов М. Время врывается в книги. М. Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста: Структура стиха. Л. 1972. Лотман Ю.М. Сатира Воейкова «Дом сумасшедших» //О поэтах и поэзии. Любимова Т.Б. Комическое, его виды и жанры. Серия «Эстетика». М. 1990. Макаров А. Проза Твардовского. Литературно-критические работы. М.1982. Македонов А. О Твардовском // Твардовский А. Стихотворения. Поэмы. М. Македонов А.В. Творческий путь Твардовского: Дома и дороги. М. 1981. Македонов А.В. Новые пути. Исаковский. Твардовский // Свершения и А.Твардовского // Комс. правда. 1985. 21 июня. 123. 124. 125.

1963. 126. 127.

СПб. 1996. С.430-467. 128. 129.

Т.1. 130.

1971. 131. 132.

кануны. Л. 1985. 133. Максимов Е. Всеми любимый (Об А.Т.Твардовском) // Лит. Россия. 1987. № Манаков В.С. Сатирико-юмористическая проза. Проблемы жанра и стиля. Манн Ю.В. Об одной из форм комического // Литература и искусство в Матвеева И. Приемы создания комического в раннем творчестве Платонова Михайлов А. Шаги истории самой // Ритмы времени. М. 1973. Морозов А. Пародия как литературный жанр // Рус. лит. 1960. № 1. С. 48-78. Московский А.П. Сатира и юмор в русской литературе. Иркутск. 1993. Муравьев А.Н. Творчество А.Т.Твардовского. М. 1981. Наровчатов С. Атлантида рядом с тобой. М. 1972. Николаев Д. Очерки сатирической поэтики. М. 1988. Николаев Д. Смех – оружие сатиры. М. 1962. 31. С.6-7. 134. Сыктывкар. 1986. 135. системе культуры. М. 1988. С. 428. 136. // «Страна философов» А. Платонова. М. 1995. 137. 138. 139. 140. 141. 142. 143.

144.

Николина Н.А. Пространство и время в стихотворении А.Т.Твардовского Новейший философский словарь / Сост. А.А.Грицанов. Минск. 1999. С. 168. Новикова Н. Малая родина Твардовского // Сов. Музей. 1989. № 1. С. 30-35. Огнев В. О гражданском долге: Заметки о поэзии Твардовского // День Орлов Д.Н. Книга о творчестве. М. 1962. Орлов Д. Оглянись во гневе // Труд. 1966. 28 июня. Павловский А.И. День и вечность: О философских взглядах А.Твардовского Панкеев И. По праву памяти: О поэме А.Твардовского, опубликованной в Панков В.К. Поэтические горизонты // Воспитание гражданина. М. 1969. Паперный З. Две беседы // Воспоминания об А.Твардовском: Сб. 2-е изд./ Померанцев К. Встречи с А.Твардовским и А.Сурковым // Вопросы Посадская Л.А. Поэтика сатирического образа в романе Булгакова «Мастер и «Полночь в мое городское окно…» // Русский язык в школе. 2000. № 3. С.63-67. 145. 146. 147.

поэзии. М. 1956. С.162. 148. 149. 150.

// Русская литература. 1983. № 4. С. 84-102. 151. журнале «Знамя». 1987. № 2 // Лит. Россия. 1987. № 9. С.5. 152. 153.

Сост. М.И.Твардовская. М. 1982. 154. литературы. 1989. № 9. С.231. 155. Маргарита» // Актуальные проблемы филологии и ее преподавания. Саратов. 1996. 156. 157. Поспелов Г.Н. Лирика среди литературных родов. М. 1976. Проблемы типологии творчества. / А.Твардовский, М.Исаковский, Н. Пропп В.Я. Проблемы комизма и смеха. М. 1976. Пьяных М.Ф. Ради жизни на земле // Поэтический эпос сражающейся Пьяных М. От эпоса к постижению народной трагедии (Два «Тёркина» Разводова О.А. В.Маяковский и А.Твардовский // Разводова О.А. Революция. Редькин В.А. Система эпического мира в поэмах А. Твардовского. Тверь.

Рыленков / Респ. сб. научн. тр. / Смоленск. 1985. 158. 159.

России. М. 1985. 160. А.Твардовского) // Свободная мысль. 1993. № 14. С. 99-108. 161. Жизнь. Писатель: В худож. мире В.Маяковского. Воронеж. 1986. С.111-124. 162.

1992.

163.

Решетова З.П. Своеобразие иронии в рассказах С. Моэма: Анализ Романова Р. А.Твардовский – студент МИФИ // Вопр. лит. 1986. № 9. С. 162Романова Р.М. Александр Твардовский: Страницы жизни и творчества. М. Ростовцева И. «Вместе с бегом времени…»: Размышления о посмертной Ростовцева И.И. Сказать то слово… (А.Твардовский) // Ростовцева И.И. Ростовцева И.И. Твардовский – имя молодое: 90 лет создателю «Теркина на Салтыков-Щедрин М.Е. О литературе. М. 1952. Санин М. Твардовский живет сегодня // Нева. 1988. № 2. С.161-164. Свербилова Т.Г. Трагикомедия в советской литературе. Киев. 1990. Сельвинский И. Наболевший вопрос // Лит. газета. 1954. 19 октября. Сивоконь С. Юмористический угол зрения: Заметки о творчестве Макса Симптомы болезни: Письмо А.Т.Твардовского К.А.Федину / Публ. и Слуцкий Б. О других и о себе. (Б-ка «Огонька»). М. 1991. Смирнов В.П. Философская лирика в русской советской поэзии 50-60-х Снигирева Т.А. творчество А.Т.Твардовского в отечественной критике. Снигирева Т.А. А.Т.Твардовский. Поэт и его эпоха. Екатеринбург. 1997. Снигирева Т.А. Тема любви в поэзии А.Т.Твардовского // Женщина глазами Снигирева Т.А. вам жить завещаю…» лирика литературного произведения. Киров. 1995. 164.

168. 165.

1989. 166. судьбе творчества А.Твардовского // Наш современник. 1987. № 10. С.153-159. 167. Между словом и молчанием. М. 1989. 168. том свете» и редактора «Нового мира». Книжное обозрение. 2000. 19 июня. С.7. 169. 170. 171. 172. 173.

Бременера. М. 1997. 174. коммент. М.И.Твардовской // Огонек. 1989. № 47. С.6-8. 175. 176.

годов: (Заболоцкий, Твардовский, Мартынов). М. 1989. 177. Екатеринбург. 1994. 178. 179.

мужчины. Мат-лы теоретич. семинара. Екатеринбург. 1999. С.41. 180. «Я (Поздняя А.Т.Твардовского) // Филологический класс. 1999. № 4. С.65-71. 181. Современный словарь-справочник по литературе / Сост. Кормилова С.И. М. 1999. С. 184.

182. 183.

Солженицын А.И. Сквозь чад: Бодался теленок с дубом. Париж. 1979. Солженицын А. Богатырь. (К 90-летию со дня рождения А.Твардовского) // Стариков Д. Теркин против Теркина // Октябрь. 1963. № 10. С. 193-208. Старшинов Н.К. Смех Твардовского // Дорога к читателю. М. 1986. С.112 Новый мир. 2000. № 6. С.129-130. 184.

185.

113. 186. 187. Степанов Ю. Константы: словарь русской культуры. М. 2001. Страшнов С. «В тоске и славе этих лет». Война в художественном развитии Страшнов С. «Новый с поля придет поэт…» (О раннем творчестве Страшнов С. Александр Твардовский // Лит. учеба. М. 1986. № 3. С. 160-170. Страшнов С. «Я тоски своей не скрою…» // Литературное обозрение. 1989. Страшнов С. Драмы очищения: О последних поэмах А.Твардовского // Страшнов С. Камертон // Урал. 1990. № 6. С. 165-173. Страшнов С. Поэмы А.Т.Твардовского. Иваново. 1990. Страшнов С. Молодеет и ряд баллад. М. 1991. Страшнов С. Грани дебюта: Три взгляда одного автора // Детская Страшнов С. Л. Творческая эволюция А.Т.Твардовского (в аспекте Страшнов С.Л. “Основной метод советской литературы” и послевоенные А.Твардовского // Литературное обозрение. 1985. № 6. С. 165-173. 188. Твардовского) // Литературная учеба. 1985. № 2. С. 123-133. 189. 190.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.