WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Уральский государственный университет им. А.М. Горького На правах рукописи Шалдина Римма Владимировна ТВОРЧЕСТВО А.Т. ТВАРДОВСКОГО: ПРИРОДА СМЕХА Специальность 10.01.01 - русская литература ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мифотворчество поэмы постоянно смягчается смехом. Такова, например, сказка о поднявшейся на воде избушке в канун коллективизации. Необычное, сказочное и комическое переплетаются в поэме. На грани пародийности и эстетического риска работает в этом направлении Твардовский в главе о цыганском колхозе (глава 10). Искренне удивляется Никита, увидев в поле лукавое египетское племя с косами в руках. И тем сильнее его ошеломление, когда он видит их справную, дружную работу. И уж совсем оторопел герой, видя искреннее желание цыган помочь в поиске коня. Но и на этом не останавливается автор «Страны Муравии». В совершенно карнавальном духе он переворачивает ситуацию: конокрадом готов стать Моргунок. В авторской подаче воровской попытки Моргунка доминирует юмористическая ирония. Затаенное разочарование в результате тщетной попытки узнать коня и недоверие к цыганам постепенно проявляются в поведении и мыслях героя. Вначале его выдает грубоватая реакция на любезность хозяев: «Не желаю ночевать/ Я в цыганской хате». Интересно, что доселе подчеркивавший свое расположение к Моргунку за его доброжелательность и оптимизм, теперь автор несколько дистанцируется от Никиты ироническими комментариями. Так, в насмешку над моргунковской обидой называет он солнце «цыганским». Очевидна ирония и в последующих строфах, хотя и оформлена как внутренний монолог героя. Свое непосредственное отношение герой выражает в нескольких строчках, описывая вздохи Никиты. Всю звездную ночь ворочается восхищенный конской красотой сельчанин. Усиливая его переживания, автор прибегает к описательному юмористическому фольклорному выражению: «И, подумав, Моргунок / Бородою к звездам лег». В несколько неожиданном свете предстала положительная натура Моргунка во время его внутреннего диалога. Созданный образ честного труженика на несколько мгновений снижается зреющим воровским планом. В этом лаконичном разговоре с самим собой чувствуется ирония автора над народными предрассудками, на поводу у которых и пошел герой.: « – Лошадей цыгане крали?/ – Крали./ – Испокон веков у всех?/ – У всех./ А у них теперь нельзя ли?/ У цыган? Не грех?/ – Не грех…» (Т.1.С.267). Ободренный быстрым самоуспокоением и доступностью лошадей, решается на кардинальный шаг недавний гость цыган. Однако вскоре его изобретательность будет осмеяна автором. При внезапном появлении сторожа герою пришлось через силу сделать то, что он планировал «для виду». Вполне естественный повод для ночного подъема в данном случае обернулся своей комической стороной: Слышит – близко за спиной Осторожный шорох. – – – Что за люди? Кто такой? Спрашивает сторож. Я до ветру, – как урок, Отвечал Никита. И для виду все, что мог, Справил деловито (Т.1. С. 267). Неожиданное для Никиты выполнение заявленных намерений оказалось совершенно естественным для сторожа. Сгорая от стыда, спешно ретируется Моргунок со своей телегой. С точки зрения возникновения комизма в данном фрагменте вновь используется ситуативный юмор, густо приправленный телесным низом. Наделяя своего героя целеустремленностью и упорством, автор то и дело комически снижает образ, упоминая его необычный способ передвижения. Как, например, в 11 главе: «В неизвестный город большаком / Шла телега вслед за мужиком…». Интересен опыт комического сопоставления разных по значимости ситуаций. Это происходит при перечислении государственного масштаба достижений технической мысли и изобретения Никиты. Например: «Вышел в поле тракторный отряд, / по путям грохочет скорый поезд, / Самолеты по небу летят, / Ледоколы огибают полюс…» (Т.1.С.269) и тут же: «И, по-конски терпелив и строг, / Волокет телегу Моргунок». Комический эффект дают антитеза между социальным статусом и действиями героя. В эпизоде на базарной площади (глава 1) Моргунок «деловито, не сердито» объясняет людям свое горе: «Погодите, не толкуйте, / Братцы, горе у меня: / На базар служитель культа / Моего увел коня». Несмотря на искреннее страдание Никиты, обнаруженное в рассказе несоответствие между духовным служением и воровской уловкой сатирически высвечивает образ попа и вызывает сочувственную улыбку читателя. Наряду с сопоставлением автор использует прием срывания масок. Проследим это на примере Ильи Бугрова. Раскрывая образ раскулаченного соседа, автор вновь прибегает к сопоставлению статуса и действий. Однако это сопоставление не несет комической нагрузки. Напротив, встреча на дороге одетого в рубище Ильи и Никиты проникнута глубоким трагизмом. Не вызывает комического ощущения, в отличие от поповского поведения, и кража коня наутро после соседского угощения. Однако бичующий кнут смеха настигает Бугрова на базаре. Услышав знакомую песню про птичку, «ахнул, чуть не сел Никита: / – Сукин сын! Илья Бугров!» Увидев схватку, забил тревогу возмущенный люд, не подозревая комической сути происходящего: «Народ бежит со всех сторон: / Слепого бьют… Разбой!../ – Да как же, братцы, – зрячий он. / – Ей-богу, был слепой» (Т.1.С.273). Своеобразие комизма в эпизоде заключается в том, что, во-первых, разоблачение недавнего слепца автор доверяет не Никите, а случайному прохожему. Подобно Моргунку, тот от души посочувствовал «слепому» и оказался в нелепом положении. Во-вторых, в комическом положении, даже в большей степени, оказался и сам разоблачитель. Но все же сам прием срывания масок, популярный в народных театрах, ставит и Бугрова в смешное положение. Лицемерие и хитрость бывшего кулака проявились в очередной раз, когда, ловко вывернувшись, сбежал он от своего преследователя. Анализ текста поэмы приводит к мысли о том, что основная задача комического – оттенить глубокий драматизм пережитых народом событий. В одном случае приглушить его плясовыми народными формами, площадным смехом и фольклорными присловьями, в другом – усилить социальную остроту, используя арсенал сатирического смеха. Показательна в этом смысле глава 14 о селеньи Острова. Аллегорический рассказ все же имеет фактическую основу, известную автору из периодической печати. Рисуя голодный, заброшенный уголок, Твардовский использует соответствующую печально-повествовательную интонацию, резко контрастирующую c задорной, живой манерой изложения предшествующих глав.

Лишь изредка в ней пробивается юмористическая или горько-ироническая улыбка. Созданию ощущения безрадостного существования островитян способствует сатирическая ирония. В эпицентре комизма – на первый взгляд неподобающий повод – нищета сельчан: «Ни крыши целой, ни избы, / Что угол – то дыра. / И ровным счетом – три трубы / На тридцать три двора» (Т.1.С.282). Единственный петух в деревне и тот «преклонных лет», к обедне вместо колокола «бьет в косу пономарь». Разруха «бесколхозной» деревни является следствием не только разрозненности сельчан, но и кромешной безнадежности их мироощущения. Недоверчиво, прощупывая колкой иронией, встречают они нежданного гостя: «Один: / Мы – люди темные…/ Другой: / Мы индюки…», «Индусы называемся, / Индусы, дорогой…» (Т.1.С 283). С грустной иронией о былом достатке в ответ на вопрос Никиты вспоминает дед: «Богатством я, брат, славился / В деревне испокон: / Скота голов четыреста / И кнут пяти сажен» (Т.1.С 283). Кажется, самоирония – привычная манера ответов сельчан. Просьба Никиты о коне тут же подверглась насмешке соседей: «– А хоть и есть, – / Вздохнул другой, / Да коньто больно дорогой, – /За грудь, за складку вдоль спины, / За вороную масть / Полжизни плачено. Цены / Такой никто не даст» (Т.1.С. 284);

« А я как раз продать бы мог, / Да баба встанет поперек. / Что со слезами, что без слез / Толкует об одном: / Идти по крайности в колхоз, / Так со своим конем» (Т.1.С. 284). В их печальной иронии чувствуется трагизм недавних событий, гнетущая неопределенность перед неизбежным выбором будущей жизни. Оттенок сатирической иронии появляется и при показе ветхой лошаденки. Вначале продавец старается подчеркнуть оставшиеся достоинства коня «царевой масти». Но в запале торговли неожиданно выдает: «Ну, / Что там конь! Конь – огонь!../ Как побежит – земля дрожит, / Как упадет – три дня лежит, / И ни вожжа тогда, ни кнут / Ему не вставят ног…» (Т.1.С. 285). Видя разочарование гостя укладом жизни островитян, старик провоцирует Никиту на откровенный разговор. В словах старика причудливым образом оживает заветная мечта Моргунка об отдельном хуторке на фоне колхозной жизни. Однако автор испытывает на прочность убеждения Никиты, сталкивая его в полемике со стариком. Не подозревая о степени актуальности вопроса, дед иронически вопрошает Никиту: «– Сынок! Ты вот чего скажи, – / Опять пустился дед. – / А чем плохая наша жизнь? / По-мойму – лучше нет. / Земля в длину и в ширину – / Кругом своя. / Посеешь бубочку одну, / И та – твоя. / И никого не спрашивай, / Себя лишь уважай. / Косить пошел – покашивай. / Поехал – поезжай…» (Т,1.С. 285). Растерявшись, герой отмечает лишь «небогатую» жизнь хозяев. Но не унимается старик. Не считая богатство признаком счастья, он говорит Моргунку о силе привычки, которая, по сути, и движет поисками Муравии. В аллегорической песне про птичку в унисон Никитиным представлениям звучат некоторые дедовские умозаключения. Точно определено главное – ограниченность в свободе передвижения и проживания: « Кабы было больше воли, / Хочешь – здесь ты, хочешь – там». Однако селяне понимают и необходимость объединения, которому мешает среди прочих и такое «серьезное» препятствие: «Кабы если бы не бабы, / Бабы слушать не хотят!..» (Т.1.С.286). Блеснувшая комическая искорка тут же сменилась трагическим монологом одной из них. Итог разговора со стариком, несомненно, дал повод Никите представить возможную грань его стремления «пожить отдельным хуторком». Неизменной остается лишь другая мечта героя. О ней поэтично и трепетно поведал обокраденный крестьянин затаившим дыхание слушателям. Своеобразие иронии в данной главе заключается преимущественно в ее разных эстетических тонах: сатирическом, юмористическом, трагическом. Подобная специфика комического осмысления действительности свидетельствует о напряженных раздумьях автора, который в то же время стремится к правдивому, порой сатирическому освещению разрозненной жизни противников советских нововведений. Возможно, уже в период работы над «Страной Муравией» начинает складываться характерный для позднего Твардовского иронический стиль в поэтике как следствие иронического типа мышления. Однако иронией не определяется весь арсенал комической палитры в данной главе. Как и во многих других, особое место занимают народные шутки и присловья. Остановимся подробнее на их идейно-художественной специфике. Накануне встречи героя с цыганами Никита вспоминает народное присловье о том, что «медведь блинов не пёк,/ Волк двора не строил». Использование народной юмористической формулы подчеркивает не только неожиданность, но и нелепость увиденного. Юмор, таким образом, играет подготовительную роль перед встречей с чем-то необычным. В конце главы комический оттенок содержится в народном описательном выражении: «Бородою к звездам лег». В основе комизма лежит не только метонимический перенос, но и сама ситуация. Как мы помним, ворочается с боку на бок герой, готовя свой воровской план. Таким образом, народное юмористическое выражение помогает автору дать собственную оценку причине беспокойного сна героя. Народный юмор выступает носителем авторской оценки события. В главе 11, когда Моргунок впрягается в телегу, он бодро произносит: « Подучусь, как день еще пройду, / Все, что надо, делать на ходу. / А овсом питаться – не беда: / Попадала в хлеб и лебеда. / Стоя спать – уменья мало здесь. / Приходилось спать – и лапти плесть!» (Т.1.С. 268). В основе этого высказывания, рожденного, несомненно, в бедняцкой среде, лежит скорее драматическая, нежели юмористическая неожиданность. Функция же комического оборота определяется стремлением подчеркнуть личностные качества героя: оптимизм и трудолюбие. В базарном рокоте то и дело слышатся народные словечки и речевые обороты, используемые как в авторских отступлениях, так и в прямой речи. С гордостью ведут под уздцы только что купленного жеребца хозяева: «– Кто купил? / – Мы купили. / – Сколько дали? / – Хватит с нас» (Т.1.С.272). Юмор в данном случае создает неповторимый колорит бурлящей народной жизни, где знание толка в лошадях ценилось столь же высоко, как и меткая шутка. Сниженный народный юмор звучит в главе 14, когда старик сравнивает бесколхозное общество с навозными жуками: «гудят, а кучи нет». Грубость этого сравнения свидетельствует о понимании самими сельчанами бесполезности их мытарств. И в некоторой степени выражает ироническое авторское отношение к «неприсоединившимся». Характерный фольклорный юмор во всем своем неповторимом блеске предстал в финальной части поэмы. В начале главы 18, когда подружки оплакивают девичью свободу Насти, их смех в соответствии с народными традициями иронично-уничижителен. Насмешки подружек направлены на внешность, уровень материальной обеспеченности, возраст жениха. Представление одного из гостей также выдержано в народно-юмористических традициях: «Чистов Прокофий Павлович, / Бобыльский бывший сын, / Не жук тебе на палочке, / А честный гражданин!» (Т.1.С.306). В сцене свадьбы, когда в центр танцевального круга выходят весёлые гости, сквозь частушечный перезвон слышен заливистый смех. Юмор в данном контексте выступает как неотъемлемая часть народности произведения. Профессиональный юмор мелькнул в монологе кучерявого шофёра. Едва получив трактор, услышал он от сотрудников расхожее шоферское пожелание: «Не ломай деревья, / Не ворочай пни, / По пути в деревне / Угол не сверни» (Т.1. 276). Благодаря стараниям энергичного тракториста и «телега следом здорово пошла». Внезапная поломка железного коня остановила путешественников. Неловкость и неопытность молодого специалиста мгновенно заметил Моргунок. Автор же передал эти наблюдения юмористическим сравнением: «Достает инструмент парень, / Сам заходит стороной, / Боязливо подступает, / Точно к лошади дурной» (Т.1.С. 278). Исследование текста поэмы убеждает в широте палитры комического. Здесь и собственно юмор, и народно-поэтические тенденции, и карнавальный смех, и смех трагикомический. Если фольклорный юмор и индивидуальноавторский уже занял свое место в поэтике Твардовского, то возможности карнавально-трагического впервые осмысляются автором. Сочетание карнавального и трагического в поэме далеко не случайно. Оно в полной мере отразило настойчиво обозначившиеся в мировоззрении поэта сомнения в радужных перспективах нового строя. Если в ранней лирике за озорным юмором поэт маскировал внутреннюю неустроенность, а также был выражением угодного режиму умонастроения, то в «Стране Муравии» смех жизнерадостный, облегченно-фольклорный сосуществует с другим, карнавальнотрагическим, имеющим иную функцию. А именно – сквозь воспевание столь близкого светлого будущего обозначены сомнения в их реальности посредством трезвого взгляда на трагические события в стране, коснувшиеся в определённой мере каждой семьи. Может ли замешанный на страданиях строй принести обещанное счастье миллионам? Раздумья поэта преломились в поступках главного героя. Моргунок остался посреди пути, не до конца решившись принять колхозную систему. Герой вместе с автором проходит сложный путь раздумий. Да, селенье Острова оказалось разрушенной страной Муравией, царством «индюков». Однако несет ли новая система желанное счастье русскому крестьянину? Это каждый должен решить сам, тщательно обдумав свое решение. Взятый из фольклора Твардовского включил сюжет о путешествии за счастьем в интерпретации и фольклорные оттенки комического. Однако индивидуально-авторское осмысление пошло несколько дальше, введя в него трагический элемент. Твардовский посредством карнавального смеха усиливает трагизм происходящего, а порой снимает его. Этот факт отразился и на развитии комической материи в поэтике Твардовского. Беззлобно-лубочный юмор ранней лирики эволюционирует, не исчезая, впрочем, до конца, в карнавальный смех с его сатирическими тенденциями. Отсюда и расширение спектра приемов. Особенно значима трансформация эстетического знака в рамках иронии: от знакомой уже юмористической иронии до впервые появившейся трагической.

ГЛАВА 2. ДИЛОГИЯ О ТЕРКИНЕ: ПСИХОЛОГИЯ И СОЦИОЛОГИЯ СМЕХА. 2.1. «Кромешный мир» войны и смеховая культура «Василия Теркина» Поэтическое своеобразие «Книги про бойца» мгновенно вызвало реакцию читателей. С первых отзывов на поэму говорилось о ее удивительной человечности, обаянии простоты и естественности, которой дышит каждая строка, о правде, о необыкновенной полноте воплощения русского национального характера. Более чем через полвека после выхода поэмы очень сложно писать об одном из центральных произведений А. Твардовского, поскольку «Василий Теркин» окружен плотным слоем стереотипов восприятия – от давнишнего спора – кто он, Василий Теркин, «русский солдат всех войн и всех времен» или советский солдат101 до настойчивого истолкования поэмы как высшего образца соцреалистического искусства102. Чтобы освободиться от стереотипов восприятия и оценок поэмы, за отправные при анализе ее смеховой культуры возьмем по крайней мере два факта: первичное, «незамутненное» восприятие произведения его современниками и самооценку поэта. Два свидетельства больших художников, прочитавших поэму во время войны, на наш взгляд, особо важны. Первое широко известно и цитируется почти в каждой работе, посвященной поэме. «Дорогой Николай Дмитриевич, писал И.Бунин Телешову из Парижа, – я только что прочитал книгу А. Твардовского («Василий Теркин») и не могу удержаться – прошу тебя, если ты знаком и встречаешься с ним, передать ему при случае, что я (читатель, как ты знаешь, Так, например, весьма характерно в этом аспекте противопоставление фольклорному толкованию образа бывалого солдата авторской концепции советского солдата: «Неправы были те, кто видел в герое «Книги про бойца» уже давно известного по фольклору образ бывалого солдата. Словно предугадывая возможность подобных кривотолков, Твардовский свел своего Тёркина с дедом-солдатом… Тому не были свойственны ни гражданская озабоченность судьбами своей страны, ни чувство личной ответственности за неё. Невозможно представить себе, чтобы в душе старого солдата «жила сама собою речь к родимой стороне», с которой идет в бой Тёркин: «Ты прости, за что – не знаю,/ Только ты прости меня…». Но даже в сцене встречи «двух солдат» - Тёркина с дедом – при всей ее улыбчивости явно сквозит мысль о существенных различиях между советским бойцом и служивым прежних времен. И черты, которыми обязан Тёркин новой, советской жизни, уже органически вошли в его натуру, образовав прочнейший сплав с лучшими качествами русского национального характера. Поэтому он – и в согласии с ним поэт – не декларирует их, не «тычет» их в глаза читателю» / Турков А. Старый друг // А.Твардовский. Василий Тёркин. М. 1969. С.7. 102 Так, например, Н.Л Лейдерман, настойчиво ищущий жизнеспособность соцреалистического канона в творчестве А. Твардовского, полагает, что «Василий Тёркин заявлен как носитель эстетического идеала, и автор утверждает идеал по соцреалистической схеме, а именно – превращая современного живого человека в героя эпического предания, но использует для этого апелляцию к архетипам народного эпоса» // Лейдерман Н.Л. Творческая драма советского классика. С. 13.

придирчивый, требовательный) совершенно восхищен его талантом, – это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный, народный, солдатский язык – ни сучка ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова. Возможно, что он останется автором только одной такой книги, начнет повторяться, писать хуже, но даже и это можно будет простить ему за «Теркина»103. В «Очерках литературной жизни» «Бодался теленок с дубом» А. Солженицын пишет: «Задолго до появления первых правдивых книг о войне <...>, в потоке угарной агитационной трескотни, которая сопровождала нашу стрельбу и бомбежку, Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязненную – по редкому личному чувству меры, а может быть, и по более общей крестьянской деликатности <...>. Не имея свободы сказать полную правду о войне, Твардовский останавливался однако перед всякой ложью на последнем миллиметре, нигде этого миллиметра не переступая, нигде! – оттого и вышло чудо. Я это не по себе одному говорю, я это хорошо наблюдал по солдатам своей батареи во время войны»104. И Бунин, и Солженицын говорят о свободе. Бунин – творческой, художественной, Солженицын – свободе от фальши идеологической. В известной статье «Как был написан «Василий Теркин» (Ответ читателям)» (1951 – 1956) заслуживает особого внимания признание поэта в том, что работа над поэмой приносила ощущение «истинного счастья» и чувство «полной свободы со стихом и словом». В этом контексте особым смыслом наполняется высказывание Твардовского о том, что, если бы ни война, он так бы и остался поэтом «смоленской школы», так и не произошло бы его «освобождения от страха», от «запрета на мысли». Ю.Буртин, активный автор «Нового мира» времен Твардовского, один из первых написал об отсутствии в «Книге про бойца» каких-либо эстетических или идеологических штампов: «В поэме Твардовского нет не только вождя, но ни одного из близких его имени основополагающих общественно-политических понятий: таких, как партия (и ее руководящая роль), советский строй, социализм, коммунизм, – ничего из того, что входило в обязательный идеологический Литературное наследство. Иван Бунин. Книга первая. М. 1973. С. 637.

комплекс «литературы социалистического реализма». Нигде, ни в одной из тридцати глав «Книги про бойца» не встретишь хотя бы одной-единственной фразы в том привычном смысле, что война ведется в защиту такого-то государственного и общественного строя, под таким-то идейным знаменем, и потому справедлива, и потому должна увенчаться нашей победой. Ни одной фразы, ни одной строки!» 105. Нам кажется, что споры вокруг введения определенные идеологические рамки продуктивны «Книги про бойца» в настолько, насколько усиливают основное качество произведения: «выражение народной философии войны и свободы от власти официальной идеологии сталинского государства» (Ю.Буртин). Думается, что ощущением «полной свободы», с которым писался «Василий Теркин», можно объяснить разного уровня и плана «чрезвычайности» (как знак уникальности), связанные с поэмой. Например, единичное в истории литературы качество переписки автора со своими читателями, предлагавшими бесчисленное множество продолжений поэмы. Или восприятие ее то как «упрощенного лубка», то как трагической книги, со страниц которой встает «многомиллионная цифра наших потерь» (К. Симонов), то как вершину соцреалистического искусства. Тот же К. Симонов обратил внимание, что, на первый взгляд, поэма написана с одной точки зрения: «снизу», «от солдата». Василий Теркин может быть только рядовым, «парнем наиобыкновенным». Он не может быть летчиком, артиллеристом, танкистом, он лишь может быть представителем «матушкипехоты», на чьих плечах была и вынесена та война. Теркин до поры до времени не был отмечен никакими наградами, известно, что он «не гордый и согласен на медаль». Эта, найденная точка зрения – «от солдата» – оказала безусловное и мощное воздействие на литературу последующих лет – от В. Некрасова до В. Быкова и В. Кондратьева. В поэме нет не только стратегии, но даже тактики войны: ни заседаний штабов, ни военной карты, но есть постоянное и подробное описание грязной, изрытой, изуродованной военной техникой дороги и иссеченной пулями и осколками листвы в прифронтовом лесу.

Солженицын А.И. Бодался теленок с дубом. Париж. 1975. С. 20 - 21. Буртин Ю. Война, пора свободы. Октябрь. 1993. № 6. С.9.

В поэме нет описания ни одной значительной битвы Отечественной войны: за Москву, Сталинград, взятие Берлина. Но есть отдельная глава, посвященная описанию изнурительного, бесплодного боя в болоте «за безвестный пункт Борки». Твардовский сосредотачивает свое внимание на первоэлементах войны, ее повседневье, быте: шапка, шинель, кисет солдата также удостоились отдельных глав, отдельной «песни». Поэма порой натуралистична, даже физиологична, как говорят сейчас, телесна. Твардовский не устает писать о «простой, здоровой, / Доброй пище фронтовой», «Лишь была б она с наваром / Да была бы с пылу, с жару - / Подобрей, погорячей». Поэт не боится нарочитого снижения ситуации: Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду... Или: А скажи, простая штука Есть у вас? – Какая? – Вошь. И, макая в сало коркой, Продолжая ровно есть, Улыбнулся вроде Теркин И сказал: – Частично есть... (Т.2. С. 207). В достаточно пафосной главе «Поединок», где в духе фольклорной ситуации «бьется Теркин, держит фронт», поэт, одновременно со своим героем, не преминул заметить «До чего же он противный – / Дух у немца изо рта. / Злобно Теркин сплюнул кровью. / Ну и запах! Валит с ног. / Ах ты, сволочь, для здоровья, / Не иначе жрешь чеснок!» (Т.2.С.216). Просторечья, вульгаризмы, соленые шутки и грубые солдатские поговорки разбросаны по всей поэме: «Третьи сутки кукиш кажет/ В животе кишка кишке». Здесь уместно будет вспомнить едкое замечание (Т.2. С.187) самого Твардовского о том, что как только он читал в очередной статье, посвященной «Книге про бойца» – «Василий Теркин, веселый, неунывающий солдат...», так и откладывал ее. Война, воспользуемся термином Д.С.Лихачева, – «кромешный мир» – и сознательное художественное соединение героики со «сниженным», «заземленным» повествованием, пафосности и разнообразных форм смеховой культуры, постоянное обращение к первоосновам физической и духовной жизни человека: воде, еде, одежде, любви к своей Родине, к так называемым «простым чувствам» солдатской дружбы, человеческой верности, страху смерти и преодолению его – все направлено на доказательство основной мысли поэмы: «жизнь сильнее смерти, ей больше нужно от людей». Главной задачей настоящей главы будет задача выявления основных форм смеховой культуры поэмы, выступающих как знаки освобождения от страха смерти, как знаки жизнеутверждающей силы «Книги про бойца». Вторая задача связана с анализом процесса собственно художественного освобождения Твардовского, который привел, на наш взгляд, к расширению комической палитры поэзии Твардовского военных лет, к изменению функциональной значимости авторского смеха. В твардовсковедении часто писали об образе автора и образе главного героя в «Василии Теркине», их перекрещивании и функциональной взаимодополняемости: «То, что молвить бы герою, говорю подчас я сам». Нас интересует несколько иной аспект проблемы, разработка которой только начата современными исследователями: «Именно отечественные войны создавали ситуацию, не столь частую в российской жизни: столкновение, вернее, взаимоузнавание носителей двух видов сознания – народного и рефлектирующего. Отечественная война, как русская песня или как молитва в Храме, давала ощущение родства при сохранении чувства индивидуального бытия (...). Видимо, не столь уж неоправданными были упреки ортодоксальной советской критики по отношению к герою Твардовского, в котором видели больше «русского», нежели «советского». Действительно, в духовной жизни Василия Теркина нет места тому коллективизму, в котором подавляется личность в ущерб навязанной извне воле. В нем сильно, и это неоднократно подчеркивается автором, чувство своей единичности с не менее сильной потребностью быть частью целого, частью общей судьбы народа и отечества: «Потерять башку – обидно / Только что ж, на то война (... ) / Но Россию мать-старуху, / Нам терять нельзя никак / Наши деды, наши дети / Наши внуки не велят».106 В этом чувстве «скрытой теплоты патриотизма» (Л. Толстой) автор и герой едины, но сфера его проявления – различна. Поле героя – это преимущественно поле поступков, действий, событийности. Пространство автора – пространство наблюдений, размышлений, раздумий, воспоминаний, пространство рефлексии: Полдень раннего июня Был в лесу, и каждый лист, Полный, радостный и юный, Был горяч, но свеж и чист. Лист к листу, листом прикрытый, В сборе лиственном густом Пересчитанный, промытый Первым за лето дождем. И в глуши родной, ветвистой, И в тиши дневной, лесной Молодой, густой, смолистый, Золотой держался зной (Т.2.С.243). Медитативные, лирически насыщенные главы «От автора», «О себе», «От автора», «О себе» соседствуют с главами фабульно-событийного характера «Генерал», «Поединок», «Дед и баба», «В бане», что структурно подчеркивает принципиально важное для Твардовского скрещение народного и рефлексирующего сознаний, дающее эффект полноты национального видения «большой войны». Соответственно, и смеховые формы, характерные для носителей двух типов сознания, будут различны. Наконец, последнее замечание общего характера, предваряющее конкретный анализ смеховой культуры «Книги про бойца». Характеристика поэмы «Василий Снигирева Т.А., Подчиненов А.В. Русская идея как художественный феномен. Екатеринбург. 2001.С.40.

Теркин» как произведения безусловно оптимистического до сих пор является доминирующим, и это в основном не вызывает сомнения. Однако есть смысл вспомнить статью О. Берггольц 1946 года, в которой автор воспринимает «Теркина» как лирическую поэму, особо подчеркивая трагический пафос произведения. Она одна из первых заметила, что всепобеждающий смех – далеко не единственная тональность поэмы и указала на особую значимость для нее таких глав, как «Про солдата-сироту». Мысль исследовательницы актуализирует понимание природы и функциональности смеха самим Твардовским: «… юмор не должен идти на пустяки, только на одни забавные четверостишия и «миниатюры». Юмор особенно хорош в соседстве с большим и серьезным содержанием. Впрочем, юмор – тоже содержание или, как говорится, подлинный юмор – дело серьезное, искусство высокое» (Т.6.С.163). Думается, что переплетение разных жанровостилевых тенденций является главной столь же неотъемлемой чертой поэмы, как ее оптимизм, во многом обусловивший фейерверк комических средств. В «Книге…» нашли выражение практически все формы и приемы создания комизма, которые так или иначе нашли место в поэтике Твардовского в целом. Комическая насыщенность «Книги…» – предмет давнего внимания ученых. Традиционно подчеркивалась всепобеждающая сила смеха как основное значение комического в произведении. Предпринимались попытки дать характеристику некоторым частным комическим приемам, проследить изменение эстетической окраски смеха в ткани произведения107. И тем не менее целостный анализ форм и приемов комического, своеобразие роли смеха в контексте творчества Твардовского до сих пор не представлен. Вместе с тем мы хотели бы акцентировать внимание на принципиально новой функции народного юмора в военной поэме Твардовского. В «Стране Муравии» это был способ выражения восторженной радости поэта, его искренней веры в социалистический миф. Поэтому радужные картины «Сельской хроники» и сказочные реминисценции скитаний Моргунка овеяны оптимистическидоброжелательным юмором.

См. след. работы: Муравьев А.Н. Творчество А.Т.Твардовского. М. 1981, Лакшин В.Я. Книга особой судьбы. Юность. 1976. № 12 С.79-83, Евтушенко Е. «Люди теплые, живые…». Лит. газ. 1985. 1 января, Пьяных М.Ф. Поэтический эпос сражающейся России // Пьяных М.Ф. Ради жизни на земле. М. 1985. С. 138-177 и др.

Иная задача у комического «Книги…». Здесь юмор подобен античной эгиде, позволившей пережить военное лихолетье. Отсюда нарастающая свобода авторского голоса в развитии сюжета, обширный спектр приемов создания комического. Освобожденная муза Твардовского перешагнула фольклорные рамки, и в поэме получили выражение практически все образцы комического: от безобидно-юмористического до злорадно-саркастического смеха, который прослеживается в новом для автора приеме – политической карикатуре. Отдельно хотелось бы отметить появление философской и социальной окраски у иронии. Имевшая прежде в основном юмористический колорит в поэме она обретает признаки интеллектуальной иронии. Разноплановость смеха «Василия Тёркина» прослеживается как в идейнохудожественном, так и в стилистическом отношении. Здесь представлены фрагменты разных лексических групп: народные юмористические обороты, профессиональные выражения, стилизация под солдатский фольклор, разговорносниженная элементами лексика. сюжета, Думается, стали что такое вехой разнообразие в становлении форм смеха, непосредственность его звучания, в сочетании с поистине трагическими важной комического миропонимания поэта. Кажется, он смакует все возможности юмора: это не только отдушина в момент народного бедствия, но и возможность напрямую высказаться на запретные темы. Иными словами, смех – это свобода. Свобода авторского самовыражения сделала «Тёркина» одним из самых оптимистических произведений о войне. Задорный, переливающийся разными отблесками, смех «Книги…» спустя несколько лет трансформируется в трагикомический смех, прорывающийся сквозь многочисленные цензурные запреты. Тем ценнее этот памятник и тем интереснее процесс исследования его комического наполнения. Итак, роль смехового начала поэмы обусловлена необходимостью защиты от трагедийного самоощущения конкретно-исторических событий. Тонкая смеховая материя помогла создать светлое, свободное от страха витающей смерти полотно. Но не только эту свободу вызвал к жизни юмор. По признанию самого Твардовского, война освободила его от идеологических штампов. Это высказывание парадоксально лишь на первый взгляд. Свободу письма автора обусловил активно используемый им юмор «Книги…». На фоне драматических событий, смеясь, автор позволил себе не просто обратиться, а в юмористической форме преподнести свое понимание доселе запретных тем. Среди них – нарастание бюрократизации общества, политическая позиция союзников во Второй Мировой войне. Едва ли внутренне несвободный человек, а тем более художник мог позволить себе шутки по такому поводу. Поэтому нам кажется интересным проследить, как палитра смеховых приемов способствовала выполнению основной своей задачи – освобождения от страха. Страха смерти в его народных традициях и страха в борьбе с «кромешным миром» войны. Как уже отмечалось, в художественном мире «Василия Тёркина» отчетливо выделяются две сферы – главного героя и автора. С образом первого связано освоение уже заложенных форм и приемов, со вторым – помимо традиционных форм апробация нового вида смеха – интеллектуальной иронии. В настоящей главе мы попытаемся определить характерные способы выполнения основной функции комического в поэме, а также выделить особые приемы поэтики. Среди основных форм смеха можно назвать смех юмористический, сатирический, а также обретающий черты самостоятельного вида иронический. Истоки смеха: уже занявший свое место в творчестве Твардовского фольклор, а также индивидуально-авторская оценка происходящего. Среди использованных ранее частных комических приемов (пародирование, сниженная лексика) появляется новый для поэтики Твардовского прием – парадокс и др. С образом главного героя связано осмысление лучшего, что было создано автором в довоенные годы (например, юмористический флер, связанный с образом деда Данилы), авторские же отступления прокладывают дорогу новому виду смеха – интеллектуальному, подчас саркастическому. Итак, рассмотрим материю комического в образе главного героя. Прежде всего, функцию и характер юмора. Собственно юмористическое содержание возникает в главе «Переправа», насыщенной солдатскими шутками. Описывающая преодоление ледяной воды в морозную пору, глава полна глубокого трагизма. Пожалуй, это один из самых тяжелых эпизодов «Книги…». Однако в самый безнадежный момент, почти из небытия появляется Василий Тёркин: «Гладкий, голый, как из бани,/ Встал, шатаясь тяжело./ Ни зубами, ни губами/ Не работает – свело» (Т.2.С.180).

Подхватив обледеневшего товарища, принялись оказывать ему первую помощь солдаты вполне традиционным способом. Едва почувствовав знакомый запах, ожил пострадавший воин. Оживание его протекало в привычной, как мы убедимся в этом позже, юмористической колее: «– Доктор, доктор, а нельзя ли / Изнутри погреться мне, / Чтоб не все на кожу тратить?» С той же лукавой интонацией комментирует события автор: «Дали стопку – начал жить». Как о вполне естественном ходе вещей, в то же время торжествуя, сообщает он о результате сложной операции: «Взвод на правом берегу / Жив-здоров назло врагу!» С извиняющейся ноткой просит он от имени лейтенанта лишь «огоньку туда подбросить». Искренность и готовность в любой момент вернуться на тот берег покорили полковника. И на его поощрение «Молодец» не растерялся-таки Василий: «А еще нельзя ли стопку, / Потому как молодец?» В продолжение разговора в юмористическую игру вступает и сам военачальник. В ответ на его бдительное замечание – «а будет много сразу две?» – лукавый Тёркин парирует: «Так два ж конца…» Эта комическая зарисовка при всем ее оптимизме не стала финалом главы, поскольку в отличие от лубочно-развлекательных функций газетного Тёркина юмористическое заявление героя в данном случае призвано оттенить трагизм пережитой ситуации. Кроме того, юмором герой борется со страхом смерти. Так, на первых страницах прочерчивается основная задача комического в поэме – смех как оружие в борьбе со страхом. В данном случае, герой смеется над страхом смерти. В то же время балагурство героя не облегчает драматизм ситуации, а напротив, усиливает его. Неслучайно в финале поэмы подчеркивается масштаб разразившейся катастрофы: «Бой идет святой и правый. / Смертный бой не ради славы, / Ради жизни на земле» (Т.2.С.195). Так юмористический потенциал используется как уже знакомый автору вид комического, вошедший неотъемлемой частью в его смеховую культуру с довоенных времен. Если можно так выразиться, это своего рода мелкая дробь противнику – страху в «кромешном мире». Аналогична роль юмора и в других эпизодах. Например, в отношении героя к награде (глава «О награде»). На первый взгляд, прямолинейность солдата свидетельствует о его нескромности, однако стоит выслушать простодушный рассказ солдата, становится понятна его широкая натура.

Вместе с героем читатель присядет на вечерке там, где нынешний солдат «мальцом под лавку прятал ноги босые свои», услышит его скромные ответы на традиционные вопросы сельчан, и, наконец, поймет цель получения награды. Не ради сострадательного уважения земляков нужна медаль Василию, а в несколько иных целях. Их не скрывает сам герой: «И шутил бы я со всеми, / И была б меж них одна…/ И медаль на это время / Мне, друзья, вот так нужна!» (Т.2.С.194). В добавление к «слову, взгляду твоему» рассчитывает он заслуженной наградой произвести эффект на понравившуюся девушку. Искушая наивного мечтателя, солдаты предлагают ему орден, однако природная скромность солдата в этом щепетильном вопросе одерживает победу над тщеславием. Примечательно, что происходит это посредством невинного юмора солдата, приближающего день возвращения в родной колхоз. Юмор в данном случае имеет характерный налет разговорности, приближенности ситуации к бытовой народной жизни. Не удержался от «шутки-поговорки» герой и при получении награды. Слыша восхищенные реплики солдат, Тёркин по-прежнему спокоен и весел: «Не промедливши с ответом, / Парень сдачу подает: / – Не горюй, у немца этот – / Не последний самолет…» (Т.2.С.230). Юмористическая улыбка пронизывает ситуацию в гл. «На привале». В ней читатель становится свидетелем комического диалога двух солдат. Услышав просьбу о добавке из уст вновь прибывшего солдата, повар искренне удивился. Внешне же свое удивление он продемонстрировал ироническим комментарием: «Вам бы, знаете, во флот / С вашим аппетитом». На брошенную «шпильку» получен достойный ответ: «– Спасибо. Я как раз не бывал во флоте. Мне бы лучше вроде вас, / Поваром в пехоте» (Т.2.С.161). Меткость и уместность шутки вызвала мгновенное расположение солдат, став не только своеобразным пропуском в роту, но и причиной популярности солдата. Еще раз вспомнит с улыбкой ротного повара Тёркин с улыбкой в своем письме: «Пусть и впредь готовит так, / Заправляя жирно, / Чтоб в котле стоял черпак / По команде «смирно»…» (Т.2.С.280). Однако последняя шутка имеет характер комплимента в отличие от первой, где иронией солдатский кормилец «проверил» новобранца. Юмор автора при всем его своеобразии, как правило, отражает солдатские представления или звучит в непосредственной, тёркинской манере. Рассказывая о вручении награды в гл. «Генерал», он отдает дань солдатским поверьям об усах высшего командного состава. Едва прикрепив награду к бойцовской груди, он проводит по усам, выражая глубокое внутреннее удовлетворение. Этот жест комически комментирует автор: «В скобках надобно, пожалуй, / Здесь отметить, что усы, / Если есть у генерала, / То они не для красы» (Т.2.С.238). Дальнейшие рассуждения автора обнаруживают комическое несоответствие: особую торжественность моменту в глазах солдата придают не многочисленные марши и помпезные парады, а этот красноречивый жест полководца. Происходит уже знакомое нам по «Стране Муравии» юмористическое сопоставление по значимости: поистине важные для всякого войска события оказываются столь же значимы, как удовлетворенное поглаживание генеральских усов. А иногда и единственной формой признательности. С претензией на серьезность этого вопроса звучит авторское заключение о том, что еще «Чапаев уважал свои усы». Таким образом, при создании комизма автор обращается к воинским поверьям или солдатскому фольклору. Образ жены в солдатских воспоминаниях, как известно, самый нежный и возвышенный. Рассуждениям о женах посвящена глава «О любви». Глубоко прочувствованной истиной делится автор с читателем: «Да друзья, любовь жены, – / Кто не знал – проверьте, – / На войне сильней войны / И, быть может, смерти» (Т.2.С.256). Однако в продолжение разговора, исполненного сочувствия далекой подруге, появляется и юмористическая нота. В рассуждениях автора проскальзывают и шуточные строки: «Смех – не смех, случалось мне / С женами встречаться, / От которых на войне / Только и спасаться» (Т.2.С.257). Ироническое приложение «жена-крошка» намекает на пороки некоторых солдатских жен. В этих комических рассуждениях, содержащих элемент сатиры, автор остается верен суровой правде жизни даже в не предполагающей юмор лирической, интимной тематике. В объективе авторского внимания помимо главного героя оказываются его сослуживцы. В главе «Тёркин – Тёркин», наблюдая за подготовкой привала в случайной хате, взгляд автора подметил чрезмерно серьезное выражение лица солдата: «Тот сидит, разувши ногу, / Приподняв, глядит на свет. / Всю ощупывает строго, – / Узнает – его иль нет» (Т.2.С.282). Юмористический комментарий автора проскальзывает и в следующей строфе: «Тот, шинель смахнув без страху, / Высоко задрав рубаху, / Прямо в печку хочет влезть». Комический оттенок этих комментариев усиливает солдатскую радость редкой возможности отдыха в приближенных к домашним условиях. Разговорная сниженность речи героя, описание бытовой жизни русского воина лишний раз подтверждают мысль о влиянии фольклорных традиций на юмористическое начало в смеховой культуре Твардовского. Юмористические моменты стали неотъемлемой частью монологов и диалогов главного героя. В один из комических моментов знакомства с однофамильцем Василий экзаменует нового Тёркина на право носить популярную фамилию. Так, после первого испытания – умения играть на гармони – Василий будто невзначай проверяет чувство юмора собеседника. На ироническое замечание он получает достойный ответ: «Но одно тебя, брат, губит: / Рыжесть Тёркину нейдет. // – Рыжих девки больше любят, – / Отвечает Тёркин тот» (Т.2.С.286). Любопытно, что это состязание проводится в равных для участников условиях. Дело в том, что оба оказываются в незнакомой роте, где фамилия Тёркина все же была на слуху. Кажется, по всем параметрам соответствует Иван известной фамилии: и грудь в орденах, и документы есть, но сыр-бор разгорается из-за его заносчивости, замеченной Василием. В одинаково подчеркивается незнакомой среде «наш» Тёркин проявляет больший демократизм, нежели его однофамилец, чем народность задуманного образа. Юмор же в данном случае служит подтверждением легенды о том, что едва ли не в каждой роте был свой Тёркин, т.е. указывает на его собирательность. Как известно из писем читателейфронтовиков, многие были уверены в том, что автор списал своего героя не только с конкретного бойца, а даже с того, который служил вместе с автором письма или с него конкретно. Юмор здесь играет примиряющую роль, погасив возникшее было возмущение Василия, и окончательно разряжает обстановку. За показной строгостью командира скрыто юмористическое заключение: «Что вы тут не разберете: / Не поймете меж собой? / По уставу каждой роте будет придан Тёркин свой» (Т.2.С.286).

Шуточным колоритом насыщен эпизод из гл. «По дороге на Берлин». Встретив в пути одиноко плетущуюся бабку, снабдили ее солдаты подручными трофеями. Преподносят свои нехитрые подарки бойцы душевно, с веселыми комментариями. Словно на выданье готовят они старуху: «Получай экипировку, / Ноги ковриком укрой /. А еще тебе коровку / Вместе с приданной овцой» (Т.2.С. 318). В их шутках слышна и ирония над врагом: «В путь-дорогу чайник с кружкой / Да ведерко про запас, / Да перинку, да подушку, – / Немцу в тягость, нам как раз…» (Т.2.С.318). Немудрено, что среди щедрых бойцов оказался и главный герой. Это выясняется в момент предоставления пароля заволновавшейся бабке: «Поезжай, кати, что с горки, / А случится что-нибудь, / То скажи, не позабудь: / Мол, снабдил Василий Тёркин, / И тебе свободен путь» (Т.2.С.318). Таким образом, в казалось бы грустной ситуации встречи с измученной войной женщиной на вражеской земле юмор привносит оптимистические нотки. Характер комического в данном случае доброжелательно-юмористический, за этой улыбкой таится искреннее сочувствие и понимание горькой женской доли на войне. Озорные шутки мелькают в главе «В бане». Вероятна ее связь с довоенным стихотворением «Дед Данила в бане». Как мы помним, с особым почтением, народными приговорами описывал поэт эту процедуру. После трудной, черной солдатской работы отмываются бойцы. Как на поле брани, здесь тоже нужен свой, особый «героизм» – выдержать высокую температуру в парной. О попытках новичка с иронией замечено: «Тут любой старик любитель, / Сунься только, как ни рьян, / Больше двух минут не житель, / А и житель – не родитель, / Потому не даст семян» (Т.2.С.323). Шутка эта, очевидно, фольклорного происхождения, и потому ее точность характеризует выносливость русского солдата. И, безусловно, его особое отношение к бане. Тщательно, серьезно проделывает он все необходимое: «пропотел солдат на славу», завершил «банный труд» в душевой, тот «упарился», «номер первый спину трет номеру второму». Со знакомой юмористической интонацией описывает действия «нашего» героя автор: «В шайке пену нарастил, / Обработал фронт и тыл, / Не забыл про фланги». Комическая изюминка обусловлена юмористической метафорой – использованием военной терминологии при описании частей тела. Этот прием будет использован и самим Тёркиным.

В финальной главе «Книги…» среди размышлений о целях написания поэмы автор с теплой улыбкой перечисляет вероятные житейские ситуации, в которых его труд был бы помянут добром. При этом даже в этих сокровенных мечтах проскальзывает ирония. Традиционная для произведения в целом самоирония главного героя появилась и в речи автора. Свою поэму он сравнивает с «гармошкой драной,/ Что случится где-нибудь». И в то же время понимает ее необходимость для бойца, поскольку «толку нет, что, может статься, / У гармошки за душой / Весь запас, что на два танца, – / Разворот зато большой» (Т.2.С.330). Таким образом, юмор органично входит в освещение традиционно серьезных вопросов любви и семьи, героизма и солдатской дисциплины. Среди юмористических приемов помимо шуток, возникших в авторской фантазии, встречается также юмор фольклорного происхождения, в том числе солдатского. Свое место в юмористике поэмы занимают также парадокс, сниженная лексика, тема карнавального низа, профессиональная лексика. Примером солдатского фольклорного юмора является рассказ Тёркина о видах сабантуя. Комическая обусловленность фрагмента связана с применением народного земледельческого праздника к военной обстановке. Судя по уверенности изложения, эта шутка имеет давнюю историю и, скорее всего, стала притчей во языцех среди бывших однополчан Василия. Поэтому нам кажется справедливым толкование этого вида юмора поэмы как солдатского фольклора. Равно как и песни про шинель. Своеобразный солдатский гимн верной подруге фронтовика содержит ритмическое подражание фольклорным плясовым формам, неизменно поднимающим настроение слушателей. Звучит в тексте и солдатский проверенный «закон»: «…В отступленье – ешь ты вдоволь, / В обороне – так ли сяк, / В наступленье – натощак». Вновь характерное звуковое оформление высказывания наводит на мысль о фольклорных пословицах, в которых неожиданность сопоставлений порой создает юмористический эффект. Однако содержащиеся элементы комизма не скрывают, а, напротив, усиливают трагическое начало «Книги…». Фольклорный юмор лишь подчеркивает ее эпико-драматическую природу. Особое место у разговорно-сниженной лексики, которая звучит из уст самого Тёркина, сослуживцев и автора. Так, рассуждая о возможностях танка, один из бойцов иронически комментирует его истинные достоинства: «танк – он с виду грозен очень, / А на деле глух и слеп». Этот веский аргумент с той же комической подоплекой парирует собеседник, включая сугубо разговорное выражение: «То-то слеп. Лежишь в канаве, / А на сердце маята: / Вдруг как сослепу задавит, / Ведь не видит ни черта». В данном случае сниженная лексика незаменима своей возможностью создания комического эффекта, поэтому использование ее свойств позволило автору приблизить стилистически произведение к простому читателю, не чуждому крепкого словца. В главе-рассуждении «О войне», в которой голоса автора и главного героя сливаются, передавая не только глубину осознания героем важности момента, но и своеобразие его комического чувства. Обратимся к тексту: «Не велик тебе расчет / Думать в одиночку. / Бомба – дура. Попадет / Сдуру прямо в точку» (Т.2.С182). Подчеркивая невозможность отстранения от всенародного бедствия, он насмешливо отзывается о тех, кто лелеет такую надежду. При этом разговорное существительное и образованное от него наречие создают не только комический эффект, но и свидетельствуют о бескомпромиссности позиции говорящего. Просторечное существительное проскальзывает в приеме сравнения по значимости двух событий (гл. «О потере»): «Потерять семью не стыдно – / Не твоя была вина. / Потерять башку – обидно, / Только что ж – на то война» (Т.2.С. 214). В данном случае «башка» разговорностью употребления усиливает иронию автора над страхом смерти. Наконец, непосредственно авторский юмор сниженного характера появляется в гл. «Бой в болоте». От предыдущих примеров он отличается явной натуралистичностью: «И лежишь ты, адресат, / Изнывая, ждешь за кочкой, / Скоро ль мина влепит в зад» (Т.2.С.248) … «Третьи сутки кукиш кажет/ В животе кишка кишке». Думается, что эта подчеркнутая огрубленность выдает не только понимание автором тяжелой солдатской работы, где внезапная смерть – обычное явление, но и пример следования грубо-насмешливого отношения к смерти в стиле народных преданий. Вспомним бой Аники, обращающегося к смерти в самых нелицеприятных выражениях. Иными словами, натуралистическая грубость при насмешке выступает способом изгнания собственных страхов.

В ситуации тушения снаряда обозначается тематика карнавального низа. Заметив упавший снаряд, Тёркин с ребятами лежит в снегу, в ожидании взрыва. С неизменной иронией размышляет герой даже в этот напряженный момент: «Что ж он черт, лежит – не рвется, / Ждать мне больше недосуг». Устав ждать, первым приподнимается он над снарядом и видит его медленное тушение. При всей простоте описания немалой смелости требует этот поступок. Однако после мучительного момента ожидания, когда и «сам не знает: жив, убит?», наступает комическая разрядка. Ее первое появление – презрительная насмешка автора: «Сколько б душ рванул на выброс / Вот такой дурак слепой / Неизвестного калибра – / С поросенка на убой» (Т.2. С.187). Примечательно, что автор выступает прямым свидетелем происшедшего, точно описывая внешний вид снаряда в стиле солдатской речи. Этот комизм обнаруживает автор, как бы обращаясь к читателям своими внутренними размышлениями. Внешне же комически комментирует случившееся сам Тёркин. Увидев закопавшихся «носом в снег» ребят, солдат тут же берет роль ироничного смельчака: «Тёркин встал, такой ли ухарь, / Отряхнулся, принял вид: / – Хватит, хлопцы, землю нюхать, / Не годится, – говорит. // Сам стоит с воронкой рядом, / И у хлопцев на виду, / Обратясь к тому снаряду, / Справил малую нужду…» (Т.2. С.187). Иронический комизм ситуации обусловлен смехом карнавального низа, уже знакомого нам по «Стране Муравии» (сцена кражи коня у цыган Никитой). Смех явился способом снятия внутреннего напряжения солдат, готовившихся к худшему. Юмором ситуативного характера проникнута сцена танцев под теркинскую гармонь. Соскучившись по заводной музыке, «плясуны на пару пара / С места кинулися вдруг». В пылу солдатского веселья слышатся задорные выкрики. Словно с довоенной танцплощадки доносится голос: «Веселей кружитесь, дамы! / На носки не наступать!» С неуёмной энергией мчится в центр шофер: « – Дайте мне, а то помру!..» О его танцевальном мастерстве восхищенно пишет автор: «Да как выдумает что-то, / Что и высказать нельзя». Войдя в азарт гулянья, веселит он солдатский люд своими прибаутками. Как способ создания комического этот эпизод любопытен подключением площадных шуток юмористической иронии. Парадокс как частный прием создания комического наиболее ярко сыграл свою роль в комических фрагментах дважды. Так, в той же гл. «Бой в болоте» Тёркин делает парадоксальный вывод из случившегося. Оказавшимся в окружении солдатам он заявляет: «Кто не хочет, тот не верь, / Я сказал бы: на курорте / Мы находимся теперь». Парадокс возникает на фоне ситуативного юмора. Другая парадоксальная ситуация возникает в эпизоде о мечтах Тёркина о рае. Увидев благолепие домашних простыней, не удержался он от комичной передачи собственных ощущений: «Ничего. Немножко б хуже, / То и было б в самый раз…» Юмористическая подобной роскоши. В финале книги (гл. «В бане») доброжелательная ирония звучит из уст однополчан Тёркина. После знатной баньки предстал он во всей красе перед солдатами. На его могучей груди «ордена, медали в ряд / жарким пламенем горят…» Видя такое изобилие, начинает шуточный разговор один из солдат: «Закупил их, что ли, брат, / Разом в военторге? // Тот стоит во всей красе /, Занят самокруткой /. – Это что! Еще не все, – / Метит шуткой в шутку /. Любо-дорого. А где ж / Те, мол, остальные?…/ – Где последний свой рубеж / Держит немец ныне» (Т.2. С.326). В юмористической перепалке уже солдаты провоцируют Теркина на шутку, задавая вопрос в иронической форме. Но даже в комическую минуту не забывает он о цели своего пребывания на войне, вновь выступая носителем народной идеи. За его последней лаконичной фразой юмор обнажает глубокую мысль о полном истреблении немецких полчищ. Таким образом, его ирония торжествующе победительна, в отличие от того саркастического смеха, когда он пародировал поющего немца. Иронические шутки бойцов то и дело звучат в поэме. Так, при встрече двух Тёркиных солдаты, немного растерявшись, шутят: « – Новый Тёркин! / – Хлопцы, двое…/ – Вот беда…/ – Как дойдет их до пятерки, / Разбудите нас тогда» (Т.2. С. 285). Где-то между юмористической иронией и сарказмом находится трогательная и горькая ирония. Так, например, в момент приближения смерти дедовские оборонительные попытки переданы автором с ироническим оттенком: «Гибель верную свою, / Как тот миг ни горек, / Порешил встречать в бою, / Держит свой топорик» (Т.2. С.297). Уменьшительный суффикс последнего трактовка заветного удовольствия отоспаться на белых простынях подтверждает непритязательную натуру героя, не привыкшего к существительного, думается, выражает долю насмешки автора. Но насмешка эта особого рода – трогательно-сострадательная. На фоне разрывающихся снарядов усилия старика спастись с таким «оружием» кажутся жалкими, тем не менее за этой иронией скрывается глубокое уважение автора перед стариком, трезво и бесстрашно оценившим ситуацию. Та же сострадательная и горькая ирония прослеживается в строфе о солдатской доле: «А у нашего солдата – / Адресатом белый свет. / Кроме радио, ребята, / Близких родственников нет» (Т.2. С.309). Наряду с восхищением мужеством и стойкостью русского воина эти строки подчеркивают драматизм его положения. Однако, несмотря на весь драматизм авторского наблюдения, высказано оно с применением комического средства – иронии – с явной трагической доминантой. Юмористическое своеобразие «Книги…» в той или иной мере связано с народным влиянием, обнаруживающимся на ситуативном, речевом уровнях. Значительную роль сыграл в этом довоенный опыт Твардовского. Активное привлечение темы солдатского быта и транслирование самосознания чернорабочего войны позволяет рассматривать юмор как один из способов борьбы с «кромешным миром» войны и смерти в народно-поэтическом русле. Еще одно доказательство тому – образы стариков, имеющие явную перекличку с довоенной лирикой поэта. Юмор в данном случае обретает снисходительно-иронический колорит. В главе «Два солдата» герой впервые встречается с гостеприимными хозяевами. Осмысление семейных отношений стариков происходит в исключительно народной традиции. Очевидны отзвуки сюжета про Данилу, где герой проходил определенный путь самоутверждения в глазах жены. То же – в «Книге…». Как подобает бывалому солдату, он оценивает обстановку и подает уверенные команды лежащей на печи старухе. Эти фразы станут комической притчей во языцех: «– Перелет! Лежи, старуха. – / Или скажет:/ – Недолет…» Интересное своей юмористической неожиданностью и точностью описание реакции старухи: «Та глядит исподтишка / С уважительным испугом/ За повадкой старика». Непривычность такой роли объясняется в нижеследующих строках, из которых ясен типичный фольклорный конфликт. В духе народных сказок, старик оказывается в смешном положении, становясь объектом ворчливых, хоть и справедливых упреков жены. Этим обусловлено его извечное стремление к самоутверждению. Повод для очередной попытки – сломанная в доме пила. Как ни тужится старик починить ее своими усилиями, без посторонней помощи дело не спорится. И, когда в руках у Василия «завалящая пила» ожила, весьма своеобразно выразил свою реакцию старик. В его словах – «Вот что значит мы, солдаты» - нашли выражение и радость произведенному ремонту, и благодарность солдату, и горделивое чувство причастности к заслуге домовитого солдата. И все же это хвастливое замечание выражает явную иронию автора. Неслучайно в начале строфы говорится, что старик «виновато у бойца берет пилу», а затем вдруг произносит свою коронную фразу. Прося гостя «посмотреть» часы, все же не скрывает своей снисходительной насмешки старуха: «– Слаб глазами,/ Стар годами мой солдат». В результате ремонта пошли и часы. К почти сказочной формуле прибегает автор, характеризуя старания героя: «Но куда-то шильцем сунул, / Что-то высмотрел в пыли, / Внутрь куда-то дунул, плюнул, – / Что ты думаешь, – пошли!» (Т.2. С. 205). Это небольшое четверостишие интересно оригинальным звучанием фантастического. Результат мановения волшебной палочки в данном контексте звучит не просто фантастически, но и комически. Последнее проявляется благодаря лексической паре «дунул, плюнул», в результате чего и произошло «чудо». Таким образом, комизм в данном случае связан с фольклорной традицией, своеобразно обыгранной автором «Книги…» Слезно благодаря гостя за помощь, дед тем не менее верен своему горделивому резюме: «Вот что значит мы, солдаты». Ироническая улыбка Тёркина чувствуется в его диалоге с бабкой о сале. В качестве вознаграждения за работу ожидает он традиционного хозяйского угощения, однако бабка и не собирается попотчевать своего гостя. Издалека, выдвигая предположение, намекает он старухе о ее закромах. Та откровенно недоумевает: «Сало, сало! Где там сало…» Ничуть не смутившийся Тёркин настаивает и вконец обезоруживает экономную хозяйку прямым вопросом: «Хочешь, бабка, угадаю,/ Где лежит оно в избе?» Искренне боясь принародного разоблачения, готовит она яичницу. С иронической улыбкой описывает выражение ее лица автор: «И, страдая до конца,/ Разбивает два яйца». Внутренний «враг» в бабкином лице посредством юмора гостя ретировался. От души празднует очередную победу старик, лукаво пристраиваясь к чужим заслугам: «Вот что значит мы, солдаты,/ А ведь сало под замком». В этой юмористической сценке смех имеет фольклорную природу. Налицо – реминисценция из народной сказки про кашу из топора. В обоих случаях – источник комизма – поведение бабки, «раскрученной» на сытный ужин. В фольклоре сказка носит сатирический характер, ибо высмеивает жадность старухи, здесь – юмористическиснисходительный, поскольку бабка в данном контексте не принципиально жадна, напротив, она даже угощает яичницей мужчин. А главной причиной ее внезапной щедрости оказывается возможное разоблачение ее утаиваемых запасов как упрек в скаредности. Неслучайно она вовремя спохватывается: «Бог с тобою, разве можно…/ Помолчи уж, помолчи». Думается, что образ старухи в данном контексте помимо заострения способом осмысления юмористической стороны характера героя становится фольклорного материала на примере конкретно исторического события. В условиях народного бедствия от скаредности фольклорной героини остаются лишь внешние признаки, вызывающие улыбку скорее снисходительную, нежели насмешливую. Прежде всего автор за мнимой жадностью видит экономность хозяйки, откладывающей «про черный день» свои скромные запасы, в то же время готовую поделиться ими с защитником Отечества. Неслучайно сало еще раз будет упомянуто в момент освобождения двух стариков тем же Тёркиным. Там старуха не будет скрывать своего радушия и искренне предложит герою отведать домашнего лакомства. Противоположную позицию на этот раз займет сам Тёркин, иронизируя над былой прижимистостью старухи, смутив ее в очередной раз: «Закусить бы счел за честь,/ Но ведь нету, бабка, сала?/ – Да и нет, а все же есть…» Таким образом, эпизод с салом при всей его фольклорно-сатирической обусловленности в данном случае обретает трогательноироническое звучание. Юмористической иронией овеян и образ старика. Помимо своего неукротимого желания быть сопричастным к заслугам Тёркина на хозяйственном фронте, старику хочется показать свою осведомленность в солдатских буднях. В этот момент становится очевидным желание деда показать свою значимость не только в глазах жены, но и в разговоре с Тёркиным. Эти порывы героя, как и в случае с бабкой, «внутренним врагом», имеют юмористическую окраску. В первом случае – по причине содержащихся в стариковских комментариях хвастливых нотках. Так, при звуке разорвавшегося «где-то на задворках» снаряда дед откровенно преувеличивает, мол, осколки «даже в каше попадались. Точно так. / Попадет, откинешь ложкой, / А в тебя, так и мертвец». В другом случае – свою опытность он подчёркивает внезапным, нелогичным переходом в продолжение беседы. Так, после выясненных различий в боевом оснащении солдат двух войн старик экзаменует Василия своеобразным вопросом: «А скажи, простая штука / Есть у вас? / – Какая? / – Вошь» (Т.2.С. 207). Вопрос о, прямо скажем, нелицеприятной стороне солдатского быта с подготовительным названием «штука» вызвал улыбку солдата. Действительно, в момент описания нового для гражданской войны смертоносного изобретения – бомбежки – вопрос о вшах не может не вызвать улыбки как героя, так и читателя. Таким образом, желая выказать личную просвещенность в данном вопросе, старик попадает в комическое положение. Если в данном фрагменте ироническим средством является речевая самохарактеристика героя, то в главе «Дед и баба» авторская улыбка выражена комическим сравнением без включения речи персонажа. Трагические воспоминания о пережитых днях фашистской оккупации передает автор в начале главы. Пережили старики и кражу часов со стенки, и запрет на всякое проявление свободы, горько и лаконично прокомментированное автором: «Жить живи, дышать не смей». Но даже в те минуты старался старик «держать марку». Едва ли не почетной обязанностью считал он «со страстью неизменной» выражать свои умозаключения, «как в отставке генерал». Анализ ситуации бывшего солдата вызывал интерес исстрадавшихся сельчан. И не беда, что итог его размышлений был многозначительно-неопределенным, главное, что прочерченные костылем «окруженья и охваты» поддерживали в людях надежду. Ничего не стоило лукавому старику всему на свете «и угадывать причину /, и придумывать резон».

Юмористическая окраска главы обусловлена теплой, трогательной иронией, передающей глубокое сочувствие попавшим в беду людям. Так, посмеиваясь над генеральской деловитостью деда и его хитринкой, автор разделяет с героем печальное предчувствие: «Но, когда пора настала, / Долгожданный вышел срок, / То впервые воин старый/ Ничего сказать не мог…» (Т.2. С.295). Привычную насмешливую интонацию пронзает трагически неопределенное ощущение со слабо теплящейся надеждой. И уже в следующей строфе людские чаяния слились в одно: «Чтоб за час до той свободы / Не постигла смерть в плену». В очередной раз юмористика поэмы не заслонила, а заострила трагизм пережитых событий. Еще раз подчеркнем, что комизм, связанный с образами стариков, по природе своей снисходителен. Прежде всего, потому, что эти незлобивые и радушные старики – тот самый народ, свободу которого защищал Василий перед лицом врага. При всей очевидности устно-поэтического влияния при создании образов все же перед нами индивидуально-авторское осмысление фольклорного материала. В отличие от сказочной однобокости в интерпретации характеров реалистические образы представлены в поэме во всей их полноте и разносторонности. Кроме того, если в фольклоре солдат и бабка, бабка и дед – явные антагонисты, то в поэме солдат разряжает обстановку миролюбивой, уважительной улыбкой. От былой фольклорной идеи осталась лишь рознь старика и старухи, которая по-прежнему насмешливо относится к своему благоверному. В его образе как раз иронически заостряются (опять-таки по-доброму) хвастливость и покорность бабкиному авторитету. Ирония как вид смеха проявляется в «Книге…» по-разному. В одном случае, это юмористически-снисходительная улыбка, в другом – саркастически-злорадный смех, в третьем – это интеллектуальная ирония. Думается, что выделять в ней черты самостоятельности на исследуемом материале еще не приходится. Как правило, она проявляется в рамках одного из двух других видов комического – юмористического или сатирического. В этом случае используется лишь форма иронии: скрытое отрицание за внешним утверждением. Внутреннее же качество иронии – обращенность к рассудку, а не к эмоциям – зачастую вторично. Самоирония, пародия, ирония как частный прием, карикатура призваны вызвать нескрываемую улыбку слушателя.

И лишь в авторских отступлениях прослеживается основное качество иронии – интеллектуальность, повод к внутренней улыбке. Из всех приемов комического наибольший интерес вызывает самоирония главного героя. Как правило, ее роль в тексте сводится к анестезии тяжелых воспоминаний главного героя. Известно, что подлинная сила личности выслеживается в умении улыбнуться в трудную минуту. На примере Тёркина становится очевидной не только недюжинная сила духа героя, но и незаурядные артистические особенности, поскольку его искрометные шутки вызывали улыбки солдат. Умение смеяться над собой даже в горькую минуту не изменяет Теркину никогда. Так, в самом начале «Книги…» он хвастливо и вместе с тем правдиво рассказывает о пережитых мытарствах. Едва выйдя из госпиталя, так комментирует Теркин своё ранение: «– Видно, бомба или пуля / Не нашлась еще по мне». С залихватским огоньком повествует он далее: «Был в бою задет осколком, / Зажило – и столько толку. / Трижды был я окружен, / Трижды – вот он – вышел вон» (Т.2.С.167). Благодаря шуточной иронии – «зажило – и столько толку» – нелегкое ранение превратилось в забавное приключение. Та же швейковская манера неистребимого солдата прослеживается в следующей строфе: «И не раз в пути привычном, / У дорог, в пыли колонн, / Был рассеян я частично, / А частично истреблен» (Т.2. С. 167). С точки зрения роли комического в раскрытии образа этот фрагмент характеризует Тёркина как того самого беспечального лубочного богатыря, героя газетных юмористических страниц. Такой зачин отражает замысел автора, планировавшего начать образ лубочно с последующим реалистическим его углублением. Стилистическое своеобразие самоиронии героя верно подмечено М.Пьяных: «Вдумаемся в природу этого юмора, который вообще-то может иметь различную подоснову: трагическую, лирическую и т.п. Здесь она эпическая и соответствует собирательной сущности героя. Юмор возникает из-за несовпадения частного и общего. «Рассеяны частично», «частично истреблены» – это фразеология военных реляций, она применима только к каким-то воинским соединениям, а Тёркин применяет ее к одному себе – отсюда и юмористический колорит. Но ведь Тёркин – это человек-народ и в этом своем качестве он может быть «рассеян … частично, а частично истреблен», оставаясь живым. Таким образом, у юмора обнаруживается серьезное, эпическое звучание»108. Мы разделяем точку зрения исследователя о том, что использование профессиональной лексики в необычном контексте породило комизм в словах героя. А в идейном отношении этот нюанс позволил юмору обрести широкое, эпическое звучание. Поэтому есть основания говорить не только об оригинальности юмористики поэмы ввиду полного арсенала представленных комических форм, но и о том, как юмор «Тёркина», родившись в солдатских фельетонных набросках, не просто занял свое место в крупном полотне, но и заострил его эпическую глубину. Поэтому роль частных способов создания комизма внутри самих форм также входит в предмет нашего исследования. Тот же прием был использован автором в главе «В бане», когда герой «Обработал фронт и тыл, / Не забыл про фланги». Здесь также военная лексика используется в неожиданно-бытовом контексте, или, как заметил М.Пьяных, происходит несовпадение частного и общего. Если в данном случае герой иронически говорит о физической выносливости, то в следующей критической ситуации предмет его шуток – собственная «идейность». В гл. «Перед боем» ему пришлось своей внутренней силой поддерживать боевой дух солдат. С подлинным уважением, серьезно говорит он о командире, «мужчине дельном», и здесь же – с явной иронией – о себе: « Я же, как более идейный, / Был там как бы политрук». Ирония здесь выступает со своей характерной внешней утвердительностью, скрывающей внутреннюю насмешку. В очередной раз ироническое начало появляется в драматической ситуации, снимая напряжение от ожидания предстоящего боя, когда герой моральную поддержку оказывает не с традиционной серьезностью или патетикой, а с юмором. Смех, таким образом, выполняет свою прямую функцию – раскрепощает и читателей-бойцов, и непосредственно идущих в бой солдат-героев «Книги…». Причем эту важную миссию Тёркин выполняет с присущей ему скромностью, иронично определяя этот процесс как «политбеседу». Сами же слова поддержки Пьяных М. Поэтический эпос сражающейся России // Ради жизни на земле. М. 1985. С. 156.

навеяны народными традициями: «Не зарвемся, так прорвемся, / Будем живы – не помрем. / Срок придет, назад вернемся, / Что отдали – все вернем» (Т.2. С.169). Фольклорное влияние ярко прослеживается как в ритмическом рисунке четверостишия, так в разговорности лексики. Таким образом, на помощь солдату приходит испытанное средство – народный юмор. Появившись накануне сражения, юмор смягчал драматизм внутренних переживаний воюющих. В главе «Тёркин ранен» его самоирония звучит в момент чрезвычайно тяжелых физических страданий героя. Оказавшись «за стенкой дзота», по сути, в окружении, он понимает весь драматизм своего положения и тем не менее устами автора сопротивляется: «Тула, Тула, неохота / Помирать ему вот так». Описательное выражение «вот так» в сочетании с разговорным «неохота» создают заметный юмористический колорит, словно уместно говорить о более достойных способах, коль речь идет о смерти. Комизм уточнения «вот так» говорит не только о спокойном отношении солдата к смерти, но даже о несколько насмешливом к ней отношении, и ни в коем случае не о страхе перед ней. Поэтому за самоиронией героя прослеживается ирония над страхом смерти, интеллектуальная по своей сути. Тяжелые физические страдания обличает в юмористическую форму Тёркин в конце главы. Слыша приближение своих из дальнего угла, раненый солдат находит в себе силы не просто подать голос, а пошутить: «– Хлопцы, занята квартира». В очередной раз юмор подчеркивает глубину теркинского характера – неиссякаемое комическое начало в виде самоиронии и несгибаемую силу духа. Юмористической самоиронией Тёркин неизменно снижает свои личностные достоинства: физическую силу, оптимизм, воинский опыт. Порой он делает это сниженно-натуралистически. Как, например, в письме сослуживцам: «И одним слова свои / Заключить хочу я: / Что великие бои, / Как погоду, чую //. Так бывает у коня / Чувство близкой свадьбы» (Т.2.С.281). Самоирония героя, взаимодействуя с юмористической иронией, снимает трагический налет с печально-неизбежного явления на войне – смерти. В главе «От автора» прослеживается ироническое отношение Тёркина к смерти, ставшее притчей во языцех среди солдат. Например: «Жаль, – сказал, – что до обеда / Я убитый, натощак», или «Неизвестно, мол, ребята, / Отправляясь на тот свет, / Как там, что: без аттестата / Признают нас или нет?» (Т.2. С.289) или: «Молвил Тёркин в ту минуту:/ “Мне – конец, войне – конец”». В данном случае чувство комического позволило Тёркину неординарно осмыслить момент, о котором большинство солдат стараются не думать, хотя понимают его трагическую неизбежность на войне. Поэтому юмор с сокровенной темы снял налет драматизма, проследив в трагической неожиданности комический оборот. Интересны способы снятия этого трагизма. В первом случае («Жаль, сказал, что до обеда / Я убитый натощак») герой сожалеет о смерти как о факте, лишившем его обеда. А мы помним, какие трепетные, озорные строки он посвятил нехитрой солдатской пище, повару, поэтому даже смерть расценивается с этих позиций. Комизм здесь основывается на соединении несоединимого: экзистенциального понятия с бытовым, акцентируя приоритет последнего. Следующий способ комического снятия трагизма – ирония над магической силой «аттестата» («Как там, что без аттестата / Признают нас или нет?») как одного из определяющих факторов. На ум приходит фраза Маяковского «без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Юмористическое осмысление чиновных порядков в данном контексте прочерчивает контур будущего политического памфлета Твардовского «Тёркин на том свете». Наконец, третий способ – парадокс: «Мне – конец, войне – конец». Высказывание говорит не столько о преувеличении Тёркиным своих возможностей на войне, как может показаться на первый взгляд, сколько о народности этого образа. Известно мнение ученых о том, что Тёркин являет собой уникальное воплощение образа героя-народа. На этом основании доверяет автор ему подобное высказывание, выступая от лица народа. Неистребимость жизненных сил защищающейся страны еще раз подчеркнута в комическом заключении героя. Таким образом, парадоксальное снятие трагизма смерти связано с самой идеей, ради которой каждый солдат терпит лишения. Размышления в этом ключе истребляют страх, и делают защитников Отечества непобедимыми. Тёркин смерти/, Коль войне не вышел срок». Именно поэтому, вторя юмору своего героя, автор убежденно заявляет: «Не подвержен Таким образом, известный по фольклору мистико-сакральный круг осмыслен Твардовским в откровенно-смеховом аспекте. Не стесняется Тёркин и пародировать самого себя, что в данном случае является одним из частных приемов иронии. Так в эпизоде рассказа о предполагаемой встрече с медсестрой, он от души смеется над собственной персоной. Потеря шапки стала поводом к разыгранной комической сценке, в которой Василий «под смех бойцов густой, / Как на сцене с важным жестом / Обратился будто к той, / Что пять слов ему сказала, / Что таких ребят, как он / За войну перевязала, / Может, целый батальон» (Т.2. С.212). Эта пародийная шутка в очередной раз развеселила бойцов. Комический талант артиста настолько восхитил одного из слушателей, что потеря кисета в сравнении с такой историей потеряла былую значимость. Утешая сослуживца, Тёркин делает это тоже не без юмора: «Принимай, я – добрый парень. / Мне не жаль. Не пропаду. / Мне еще пять штук подарят / В наступающем году» (Т.2.С.214). В этом эпизоде шутка Тёркина несколько хвастлива. Однако это ничуть не роняет его в глазах товарищей, ибо, вопервых, все чувствуют его моральное право на подобные шутки, а во-вторых, прекрасно понимают, что это действительно не более чем шутка. Этап освобождения художественного сознания поэта в выборе комических форм и приемов связано с использованием сатирического смеха. Здесь автор продолжает традиции газетных юмористических уголков. Отличие, однако, в том, что сатира на врага «Книги…» далека от ухарства фронтовой публицистики. Сатирическую насмешку героя оттеняет ощущение внутреннего трагизма. Так, в эпизоде рукопашной схватки героя с немцем сатирическая ирония, еще взаимодействуя с самоиронией, отражает этот процесс. Оценив внешние преимущества врага, Тёркин с горечью находит тому объяснение: «Сытый, бритый, береженый, / Дармовым добром кормленный, / На войне, в чужой земле / Отоспавшийся в тепле» (Т.2. С.215). В пылу боя покоряет фашист Тёркина тяжеловесными ударами, которые тот отражает благодаря своей легкости. Вдруг у него находятся силы для мощного удара. Иронически снижая значение затраченных усилий, причиной решительных действий Тёркин все же считает «испуг», а не закипевшую ненависть: «Устоял – и сам с испугу / Тёркин немцу дал леща, / Так что собственную руку / Чуть не вынес из плеча» (Т.2. С.216). Несмотря на собственные потери – «зубам не полон счет», «огнем горит лицо» – он насмешливо описывает изменения в «портрете» врага, который «левым глазом наблюденья не ведет», к тому же «разукрашенный, как яйцо» хлынувшей кровью. С иронией говоря о своих недюжинных силах, он с большим азартом смеется над своим врагом, добивая его сатирической насмешкой. Поэтому в данном случае ирония вновь выступает в качестве оружия против врага. Соответственно меняется и ее характер, усиленный сатирико-уничижительной направленностью. Как уже отмечалось, в задачу нашего исследования входит отражение пути поэта к свободе идеологической и художественной. Появление интеллектуальной иронии в поэме яркий тому пример. Дело в том, что именно ее потенциал позволил поэту выйти за идеологические рамки, одновременно обогатив художественный мир комического и углубив функциональное значение смеха в поэме. К началу создания «Книги…» поэт прошел два этапа в формировании собственного комического чувства: юмор и юмористическая ирония («Сельская хроника») и сатирико-саркастические тенденции, начало которых связано с «городским циклом». Поэма о Тёркине отшлифовала и то и другое. А вот интеллектуальная ирония, связанная с образом автора, появляется впервые. Остановимся на этом подробнее. В одном из авторских отступлений о солдатской жизни читаем: «На войне ни дня, ни часа / Не живет он без приказа, / И не может испокон / Без приказа командира / Ни сменить свою квартиру, / Ни сменить портянки он. // Ни жениться, ни влюбиться, / Он не может – нету прав, / Ни уехать за границу / От любви, как бывший граф» (Т.2. С.224). Комический колорит рассуждениям автора придает юмористическое преувеличение, приближающееся к утрировке. Среди реальных, уставных запретов звучат и вымышленные. Нарастание комизма начинается с портянок, а заканчивается запретом уехать за границу. Комичен своим «перебором» и запрет на любовь. В данном случае юмор выдает сочувственное отношение автора к нелегкой солдатской жизни. В другом случае посредством интеллектуальной иронии автор выражает свое отношение к роли третьих стран в развязавшейся войне. Характер этого юмора принципиально отличается от тёркинского: Скоростной, военный, черный, Современный, двухмоторный Самолет – стальная снасть – Ухнул в землю, завывая, Шар земной пробить желая И в Америку попасть. (Т.2. С.230). Вот что по этому поводу пишет А.Н.Муравьев: «Если учесть, что союзные правительства оттягивали открытие второго фронта до июня 1944г (а действие гл. «Кто стрелял?» происходит явно много раньше) и что в последние месяцы войны немцы гуртом сдавались в плен американцам, лишь бы избежать встречи с русскими, то следует признать, что эта шутка далеко не простая…». Думается, что эта «непростота» является, по сути, интеллектуальной, а в конкретно-историческом контексте политической иронией. Ее своеобразие – в лаконичности подачи. Не вдаваясь в процесс осмеивания, автор мимоходом касается выжидательной позиции союзников во Второй Мировой войне. Тем не менее, насмешка автора говорит о неизбежности наказания фашистских захватчиков, образно выраженном в гибели немецкого самолета. Таким образом, ирония впервые позволила поэту обратиться к запретным темам не просто указательно, а целенаправленно. Если в довоенной лирике ирония носила снисходительно-развлекательный вопросы политического характер, характера, то что в «Книге…» позволяет автор смеху затрагивает функционировать на более глубоком уровне. Собственно сатирический смех возникает в привычном, на первый взгляд, контексте «сатиры на врага». Однако сатирическое осмеяние органично входит в функциональную задачу комического в поэме. После «дроби» юмористического оборонительного смеха сатирический смех – тяжелая артиллерия, призванная не только подбодрить бойцов, но и сокрушить врага. на Смерть направляется саркастическая ирония. В главе «Бой в болоте» герой оборачивает собственные артистические способности от добродушной пародии (сцена с шапкой) к противоположному полюсу. От былой доброжелательности не осталось и следа, ей на смену пришла жгучая боль бессилия. Оттого и наблюдает зорко за каждым движением, жестом, В одном случае, на представителя «кромешного мира» войны фашиста целится карикатура, в другом выражением вражеского лица Тёркин, чтобы припомнить ненавистному захватчику причиненную обиду. С недюжинным талантом комического актера изображает он эту сцену: «Тут состроил Тёркин рожу / И привстал, держась за пень, / И запел весьма похоже /, Как бы немец мог запеть. // До того тянул он криво, / И смотрел при этом он / Так чванливо, так тоскливо, / Так чудно, – печенки вон!» (Т.2. С.251). Сквозь саркастический, сродни политической карикатуре, смех пробивается трагический подтекст, который подчеркивает сам исполнитель: «Вот и смех тебе. Однако / Услыхал бы ты тогда / Эту песню, – ты б заплакал / От печали и стыда» (Т.2. С.251). Сраженный мощными усилиями советских войск недавний гордецфашист сегодня добиваем оружием смеха. Сдающего свои позиции врага русский солдат «доканчивает» особенно едкой насмешкой. Перед нами самая крайняя, имеющая политический подтекст, ироническая форма – сарказм. Разрушительная сила сарказма по достоинству была оценена солдатами, от души смеющимися над тёркинским рассказом. Саркастическая насмешка прозвучит второй раз из уст самих солдат (глава «На Днепре»), заметивших плывущего немца: «– Плавал, значит? / – Плавал, дьявол, / Потому – пришла жара… // – Сытый, чёрт! / Чистопородный /. – В плен спешит, как на привал…» (Т.2.С.301). Нелегкий бой, унесший жизни десятков «стриженых ребят», пришлось пережить русским солдатам. Оттого нескрываемой злобой проникнута их насмешка над выжившим врагом. Таким образом, сарказм как крайняя форма иронии прослеживается и в речи простых солдат. Вернемся к сцене карикатурно поющего Тёркина. Примечательно, что сама ситуация, вызвавшая искренний «ребячий хохот», для самого рассказчика в ту минуту обернулась не только своей печальной стороной в патриотическом смысле, но и грозила смертельной опасностью рассказчику. Так, смех и смерть становятся гранями одной ситуации. Пережив страх смерти, солдат осмеял его вместе с сослуживцами. В данном случае жажда мести и боль за Родину не дали Тёркину права умереть, и уже в кругу солдат мы понимаем, что победа неизбежна («Этой песни прошлогодней / Нынче немец не певец»). Следующим противником воюющего народа становится страх смерти. В военный период это второй и последний этап освобождения.

Известна масса фольклорных преданий о столкновениях богатыря со смертью. Бессилие перед ее непобедимостью люди неоднократно пытались передать в легендах (вспомним выражения: «русалка увела» (об утонувших) или «русалка защекотала» (о пропавших или погибших в лесу), преданиях о лесной нечисти, которая якобы одолевала человека в лесной чащобе и т.д.). Однако же эти устно-поэтические образы не искоренили веру в силу духа человека перед лицом смертельной опасности. В продолжение поэмы герой и его сослуживцы продолжают народную традицию иронической насмешки над страхом смерти. Прежде всего на ум приходят «Прения Живота со Смертью» и предание об Анике-воине, дерзнувшем посмеяться над смертью и вступить с ней в бой. Надо сказать, что мотив тяжелого и страшного поединка жизни со смертью в поэме звучит особенно настойчиво. Однако трагедийный колорит не присущ ему ни в одном фрагменте произведения. Даже в главе «Смерть и воин» ощущение тягот войны, смертельной опасности и утрат постоянно уравновешивается сознанием неистребимости жизни народа, которая, в частности, подчеркивается неиссякаемостью юмора в самых сложных ситуациях. Диалог воина со Смертью, имеющий глубокие фольклорные корни, отличают некоторые своеобразные черты. Смерть как противник раненого солдата не овладевает им, используя свои коварные уловки. Она выбирает совершенно иной путь: уговаривает, прельщает, «хохочет во весь рот». Ей хочется не просто забрать жизнь, а овладеть духом солдата, который добровольно расстался бы с душой. Поэтому в речи Смерти активна интонация мнимого сочувствия, понимания, используются самые безобидные предлоги: «Нужен знак один согласья, / Что устал беречь ты жизнь, / Что о смертном молишь часе…», «Подпишись, и на покой…», «Я к тому, чтоб мне короче/ И тебе не мерзнуть зря…», «Я б тебя сейчас тулупом, / Чтоб уже навек тепло…». Выказывая дружеское расположение, Смерть не пренебрегает ни улыбкой, ни шуткой: «Смерть, смеясь, нагнулась ниже: / Полно, полно, молодец, / Я-то знаю, я-то вижу: / Ты живой, да не жилец» (Т.2. С.272). Спокойно-ледяным голосом «косая» иронизирует над наивностью Тёркина, считающего себя «солдатом живым». Она апеллирует к критическому чувству бойца, призывает осознать всю тяжесть его положения. Ирония Смерти не активна, не страстна, напротив, она холодна и умеренна по тону. Ее эмоциональная окраска отличается от самоиронии, которой пользуется Тёркин. В его рассказах о себе, как правило, звучит юмористическая ирония. Вспомним рассказ Тёркина о том, как он был «частично ранен», или его «испуг» при удачном попадании в цель в гл. «Кто стрелял?» В любом из этих фрагментов очевидно, что в словах солдата нет язвительности. В словах Смерти она достаточно заметна и являет собой пример иронии сатирической. В отличие от юмористической, как мы помним, сатирическая ирония, мнимо утверждая предмет, более жестко осмеивает и отрицает его сущность. Соглашаясь поначалу с солдатом в том, что он живой, она тут же уверяет его в обратном, используя однокоренное слово жилец. Поэтому чистая сатирическая ирония пронизывает всю фразу: «Ты живой, да не жилец». Невозможность выжить подчеркивается дважды: с помощью сатирической иронии и прямым отрицанием. Включив иронию в свою речь, Смерть пытается убедить попавшего в беду воина в тщетности его усилий: «А и встанешь, толку мало, – / Продолжала Смерть, смеясь…». «А и встанешь – все сначала: / Холод, страх, усталость, грязь…»… «Ну-ка, сладко ли, дружище, / Рассуди по простоте». Убежденная в неоспоримости своих аргументов, приправленных убийственной насмешкой, Смерть не сдается даже в тот момент, когда Тёркин слышит голоса солдат – «Смерть хохочет во весь рот: / - Из команды похоронной». Смех Смерти – это сатанинский смех, «смех цинический, смех хамский, в акте которого смеющийся отделывается от стыда, от жалости, от совести»109. Образ смеющейся Смерти – далеко не единственный, но, может быть, самый высокий пример скрещения двух типов смеха в поэме: народного, имеющего глубочайшие народные корни – и смеющаяся над человеком Смерть будет побеждена – и одновременно – индивидуально авторского, уже «владеющего даром различения духов» (С.С. Аверинцев). Ироническое отношение к смерти в поэме обусловлено его патриотической задачей. Вся «Книга…» по сути – прение живота со смертью периода Великой Отечественной. Оригинальность подхода к теме смерти в том, что впервые после довоенной лирики, когда уход как таковой признавался фактом неизбежным, поэт устами Теркина говорит о ней язвительно, насмешливо, постепенно преодолевая ее могущество.

Аверинцев С. Бахтин, смех и христианская культура. С.11.

Поэтому и ирония в «Книге…» обретает сатирический оттенок – активный, борющийся, победительный. Неслучайно этот принцип сатирического осмеяние смерти заложен и в следующей поэме дилогии, где в образе «косой» емко представлен внутренний враг – Система. Завершая разговор о поэме, хочется отметить следующее. Формирование смеховой культуры поэта происходило в тесной связи с процессом освобождения его слова от идеологических и литературных рамок. Этот факт получил продолжение на уровне функционирования комического в идейном замысле произведения. Если в довоенном творчестве комическое явилось за редким исключением способом прославления социалистического мифа, то в «Книге про бойца» – смех – мощное оружие в борьбе со страхом и с «кромешным миром» войны. Смеховая материя произведения чрезвычайно тонка. Поэтому нам не кажется возможным четкое разграничение всех видов смеха. Справедливым представляется выделение юмора как самостоятельной формы, прослеживание тенденций сатирико-саркастического смеха и интеллектуального в рамках иронии как приема. Произведение имеет две активных сферы – сферу автора и сферу главного героя. С образом Тёркина в комическом плане связано использование лучших поэтических находок, освоенных поэтом в довоенный период. Например, создание юмористической ауры в речи героя, юмористической иронии и самоиронии. В отношении истоков смеха Твардовский по-прежнему внимателен к народному юмору с его устойчивым сюжетно-тематическим кругом. 2.2. «Кромешный мир» режима и смеховая культура «Теркина на том свете». Первым сказал о философской, мировоззренческой, а не только сюжетной связи «Василия Теркина» и «Теркина на том свете» Ф. Абрамов, который справедливо рассматривал явление двух ипостасей героя как художественную реализацию «очень простой и очень народной концепции войны и мира»: «Теркин, образ Теркина отныне вместил в себе и величайший пафос утверждения, и величайшую силу отрицания. Это ли не гениально? Это ли не небывалая вещь в нашем искусстве? Да и только ли в нашем? Все, все в одном Теркине и все просто, вся сила русская и отрицание, неприятие всех мерзостей нашего общественного и экономического бытия»110. «Теркин на том свете» является достойным произведением в ряду лучших сатирических полотен русской реалистической литературы. Горька судьба сатиры в отечественной словесности. Стоит вспомнить гневный смех Радищева, обличительность гоголевских произведений, трагикомизм Щедрина, не говоря уже о сатирической литературе советской эпохи, чтобы понять, что первичная реакция на слово правды со стороны власти в стране – стремительное опровержение написанного, и как непременное следствие – запрет. Не избежала этой участи и поэма об «адском Тёркине» (выражение одного из читателей поэмы). Подобно своему герою автор оказался в мертвом царстве Столов, Отделов, Главлита и т.д. Однако глубокая вера поэта в необходимость своего произведения для оздоровления общественной атмосферы и полная творческая невозможность умолчать о том, что «душу жжет», подкрепленная желанием поделиться наболевшим с другом-читателем напрямую (поэту не нравилось хождение поэмы в списках), стали стимулом к продолжению работы. Результат дал о себе знать в эпоху «оттепели». Уже после первого чтения поэмы суровое молчание и практический «аборт» (выражение самого А.Твардовского) поэмы стали главной реакцией официальной критики. И даже спустя годы, когда книга все-таки увидела свет, споры вокруг «загробного» Тёркина не утихали. Страсти разгорелись вокруг постановки Театра сатиры. Главное в тезисе возмущенных критиков сводилось к тому, что, мол, автор «демобилизовал Тёркина, увел его из нашей действительности»111. Автор тут же взял под защиту спектакль: «Нет, я не разделяю этих оценок спектакля и не признаю противопоставления его поэме… более того, я думаю, я вправе думать, что похвалы, отнесенные теперь к поэме, будто бы много потерявшей в сценическом воплощении, вызваны и подсказаны самим этим спектаклем, который помог, может быть, впервые «прочесть» ее по-настоящему людям, ранее предубежденным»112.

Крутикова Л.В. Федор Абрамов об Александре Твардовском (по материалам личного архива Абрамова) // Творчество А. Твардовского. Исследования и материалы. Ленинград. 1989. С. 253 - 254. 111 Чирков Б. Самоцветы. Правда. 1965. 20 июля. 112 Твардовский А. Литературная газета. 1960. 30 июля.

История непубликации/публикации и дальнейшего фактического запрещения «Теркина на том свете» ныне уже описана в литературоведческих работах и главным образом в литературе мемуарного характера113. Особо важно, на наш взгляд, подключение к этой «внешней истории» «внутренней истории» движения «адского Теркина», которая разваривается в «Рабочих тетрадях» Твардовского 1950-60-х годов. Обращают на себя внимание несколько важнейших моментов. Во-первых, Твардовский после «доноса по начальству», последовавшего за чтением первой редакции поэмы редколлегией «Нового мира» и первого снятия с поста главного редактора журнала с двойной мотивировкой – гласной – «неблагонадежные страницы отдела критики» и негласной – «антисоветская поэма», поэма-пасквиль на советскую действительность – не оставил своего произведения;

более того – не только не стал переделывать его «в духе указаний», но настойчиво работал в направлении обострения сатирического пафоса произведения. Во-вторых, уверенный в необходимости большего сатирического обобщения, поэт не был столь же уверен в возможности повторного использования уже найденного образа героя, что придает работе над «загробным» Теркиным особый налет драматизма, связанный с муками творческого характера. В-третьих, в результате особой открытости «Рабочих тетрадей» их читателям видна процессуальность включения новых проблем, обострения тем, возникновения новых мотивов, углубления характеристик героев поэмы, по сути представлен сюжет движения и реализации первой (и единственной!) собственно сатирической поэмы Твардовского. Итак, как никакой другой документ или исследование, «Рабочие тетради» раскрывают причины опальности поэмы: в них формируются разоблачительные тенденции, выраженные в ее идейно-тематическом комплексе. Кроме того, они с очевидностью показывают, что путь поэта к духовному самостоянью шел через глубокий кризис (и его преодоление) мировоззренческого и собственно художественного порядка. Позволим себе несколько подробнее остановиться на 113 См. об этом: Кондратович А.В. «Новомирский дневник». 1967-1970. М. 1971, Лакшин В.Я. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное (1953-1964). М. 1991.

анализе «внутренней истории» и психологическом контексте создания «Теркина на том свете». Замысел автора, по его собственному признанию, изначально был связан с полюбившимся образом. В рабочих тетрадях читаем: «Читатель, как ребенок, хочет, чтобы ему рассказывали сказку т а к у ю, как вчера. Если он видит, что это та ж е сказка, не нужно. Я знаю вокруг себя как автора такое отношение, в котором выражено как бы снисхождение к тому, что я пишу еще что-то, кроме «Тёркина». В данном случае выгода готового имени героя в том, что вещь такой сатирической окраски при этом просто “проходимее”»114. Тесный контакт с читателем как залог «проходимости» «сказки» был безошибочно выбран поэтом. И дело не только в том, что эти отношения не допускали и тени лицемерной лжи, позволившей поэту говорить подчас резко и насмешливо с читателем, но и необходимостью именно его оценки. В ткани произведения неоднократно мелькнут реминисценции из «Книги про бойца». Неслучайно в твардовсковедении неоднократно подчеркивалось, что «Теркина на том свете» можно рассматривать как продолжение главы «Смерть и воин». Однако обращение к социально авторитетному герою не только не упростило «прохождение» поэмы, но во многом дало возможность официальной критике выдвинуть обвинение поэту в предательстве своего героя: «Теркин против Теркина». Хотя М.И. Твардовская и пишет, что лишение поста главного редактора в 1954 г. «было пережито спокойно», все же последующее желание разобраться, «отделить то, что продолжало оставаться достойным памяти и уважения, от того, что относилось к заблуждениям времени и собственным промахам»115, обусловлено внутренними борениями, вызванными мучительными сомнениями поэта-государственника в правомерности происходящего: «Вчера пришел с последнего заседания, содержавшего новую неожиданность, принятую в обычном порядке. Все так, но жаль, что и в свое время казалось, что не этому лицу (речь идет о Маленкове Г.М. Р.Ш.) эта должность, но все подавляли в себе это, искали оправдания в том-то и том-то, привыкли к «значительности» его профиля и т.п. И опять не то лицо, 114 Твардовский А.Т. Из рабочих тетрадей// Знамя. 1989. № 7. С. 131. Там же. С. 124-125.

которое, по всенародному представлению и ожиданию, должно было еще тогда заступить. Тайна сия велика есть, а может быть, и не велика»116. Если для размышлений о сути политического режима для Твардовского характерна болевая интонация, то при анализе «дел литературных» – гневносаркастическая. Сплав боли и сарказма становится интонационной основой «Теркина на том свете». Особое место в «Рабочих тетрадях» занимают раздумья Твардовского о гражданском поведении его «собратьев по перу». И здесь редактор «Нового мира» редко бывает однозначным. Таковы его размышления об отношениях с Фадеевым, которого Твардовский уважал как талантливого писателя, однако принять его позицию «поддакивающего»117 так и не смог, как, впрочем, и видимость дружеских отношений, разорванных самим же автором «Молодой гвардии». При очередной встрече бывших друзей прозревающий поэт не скрывал своей иронии над опасливой критикой «идейно выраженного» (выражение А.Твардовского) писателя: «Заговорил о некультурности рабочей молодежи. Я заметил что-то в смысле: подымай выше. Он начал возражать «под стенограмму». Я так и сказал. Он засупонился и пошел с обычным у него в таких случаях стремлением сбить тебя пафосом идейной выдержанности, отграничивающим тебя от партийной точки зрения… Какая противоестественность – затеять эту встречу с намерением не коснуться литературных дел, ничего о том, что болит. Больной человек. Совершенно ясно, что мила ему рыбная ловля, охота…, выпивка на свободе от Москвы, а не штатные расписания ФЗУ… Человек только не хочет признаться, что он кругом заврался, запутался и особенно подрубил себя попыткой поправить дела наиактуальнейшим романом»118. Исчезающая острота мысли, медленное угасание творческого запала, скатывающегося в сторону увлечения разного рода трибунными вещаниями констатировал Твардовский и у Шолохова. Но делал это с болью. Порой в его размышлениях проскальзывала ирония над постоянными искушениями играть по правилам навязанной игры. Например, в такой ситуации (из разговора по 116 Там же. С.155. По поводу включения статьи Померанцева В.М «Об искренности в литературе» в «Новый мир». Там же. С. 137. 118 Там же. С. 144-145.

телефону): «Бровка:

- Выступи на съезде. Ты должен это сделать. Выступи, признай ошибки и дай перспективу советской поэзии. – Какие же ошибки? – Ну, какие там есть. – Какие же? – Да все равно какие. Признай. и т.д.»119. Поэтому немудрено было многим, тому же Шолохову на съезде писателей вместо обсуждения насущных вопросов литературы упрекать Эренбурга в возвеличивании еврейского народа. Горькие размышления поэта по этому поводу свидетельствуют о понимании всей тяжести положения истинных писателей да и просто порядочных людей в ту эпоху, однако не избегли саркастического осмеяния Твардовского «добрые души», вроде А. Суркова. В записях поэта есть даже любопытный неологизм – «сурковствующий». Комментарий очередного заседания, предшествовавшего снятию Твардовского, при всем трагизме не заслоняет иронии автора: «Ощущение омерзения, оскорбления, усталости, почти отчаяния от всех речей и всей муры, где так-сяк, а, по Суркову, оказывается, вся «скверна» восходит к 4-м статьям «Нового мира». Стоило мне ходить за этим, сидеть там 6 часов?»120. Изгнанного из «Нового мира» поэта продолжали приглашать на разного рода съезды и совещания, провоцируя на выступления. Но и теперь опальный поэт неизменно отклонял подобные просьбы. Так, в декабре Твардовским и сотрудниками Отдела КПСС состоялся разговор: – – – – Вам нужно выступить на съезде. С чем? О поэзии, конечно. Но когда я буду говорить о ней, то минус уже тот, что из нее 1954 года между исключаюсь я. А потом последние годы, премии и т.д., невозможность правдиво сказать, что дело дрянь. О «Новом мире» мне говорить не хочется. – Подумайте. (Все интеллигентно взаимно)121. Ирония над мертвящим духом лжи и лицемерия, исходящим от литературного процесса середины 50-х годов, обусловлена внутренней скорбью 119 Там же. С. 147. Там же. С. 165. 121 Там же. С. 148.

поэта. Надо сказать, что эта особенность иронического смеха – трагизм и едкая усмешка – будет сопровождать комическое миропонимание послевоенного Твардовского в целом. Образец такой иронии находим в тексте «Тёркина на том свете», где обыгрывается понятие духа: «И без лишних притязаний / Приступал тогда к труду, / Да последних указаний / Дух всегда имел в виду //…Ведь и дух бывает разный – / То ли мертвый, / То ль живой. // За свои слова в ответе / Я недаром на посту: Мертвый дух на этом свете / Различаю за версту» (Т.3. С.343). Так, дух передовых, жизненно важных решений (читай: партийных) иронически снижается до мертвящих, уничтожающих. Основная мишень – живая, творческая мысль. Такая, например, как у А.Фадеева. Известно, что в последнее время автор «Молодой гвардии» работал над романом о «победном шествии технического прогресса» на советских новостройках. Однако в определённый момент работа зашла в тупик. За внешними причинами, связанными, якобы со страхом автора показать устаревшие технологии ко времени выхода романа, крылись другие, более драматичные причины. Их совершенно точно и безошибочно определяет Твардовский: «Так, мол, у него был конфликт нового со старым и враждебным, ан, оказалось, что новое это в действительности несостоятельно, а старое реабилитировано. Боже мой, да это ли не конфликт, характернейший для времени. Нет, ему нужно, чтоб он совпадал с последними решениями. – Всего этого нужно было ждать, отсюда и полиневрит»122. Страдания Фадеева оказались духовно понятными Твардовскому, переживавшему их не менее глубоко: «Литературная жизнь – уныние и жалость… Стыд – ни о какой литературе нет речи при встречах литераторов. Умеренная выпивка, подогретое оживление в вокальных формах»123. Следующий, 1955 год, стал наиболее тяжелым для поэта. И дело не только в отлучении от редакторства, а в том, что Твардовскому было невыносимо погрузиться в бездну лжелитературного окружения, не смея ничего исправить, не изменяя себе: «Боже мой, за что ни возьмись, нужно напряжение лжи и натяжек. А уже не могу, не хочу – хоть что хочешь»124.

122 Твардовский А.т. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 7. С. 170. Там же. С. 152. 124 Там же. С. 172.

Внутренне драматический и одновременно решительный отказ от «лжи и натяжек» выводит Твардовского из кризиса и дает силы для работы, несмотря на горькое признание: «Нет, конечно, после аборта загробного Тёркина надо же мне продолжиться в поэзии, тем более что, по счастью, есть то, что было д о и что даже по понятиям вурдалаков (курсив мой – Р.Ш.) можно и нужно продолжать. И душа замирает при мысли о том, что не того ждут от меня вурдалаки, что могу и хочу, а того, чего я не хочу и не могу»125. Рабочие тетради поэта обнажают истоки горького смеха «загробного» Тёркина. На современном этапе изучение комических ресурсов поэмы стоит особенно остро, поскольку специальной работы, посвященной специфике смеха поэмы, пока не существует. Отдельные моменты поэтики «Тёркина на том свете» отражены в работах С.Л. Страшнова, М.Ф. Пьяных, М. Липовецкого и др. Характерной чертой материи комического в поэме «Тёркин на том свете» является ее сатирическая направленность. Это самое яркое произведение, где воплотилось сатирическое мастерство Твардовского. Кроме того, автором была предпринята попытка воплощения в произведении элементов политического памфлета, а также приема, принадлежащего, по мнению ученых, к ироническому арсеналу – сарказма. По определению, сарказм – крайняя степень иронии, наиболее едкая и жгучая ее форма. оружия. Жанрово-стилистическое как памфлета или бурлеска. В дальнейшем нам хотелось бы определить функциональное значение смеха в поэме, его роль на пути к самостоянью человека в художественном мире Твардовского. А также проследить момент эволюционного развития комических форм и заострения ведущей – сатирической. Разрешению поставленной задачи будет способствовать анализ особых поэтических приемов. Круг тем поэмы очерчен предельно четко: формы бюрократического беспредела в политическом руководстве, проникновение его в литературный При всей своей внешней положительности, ирония «Тёркина на том свете» использована в качестве могучего разоблачительного своеобразие произведения определяется ее сатирическим пафосом. Наиболее справедливым нам кажется толкование поэмы Там же. С. 153.

процесс;

как следствие – деградация человеческих взаимоотношений. Тема живого человека в мертвом обществе стала аллегорией изменения психологического портрета нации. Несмотря на памфлетный характер произведения, говорить об однообразии смеха «загробного» Тёркина было бы несправедливо. В смеховой природе поэмы встречается ирония как самостоятельная форма, как частный прием, наряду с юмором, а также исключительно сатирические приемы – сатирическая аллегория, инвектива, а подчас и прямо обличительные строки, не прикрытые никакой иносказательно-комической формой. Очевидно сходство смеховой культуры обеих «теркинских поэм». Смех военной поэмы соседствовал с трагизмом всенародного бедствия, смех послевоенного Твардовского – с трагизмом безысходности и разочарования. И как в «Книге про бойца», смех «адского» Тёркина вновь вступил в борьбу за правду, «как бы ни была она горька». Вновь продолжилась борьба со страхом, но теперь уже не смерти, а страхом пойти на сделку с собственной совестью, утаивая правду. Вновь поэт смехом восстает против «кромешного мира», но уже не войны, а режима. Но если в «Василии Теркине» «кромешный мир» войны все же дан фоново, его побеждает жизнеутверждающий смех, то в «Теркине на том свете» описание «кромешного мира» системы становится главной художественной задачей, следовательно, изменяется цель смеха: не столько победа, сколько разоблачение. Твардовский, когда кто-то из зарубежных славистов сравнил мир «загробного» Теркина с миром Кафки, сначала был удивлен, но потом согласился с правомерностью такого суждения. В «Теркине на том свете», как и в произведениях Кафки, «антимир», изнаночный мир, неожиданно оказывался близко напоминающим реальный мир. В изнаночном мире читатель «вдруг» узнает тот мир, в котором живет сам. Реальный мир производил впечатление сугубо нереального, фантастического – и наоборот: антимир становится слишком реальным миром. <..> При этом сближении утрачивалась смеховая сущность изнаночного мира, он становится печальным и даже страшным»126. Мир «Василия Теркина» – мир тождеств: «Смерть есть смерть», «Драка – драка», «Он, как он, Василий Теркин», «Жизнь как жизнь», «Все мы вместе – это мы». Или в другом Лихачев Д.С. Смех в Древней Руси. М. 1988. С.53.

варианте: «И забыто – не забыто», «А дорога – не дорога», «Я – не я», «Смех – не смех»127. Мир «Теркина на том свете» – мир абсурда, слома, лжемир. И здесь важно не только обращение Твардовского к традиционному сюжету «живой в царстве мертвых», не только явная фольклорная оппозиция, проведенная через все уровни поэмы, оппозиция «свой – чужой». Для масштаба сатирического обличения, определяющего уровень обобщения в поэме, важен ее доминантный структурный принцип, принцип пародийной подмены: друг оказывается – не друг, вода – не вода, Сам – и мертвый, и живой и т.д. В абсолютном виде этот принцип реализован в знаменитой сцене «сопоставления двух миров», капиталистического и социалистического: И запомни, повторяю: Наш тот свет в натуре дан: Тут ни ада нет, ни рая, Тут – наука, Там – дурман... Там у них устои шатки, Здесь фундамент нерушим. Есть, конечно, недостатки, – Но зато тебе – режим. Там, во-первых, дисциплина Против нашенской слаба. И, пожалуйста, картина: Тут – колонна, Там – толпа. (Т.3. С. 350) В Конституции СССР, содержание которой А. Твардовский, конечно, знал (думается, она конспектировалась им как студентом неоднократно), а также знал ее основные формулы, которые тиражировалась всеми изданиями, читаем:

127 См. об этом подробнее: Грачева Ж.В. Структуры с тавтологией главных членов в поэме А.Т. Твардовского "Василий Теркин" / Творчество А.Т. Твардовского и русская литература. Воронеж. 2000. С.153 - 161.

«Там, в лагере капитализма, – национальная вражда и неравенство, колониальное рабство и шовинизм, национальное угнетение и погромы, империалистические зверства и войны. Здесь, в лагере социализма, – взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов»128. Структурное и смысловое пародирование поэмой «главного текста» страны – очевидно. Но в контексте «мертвого царства» поэмы противопоставление «двух лагерей» носит не только гротесковый, но и абсурдистский характер, так как, по точному замечанию Ю. Степанова, противопоставление «двух лагерей» в советской ментальности носило несколько шизофренический характер, так как, «с одной стороны, лагерь капитализма, вполне реальный, так как капитализм «построен» и существует;

с другой стороны – лагерь социализма, существующий лишь в ментальном мире, так как социализм только еще предстоит «построить»129. Принцип пародийной подмены, вскрывающий глобальный и губительный абсурд политического режима, его дьявольскую пустоту, пронизывает всю художественную ткань поэмы: «Денег нету ни копейки, / Капиталу только счет», «Как ни бьют – / Не слышно стуку, / Как ни курят – / Дыму нет»;

«Душ безводный»;

«...условный / Этот самый женский пол...». Этот принцип метафорически сформулирован самим Твардовским и закреплен в финальных строках поэмы в обращении к другу-читателю, к догадливому читателю: Я тебе задачу задал, Суд любой в расчет беря. Пушки к бою едут задом, – Было сказано не зря. Итак, Твардовский юношеской впервые открыто отторгает – политические восторженности (Т.3. С.378) святая святых своей принципы страны победившего/строящегося социализма. Стремление к свободе достигло своего апогея, воплотившись в широкой палитре комических форм, переходящих в откровенное обличение. Образная структура произведения говорит о наличии трех ступеней своеобразной сатирической лестницы. На первой – образы людей-винтиков, 128 Конституция СССР. М. 1933. С.8. Степанов Ю. Константы: словарь русской культуры. М. 2001. С. 217.

безропотно и тупо выполняющих указания Системы. На второй – непосредственно Органы в их разновидностях (Столы, Комитеты и т.д.);

на третьей – собственно Система и ее «Верховный». Анализ образной системы поэмы свидетельствует об изменении характера комического – от юмористически-добродушного к сатирически-беспощадному. С изображения людей-винтиков на первых страницах поэмы начинается обличение потусторонней жизни. Здесь доминирует смех удивленноюмористический, основанный на комизме положений и ситуаций – проникновении «живых» стереотипов в загробный мир. Первые симптомы бюрократической болезни – едва заметные, на первый взгляд даже необходимые, элементы формализма. На них и «ловится» поначалу простодушный герой: «– Ты, понятно, новичок, / Вот тебе и дико. / А без формы на учет/ Встань у нас поди-ка» (Т.3. С.330). Улыбка обусловлена комизмом положения: тот свет требует официального оформления, как при жизни. То же – в эпизоде «медицинского освидетельствования». В нем герой иронизирует над царящей на земле традицией – без высочайшей подписи никуда: «Не подумал, сгоряча / Протянувши ноги, / Что без подписи врача / В вечность нет дороги;

Что и там они, врачи, / Всюду наготове / Относительно мочи / И солдатской крови» (Т.3.С.335). Комизм вызван двумя причинами. С одной стороны, обычное явление в лечебном процессе – письменное заключение врача упоминается даже в загробном мире, где, кажется, медицина бессильна. С другой, улыбка автора связана с темой карнавального низа – «мочи и солдатской крови». Ерничество «низового» плана завершает прологовую главу. На просьбу «дыхнуть» герой разочарованно отвечает: «Кабы мне глоток-другой / При моем раненье, / Я бы, может, ни ногой / В ваше заведенье…» (Т.3. С.335). Предмет шутки – возможность «принять на грудь» в трагическую минуту. Здесь же налицо реминисценция из «Книги по бойца» (вспомним чудодейственную силу спирта, оживившего солдата в главе «Переправа»). Характер смеха становится более язвительным в эпизоде с представителем литературной профессии. Образ человека-винтика, претендующего на статус человека творческого, чрезвычайно ярок в поэме. Вот сатирическая характеристика «пламенного оратора»: «Нет, такого нет порядка, / Речь он держит лично сам. / А случись, пойдет не гладко, / Так не он ее писал» (Т.3. С.355). Предмет хлесткой сатиры сурковского типажа – «пафос слова»130, угодливость, отсутствие собственного мнения в царстве бюрократических догм. Собственно юмористический смех также присутствует в поэме. Один из примеров связан с темой еды. Раскуривая жалкие крохи табака, герой делится своими сожалениями о несъеденных яствах: « Не добрал, такая жалость, / Там стаканчик, там другой. / А закуски той осталось – / Ах ты, сколько – да какой!» (Т.3. С.366). Будто с глубоким сожалением, а на деле с улыбкой размышляет Тёркин над упущенными возможностями. Юмористический колорит обусловлен причинами его «страданий»: не напряженным военным расписанием, а собственной рассеянностью, да избытком угощения – «прочими нагрузками». Таким образом, нелегкая солдатская доля на войне Тёркиным воспринимается сквозь призму самоиронии. Как мы убедились на материале «Книги про бойца», этот прием был вполне характерен для героя. Доминирующий элемент самоиронии – юмор, смех над трудностями. С этим качеством перейдет он в повествование о своих посмертных двух мытарствах. миров – И произведение отразит вновь и борьбу представителей мрачного, потустороннего настоящего, жизнеутверждающего. Продолжится начатая в главе «Смерть и воин» битва иронии саркастической – мертвящей – и одобрительно-юмористической. Попрежнему активным участником событий будет и автор, продолживший речевую традицию своего героя. Причем сделано это настолько тонко, что порой невозможно различить их голоса. Второй пример юмористической шутки героя – написание автобиографии. После вступительных общих фраз, рассказ героя напоминает уже знакомый нам довоенный образ старика Данилы: «Пить – пивал. Порой без шапки/ Приходил, в сенях шумел. / Но, помимо как от бабки, / Он взысканий не имел» (Т.3.С.333) и т.д. В лаконичном упоминании прозвучала фольклорная трактовка образа старика, предмета бабкиных насмешек. Юмор в данном случае получает фольклорный иронический оттенок. А в последней строфе, когда «он не рос уже нисколько,/ Укорачивался дед», звучит ирония над призывом социалистической идеологии к 130 Из подготовительной речи к съезду: «Пафос «борьбы» - пафос дела. Проект нового устава – документ, свидетельствующий о вживчивости аппаратно-бюрократического духа в Союзе писателей». Там же. С. 149.

росту сознательности среди всех граждан, невзирая на пол и возраст. В целом же эпизод проникнут одобрительно-юмористической атмосферой. Овеянные теплой улыбкой воспоминания детства резко контрастируют в восприятии поэта с мертвым чиновничьим болотом. Однако, несмотря на всю суровую холодность, именно тема смерти стала продолжением приключений Тёркина. В реминисценции из «Книги про бойца» это особенно очевидно. Тёркин первой поэмы, как мы помним, интересовался, положен ли аттестат при входе на тот свет или нет. Его шуточный настрой выдает исключительную склонность героя к юмору. В своем загробном путешествии тема аттестата получила вновь комическое освещение, правда, несколько иного плана. Увидев, что аттестат при входе на тот свет не просто существует, а является едва ли не главным документом для вновь прибывших, Тёркин искренне удивлен. Однако подчеркнутая деловитость «приемщиков» в этом вопросе вызывает смешанные чувства. С одной стороны, невозможно без юмора воспринимать их аргументацию – «чтобы ясность тут была, правильно ли помер», – с другой, настораживает абсолютная серьезность их интонации. Ситуация противоречия между внешней утвердительностью и внутренним комизмом известна как ирония. В данном фрагменте ирония обретает сатирический колорит: в утрированно-сатирической форме высмеяна страсть к разрешительным бумагам. Аллегорические образы чиновничьего святая святых Столы и Отделы – вторая ступень в лестнице сатирических образов поэмы. Мотив мертвящего формализма Органов развивается в целом ряде эпизодов, обнажая истоки социального недуга. Устав от ожидания своего места, Тёркин слышит глубокомысленное замечание одного из представителей Органов: «Мол, не сразу и Москва,/ Что же вы хотите?» Бесконечные требования расписаться спровоцировали раздражение героя, предпочевшего получать квартиру в жилотделе, нежели в загробном мире. Решение ничтожного вопроса привело к волоките, занявшей едва ли не все время действия поэмы. Пример бюрократической волокиты при решении «бытового» вопроса открывает череду подобных ситуаций. Разворачивая критику самих основ бюрократического общества, автор выделяет страшные беды для его граждан:

всесилие разного рода чиновных постановлений и документов, подмена реальных дел продолжительными заседаниями. Саркастическая карикатура на одного из истовых поклонников таких мероприятий представлена в главе о заседании «преисподнего бюро». Комическая парадоксальность исходящих инструкций то и дело обнаруживается в речи чиновников. Требуя с Тёркина написать «авто-био», они уточняют: «Кратко и подробно», словно это возможно. Имея за плечами горький опыт истории запрета первой редакции «загробного Теркина», автор не убоялся сатирического заострения и включает ее в сюжетную канву второй редакции: И держись: наставник строг – Проницает с первых строк… Ах, мой друг, читатель-дока. Окажи такую честь: Накажи меня жестоко, Но изволь пока прочесть. Не спеши с догадкой плоской, Точно критик-грамотей, Всюду слышать отголоски Недозволенных идей. И с его лихой ухваткой Подводить издалека – От ущерба и упадка Прямо к мельнице врага. И вздувать такие страсти Из запаса бабьих снов, Что грозят Советской власти Потрясением основ. Не ищи везде подвоха. Не пугай из-за куста. Отвыкай. Не та эпоха – Хочешь, нет ли, а не та! (Т.3. С.326) По заверению автора «эпоха уже не та», но текст поэмы свидетельствует об обратном: всесилии Столов и Отделов. Во исполнение высоких указаний ими под сомнение ставятся как свобода нового произведения, так и былые заслуги автора, мол, «той ли меркой мерим». Подозрительность и недоверие – основные критерии подхода к работе исполнителей-роботов. Надо сказать, что фантастичность образов загробных чиновников имеет свою, особую, сатирическую основу. Автор неслучайно подчеркивает их мертвенную холодность. Сарказм поэта очевиден: рабам бездушной системы чужда человеческая душевность. В отличие от авторов, ранее обращавшихся к потусторонней тематике с традиционными чертями и платой за содеянные грехи, Твардовский сделал акцент не на явном вымысле, а, напротив, пошел по иному пути. В его сатирической поэме нет ни одного скольконибудь сказочного образа, напротив, любой из собеседников героя вполне представим и реален. Пожалуй, лишь смерть мелькнула на прощанье как образ сказочный, разработанный автором в «Книге про бойца»: «И дышать полегче стало, / И уже сама устала / И на шаг отстала / Смерть» (Т.3. С.374). Таким образом, фантастика «Тёркина на том свете» связана лишь с условностью как поэтическим приемом. Образная система остается реальной почти полностью. Ее представители действуют в рамках сатирического замысла поэта, по мнению которого мертвенная сущность бюрократизма сравнима ни с чем иным, как с настоящим загробным миром. Выступая с критикой бессмысленного, абсурдного мифа о существовании «двух миров», автор прибегает к приему прямоговорения. О существовании второго того света извещает Тёркина его друг: «Есть тот свет, / Где мы с тобой, / И, конечно, буржуазный / Тоже есть, само собой. // Всяк свои имеет стены / При совместном потолке. / Два тех света, / Две системы, / И граница на замке» (Т.3. С.347). Кардинальное различие двух миров, (так и врываются в память школьные стенгазеты советских времен с броским заголовком «Два мира – два образа жизни»), как положено, заключается не в финансовом состоянии, а в высоте морали. По особому пропуску предлагается Тёркину увидеть, «до какого разложенья / Докатился их тот свет». Исключительная возможность подсмотреть в замочную скважину «тот мир» забавна особой комичностью, смехом карнавального низа. Герою довелось узнать не «милитаристские помыслы врагов коммунизма», а увидеть «просто нагишом» заграничных «мамзелей». С точки зрения комического этот фрагмент интересен не только сатирической формой, но иронической. За утверждением справедливости политики в адрес «разлагающегося Запада» слышен смех автора над ограниченностью доступа к информации – «по особым пропускам». Суть комизма в том, что принцип дозированной информации, информации для избранных характерны для страны с пораженной системой управленческого аппарата, когда «кабинетов до черта, / А солдат без места». Вопрос о месте личности в системе простодушно раскрывают и сами мертвецы-руководители: «К нам приписанный навеки, / Ты не знал, наверняка, / Как о мертвом человеке / Здесь забота велика» (Т.3.С.362). Комическое восприятие этих слов обусловливает парадоксальное для живого Тёркина заключение. Тем не менее именно оно многое объясняет. Почему, например, не стремятся в живые попавшие на тот свет чиновники, когда каждый моментально становится руководителем, причем без риска быть сокращенным. На недоумевающий вопрос Тёркина, мол, чем же занят «наш тот свет» получен искренний ответ: «все у нас руководят». Страсть к руководству в стране достигла таких космических размеров, что избранный Твардовским прием ее изображения можно назвать гротесковофантастическим. «Живое дело» в этой мертвой стране не только не нужно, оно «мешает» спокойно руководить: Нам бы это все мешало – Уголь, сталь, зерно, стада… Ах, вот так! Тогда, пожалуй, Ничего. А то беда. аппарата: Ну-ка, вдумайся, солдат, Да прикинь, попробуй: Чтоб убавить этот штат – Нужен штат особый. Невозможно упредить, Где начет, где вычет. (Т.3. С.358) (Т.3. С.356) Желчный сарказм пронизывает объяснение невозможности сокращения Словом, чтобы сократить, Нужно увеличить…» (Т.3. С.358) Наконец, третья, высшая ступень сатирических образов – Система и ее родитель. Во главе мертвого царства «социалистического лагеря» не кто иной, как «Тот, кто в этот комбинат / Нас послал с тобою. / С чьим ты именем, солдат, / Пал на поле боя» (Т.3. С. 361). Образ Сталина решен в особом, трагическом ключе, обусловленном сложным мировоззренческим и нравственным комплексом Твардовского. Это и постоянная боль, связанная с горечью «оптовых смертей» (О. Мандельштам), рождающих чистую трагедию «Теркина на том свете»:... Там – рядами по годам Шли в строю незримом Колыма и Магадан, Воркута с Нарымом. За черту из-за черты, С разницею малой, Область вечной мерзлоты В вечность их списала. Из-за проволоки той Белой-поседелой – С их особою статьей, Приобщенной к делу… Кто, за что, по воле чьей – Разберись, наука. Ни оркестров, ни речей, Вот уж где – ни звука… Память, как ты ни горька, Будь зарубкой на века! (Т.3. С. 361) Это и ощущение собственной неизбывной вины. Наконец, это прозрение чудовищного сплава жизни/смерти в человеке, которой «при жизни сам себе памятники ставит». Как следствие в обрисовке образа Сталина новую ступень смеха желчного, не прикрытого сарказм балансирует между комическим и трагическим, выводя сатиру на принципиально – юмористическими иносказаниями. Смех этот возникает вновь в ситуации экзистенциальной: выяснения вопроса жизни и смерти Верховного: Для живых родной отец, И закон, и знамя, Он и с нами, как мертвец, – С ними он И с нами. Устроитель всех судеб, Тою же порою Он в Кремле при жизни склеп Сам себе устроил. Невдомек еще тебе, Что живыми правит, Но давно уж сам себе Памятники ставит (Т.3. С.362). своему главному Характерно, что разоблачительную «аттестацию» начальнику дает человек-винтик боготворимой им Системы. Очевидно, что речь собеседника Тёркина носит явно критический характер, в отличие от предыдущих объяснительно-защитительных функций (например: «Пообвыкнешь, новичок, / Будет все терпимо…», «Наш тот свет в загробном мире – / Лучший и передовой», «Наш тот свет организован / С полной четкостью во всем: / Распланирован по зонам, / По отделам разнесен» (Т.3. С.350). Таким образом, безгласный винтик Системы показан ее невольным суровым обличителем. Фронтовой товарищ Тёркина позволил себе нелестный комментарий, ошарашив даже своего собеседника безапелляционной прямотой. Тому, как обычно, хотелось «перевести на шутку» начатый разговор. Неслучайно на вопрос о том, что кричит солдат в бою, «встав с гранатой», Тёркин пытается отшутиться, мол, используются «больше прочих те слова, что не для печати». Однако попытка юмористического ответа (смех сниженного характера) не удалась – не та тема. Очевидно одно – поэт приближался к пониманию гибельности абсолютной веры в справедливость принципов правящей системы, позволяющей себе уничтожать миллионы людей. Уже в устах Тёркина звучит точный саркастический образ этой системы: «Это вроде как машина / Скорой помощи идет: / Сама режет, сама давит,/ Сама помощь подает» (Т.3. С.356). Суть деятельности многочисленных отделов обозначена саморазоблачающей надписью: Молчание «Не мешай руководить!» признак безволия, и портретной характеристикой: чиновника. отпугивающее выражение лица, подернутое суровым взглядом: «Нету. И не будет». – первый несамостоятельности Твардовскому это стало хорошо известно в момент знакомства с поэмой представителей литературного руководства. Апогей любви к себе, начальнику, – карикатурная сцена разговора по телефону: Необычный индивид Сам себе по телефону На два голоса звонит. Перед мнимой секретаршей Тем усердней мечет лесть, Что его начальник старший – Это лично он и есть. И, упившись этим тоном, Вдруг он, голос изменив, Сам с собою – подчиненным – Наставительно-учтив. Полон власти несравнимой, Обращенной вниз, к нулю, И от той игры любимой Мякнет он, как во хмелю… Саркастическое звучание смеха (Т.3. С.353) умелым использованием передается карикатуры – сатирической сценки в лицах, которая явилась едва ли не самым сильным местом в плане использования комизма в «Книге про бойца» («Бой в болоте»). Особенно едко смеется поэт над ухищрениями цензурного отдела. Прежде всего, над почти узаконенным стремлением искать, «нет ли где ошибки». Это мнение автора в конце «Книги про бойца» озвучено и расширено в «загробной» поэме самими «цензорами» тем же приемом разоблачающего прямоговорения: Но позволь. Позволь, голубчик, Так уж дело повелось, Дай копнуть тебя поглубже, Просветить тебя насквозь. Не мозги, так грыжу вправить, Чтобы взмокнул от жары, И в конце на вид поставить По условиям игры… (Т3. С.353) Причина такого усердия вполне понятна: «Этим членам все известно, / Что в романе быть должно / И чему какое место / Наперед отведено» (Т3. С.354). В безликой массе чиновников-цензоров автор подвергает сатирической иронии «труды» одного из них: Весь в поту, статейки правит, Водит носом взад-вперед: То убавит, То прибавит, То свое словечко вставит, То чужое зачеркнет. То отметит его птичкой, Сам себе и Глав и Лит, То возьмет его в кавычки, То опять же оголит… И последнюю проверку Применяя, тот же лист Он читает Снизу кверху, А не только Сверху вниз (Т.3. С.342) Смех над подобной старательностью не заслоняет пророческих мыслей: «попадись такому в руки / Эта сказка – / Тут и гроб».

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.