WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи Цыбулевская Анна Васильевна ЭМОТИВНЫЙ АРГОТИЧЕСКИЙ ЛЕКСИКОН 10.02.19 – теория языка Диссертация на соискание учёной степени кандидата ...»

-- [ Страница 2 ] --

лексемы с пометой вульг. – 1,8%. Остальные пометы имеют количественный показатель менее одного процента. Пометы, свидетельствующие о негативном отношении носителей криминальной ментальности к миру, в котором они живут, в целом составляют 45,7%: это лексемы с пометами «пренебр.» – 23,5%, с пометой «неодобр.» – 16,2%, с пометой «презр.» – 4,7%, «вульг.» – 1,8%. Преобладание в арготической лексикографии эмоционально-экспрессивных помет с негативными характеристиками, возможно, служит подтверждением мысли Д.С. Лихачёва о том, что основная цель арго – высмеять враждебную стихию. В то же время существуют наблюдения современных исследователей, в которых говорится о том, что во всех толковых словарях русского литературного языка эмоционально-экспрессивные пометы с отрицательной экспрессивными оценочностью пометами с преобладают положительной над эмоциональноТак, в оценочностью.

диссертации И.В. Желябовой этот факт связывается как с психологическими факторами, так и регулирующими. Психологическую сторону данного явления она видит в том, что «разнообразие отрицательных эмоций даёт возможность человеку более успешно осуществлять адаптацию к неблагоприятным обстоятельствам, о характере которых успешно и тонко предупреждают отрицательные эмоциональные состояния» (Желябова 2000, 18). «Это, – продолжает И.В. Желябова, – отражается и в значительном количестве в толковых словарях соответствующих отрицательным эмоциям отрицательных помет в русской лексикографической традиции» (там же). Существует также точка зрения на преобладание отрицательных наименований в языке над положительными как семантически универсальное явление: норма не требует подробной манифестации номинации, как это имеет место при отклонении от нормы. Как бы то ни было, эмотивная часть арготического лексикона убедительно свидетельствует о примерной равной доле негативного отношения (пренебр. + неодобр. + презр. + вульг. = 46,2%) и насмешки (шутл.-ирон. + ирон. + шутл. = 47,7%) по отношению к тем реалиям, которые называются в нём.

2.2. Междометия как эмотивные арготические единицы В лингвистике междометия понимаются как «класс неизменяемых слов, служащих для нерасчленённого выражения эмоциональных и эмоционально-волевых реакций на окружающую действительность. Междометия не являются ни знаменательной, ни служебной частью речи. От знаменательных слов они отличаются отсутствием номинативного значения (выражая чувства и ощущения, междометия не называют их);

в отличие от служебных частей речи междометиям не свойственна связующая функция» (Кручинина 1990, 290). Характерно, что подобное понимание междометий мы находим и у зарубежных лингвистов, которые включают данные слова в несколько иные классификации, тем не менее выделяя их в самостоятельную группу. Так, Д. Байбер, С. Йоханссон, Дж. Лич, С. Конрад, Э. Финеган, авторы фундаментальной Longman Grammar of Spoken and Written English, группируют все слова в три класса: лексические слова, функциональные слова и вставки. Вставки, в свою очередь, подразделяются на междометия, приветствия и прощания, дискурсивные маркёры, сигналы привлечения внимания, слова, вызывающие ответную реакцию, ответные формулы, задержки речи, формулы вежливости, эксплетивы. При этом междометия понимаются как вставки, обладающие восклицательной функцией, как выражение эмоций говорящего (LGSWE 2000). Отечественные лингвисты отмечают, что «по своим семантическим функциям междометия распадаются на три группы;

это междометия, обслуживающие сферы 1) эмоций и эмоциональных оценок, 2) волеизъявления и 3) этикета (приветствия, пожелания, благодарности, извинения)» (РГ-80, 733). Таким образом, при всём кажущимся различии, сферы действия междометий в русистике и, например, англистике, рассматриваются примерно одинаково. Различие состоит в том, что английские учёные используют термин междометие только по отношению к первому классу, представленному в РГ-80, а два другие класса междометий входят в ту или иную группу вставок. Термин «вставки», очевидно, выбран с целью подчеркнуть дистантную роль данных языковых единиц в синтаксической организации дискурса. Мы рассмотрели подходы к междометиям в русском и английском языках, с тем чтобы данного более класса отчётливо слов, выделить инвариантную специфики составляющую поскольку ввиду арготического эмпирического материала экстраполирование теоретических подходов на данную область является в определённой мере сложным процессом. Кроме того, лингвистическая природа междометий в истории науки рассматривается неоднозначно. Согласно первой точке зрения (Ф.И. Буслаев, А.М. Пешковский, Д.Н. Ушаков), междометия – это разнородный по составу класс, не вписывающий в деление слов по частям речи. Вторая точка зрения – междометия входят в систему частей речи, но стоят в ней особняком (Ф.Ф. Фортунатов, А.А. Шахматов, В.В. Виноградов). По третьей точке зрения, междометия включаются в состав служебных частей речи (О. Есперсен) (Кручинина 1990). Первым шагом анализа арготических междометий является исследование структуры их значения. Как отмечает В.И. Шаховский, ссылаясь на С.М. Мезенина, «у аффективов (бранная, междометная и т.п. лексика) И затем структура он лексического значения состоит из двух макрокомпонентов – эмотивного и стилистического» (Шаховский 1994, 22). продолжает: «Эмотивный макрокомпонент семантики аффективов является первичным. Он соотносится непосредственно с определённой эмоцией, которая выражается в речи и выступает в роли его специфического денотата. В связи с этим эмотивный макрокомпонент аффективов фактически является денотативным» (там же). Л.Г. Бабенко также выделяет, среди других классов эмотивной лексики, «эмотивыэкспрессивы с исходной эмотивной семантикой (междометия) типа ах! увы!» (Бабенко 1989, 88). Все арготические междометия обладают двучастной макрокомпонентной структурой. Наиболее определённым является второй макрокомпонент – стилистический. Его особенность состоит в том, что он содержит информацию в виде специфической функциональностилистической семы, маркирующей данную единицу как выходящую за рамки литературного языка и принадлежащую к особой разновидности национального языка – арго. В отношении первого компонента необходимо отметить, что его интерпретация как денотативного, хотя и специфического, потенциально влечёт за собой опасность неверной трактовки анализируемого феномена. Междометия принципиально не обозначают, а выражают эмоции, поэтому лучше избегать термина денотация даже с оговорками. Иначе следствием подобного смешения могут быть метаязыковые формулы, которые использует М.А. Грачёв в своём словаре:

«А-джа-джа – межд.

Восклицание, означающее сильный испуг, трусость, малодушие» (СТРА). Мы полагаем, что именно отсутствие денотативного значения и элиминирование синтаксических функций не позволяет междометиям войти в разряд полнозначных или неполнозначных слов. В нашем материале 64 арготических междометия. В их числе: а) междометия-сигналы 47 (73,4%);

б) междометия эмоций – 6 (9,4%): абажур – всё хорошо, полный порядок, сметана – восклицание одобрения, чахты – конец, смерть, крышка – всё, конец, золь – плохо, неудачно, а-джа-джа – сильный испуг;

в) этикетные формулы, приветствия-пожелания – 3 междометия (4,7%): талан на майдан – приветствие подошедшего к играющим в карты, кости, означающее: «Счастье на карту», ата – до свидания, до встречи, бог навстречу – пожелание удачного «дела»;

г) междометия согласия – 3 (4,7%): хоп – согласен, агач – согласен, по рукам, мальё – согласен;

д) воровская клятва 3 (4,7%): гадом/дешёвкой/сукой буду;

е) фатическое междометие – 1 (1,5%): шмана – ничего, не беда;

ё) ругательство – 1 (1,5%): вымя сучье. Анализ корпуса арготических междометий показывает, что большинство из них носит характер сигналов, принятых в данном сообществе. Среди междометий-сигналов больше всего сигналов опасности – 60%. Это такие междометия, как клин – сигнал опасности, ляпай – сигнал опасности, шестая – сигнал опасности, шухер – сигнал опасности, шары – сигнал тревоги, стрёма – сигнал опасности, выпул – сигнал тревоги, чай – сигнал опасности, точка – сигнал тревоги, мента – сигнал опасности: «Назад», цезарь – сигнал опасности, атас – сигнал тревоги, контора, яб – сигнал тревоги, адда – сигнал опасности: «Убегай», атанда – сигнал опасности, алты – сигнал опасности, дзет – восклицание, означающее: «Берегись!», два шестнадцать – сигнал опасности: «Осторожно, сзади два милиционера», вайрь – сигнал опасности, вассер – сигнал опасности, золь – сигнал опасности, цезарь – сигнал опасности, цинк – сигнал опасности. Междометия-сигналы, обозначающие отсутствие опасности, единичны:

внекипишь – возглас: «Не бойся, опасности нет». В арго есть сигналы, которые не укладываются в противопоставление «опасность vs. отсутствие опасности»: двадцать – возглас, означающий: «Оставь докурить», цек (с таким же значением), лары-на-ны – восклицание, означающее: «Нет денег». Последнее является междометием, выражающим эмоции, поскольку созвучно с формой обсценного отказа в арго. Преобладание в составе арготических междометий сигналов опасности демонстрирует сущностные характеристики арго как социолекта. Вот как об этом пишет Д.С. Лихачёв: «Нельзя дать лучшей характеристики воровского слова, чем характеристика его как орудия. Вор интересуется не передачей своих мыслей и взглядов <…>, а единственно лишь тем эффектом, которое производит слово на окружающих. В наиболее чистом виде слово как орудие проявляется в сигнале. Таковы воровские: «зекс», «шесть», «за шесть», «шестнадцать», «цинк», «пуль», «тырь», «вались», «ропа», «ша», «на», «шакай», «стрёмь», «казанки» и др. Воровские слова-сигналы могут быть отождествлены в известной мере с терминами спортсменов при игре в футбол, теннис и т. п., только гораздо более развитыми и глубже проникшими в быт. Так же точно, как при игре повторяющаяся ситуация создаёт обстановку, при которой короткий выкрик позволяет сразу уяснить себе часто весьма сложное, хотя и стереотипное положение и одновременно приказывает совершить определённое действие, – у воров несложность и стереотипность положений и выработанность определённого образа действия создаёт почву для развития сигнальной речи по преимуществу. <…> Примитивные формы труда создают положение, при котором достаточно указать на ситуацию, чтобы характер действия был ясен. Понятно, что то чрезвычайное распространение, которое получил сигнал в воровской среде, может иметь место только при не менее сильном развитии коллективных представлений и норм поведения, при стереотипности реакции, при полном уничтожении отдельного индивидуума в общем воровском стаде. Малейшее нарушение воровских норм поведения ведёт к расшатыванию всего языкового уклада воровской среды, рассчитанного на безусловное подчинение коллективу» (Лихачёв 1992, 361). В отношении арготических междометий справедливо положение, отмеченное авторами Академической грамматики: «Деление междометий по семантическим функциям не совпадает с их делением по способам образования» (РГ-80, 733). Среди междометий нашей картотеки выделяются первообразные (15,6%) и непервообразные (84,4%), исконные (50%) и заимствованные (50%) слова, что никак не влияет на отнесение их к той или иной функциональной группе. Превалирование междометий-сигналов позволяет обратить внимание на тот факт, что нельзя недооценивать важности профессиональной функции арго, наряду с субкультурной, в том числе и такого проявления профессиональной функции, как тайная, условная, криптолалическая. Преобладание среди междометий-сигналов сигналов опасности ещё раз убеждает в верности мысли Д.С. Лихачёва о том, что арготирующие воспринимают мир как враждебный, а арго – это один из способов преодоления враждебности окружающей стихии (Лихачёв 1992). С профессиональной функцией также связаны фазовые междометиясигналы, которые обозначают различные этапы «дела»: стрём – сигнал, обозначающий: «Смотри, высматривай», джога – возглас, обозначающий: «Воруй!», тырь – сигнал помощнику, который даёт вор-карманник, шестнадцать – сигнал сообщнику о том, что кража окончена, атанта – междометие, означающее: «Довольно, спрятано, не найдут». В определённой мере семантика подобных междометий сходна с семантикой фазовых глаголов, только в междометиях она представлена нерасчленённо. Кроме фазовых междометий, имеющих профессиональнофункциональный характер, выделяются также междометия-императивы – сигналы к различным действиям, необязательно в рамках «дела», но возможно и в связи с ним: же – сигнал, означающий: «Иди», волга – условное восклицание перед началом драки, нечай – условный призыв к нападению, вира – сигнал: «Беги, отойди!», чакмо – призыв к молчанию, ю – сигнал-предупреждение, ша – возглас, означающий: «Тихо, спокойно, достаточно», баста – конец, хватит, авыла – довольно, трёка – внимание, шаба – молчи, вер – тише! и некоторые другие. Необходимо отметить, что данные междометия призывают к деятельности, далёкой от той, которую ведут законопослушные граждане. Фазовых междометий и междометийимперативов 17 (40% от общего количества междометий-сигналов). Разделение междометий-сигналов на фазовые и императивы в значительной мере условно, поскольку и первые, и вторые в своей семантике несут побуждение к действию. У собственно междометий-императивов такое побуждение выражено семантически менее расчленённо и не соотносится с этапами криминальной деятельности. Более важным считаем тот факт, что все эти междометия являются сигналами. Следует обратить внимание на некоторые особенности метаязыка описания плана содержания арготических междометий. Формулировки «возглас/сигнал, означающий …» не следует понимать буквально: конечно же, междометия выражают, а не означают. Однако, учитывая то обстоятельство, что в данном случае речь идёт о значении сигнала, а не междометия, мы сочли возможным использовать метаязыковые формулы в том виде, как они даны в словаре СТРА. Таким образом, арготические междометия представляют картину, несколько отличающую от междометий литературного языка. С семантикофункциональной точки зрения они сгруппированы вокруг основного вида деятельности носителей арго и носят преимущественно сигнальный характер, предупреждая об опасности или требуя того или иного действия. Практически-деятельностная направленность междометий представляет собой одно из проявлений архетипического языкового сознания, манифестирующего синкретизм слова и действия. К этому явлению может быть применена формулировка названия работы Д.С. Лихачёва – «Черты первобытного примитивизма воровской речи». В то же время арготические междометия в целом вписываются в типологию междометий, представленную в «Русской грамматике». Междометия-сигналы могут быть включены в группу междометийволеизъявлений: «Междометия, обслуживающие сферу волеизъявлений, выражают обращённые к людям или животным команды и призывы. Значительная их часть представляет собой заимствования из других языков и принадлежит профессиональной речи военных, охотников, моряков, строителей, дрессировщиков <…>. Помимо этих узко специальных и малоупотребительных слов к данной семантической группе относятся междометия, призывающие на помощь (караул), побуждающие к отклику (ау, алло, эй), требующие тишины, внимания или согласия (тш, тсс, ш-ш, чш, чу, чур), побуждающие к осуществлению или прекращению каких-либо действий <…>» (Русская грамматика 1982, 734). Об этом же свидетельствуют данные словарей русского языка. Слова, сходные с арготическими сигналами, описываются в «Объяснительном словаре русского языка»: в числе междометий в нём встречаются слова брысь, караул, кыш, стоп. Стоп, например, описывается как «восклицание, которое употребляется как команда …, приказание»;

слово караул характеризуется как «восклицание, которое употребляется как призыв на помощь в случае опасности» (Объяснительный словарь русского языка 2002). «Деятельностная» асимметрия типологии арготических междометий может привести к выводу о том, что междометия данной социальной разновидности представляется эмотивно бедны. Однако подобное заключение имеющийся преждевременным. Действительно, лексикографический материал не позволяет более глубоко проникнуть в эмотивный компонент междометий, провести более детальный смысловой анализ. К тому же междометия представляют собой класс слов, в исследовании которых анализ дискурса далеко не всегда способен обогатить их лексикографию. Если рассмотреть, например, употребление междометия цинк в речи, то это практически ничего не добавит к его толкованию как сигнала опасности: Я как заору: «Цинк!» – и дёру во все лопатки. Тем не менее, трудно отрицать высокий эмоциональный накал подобных сигналов. Аналогичного мнения придерживаются и исследователи синтаксических особенностей предложений с подобными компонентами. «Лексический компонент речевой семантики предложений типа «Пожар!» осложняется, – полагает А.С. Казакова, – коннотативными наслоениями, которые являются, образуются как эмоциональным компонентом реакцией и компонентом на неожиданности. Подобные высказывания эмоционально насыщенны, так как правило, эмоциональной говорящего неожиданное (часто) появление и внезапное осознание реалии окружающего мира, что обусловливает их чувственный, спонтанный характер» (Казакова 1984, 13). Выходом из эпистемического противоречия может быть применение принципиально выделенные иных методик исследования, Инструментом в частности исследования фоносемантического анализа. С этой целью были подвергнуты анализу все арготические междометия. выступила компьютерная программа «Ваал-мини». Авторами данной программы являются В.И. Шалак, кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора логики Института философии РАН и М. Дымшиц, директор отдела исследований и стратегического планирования РА Медиа Артс FCB. В работе так проектом также принимал участие В.П. Белянин, доктор филологических наук, профессор МГУ. Охарактеризуем теоретические основания и особенности программы в аспекте фоносемантики. Ещё античные учёные в своих трудах отвергали мысль о произвольном характере происхождения слов и подчеркивали неслучайный выбор тех или иных звуков в составе значимого слова. В XIX веке в защиту идеи, заключающейся в том, что «слова символизируют свои значения», выступил В. Гумбольдт. Он был убежден в существовании связи между звучанием слова и его значением. По его мнению, сущностью языка является его членораздельность членораздельности, «внутреннее и В. символичность. Гумбольдт сознание», то Раскрывая в механизмы языке два различает есть взаимодействующих конститутивных принципа: с одной стороны, это языковое «совокупность духовных способностей относительно к образованию и употреблению языка», а с другой – звук. «Человек наделен способностью как разграничивать эти области членения – духовно – посредством рефлексии, физически – произносительным членением (артикуляцией) – так и вновь воссоединять их части – духовно – синтезом рассудка, физически – ударением, посредством которого слоги соединяются в слова, а из слов составляется речь <...>. Их обоюдное взаимопроникновение может осуществляться лишь одной и той же силой, и ее направлять может только рассудок... Этой силой является внутреннее языковое сознание, которое придает всему устройству языка изначальный импульс» (Гумбольдт 1984, 46). Соответственно и звук приспосабливается к потребностям языкового сознания. Природу и сущность членораздельного звука составляет, по В. Гумбольдту, «свойство непосредственно порождать понятия посредством своего произнесения, намерение и способность обозначать смысл, причем не смысл вообще, а смысл определенного представления мысленного образа, стремление придать звуку значение» (там же, 47). Идеи В. Гумбольдта, принципиально отличные от концепции Ф. де Соссюра о произвольном характере языкового знака, развивались в трудах О. Есперсена, Р. Якобсона, Ж. Пиаже, А. П. Журавлёва, С.В. Воронина, В.В. Левицкого и других. А.П. Журавлёв занимался анализом эмоционального воздействия фонетики слова и текста на подсознание человека. Результаты его исследования изложены в работах «Фонетическое значение» и «Звук и смысл» (Журавлёв 1974;

1981).

Звукоподражательные в традиционном понимании слова в языке немногочисленны, однако при внимательном рассмотрении обнаруживается, что круг таких слов гораздо шире, чем принято полагать. Почти любое слово, называющее звук, так или иначе связано с этим звуком своей звуковой формой: свист, шелест, шорох, шепот, тишь, рык, рев, гул, журчание, треск, писк. Всё это вводит исследователя в проблематику иконичности в языке (Якобсон 2001). Несмотря на то, что так понимаемых звукоподражаний и производных от них слов в языке много и роль их значительнее, чем обычно считают, фонетическая мотивированность не представляла бы интереса, если бы касалась только слов, называющих звуки и подражающих им. Особый интерес вызывает соответствие между значением слова и его звуковой формой, опирающееся на способность звука вызывать незвуковые представления. Существует две точки зрения на причины возникновения символики звуков речи. Первая получила название гипотезы первичного (элементарного) звукосимволизма (Ш. Балли, Э Сепир, А.П. Журавлёв, В.В. Левицкий) и заключается в том, что символику звуков считают изначальной, первичной по отношению к условному значению, полагая, что она возникла под влиянием звуков природы. В последнее время предложено иное решение, которое может быть названо гипотезой вторичного звукосимволизма (И.К. Тейлор, М.М. Тейлор). Согласно этой точке зрения, символика звука является отсветом, который бросает условное значение слова на свою звуковую форму. Если случайно оказывается, что некоторый звук встречается в нескольких частотных словах со сходной семантикой, то эта семантика в сильно обобщенном виде проецируется на данный звук, и теперь уже звук, даже отдельно взятый, вызывает подсознательные ассоциации, связанные с семантикой слов. Фонетическое значение, очевидно, нельзя охарактеризовать путем сопоставления звуков языка и того, на что они указывают. Единственно возможный путь описания звуковой символики – перечисление оценочных признаков;

именно так поступали все исследователи звукосимволизма. В этих целях используется метод семантического дифференциала, служащий для построения субъективных семантических пространств. В исследованиях Ч. Осгуда семантическое пространство строилось на базе шкалирования понятий из самых разнообразных понятийных классов. Он выделил такие основные факторы: а) оценка (хороший – плохой, весёлый – грустный, полный – пустой, светлый – тёмный), б) сила/активность (сильный – слабый, длинный – короткий, большой – малый, сложный – простой) и в) ориентированная активность/интенсивность (активный – пассивный, новый – старый, тёплый – холодный, быстрый – медленный) (Белянин 1999). Для оценки фоносемантического воздействия в системе ВААЛ можно использовать либо 20 шкал, представленных следующими прилагательными русского языка: прекрасный, светлый, нежный, радостный, возвышенный, бодрый, яркий, сильный, стремительный, медлительный, тихий, суровый, минорный, печальный, зловещий, темный, либо 24 тяжелый, шкалы, тоскливый, угрюмый, парами устрашающий, представленных антонимичных прилагательных русского языка: хороший – плохой, красивый – отталкивающий, радостный – печальный, светлый – тёмный, легкий – тяжелый, безопасный – страшный, добрый - злой, простой – сложный, гладкий – шероховатый, округлый – угловатый, большой – маленький, грубый – нежный, мужественный – женственный, сильный – слабый, холодный – горячий, величественный – низменный, громкий – тихий, могучий – хилый, веселый – грустный, яркий – тусклый, подвижный – медлительный, быстрый – медленный, активный – пассивный. Всем звукам русского языка по этим шкалам соответствуют те или иные оценки. Специальные формулы позволяют на основе этих оценок выявить оценки отдельных слов и целых текстов. Эти оценки не осознаются людьми, но особым образом поставленные эксперименты показывают, что воздействие на подсознание имеет место и что оно довольно сильное. Компьютерный фоносемантический анализ междометий, проведённый с использованием 24 шкал по алгоритму А.П.Журавлёва (для оценки эмоционального воздействия слов русского языка используется данный алгоритм, тогда как алгоритм В.В. Левицкого применяется для аналогичных целей на украинском языковом материале) показал следующие результаты. 1. Все арготические междометия, за исключением лексемы сметана, обладают выраженными фоносемантическими характеристиками. Число таких характеристик колеблется от 1 до 18, причём в среднем количество параметров находится в районе в и 10. Например, междометия два шестнадцать, чакмо, стрёма, дешёвкой буду, вер, вира характеристику, 2. релевантную фоносемантическом фоносемантика не междометие яб получило 18 характеристик. Семантика междометий обладают выраженными корреляциями. Сложно сопоставить, например, сигнал опасности два шестнадцать и его фоносемантическую характеристику МУЖЕСТВЕННЫЙ, восклицание одобрения сметана и отсутствие у него выраженных фоносемантических характеристик, сигнал «Беги!» вира и его характеристику как чего-то НЕЖНОГО. В то же время фоносемантические характеристики СИЛЬНОГО, противоречат слова джога, производящего ГРУБОГО, впечатление чего-то не за ШЕРОХОВАТОГО, его СИЛЬНОГО, семантике МУЖЕСТВЕННОГО, ЯРКОГО, «Воруй!», имеют одну отношении;

ХРАБРОГО, МОГУЧЕГО, возгласа, БОЛЬШОГО, означающего исключением, возможно, первого параметра. 3. Интересным фактом является то, что междометия, имеющие омонимы в литературном языке, обладают явными негативными фоносемантическими характеристиками. Это относится к лексемам цезарь, шары, шестнадцать, шуба, же, цинк, шестая. Например, слово же производит впечатление ПЛОХОГО, ОТТАЛКИВАЮЩЕГО, СТРАШНОГО, СЛОЖНОГО, ШЕРОХОВАТОГО, ЗЛОГО, ТЁМНОГО, НИЗМЕННОГО, ТЯЖЕЛОГО, ГРУБОГО, СИЛЬНОГО, ГОРЯЧЕГО, ХРАБРОГО, МОГУЧЕГО, БОЛЬШОГО. Слово цинк – впечатление чего-то ПЛОХОГО, ШЕРОХОВАТОГО, УГЛОВАТОГО, ЗЛОГО, НИЗМЕННОГО, СЛАБОГО, ХОЛОДНОГО, ТИХОГО, ТРУСЛИВОГО, МАЛЕНЬКОГО, ГРУСТНОГО, БЫСТРОГО, ТУСКЛОГО. Подобное явление сложно поддаётся адекватной интерпретации, однако можно предположить, что таким образом арго проводит селекцию слов литературного языка, выражая тем самым субкультурное позиционирование. Например, Д.С. Лихачёв так характеризует слово же: «Слово «же», бывшее одно время «модным» в воровской среде, могло употребляться в любом значении: и как глагол, и как существительное, и как междометие. Само по себе, взятое изолированно, слово «же» не имеет никакого значения, но оно приобретает любое значение в зависимости от контекста и от конкретной обстановки» (Лихачёв 1992, 372). Подобное мнение представляет собой ещё один довод в пользу фоносемантического исследования арготических междометий. 4. Как правило, фоносемантическая картина междометий носит сложный, синкретичный характер, в то же время можно говорить о преобладании характеристик того или иного плана. Так, в фоносемантической картине слова стрём есть позитивные характеристики МУЖЕСТВЕННОГО, СИЛЬНОГО, однако преобладающими являются параметры ОТТАЛКИВАЮЩИЙ (30%), ШЕРОХОВАТЫЙ (27%), ЗЛОЙ (33%). 5. Параметр эмотивности находится в фоносемантической картине в ряду с другими – общей оценки, а также характеристик объёмного, тактильного, температурного, формального восприятия и других. Всё это свидетельствует о синергетическом характере действия подобных языковых единиц. 6. Проведённый анализ убедительно свидетельствует о маскулинном характере арго: одной из наиболее частотных характеристик является МУЖЕСТВЕННЫЙ. Характеристика ЖЕНСТВЕННЫЙ встречается в сигналах опасности мента, ю (особенно характерно первое междометие, однозначно соотносимое с наиболее негативно окрашенной арготической лексемой мент), а также в слове аминь, являющееся просьбой о пощаде (ср. с известным воровским девизом: «Не верь, не бойся, не проси»). Если рассмотреть полученные результаты анализа междометий с позиций психологии эмоций, то мы можем отметить следующие особенности. 1. Арготические междометия манифестируют в языке базовые эмоции, поскольку базовая эмоция влечёт за собой отчётливое и специфическое переживание, которое осознаётся человеком (Изард 2003). Причём осознание в данном случае не рассматривается как когнитивная рефлексия переживаемого эмоционального состояния. Осознание следует понимать как тот факт, что человек однозначно идентифицирует это переживаемое состояние, отличая, скажем, страх от радости. Арготические междометия не предназначены для передачи сложных амбивалентных чувств. Дискретный характер эмоций, выражаемый арготическими междометиями, объясняется также ситуативностью отношений, в которых они возникают. Как правило, это ситуация дела – подготовка и проведение криминальной акции. 2. Используя язык описания эмоций по Плачику (см. 1.2), для описываемой группировки лексикона мы можем применить следующую его триаду: субъективный язык (страх, ужас) – язык поведения (избегание) – язык функций (защита). Именно эта модель является наиболее адекватным отражением функционального назначения большей части арготических междометий, являющихся сигналами при проведении опасного, порою смертельно, «дела». Кроме того, данная модель отражает отмеченную в 1.2 общую характеристику эмоциональных явлений как выражения отношения между индивидуумом и окружающей средой. В описываемом случае отношения враждебные, антагонистические, достижение цели постоянно находится под вопросом и в любой момент может сорваться.

3.

С функциональной выполняют, точки зрения эмоции, выражаемые функцию.

междометиями, во-первых, подкрепляющую Универсальная задача максимизации или минимизации переживаемого эмоционального состояния решается в данном случае двупланово: с одной стороны, это минимизация опасности, максимальное избегание всего того, что её вызывает;

с другой стороны, максимальное вербальных приближение коррелятов эмоций сдвигов, возможности благополучного разрешения ситуации, связанной с этим избеганием. На Междометия играют уровне в роль компенсаторной (замещающей недостаток информации) функции эмоций. психофизиологическом во-первых, компенсаторная функция проявляется, мобилизации вегетативных превышающих реальные нужды организма, как было отмечено ранее. Вовторых, эмоциональное напряжение сопровождается переходом к иным, чем в спокойном состоянии, механизмам оценки внешних сигналов и реагирования на них. «Эмоционально возбуждённый мозг реагирует на широкий круг предположительно значимых сигналов, истинное значение которых – соответствие или несоответствие реальной действительности – выясняется лишь позднее» (Измайлов, Черноризов 2004, 27). В этих условиях – дефицита времени для анализа ситуации и крайнего напряжения – междометия служат очень важным знаком, который и снижает информационную неопределённость ситуации способствует высвобождению энергии организма в виде конкретного действия. 4. Фоносемантический анализ эмоций помогает прояснить сущность их коммуникативной функции, которая проявляется, в том числе, в голосе, физических характеристиках речи. Как полагают исследователи, «лишь 35% информации в процессе коммуникации передаётся с помощью языка, а 65% информации мы получаем с помощью невербальных средств» (Грушевицкая, Попков, Садохин 2003, 116). К «безмолвному языку» (silent language) относят, кроме жестов, выражение лица, положение тела, взгляд, расстояние между собеседниками и т.д., а также интонацию (Персикова 2002), хотя она, конечно же, не «безмолвна» и является собственно языковым средством. В данном случае более точным, хотя и не идеальным, будет термин «несемантический уровень», на котором в основном и происходит эмоциональное общение. Именно поэтому фоносемантическая составляющая междометий является важнейшим компонентом обмена информацией, поскольку они, по существу, не обладают семантикой в той мере, в какой принято относить это свойство к знаменательным словам. Таким образом, проведённое исследование арготических междометий позволяет существенным образом уточнить взгляд на арготический лексикон как эмотивный феномен.

2.3. Производные эмотивные лексемы в арго 2.3.1. Словообразование русского арго в отечественной лингвистике Словообразование русского арго в настоящее время представляет собой в определённой мере разработанную область, основные исследования в которой появились в последние 10-15 лет. До этого периода системно описанным было лишь словообразование условных языков ремесленников и торговцев (Бондалетов 1980). Особенности словообразования русского дореволюционного арго охарактеризованы в диссертации М.А. Грачёва (Грачёв 1986). Некоторые замечания по поводу словообразования арго встречаются в работах по общему языкознанию, социолингвистике. Так, Б.А. Серебренников отмечает, что жаргоны и арго используют словообразовательные средства того языка, на базе которого они существуют (Серебренников 1970). Однако предложенная им трактовка арго как явления, паразитирующего на общенародном языке, не является эпистемологически перспективным при дескриптивном подходе к исследуемому объекту. Арго существует как одна из разновидностей национального языка, в разной степени используя, применяя и развивая те или иные его креативно-продуктивные возможности. В этом смысле словообразование арго носит системный характер, и оно «паразитирует» ничуть не больше, чем социальные и профессиональные жаргоны, просторечие, представляет идиостили собой писателей, использующих активного окказиональные «внутреннего словообразовательные модели. Напротив, в изучаемый период арго источник наиболее заимствования» (В.Г. Костомаров) для других форм русского языка. В 90-ые годы прошлого столетия были опубликованы работы об арго Д.С. Лихачёва, написанные им более пятидесяти лет тому назад. В исследовании «Черты первобытного примитивизма воровской речи» учёный так пишет об особенностях словообразования арго: «Основное свойство воровской слабость речи, и облегчающее языкотворчество, отдельных слов создающее при крайне благоприятные условия для импровизации слов – это семантическая неустойчивость относительной мира» устойчивости «метафорической» интерпретации окружающего (Лихачёв 1992, 373). Кроме этого, в данной работе есть ещё одно важное замечание, касающееся глубинного противоречия креативной системы арго: «Потребность в экспрессивно заряженном, эмоционально напряжённом, логически значимом слове требует постоянного обновления словаря, постоянного языкового творчества, реально же этого творчества не оказывается, – едва родившись, слово сжато тисками традиций, поисками готовых штампов» (Лихачёв 1992, 381). Отмеченное противоречие носит в значительной мере онтологический характер. W. O’Grady описывает это противоречие следующим образом. Широта и разнообразие человеческого мышления и опыта предъявляют к языку большие требования. Виду того, что коммуникация не ограничена фиксированным набором тем, язык должен представлять собой нечто большее, чем пакет готовых сообщений: человек нуждается в обеспечении производства и понимания новых слов и высказываний, как только возникает в этом потребность. Иными словами, язык должен быть креативным, поставляющим инновации в качестве ответа на новые мысли и ситуации. В то же время языковая креативность проявляется вместе с другой определяющей характеристикой языка – системными ограничениями, устанавливающими границы возможных изменений (Contemporary Linguistics 2001). Полностью разделяя такое понимание творчества и ограничений, налагаемых языком, обратим внимание на то, что в арго это противоречие разрешается в значительной мере специфически: «Плодовитость воровской речи напоминает плодовитость рыб – чем больше они мечут икры, тем больше её погибает <…>. Только наиболее сильные из этих слов выживают в жестокой борьбе за существование, остальные постепенно расплываются в значении и гибнут, не поддержанные авторитетной «головкой» (верхами воровской среды)» (Лихачёв 1992, 369). Рассмотрим арготическое (жаргонное) словообразование в работах М.А. Грачёва, В.С. Елистратова, В.В. Химика. Арготическое словообразование подробно описано в диссертациях (кандидатской и докторской) и монографии М.А. Грачёва. Данное описание характеризуется следующими особенностями: автор включает лексикосемантический способ словопроизводства в раздел, посвящённый специфике словообразования арготизмов;

субстантивация прилагательных и причастий рассматривается среди морфологических способов словообразования. Несмотря на то что такие классификационные решения представляются спорными, мы не будем заострять на них внимания, поскольку это имеет отношение к теории словообразования в целом, а не к собственно арготическому словопроизводству. Кроме того, исследователь выделяет такие нетрадиционные способы словообразования, как словесную игру, фонетические усечение процессы в качестве словообразовательного В целом средства, описание основ, редупликацию, энантиосемию.

арготической деривации, представленное М.А. Грачёвым, отличается традиционностью со всеми положительными и отрицательными её сторонами, опорой на способы словообразования с дальнейшей их дифференциацией по словообразовательным средствам, нестрогим следованием принципу воспроизводимости и спорностью толкования отдельных конкретных случаев. В то же время учёный выделяет в качестве важных определённые особенности арготического словообразования. Во-первых, М.А. Грачёв даёт общую оценку арготической деривации по соотношению к деривации в других формах языка. «Слова в арго образуются, в основном, по тем же моделям и теми же аффиксами, что и лексемы общенародного языка, но есть и отличительные особенности. В арготическом словообразовании отсутствуют ограничения» (Грачёв 1997, 90). Автор не уточняет, что имеется в виду под отсутствием ограничений, однако можно предположить, что это ограничения системной продуктивности в терминологии М. Докулила, широкое использование окказионального словообразования, деривация по образцу и другие нетиповые модели образования слов. Во-вторых, М.А. Грачёв обращает внимание на эмотивный характер арготического словообразования: «Словопроизводство в арго подчинено стремлению к эмоциональности и необычной гипервыразительности, причем под определённым углом зрения арготирующих» (там же). В то же время эмотивные особенности арготической деривации М.А. Грачёв специально не описывает. В-третьих, М.А. Грачёв пишет о специфике языковой игры в арго в процессе словообразовании: «При языковой игре слова в арго образуются, в основном, благодаря фонетической мимикрии и контаминации. элементов, Фонетические процессы при словопроизводстве в арго есть следствие неграмотности (малограмотности) деклассированных диалектного и просторечного произношения, а также произношения представителей нерусских национальностей. Языковая игра в лексике криминогенной среды больше наблюдается при лексико-семантическом словопроизводстве, чем при фонетической мимикрии» (там же). По данным исследователя, более трёхсот лексем арго образовались с помощью диерезы, эпентезы, замены одного звука другими звуками и метатезы. Так, к подобному словообразованию относятся слова сидр – мешок от сидор – дворник, мешок, саквояж, сарга – деньги от сара (с тем же значением), зокс – сигнал опасности, тревоги от зекс (то же). Далее автор делает заключение о том, что «эти фонетические явления следует отличать от похожих способов словопроизводства в тарабарских языках: если в последних слова создаются механически, сознательно, то в арго лексемы нарождаются стихийно» (Грачёв 1997, 91). Полагаем, что такое заключение ошибочно: то, что должно быть расценено как произносительные варианты слов или брак в полевом сборе материала, не может рассматриваться в качестве процессов, релевантных для словообразования. Характеризуя морфологическое словообразование, М.А. Грачёв приходит к следующим выводам: 1. При образовании слов этим способом в арго используются в основном те же аффиксы, что и в русском языке в целом, однако продуктивность ряда суффиксов иная. Имеется ряд специфических суффиксов. 2. Наибольшей продуктивностью обладают те суффиксы, которые образуют наиболее способом. 3. Префиксация более характерна для глаголов;

не используются иноязычные приставки. 4. В словосложении участвуют иноязычные эмоционально-экспрессивные типична в сфере слова;

суффиксы Большинство абстрактных существительных не используются. Суффиксация существительных. существительных со значением лица образовано суффиксальным русские и литературные лексемы.

(«общенародные»), арготические Выделяется особый вид аббревиатур, расшифровка которых представляет собой, лозунги, призывы, клятвы. Таковы основные особенности описания словообразования арго, проведённого М.А. Грачёвым. В.С. Елистратов, как отмечалось выше, понимает арго широко и своеобразно. Его видение социолекта находит своё отражение и в трактовке словообразования. Глава, посвящённая словообразованию, называется «Поэтика арго». Таким образом, словообразование предстаёт как часть поэтической системы, как риторическая составляющая, как креативная речевая деятельность, как языковая лаборатория, где зарождаются и проходят апробацию инновации, выходящие затем на общеязыковую орбиту. Как полагает В.С. Елистратов, «наиболее существенные для арго зоны поэтического эксперимента – это словообразование и лексика. Арго даёт массу экзотических словообразовательных моделей, а также травестирует традиционные модели» (Елистратов 2000, 655). Основными чертами арготического словообразования, по мнению В.С. Елистратова, являются следующие: 1. В сфере арготической суффиксации число продуктивных суффиксов ограничено, это такие суффиксы, как -ак, -як, -ач, арь, -ага, -яга, -уха, -уха, -ник, -ник, -он. Кроме этих суффиксов, в арго также продуктивен ряд аффиксов, употребительных в разговорной речи. Особую роль играет «экспрессивное словообразование». 2. Подчёркивается важность окказиональных моделей: «Отдельно взятая, вырванная из «массового» контекста окказиональная модель безусловно представляет собой малоинформативный с лингвопоэтической точки зрения материал, но несколько таких моделей дают общую панораму поэтических приёмов арго, позволяет вычленять главные поэтико-семантические тенденции арготворчества» (Елистратов 2000, 656). 3. Выделяется около 100 посткорневых формантов арготических существительных. В списке есть и традиционные модели, активно используемые в арго со специфической поэтической функцией. 4. В арго фонетико-экспрессивный аспект превалирует над формально-словообразовательным и грамматическим. Арготические финали объединяются в группы в рамках метрико-поэтической терминологии: «хореическая модель» (дурик, пруха), «ямбическая модель» (нагляк, друган, шишкарь, дискач, новьё, фигня, куртон, бабца), «амфибрахическая модель» (общага, ментура, ментяра, пафнурик, летёха), «анапестическая модель» (наверняк, корефан, походон). Это свидетельствует, по мнению автора, о доминировании в арготическом словотворчестве образно-фонетического начала. 5. Выделяется каламбурное словообразование. 6. В арго активны две противоположные тенденции – к упрощению и усложнению, проявляющиеся в словообразовании в явлениях усечения и аббревиации. В схожем, поэтическом, ключе рассматривается словообразование в монографии В.В. Химика «Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен». Просторечие понимается автором как гетерогенное образование: «Просторечие, занимая срединное, промежуточное положение в системе языковых и культурных стратов, несёт в себе признаки всех определённых подсистем языка: деревенских говоров, региолектов, многочисленных профессиональных подъязыков и социальных арго и жаргонов» (Химик 2000, 11).

В то же время анализ, проведённый В.В. Химиком, представляется более академичным, основанным на достижениях отечественной лингвистики в исследовании словообразования русского языка. В.В. Химик выделяет в системе арготического словообразования такие блоки, как личные дериваты, субстанциальные дериваты, процессуальные дериваты, процессуально-субстанциальные дериваты на -лово, словообразовательные гнёзда. Отдельно рассматриваются базовые стимулы просторечноразговорной деривации. Выделенные В.В. Химиком блоки не только значительно укрупняют проблему, придавая ей статус теоретического исследования, но и задают единый формат описания субстандартного словообразования, в том числе как составной части деривационной системы русского языка. Личные, субстанциальные и процессуальные дериваты соотносятся со словообразовательными категориями лица, предметных и вещественных существительных и другими категориями, получившими в отечественной лингвистике подробное освещение. Каждая из выделенных категорий подразделяется В.В. Химиком на модели. Большой интерес представляют словообразовательные гнёзда, построенные В.В. Химиком. Это первый опыт подобного деривационного моделирования на материале русского субстандарта. Автором представлены гнёзда лексем балдеть, кайф, маз(а), тусоваться, стебать, стремать. В.В. Химик заключает описание просторечной деривации следующим важным замечанием: «Обзор типовых морфологических тремя главными дериваций стимулами обнаруживает, что образование новых слов в социально-групповых подъязыках традиционно мотивируется номинации: 1) арготическое обозначение отдельных понятий, 2) жаргонная реноминация общеизвестных понятий и 3) стилистическая модификация некоторых словоупотреблений как жаргонных, оценочных» (там же, 152). Далее автор подробно характеризует каждый из стимулов.

На наш взгляд, из описанных выше работ наиболее строгой и научной является характеристика словообразования арго, представленная в исследовании В.В Химика. Работы М.А. Грачёва и В.С. Елистратова можно использовать как иллюстративный материал или в качестве ссылок на отдельные, отмеченные ими интересные детали. В то же время некоторые суждения В.В. Химика представляются спорными, и мы обозначим свою позицию по ним ниже. 2.3.2. Структурно-семантические особенности эмотивных дериватов Под эмотивными дериватами мы понимаем производные слова, которые называют эмоциональные явления или выражают эмоциональное отношение к тем явлениям, которые они называют. В качестве иллюстрации нашего видения структурно-семантических особенностей производных эмотивных лексем в арго рассмотрим примеры лексемы с корнем звон-. В словаре М.А. Грачёва представлена группа лексем с данным корнем и исторически родственным звяк-: Звон1 – деньги;

звон 2 – собака;

звон3 – ученик воракарманника;

звон4 – 1. шум, 2.сплетня, 3. слухи;

звон 5 – язык. Звонарь1 – 1.Лжец;

2.Болтун;

3. Доносчик. звонарь2 – собака;

звонарь3 – сторож;

звонарь4 – телефон Звонить1– 1. Кричать;

2. Говорить;

3. Поднимать тревогу;

4. Доносить на коголибо;

5. Распускать слухи, сплетни;

звонить2– обучать воровскому искусству;

звонить3 – просить милостыню Звонок1 –1.Болтун;

2. осведомитель;

Звонок2 – кашне, которым воркарманник прикрывает руку во время кражи;

Звонок3 – ключ от замка;

Звонок4 – 1. Мальчик, товарищ по шайке, стоящий на страже во время совершения преступления. 2. Ученик воракарманника;

Звонок5 – освобождение из мест лишения свободы;

Звонок6 –собака;

Звонок7 – сыщик;

Звонок8 – то же, что звон5;

Звякало1– звонок;

Звякало2 - собака;

Звякало3 – телефон;

Звякало4 – 1. Язык;

2. Болтун. Звякать – звонить.

Здесь мы не останавливаемся на издержках арготической лексикографии, поскольку о них было подробно сказано в пункте 1.3. Несмотря на то, что лексикографией социальных диалектов предметно и достаточно продуктивно занялись филологи, в целом общее число лексикографических казусов сократилось, нерешённых вопросов остаётся всё ещё достаточно много. Среди основных – проблема словника, разграничение омонимии и полисемии, структурирование значений внутри многозначного слова, иллюстрации и адекватный метаязык. Проблема метаязыка толкования оказывается особенно значимой при использовании арготических словарей в качестве источника лингвистического исследования. Так, толкование одного из значений лексемы звонок как «освобождение из мест лишения свободы» наводит на мысль, что перед нами иностранно-русский словарь, причём русский язык зачастую используется в одной из его разновидностей – профессионального сленга работников часто правоохранительных оказываются эмотивные и органов. другие При таком типе толкования оценочные, деформированными или теряются значения экспрессивные, аспекты арготизмов, составляющие важнейшую часть его семантики. Остаётся лишь более или менее достоверно очерченная его денотативная часть. Подобное происходит и с метаязыком толкования производных слов, значение которых описывается бессистемно, вне связи со словообразовательной семантикой дериватов.

В описании словообразовательных моделей арго необходимо учитывать характер мотивирующей лексемы, её социолингвистический статус, который часто является основополагающим в последующей интерпретации семантики и прагматики слова. На этот факт указывали и многие исследователи арго, в частности М.А. Грачёв, В.В. Химик и другие. Характерен в этом смысле пример, который описал С.И. Красса: «Слово активист, – отмечает он, – в арго и в кодифицированном языке имеет, на первый взгляд, одинаковое значение «тот, кто принадлежит активу» и в обоих случаях мотивировано словом актив. Однако в арго слово актив является семантическим дериватом от литературного актив и имеет значение формально 2000, 20). Таким образом, в плане эмотивной характеристики лексемы оказывается важным не формант, а мотивирующая (производящая) основа в её конкретной социолектной характеристике. Следует иметь в виду также приращения, наращения в семантике мотивированного слова, которые формируют фразеологичность (идиоматичность) семантики – «свойство производного слова выражать нечто, не содержащееся в значении его составных частей» (Современный русский язык 1989, 244). Причём экспликация названных приращений далеко не всегда может быть проведена с опорой на словарные дефиниции: как правило, основным источником является учёт социокультурной окраски слова в системе субкультурных координат. В случае формантной базы, общей для литературного языка и арго, сам формант не оказывает решающего влияния на эмоциональную окраску арготизма;

таким фактором является эмоциональная окраска мотивирующей основы. В арготическом словообразовании, рассматриваемом в эмотивном «заключённые, тождественной сотрудничающие словообразовательной с администрацией». структуре являются Следовательно, активист арготическое и активист литературное при разными словами, так как имеют разные мотивирующие основы (Красса аспекте, в подавляющем большинстве случаев решающее значение имеет не формант, а характер мотивирующей основы. В каждом случае необходимо рассматривать лексическое значение лексемы, чтобы выявить социокультурно обусловленные параметры интерпретации, а также наличие фразеологичности семантики. Проиллюстрируем наше видение названных проблем на примере арготических имён лиц, описанных В.В. Химиком, и критического анализа его выводов. В.В. Химик высказывает мнение о том, что арготические имена лиц, обозначающие названия воровских специальностей, обладают «скрытой экспрессией». Рассматривая производные со значением лица с суффиксами щик – названия лица по совершаемому им действию или по характеризующему предмету», -ник – «названия лица по характеризующему предмету», он говорит о скрытой экспрессии: «В основном это обозначения традиционных воровских специализаций, поэтому большинство таких производных относится только к криминальному подъязыку, к его арготическому ядру, и отличается скрытой экспрессией, заключённой в вещественном значении слова» (относительно первой группы). И далее: «Как и предыдущая группа, в основном это своеобразные воровские «профессионализмы», экспрессивный или арготизмы-терминоиды, маскируется и зависит в обычно которых не от компонент суффиксального форманта, а от содержания корня» (о второй группе производных) (Химик 2000, 131). Далее он рассматривает имена на -арь – «названия лица по характеризующему его действию, предмету или признаку», приводит ряд «воровских профессионализмов», например скокарь – вор-взломщик, действующий на скок, т.е. ворующий быстро и без подготовки, кнокарь – тот, кто кнокает, т.е. наблюдает, стоит на страже, доскарь – вор, специализирующийся на краже досок, или икон, и другие. Автор пишет, что в подобных дериватах «заключена эпатирующая игра с внешним миром: в качестве производящих слов нередко используются общеупотребительные номинации, но в криминальном переосмыслении, ср.: доска – икона, зонт – проникновение в помещение через потолок, очки – оконные или витринные стёкла. В соединении со стандартным суффиксом лица -арь эти производящие лексемы во вторичной воровской номинации приобретают ярко выраженную экспрессивную ёрническую окраску: «профессиональная» арготическая номинация соединяется с издевательской насмешкой» (Химик 2000, 132-133). Подобная интерпретация требует комментария. Во-первых, лексемы доска, зонт, очки в данном случае не являются «общеупотребительными номинациями в криминальном переосмыслении». Это арготические лексемы, образованные путем метонимического или метафорического способа от лексем литературного языка. Во-вторых, утверждение о том, что данные лексемы приобретают экспрессивную окраску в соединении с суффиксами мотивирующего слова спорно. Первое возражение: суффикс вносит в семантику мотивированного слова значение лица и больше ничего. Причём подобное значение не более экспрессивно, чем в общеупотребительных словах: звонарь, пушкарь. Второе возражение: отнести экспрессивность на счёт идиоматичности семантики также неправомерно, поскольку мотивирующие лексемы доска, зонт, очки уже экспрессивны, и данная особенность сохраняется в мотивированном слове, а не привносится формантом и не развивается в результате соединения мотивирующего слова и форманта. В-третьих, В.В. Химик противоречит себе последующим утверждениям: «Впрочем, некоторые из подобных образований имеют уже не закамуфлированную арготическую, а непосредственно эмоциональнооценочную жаргонную ориентацию, ибо служат не столько для номинации, сколько для открытой оценки лица. Эта оценка, разумеется, только отрицательная. Кажется, единственное исключение в криминальном подъязыке, свободное от негативной оценки (в представлении самих блатных), слово блатарь – лицо, принадлежащее к блату, блатному миру, т.е. «свой». Все другие образования на -арь соединяют в себе номинацию лица и его отрицательную оценку, ср.: звонарь – тот, кто звонит, или доносит;

дубарь – покойник, или тот, кто дал дуба;

духарь – доносчик, осведомитель, т.е. дух;

тихарь – доносчик, совершающий свою деятельность тайно, или тихо. Отрицательная оценка предопределяется вещественным значением номинации» (Химик 2000, 133). Таким образом, мы полагаем, что эмотивные арготические дериваты менее всего подвержены влиянию значения форманта, который передаёт общую семантику (лицо, предмет, вещество) или часто омонимичен (полисемантичен). Более важным фактором оказывается семантика мотивирующей основы;

в то же время нужно учитывать, какая лексема является мотивирующей – литературная или арготическая и в каком именно значении, поскольку и в этом случае явления омонимии весьма распространены. Арготическим дериватам свойственна широкая омонимия и вхождение формально одинаковых по структуре слов в разные словообразовательные гнёзда. Важнейшим фактором, в конечном счёте, оказывается значение лексемы, рассмотренное в контексте арготической лингвокультуры. Проиллюстрируем сказанное материалом из словаря М.А. Грачёва. Для этого обратимся к приведённой выше группе слов с корнем звон-/звяк-. Так, собака может быть названа звон, звонарь, звонок, звякало. Сторож имеет номинации звонарь, звонок;

эти же существительные могут называть болтуна, лжеца, доносчика, осведомителя. Звонарь и звякало используются для называния телефона, звон и звонок – ученика вора, звон и звякало – языка. На основании приведённых в таблице дефиниций построим словообразовательные гнёзда для анализируемых лексем. Звонить> ‘производить, звонарь ‘телефон’ звонок ‘ключ от замка’ издавать звон’ Звонить > ‘поднимать тревогу’ звонарь ‘собака’ звонарь ‘сторож’ звонок ‘стоящий на атасе’ Звонить> ‘говорить’, ‘распускать слухи, сплетни’ Звонить> ‘обучать воровскому искусству’ Звонить > ‘доносить’ звонок ‘осведомитель’ звонарь ‘доносчик’ звон ‘ученик вора’ звонок ‘болтун’ звонарь ‘болтун, лжец’ Отношения в словообразовательных гнёздах, между мотивирующим и мотивированными словами, в целом в словообразовательной системе арго имеют некоторые отличия от аналогичных явлений в литературном языке. Концепции социальной диалектологии, лексикография русского арго требуют взвешенного подхода к структуре и семантике арготического слова. Оно сопротивляется попыткам некритического встраивания его в системные отношения, характерные для стандарта, оставаясь «первобытно примитивным» и субкультурно детерминированным. Продемонстрируем некорректность таких действий на описываемом материале. В случае лексем звонарь – «телефон» и звонок – «ключ от замка» в качестве мотивирующего семантического стимула является целостное прототипическое представление о звуке, производимом ударами, колебаниями чего-то металлического (стеклянного). У суффиксов -арь и -ок в данном случае значение полностью синонимичное ‘предмет, характеризующийся признаком, названным в мотивирующей основе’. Попытка разграничить лексемы звонарь – собака, звонарь – сторож, с одной стороны, и звонок – стоящий на атасе, с другой, по функции будет насилием над языковым материалом. Действительно, у первых двух лексем функция поднимать тревогу «чужая», а у второй – «своя», но это никак не отражается в особенностях словообразования, а детерминировано субкультурной аксиологией. Суффиксу -ок в приведённом материале может быть приписано значение: 1) агенса, в том числе лица, 2) предмета, в том числе артефакта, 3) пациенса, однако приведённые отличия не играют существенной роли в плане наличия или отсутствия эмотивного значения (ср.: нейтральные лексемы 2, 3, 8;

отрицательные (презрение, ненависть) 1, 7;

нейтрально-позитивные (снисхождение) 4;

ситуативная (оценка и эмоции зависят от ситуации) 5;

скорее отрицательная 6. Наглядной демонстрацией специфичности словообразовательных явлений в арго является номинация собаки в нашем примере: звон, звонарь, звонок, звякало. В этих лексемах задействованы все суффиксы, используемые в номинации имён существительных в данной выборке, однако данный факт никак не сказывается на характере значения, в том числе и эмотивного, лексем обозначающих собаку в арго. Определяя эмотивный потенциал производной арготической лексемы, мы, в первую очередь, определяем значение форманта. Во многих случаях непосредственной эмотивной информации мы не извлечём, однако получим вектор дальнейшего анализа эмотивной семантики. Так, анализируя лексему звонарь, мы выделяем суффикс -арь и его значения: «лицо», «предмет», «деятель» (безотносительно к категории лицо / не лицо). Затем данные значения уточняются. Возможность уточнения даёт, в первую очередь, апелляция к мотивирующей лексеме. В частности, «лицо» может быть разделено на «характеристику лица по признаку» (звонарь – болтун, лжец от звонить – говорить, распускать слухи, сплетни;

звонарь – доносчик от звонить – выдавать, доносить) и «характеристику лица по профессии» (звонарь – сторож от звонить – поднимать тревогу). Проведённые операции, тем не менее, не позволяют говорить об эмоциональном отношении к денотату. Эмотивные компоненты значения демонстрируют такое свойство производной лексемы, как фразеологичность семантики. Имеется в виду лексическая фразеологичность семантики мотивированного слова, поскольку словообразовательная система арго в целом характеризуется нерегулярностью, и поэтому сложно выявить системные приращения семантики в той или иной серии мотивированных слов. В вопросе о разграничении лексической и словообразовательной фразеологичности мы опираемся на работу В.М. Грязновой «Личные существительные в русском литературном языке первой половины XIX» (Грязнова 1989). Затем мы делаем вывод о возможной эмотивности лексемы. Общее представление об эмоциональной нагрузке разных видов лексики позволяет исключить лексему со значением «телефон» из предмета рассмотрения. Имеющиеся контексты употребления данной лексемы подтверждают наше предположение: Оперсосы прослушивали мой звонарь. Безусловно, в данном контексте имеет место экспрессия на фоне стандарта, однако мы отделяем эмотивность от экспрессивности. Лексема со значением «сторож», вероятно, будет иметь отрицательную оценку, поскольку сторож представляет собой преграду для беспрепятственного осуществления вором его основной деятельности. Контексты подтверждают такое предположение: Звонаря связали и грязную тряпку вместо кляпа всунули в зубы. Таким образом, исходным моментом в анализе эмотивной семантики является положение денотата в субкультурной аксиологии. В лексеме звонарь – «сторож» мы выделяем отрицательную оценку и негативную эмотивность. Данная эмотивность может быть описана в метаязыковых формулах: опасность, пренебрежение. Приведённое выше рассуждение подтверждает некоторые особенности фразеологичности семантики арготических лексем. Е.А.

Земская отмечает, что «глагол и прилагательное в целом менее фразеологичны, чем существительное. Имена лиц менее фразеологичны, чем названия предметов. Наиболее ярко фразеологичность проявляется у предметных существительных с конкретным значением» (Современный русский язык 1989, 347). В арго номинации предметов не так важны, как номинации человека, и эмотивные параметры, составляющие основу прагматики наименований лица, демонстрируют фразеологичность семантики производных имён лица. Лексема звонарь ‘доносчик’ в компонентном представлении может быть описана следующим образом: (Г) личное имя существительное;

(С) относит данную лексему к арготическим, позволяя интерпретировать денотативный компонент иным образом, нежели в литературном языке;

(Д) тот, кто звонит, выдаёт, доносит;

(О) отрицательная оценка: доносить – плохо;

ср.: ДОНОС, -а, м. Тайное обвинительное сообщение представителю власти, начальнику о чьей-н. деятельности, поступках. Д. о тайной организации. Д. на подпольщиков. (СОШ);

в арготической субкультуре подобные сообщения напрямую угрожают членам криминального сообщества, поэтому оценка такого поступка не просто отрицательная, а, как правило, заканчивается летально для тех, кто это совершает;

(Э) лицо, номинированное такой лексемой, вызывает у носителей социолекта резко негативную эмоциональную реакцию – ненависть, презрение, агрессию. Лексема звонок ‘доносчик’ в компонентном представлении будет иметь аналогичный вид. Таким лексем. образом, словообразовательные гнёзда, форманты они не играют решающей роли в формировании эмотивности арготических производных Словообразовательные если разветвлённые, покрывающие своими участками различные разновидности русского языка, в большей мере выполняют функцию маркирования концептов, активных в том числе и в словообразовательном плане. К выражению эмоций это непосредственного отношения не имеет: для эмоционального маркирования более важен характер мотивирующей основы, как нами отмечалось выше. Таковы в общих чертах теоретико-языковые параметры подхода к эмотивным производным арготическим лексемам. Используя предложенную модель, можно описать любое мотивированное слово в арго, выявив с той или иной степенью точности его эмотивное языковое содержание.

2.3.3. Эмотивные мотивированные лексемы в корпусе словаря Мы выявили структурно-семантические особенности эмотивной производной лексики на материале однокоренных лексем. Далее рассмотрим состав, словообразовательные характеристики мотивированной эмотивной лексики в корпусе словаря. Для этой цели мы избрали «Словарь современного блатного и лагерного жаргона (Южная феня)» А.А. Сидорова. Выбор данного словаря в качестве исследуемого арготического континуума опирается на следующие доводы. Во-первых, это словарь современного языка преступного мира России;

часть устаревшей лексики включена в словарь и снабжена соответствующими пометами. Во-вторых, в этом словаре учитываются региональные особенности криминального языка: проводятся параллели южной фени с северной (сибирской, уральской). Втретьих, объём и словник словаря в большей мере отражают ядро арготического лексикона, поскольку многие словари арго характеризуются некритическим включением в свой состав лексики, не имеющей непосредственного отношения к арго (см. 1.3). Изложенные основания дают возможность анализировать лексику в более компактном и цельном корпусе, что повышает достоверность проводимого исследования. Кроме того, опора на один источник позволяет в данном случае избежать разночтений в определении актуальности – устарелости лексемы, её принадлежности к той или иной территории бытования, употребления в арго – жаргоне – просторечии и некоторых других. Объём словника словаря А.А. Сидорова составляет около 1,5 тысяч (1462) входов (вокабул), в которые включены 330 фразеологических единиц. Общее количество эмотивных дериватов в словаре 156 единиц, что составляет 10,7% объёма словника. Распределение эмотивных дериватов по частям речи выглядит следующим образом: имена существительные – 101 (64,7%), глаголы 32 (20,5%), имена прилагательные 12 (7,7%), наречия – 11 (7%). С точки зрения характера номинации только 16 лексем (10%) обозначают эмоции или эмоциональные состояния, то есть являются лексикой эмоций;

оставшиеся 90% лексем представляют собой эмоциональную лексику, то есть лексемы, характеризующиеся наличием в их семантике эмоционального отношения к объекту номинации. К лексике эмоций в исследуемом корпусе мы относим следующие мотивированные единицы: имена существительные балдёж – удовольствие, прикол – удовольствие, приход – беспричинный приступ веселья или злобы, умат – крайняя степень веселья, ничтяк, ништяк – приятное ощущение;

наречия, в том числе предикативные: западло, впадлу – унизительно, стыдно, позорно, стрёмно – противно, ничтяк, ништяк – отлично, здорово, облом – неприятно;

имя прилагательное шухарной – смешной;

глаголы: шухерить – смешить, драконить – озлоблять, дразнить, раскумариться – получить наслаждение от употребления – проявлять наркотиков после долгого трусить, воздержания, минжеваться нерешительность, очковать – бояться, понтоваться – бояться, проявлять нерешительность. Лексемы ничтяк, ништяк характеризуются частеречной омонимией: (1) Квасанули мы «Орловской» – такой ништяк пошёл… (2) «Ништяк, – лениво протянул Тишков. – Не нашего ума дело» (Г. Рябов, Л. Нагорный).

Анализ нашего материала показывает, что арготические дериваты, обозначающие эмоции или эмоциональные состояния, манифестируют базовые эмоции удовольствия (балдёж, прикол, ништяк, раскумариться), отвращения (облом, обломать), радости (приход, умат, шухарной, шухарить), гнева (драконить, приход);

страха (минжеваться, очковать);

лексема приход манифестирует амбивалентные эмоции. Среди арготических эмотивов выделяются два однокоренных наречия, репрезентирующих не «биологически обусловленные», а «окультуренные» (Ю.Д. Апресян) эмоции: западло, впадлу. В лексемах подобного рода эмотивные семы формируют содержание денотативного компонента. Как отмечает Ю.Д. Апресян, «более стихийные эмоции <…> концептуализируются как враждебная сила, извне захватывающая человека» (Ю. Апресян 1995, 54). В этом случае данный тезис вполне согласуется с результатами анализа и с тезисом Д.С. Лихачёва о цели арго как преодолении враждебной стихии. Производная лексика, имеющая в структуре значения эмотивный компонент, в котором группируются семы, передающие эмоциональное отношение к денотату, представляют собой следующую картину: наименования лица – 69 (49,3%), наименования процессов – 28 (20%), наименования абстрактных явлений – 12 (8,6%), наименования признаков – 10 (7,1%), наименования веществ – 6 (4,3%), наименования частей тела – 5 (3,6%), наименования признаков признака – 4 (2,9%), наименования артефактов и локативов – по 3 (2,1%). Самой крупной группировкой являются наименования лица, которые составляют почти половину эмотивных дериватов. Среди личных существительных 39 лексем (50%) представляют собой суффиксальные производные;

далее следуют имена существительные, образованные субстантивацией – 20 (25%);

остальные способы представлены единичными образованиями: сложение, осложнённое суффиксацией – 7, префиксальные и префиксально-суффиксальные – по одному.

Среди суффиксальных имён выделяются следующие наименования лица: • С суффиксом -ец: (бабец – женщина, девушка). • С суффиксом -льщик: давильщик – тот, кто жестоко прессует, давит зэков. • С суффиксом -щик: беспредельщик – тот, кто занимается беспределом, керосинщик – подстрекатель, тот, кто керосинит (от керосин – подстрекательство, смута), халявщик – тот, кто пользуется чем-либо за чужой счёт, на халяву. • С суффиксом -ак: дубак – сторож, постовой милиционер (тот, кто даёт дуба), прошляк – бывший авторитет, порвавший с блатным миром, тот, кто был авторитетом в прошлом. •С суффиксом -ун: крадун – уважаемый преступник, соблюдающий воровские законы, очкун – трус, тот, кто очкует (боится). • С суффиксом -от(а): борзота – наглый человек, тот, кто ведёт себя борзо, босота – хулиган, тот, кто ведёт себя как босяк. • С суффиксом -к(а): вафлёрка – женск. к вафлёр, блатнячка – женск. к блатняк. Кроме того, зафиксированы лексемы с интерфиксами: воровайка, воровахуйка – то же, что воровка. Такая интерфиксация носит игровой характер в первом случае – созвучие с молодайка, а во втором – включение в фонетическую структуру слова обсценного существительного. • С суффиксом -лк(а): вешалка – женщина лёгкого поведения, та, кто вешается на мужчин, ковырялка – лесбиянка. • С суффиксом -ар(а): бычара – то же, что бык – тупой, наглый человеке. С суффиксом -аль: грузаль – то же, что грузчик, тот, кто берёт на себя груз (обвинение в преступлении). В данном случае в эмотивном компоненте лексемы реализуется значение одобрения, уважения: Братва поклялась грузалю, что после зоны ему будет кайф. • С нулевым суффиксом: тихарь – осведомитель, тот, кто тихарит. • С суффиксом -арь: попкарь – надзиратель в тюрьме, то же, что и попка. • С суффиксом -ил(а): мастерила – мастер на производстве в ИТУ. • С суффиксом -ник: крысятник – тот, кто крысятничает (ворует у своих), краснушник – вор, работающий по-крупному (краснуха – червонное золото). • С суффиксом -ичк(а): трассовичка – проститутка, работающая на трассе. • С суффиксом -елл(а): брателла – то же, что брат. С позиции эмотивности производные арготические лексемы могут быть разделены на три группы. К первой группе относятся дериваты, в которых параметры интерпретации эмотивного компонента мотивированной лексемы заданы мотивирующим словом: беспредельщик, керосинщик, халявщик, тихарь, крысятник, босота, борзота, очкун. В этой группе явление (беспредел), действие (крысятничать, тихарить, очковать, керосинить), качество (борзый) уже имеет лексема эмоционально-оценочные перенимает универбами: этот коннотации, значения и у мотивированная называются компонент мотивирующей лексемы. В терминологии В.А. Хомякова такие лексемы свободными «Свободные универбы (или несинонимические элементы) – это номинативные единицы без всяких корреляций с литературным стандартом, обозначающие специфические, социально или стилистически маркированные понятия, для передачи которых в литературном стандарте требуется описательное толкование;

вместе с тем будучи формально мотивированными, они не входят в смысловые структуры нейтральных слов и выступают только как слова экспрессивного просторечия или социальных диалектов» (Хомяков 1992, 103). С позиции стимулов просторечной деривации в терминах В.В. Химика эти лексемы являются арготическими обозначениями отдельных понятий. Во вторую группу включены слова, в которых параметры интерпретации эмотивного компонента мотивированной лексемы заданы словообразовательным строением. К этой группе могут быть отнесены лексемы волчара, мастерила, брателла, попкарь. Основная роль акта деривации – экспрессивное дублирование наименования лица. Попытка проследить значение форманта в лексеме волчара с использованием других словарей приводит к следующим сериям: I. бычара (в приведённом выше значении);

волчара – 1. представитель правоохранительных органов 2. оскорбление в адрес преступника, сучара – тоже, что сука. II. волчара – 1. знак одобрения 2. удалец. III. бычара – физически сильный человек, волчара – прожорливый человек. Во всех трёх сериях значение лица является дублирующим, поскольку оно уже присутствует в значении мотивирующей лексемы. Первая серия свидетельствует о явной негативной оценочной и эмотивной характеристике денотата, вторая серия – о явно позитивном подобном значении, а третья – о нейтральном в эмотивном отношении значении. Данная группа в терминологии В.А. Хомякова ближе к свободным аналогам, или свободным синонимическим элементам. «Это релятивные единицы с функциональной корреляцией, которые возникают в речи не в результате обычной для просторечия семантической деривации, а на основе своеобразного словотворчества (формообразования и словосложения), характерного иногда только для просторечия и социальных диалектов» (Хомяков 1992, 101). В терминах В.В. Химика такие лексемы могут быть отнесены к жаргонным реноминациям общих понятий. Причём подобная реноминация представляет собой, по существу, дублирование как денотативного, так и коннотативного компонентов. Особая экспрессивность формируется именно в силу структурной избыточности, которая и делает их более эмоциональными. Например, в случае лексемы бабец эмотивное значение может быть охарактеризовано как имплицитно позитивное, поскольку реализуется синтагматически, в сочетании с позитивно окрашенными лексемами: Хороший мне бабец попался! Ср. также аналогичное употребление в жаргонизированной разговорной речи: Не понял, куда с наших тротуаров чёткие бабцы подевались? К третьей группе отнесём наименования женщин: трассовичка, воровайка, блатнячка, вафлерка, вешалка. В одних подобных именах параметры интерпретации эмотивного компонента заданы лексическим наращением (лексической фразеологичностью): трассовичка, вешалка;

в других – мотивирующим словом: блатнячка, вафлерка;

в третьих – словообразовательной структурой: воровайка. С позиции стимулов арготической деривации это разноплановые лексемы, имеет место как обозначение субкультурных реалий, так и жаргонная реноминация реалий. С учётом женофобного характера арготической субкультуры следует считать, что во всех этих наименованиях будет присутствовать снисходительные, пренебрежительные, презрительные коннотации. К наименованиям лица, образованным способом субстантивации, относятся: автомобильная, плечевая – проститутка на автотрассах, бациллистый – слабый, хилый человек, гонимый – человек с отклонениями, двинутый – ненормальный, идейный – тот, кто чтит и соблюдает воровские законы, крылатый – сотрудничающий с администрацией, отмороженный – наглый, бессовестный человек, смотрящий – тот, кто контролирует определённые сферы деятельности воров, приблатнённый – тот, кто подражает профессиональным преступникам, цветной – милиционер в форме, чумовой – ненормальный, непредсказуемый человек.

С точки зрения словообразовательного значения выделяются следующие группы: а) названия лиц по предмету, явлению, к которому они имеют отношение – автомобильная, плечевая, чумовой, крылатый, б) названия лиц по характерному действию – смотрящий, гонимый, в) названия лиц по характерному признаку – остальные лексемы. Способом сложения, осложнённого суффиксацией, образованы слова: двустволка – женщина, девушка (та, кто принимает два ствола), рогомёт – человек, который лезет не в свои дела, мочит роги, труболёт – бомж, тот, кто летает по трубам, хвостопад – халявщик, тот, кто падает на хвоста, чистодел – преступник, работающий чисто, не оставляющий следов и улик. Приставочно-суффиксальным способом образовано существительное подкумок – оперативный работник, тот, кто работает под началом кума. Наименования процессов в нашем материале представлены глаголами, которые образованы следующими способами: 1) суффиксальным: а) козлить – доносить, от козёл;

шестерить – прислуживать, от шестёрка;

казачить – заниматься беспределом, от казак;

бакланить – скандалить, лезть на рожон, от баклан;

б) форшмачить – позорить, унижать, от форшмак;

форсить – хвастать, пижонить, от форс;

парафинить – клеветать, создавать негативное мнение;

в) борзеть – наглеть, от борзой;

2) суффиксально-постфиксальным: залупаться – не соглашаться от залупа;

фраернуться – попасть впросак, допустить грубый промах, попасться на чью-либо хитрость, от фраер;

духариться – держать себя вызывающе, с показной решительностью, от духарь;

3) 4) префиксальным: обхезать – испортить дело, от хезать;

префиксально-суффиксально-постфиксальным: ссучиться – стать сукой;

скурвиться – стать курвой.

В группу наименований абстрактных процессов мы объединили наименования различных действий, ситуаций, явлений. В неё входят суффиксальные существительные бакланка – статья уголовного кодекса (хулиганство), городуха – выдумка, ложь, отвлекающая болтовня, палево – то, на чём можно спалиться, порожняк – пустой, бессмысленный разговор, правилка – осуждение провинившегося, расправа над ним, кантовка – бездельничание, создающее иллюзию работы, подлянка – подлость, мелкая пакость, отсос – отказ;

образованные сложением или сложением, осложнённым суффиксацией гоп-стоп – уличный грабёж на испуг, суходрочка – пустое, никому не нужное дело, рисовка – бравирование, пижонство, игра на публику. В группу слов, называющих качества, входят прилагательные и причастия задроченный, затруханный – измученный, утомлённый, козырный – отличный, самый лучший, невъебенный – высшего качества или огромных размеров, патентованный – настоящий, не вызывающий сомнений (негативная характеристика), стрёмный – плохой, некрасивый, смешной, центровой – хороший, жуковатый – хитрый, изворотливый, себе на уме. Наименования веществ образованые субстантивацией: воровские, пшеничные – папиросы, сигареты высокого качества, каламбурным словообразованием: винчестер – вино низкого качества, композитор – чай (по созвучию с Чайковский), суффиксальным способом: индюшка – чай высокого качества, купчик – хорошо заваренный чай. Наименования места представлены лексемами гадюшник – грязное помещение, козлодёрка – комната контролёров в ИТУ, помещение для обыска зеков, сметанлаг – зона с хорошими условиями содержания. Наименования частей тела представлены именами существительными, называющими лицо: хавальник, хавло, хавало, хлебало, хлебальник.

Артефакты представлены лексемами вытерка – документ, часто поддельный, дерибас – негодная, некачественная вещь (от названия улицы в Одессе), центряк – хорошая вещь. К наименованиям признака признака, кроме отмеченных выше, при описании лексики эмоций можно отнести также по-чёрному – до крайней степени, с огромной силой, кучеряво – хорошо, богато, в пределах – в соответствии с воровскими законами. Проведённое исследование позволяет сделать вывод относительно собственно эмотивной семантики арготического словообразования: можно утверждать, что его роль в этом смысле невелика. Арготические словообразовательные средства прежде всего поддерживают эмотивную оценку денотата, сохраняют, «консервируют» её в семантике деривата. Кроме того, они служат созданию экспрессивного эффекта, стилистической маркировки социолектных средств. С точки зрения психологической теории в этом случае уместно говорить о когнитивных теориях эмоций, в которых в качестве эмоциогенных факторов рассматриваются сознательные оценки, которые человек дает ситуации. Как мы могли убедиться в случае эмотивных дериватов, оценка денотативного компонента непосредственно влияет на характер эмоционального переживания называемого производной лексикой явления.

2.4. Тропеизированные эмотивные лексемы Отдельной группой в арго представлены лексические единицы, полученные путем семантической деривации, или вторичной номинации, слов или одного из лексико-семантических вариантов слов литературного языка, территориального диалекта или просторечия. По наблюдениям М.А. Грачева, такие арготические единицы – самая крупная часть лексикона в дореволюционном 1861-1917 гг. (автор их называет словами, полученными способом метафоры и способом метонимии) (Грачев 1986), и в современном арго (в этом случае автор говорит о лексико-семантическом способе) (Грачев 1995). Таким образом, в арготическом лексиконе в целом основными способами словопроизводства (или образования специфических арготических значений слов) являются метафорический и метонимический переносы. Вторичная номинация занимает такое же место и в эмотивном лексиконе. В наиболее общем плане метафора представляет собой троп, основанный на переносе по сходству, тогда как метонимия – троп, основанный на переносе по смежности (Словарь литературоведческих терминов 1974). Между тем ключевые концепты метаязыка данных тропов – сходство и смежность, а также когнитивные механизмы осуществления переноса требуют пояснения. В лингвистике метафора, рассматриваемая и как процесс, создающий новые значения в ходе переосмысления, и как готовое метафорическое значение, рассматривалась по большей части как стилистическое средство или художественный прием, чем как способ создания новых концептов. С начала 60-х годов прошлого века проблема метафоры вышла из ведения риторики, где она изначально бытовала как один из тропов, перешагнула границы лингвостилистики, окраски где изучалась и стала как средство создания экспрессивной текста, предметом исследования специалистов по семантике и логике. В принципе в теории метафоры могут быть выделены два направления – структурно-семантическое и когнитивное. Первое направление исследует метафору сущностями как – процесс оперирования двумя и взаимодействующими сопутствующими ему «буквальным» значением ассоциациями. Структурно-семантически метафора рассматривается в отечественной лингводидактической традиции, например в преподавании русского и английского языков (см.: Шмелёв 1977;

Фомина 1990;

Современный русский язык 2001;

Антрушина и др. 2000), что отражает устоявшиеся теоретические взгляды на проблему.

В целом за рамки данного направления не выходит интеракционистская теория метафоры И. Ричардса (Ричардс 1990) и М. Блэка (Блэк 1990), концепция Д. Дэвидсона, основанная на буквальном значении входящих в метафору слов (Дэвидсон 1990), теория Дж. Серля (Серль 1990), согласно которому метафорическое значение – это «значение говорящего». Интерес к метафоре со стороны когнитивной науки связан с ее представлением как языкового явления, отображающего базовый когнитивный процесс. Когнитивная наука опирается, по крайней мере, на одну фундаментальную идею: «Суть её в том, что в процессе мышления мы выделяем два относительно самостоятельных и последовательных модуля. Во-первых, это структуры представления знаний в виде различных репрезентативных форматов типа фреймов или моделей и, во-вторых, это способы их концептуальной организации, то есть непосредственно стратегии и механизмы семантического вывода» (Петров 1996, 5). В таком случае метафора может быть интерпретирована в терминах взаимодействия некоторых когнитивных структур на основе определённого механизма семантического вывода. Когнитивный подход в исследовании метафоры представлен в работах Дж. Лакоффа (Лакофф 2004), Э. Ортони (Ортони 1990), Э. МакКормака (МакКормак 1990), В.Н. Телия (Телия 1988). Поскольку все типы метафоризации основаны на ассоциативных связях человеческого опыта, метафора по самой своей природе антропометрична. Антропометричность метафоры состоит в соизмеримости сопоставляемых в метафоризации объектов в человеческом сознании безотносительно к реальным сходствам и различиям этих сущностей. Такое понимание естественно вписывается в антропологическую парадигму научного знания, исходящую из того, что человек познает мир через осознание своей предметной и когнитивной деятельности в нем. Описание метонимии в терминах когнитивной семантики мы находим в работах Дж. Лакоффа и М. Джонсона (Лакофф, Джонсон 1987) и Дж.

Лакоффа (Lakoff 1987). Как полагает Дж. Лакофф, «метонимия представляет собой одну из базовых характеристик познания» (Лакофф 2004, 11). В теории когнитивных моделей метонимическими признаются такие категории, когда часть (субкатегория, член категории, или субмодель) замещает целую категорию. К метонимическим моделям он относит социальные стереотипы, типичные примеры, идеальные случаи, образцы, генераторы, субмодели и выделяющиеся примеры (там же). Говоря о том, что «сущность метафоры состоит в осмыслении и переживании явлений одного рода в терминах явлений другого рода», Дж. Лакофф и М. Джонсон выделяют такие типы моделей, как структурные, ориентационные и онтологические метафоры (Лакофф, Джонсон 1990). В первом случае одно понятие структурно упорядочивается в терминах другого, большинство ориентационных метафор связано с пространственной ориентацией, онтологические метафоры «обслуживают разнообразные цели»: «Подобно тому как данные человеческого опыта по пространственной ориентации порождают ориентационные метафоры, данные нашего опыта, связанные с физическими объектами (в особенности с нашим собственным телом), составляют основу для колоссального разнообразия онтологических метафор, то есть способов трактовки событий, действий эмоций, идей и т.п. как предметов и веществ» (Лакофф, Джонсон 1990, 407-408). Рассмотрим типы когнитивных моделей, характерных для тропеизированного лексикона в арго на материале полной выборки лексем, полученных с помощью метафорического и метонимического переноса, извлечённых из словаря В.Б. Быкова «Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов». В целом в данном словаре доля тропеизированной лексики ниже (7,7%), чем в материалах М.А. Грачёва. Этот факт ещё раз указывает на неоднородность лексикографического описания арго и необходимость разнопланового корпуса данных. В описываемом корпусе тропеизированных лексем выделяются следующие когнитивные модели (расположены в порядке убывания частоты использования): 1. Анималистическая: бивень – дебил, борзый – нахальный, бык – хорошо работающий зек, бобёр – состоятельный человек, ворон – спецмашина для перевозки заключённых, гад – милиционер, голуби – письма, грач – простофиля, гусь – доносчик, гусак – стальной прут поверх стены заграждения, ёрш – изгнанный из воровской группировки, но выдающий себя за вора, жабры – рёбра, дятел – дурак, жало – язык, журавль – вольнонаёмный работник в ИТУ, змей – подлец, змея – поезд, железнодорожный состав, индюк – осведомитель в камере, канарейка – патрульная машина, козёл – пассивный педераст, кот – любовник, копыта – ноги, клоп – кнопка для звонка, выключатель, масть – категория воров, птичка – воровской инструмент, перья – погоны, рыба – хитрец, пройдоха, рысь – старый вор-рецидивист, снегирь – милиционер в форме, сазан – объект карманника, сука – изменник, предатель, тигр – заключённый колонии особого режима, тёлка – девушка, утка – провокатор, осведомитель, хобот – хапуга, шмель – кошелёк. 2. Артефактная: аквариум – камера, батон – полная женщина, булки – ягодицы, бушлат – гроб, баян – шприц, веник – придурок, вывеска – лицо, витрина – женская грудь, гитара – женские половые органы, грабли – руки, гармошка – батарея, зонтик – крышка от параши, игрушка – пистолет, икона – правила внутреннего распорядка в ИТУ, кукла – подлог, люстра – зеркало, пика – нож, фитиль – хилый человек, дистрофик, хомут – горло, хомут – тюрьма, чурка – азиат, шашлык – кавказец, шило – стамеска, ширма – орудие карманника, шить – обвинять, шланг – дебил, ясли – челюсть, яма – место скупки краденых вещей. 3. Антропная: академик – авторитет, уголовник, акробат – педераст, балерина – отмычка, бродяга – авторитет, доктор – адвокат, наставник, гонец – связной, генерал – наставник, детский – небольшой, незначительный, жених – жертва шулера, звонарь – собака, казак – контролёр в ИТУ, президент – главарь, матёрый вор в законе, слесарь – вор, совершающий кражи со взломом, семья – группа осуждённых, которые вместе питаются, столыпин – вагон для перевозки заключённых, стряпчий – мошенник, выдающий себя за юриста, фашист – политзаключённый, поп – политработник в ИТУ, печник – активный гомосексуалист, танкист – бомж, химик – осуждённый на принудительные работы, крепостной – заключённый, чех – чеченец. 4. Механистическая: автомат – авторучка, амбразура – рот, вертолёт – место для сна в карцере, велосипед – вид издевательства, керогаз – огнестрельное оружие, колёса – таблетки, поддувало – рот, маховик – кулак, насос – шприц, самосвал – вид издевательства, фуганок – доносчик, утюг – политработник в ИТУ, шлюз – выездные ворота в ИТУ, прибор – яички, трюм – карцер, припаять – добавить, разборка – выяснение отношений, подсос – нехватка, дефицит, инструмент – половой член. 5. Ботаническая: ботва – волосы, ветка – рука, дуб – рубль, дупло – анальное отверстие, завянуть – замолчать, капуста – деньги, липа – подделка, малина – притон, маслина – пуля, поганка – ложь, роза – отбитое горлышко бутылки с острыми краями, семечки – чепуха, ерунда, укроп – мужик, деревенщина. 6. Вещественная: антрацит – морфий, воздух – деньги, грязь – тушь, газ – спиртное, дым – денатурат, керосин – спиртное, компот – валюта, кровь – личное имущество, чернила – низкосортное вино, мусор – милиционер, снотворное – чугунная гирька на цепи, кистень. 7. Пространственная: дорога – канал связи, бродвей – плац, зона – колония, крыша – руководство, руководители. 8. Физическая: луна – лампочка, подогревать – поддерживать, вакуум – камера-одиночка. 9. Организационная: абвер – оперативный отдел в ИТУ, академия – тюрьма, биржа – производственная зона в колонии. 10. Звуковая: загреметь – попасть, угодить, хруст – деньги.

Кроме того, выделяется метонимическая модель, которая может частично пересекаться с описанными выше: дачник – вор, промышляющий на дачах, дырка – расстрел, дырка – женщина, крест – санчасть, столыпин – вагон для перевозки осуждённых, шашлык – кавказец, напёрсток – вид мошенничества, кулак – побои. Следует иметь в виду, что метафоризация эмотивных номинаций не является чем-то исключительным, встречающимся только в исследуемом социолекте. По данным «Русского семантического словаря» наименования лиц по тому или иному признаку манифестируют такие метафорические модели, как 1) анималистическая: букашка, выдра, гадюка, глиста, голубка, жаба, жаворонок, жеребец, кобылка, козявка, орёл, тля, червяк;

2) ботаническая: сморчок, фрукт;

3) вещественная: отбросы;

4) механистическая: кувалда, кнопка, каланча;

5) медицинская: холера;

6) артефактная: колобок, пышка, комод. Далее рассмотрим подробнее, как действуют механизмы метафорического и метонимического переноса в формировании семантики эмотивной арготической лексемы. В общем плане компонентная структура значения арготической лексемы представлена в пункте 1.3. Центральным звеном формирования эмотивности в тропеизированных лексемах является блок (Д) + (О), как и в случае с лексемами, полученными путём морфологической деривации. В то же время в словообразовательных дериватах мотивация значительно отличается от аналогичной в тропеизированных лексемах. В первом случае она формируется из значения мотивирующей основы, если формант не обладает собственными эмотивными характеристиками, кроме того, может включаться значение словообразовательного форманта. К этим двум параметрам аксиологию. обязательно лексемы, добавляется которая денотативная несёт семантика арготическую мотивированной облигаторно В тропеизированных дериватах мотивационный компонент функционирует иначе. В.В. Химик пишет о том, что «базовая модель жаргонной метафоризации – «сопоставление несопоставимого», соединение невозможного, столкновение вторичной номинации с первичной семантикой образного прототипа» (Химик 2000, 88). Мы критически рассматриваем данный тезис, поскольку критерий сопоставимости/несопоставимости весьма ненадёжный и когнитивно некорректный: нельзя подходить к метафорическому и метонимическому переносам с позиций строгого логического сходства или смежности. Метафорическое сходство и метонимическая смежность устанавливаются говорящим в ходе его креативной когнитивно-дискурсивной деятельности, и таким образом творится семантика «возможных миров». Рассмотрим действие мотивационного компонента на примере лексем словообразовательного гнезда с исходным словом мусор - милиционер, а также фразеологизма: мусор, мусорёнок, мусорило, мусорина, мусориха, мусорка, мусорник, мусорница, мусорня, мусорок, мусорочек, мусорюга, мусорский, мусоргский, мусоровоз, мусоропровод, мусор-крохобор, мусор цветной. В приведённом списке выделяются следующие виды единиц эмотивного лексикона: 1. 2. Тропеизированная лексема: мусор – сотрудник правоохранительных органов. Суффиксальные дериваты на основе тропеизированной лексемы: мусорёнок, мусорило(а), мусорина, мусорок, мусорочек, мусорюга – милиционер;

мусориха – женщина-милиционер;

мусорня, мусорьё – собират. к мусор в значении «сотрудник правоохранительных органов»;

мусорник, мусорница – отделение милиции;

мусорка – милицейская автомашина;

мусорский – прил. к мусор. 3. Сложные слова на основе тропеизированной лексемы: мусоровоз – милицейская автомашина, мусоропровод – КПП в следственном вытрезвителя. 4. 5. Контаминация изоляторе, на основе мусор-крохобор – работник лексемы:

тропеизированной мусоргский – милиционер, следящий за порядком в театре. Фразеологизмы на основе тропеизированной лексемы: мусор цветной – военнослужащий внутренних войск. Лексема мусор генерирует эмотивность за счёт следующих факторов: (1) денотативного компонента, имеющего (2) однозначно отрицательную оценку в арготической субкультуре, (3) мотивационного процесса, который сопрягает два фрейма – лицо и вещество. В терминах Дж. Лакоффа и М. Джонсона весьма подобное сопряжение может быть рассмотрено как онтологическая метафора ЧЕЛОВЕК – ВЕЩЕСТВО, причём вещество с определёнными характеристиками: бесполезное, неприятное, мешающее, от которого следует избавляться. Можно, конечно, сказать, что в данном случае имеет место «сопоставление несопоставимого», однако подобные утверждения мало конструктивны в описании лингвокогнитивного механизма метафорического переноса. Все суффиксальные дериваты отсылают к мотивирующей лексеме мусор. Лексемы мусорёнок, мусорок, мусорочек с помощью деминутивных суффиксов усиливают исходную депрециативность (от англ. depreciative – умаляющий, унизительный, уничижительный), заложенную в мотивирующей лексеме за счёт экспрессии метафоры. Формант в данном случае выполняет функцию модификатора, поскольку все основные семы, формирующие семантическую структуры лексем, уже наличествуют в мотивирующей основе (лицо, профессия – «менты», соотнесённость с образом вещества – ненужного и неприятного, презрение, отрицательная оценка). Презрение и пренебрежение в сочетании с уменьшительностью довольно распространённое явление в кодифицированном языке, которое носит название уничижительности: «УНИЧИЖИТЕЛЬНЫЙ, -ая, -ое;

-лен, льна. 1. Уничижающий, унизительный (устар.). 2. В словообразовании: относящийся к образованию существительных — имеющий оттенок презрительности сущ. или пренебрежительности, -и, ж» (СОШ). часто В в сочетании такого с уменьшительностью (напр. домишко, типчик, старушонка). У. суффикс. уничижительность, арго рода уничижительность составляет одну из характеристик, имеющих важное функциональное и субкультурное наполнение: Пистолетик не трогай, начальничек. Я вперёд успею (П. Нилин). Начальничек, брось ключи в чайничек (Росси). Причём, негативные характеристики подобных употреблений не вызывают сомнений: Всё бы хорошо, жить можно в посёлке: и вино, и бабы. Да начальничек один уж больно домогался. То ему не так, это ему не эдак. Козёл, словом (СТРА). Катафорическая связь начальничек – козёл является наглядным доказательством этого. Функцию отсылки к оценке денотата (с точки зрения эмотивности) выполняет и формант – ло/ла, ср.: лепила – сотрудник правоохранительных органов, приписывающий человеку несовершённое преступление, тот, кто лепит;

трёкало – болтливый человек, тот, кто трёкает, базарило – болтун, тот, кто много базарит. Если в рассматриваемом словообразовательном типе лексема водила – водитель не имеет негативной окраски, то прежде всего потому, что нейтрально оценивается денотат, равно как и мотивирующий глагол водить. Несколько иначе обстоит дело в отношении лексемы мусорина. В этом случае формант -ин(а), который может иметь, как известно, значение единичности (горошина) и лица (жадина), приобретает синкретичное значение, совмещая личную и вещественную семантику. К этому случаю может быть применено высказывание В.В. Химика: «<…> особенность субстандартной метафоры – синкретичная природа семантической трансформации слова, результатом которой оказывается смешанный характер содержания производного слова» (Химик 2000, 90). Эмотивный смысл подобного синкретизма в рассматриваемом примере заключается в том, что словообразовательный формант как бы отзеркаливает метаязыковую формулу метафоры ЧЕЛОВЕК – ВЕЩЕСТВО, лежащую в основе образования мотивирующей лексемы, дублирует её предикацию (X есть Y), которая соединяет два фрейма в нечто новое – прежде всего по эмотивной заряженности. Другие суффиксальные моделям дериваты русского (ср.: языка построены в его по словообразовательным (ср.: вороньё), различных (ср.:

разновидностях: мусориха (ср.: повариха), мусорня (ср.: пекарня), мусорьё мусорник бумажник), мусорский преподавательский). Лексема мусорня имеет следующие значения: 1. собир. к мусор;

2. милиция как учреждение;

3. то же, что мусор. Таким образом, первое значение является результатом словообразовательной деривации, второе значение представляет собой метонимический перенос первого значения, а в третьем случае словообразовательное значение устраняется и на первый план вновь выходит исходный смысл, полученный в результате метафоризации: Отняв с микрофона огромную волосатую лапу, он бросил в трубку ласково и душевно всё ещё бубнящему «мусорне»-полковнику: «Заткнись, гнида…» (Ф. Бутырский). Слова мусоровоз и мусоропровод создают добавочную долю эмотивности за счёт включения в метафорические механизмы новых фреймов: специального автотранспорта и приспособления в домах. Таким образом, в данных лексемах оказываются задействованными как словообразовательный механизм (то, что перевозит мусор, то есть ‘милицию’), который формирует прежде всего денотативный компонент, так и метафорический механизм (фрейм 1 – специальный автомобиль для милиции > фрейм 2 – специальный автомобиль в системе коммунального хозяйства), который формирует эмотивный компонент за счёт столкновения фреймов.

Лексема мусоргский сталкивает два фрейма – композитор и милиционер, объединённые рамками одного локуса;

в то же время в семантике лексемы сохраняется исходная метафора. Таким способом формируется специфическая черта данной лексемы: она сохраняет исходную метафоризацию, кроме того, добавляется антономазия, чем и создаётся людический (от лат. ludus – игра, забава, шутка) эффект подобной контаминации. Синкретизм семантики и контаминация языковых средств с целью достижения депрециативного и людического эффектов – весьма распространённое арготическое явление, характерное для различных социальных разновидностей. Яркой иллюстрацией этого явления может служить сочетание ментокрылый мусоршмитт – милицейский вертолёт. Словарь снабжает это выражение пометами авто, мол. (автомобильное, молодёжное) (БСРЖ), в то же время оно построено на базе арготических лексем мент и мусор. Контаминация лексем мент и винтокрылый порождает первый компонент сочетания, тогда как контаминация лексем мусор и мессершмитт – второй. Каламбурный эффект создаётся с помощью созвучия экспрессия винтокрылый/ментнокрылый, усиливается использованием и мессершмитт/мусоршмитт, в прилагательном, и в существительном синонимичных корней, а также за счёт общих культурных ассоциаций (мессершмитт – вражеский). Фразеологизм мусор цветной представляет собой выражение с аналитическим типом значения, где цветной реализует значения «сотрудник милиции в форме», уточняя таким способом семантику первого компонента. Проведённое описание способов действия механизмов метафоры и метонимии в лексемах разных типов приводит к подтверждению вывода, высказываемого метафорического метафорической исследователями переосмысления реноминации. – относительно способом двух «весьма способов и активно метафорической номинации Первым пользуются все социально-профессиональные подъязыки для обозначения некоторых реалий соответствующей субкультуры, чуждых остальному миру и поэтому не имеющих в массовом сознании специальных языковых обозначений, хотя, разумеется, они всегда могут быть обозначены описательно» (Химик 2000, 91). Второй процесс – «метафорахарактеризация», или «метафорическая реноминация», которая служит для экспрессивного, эмотивного переименования общеизвестных понятий. Мы не согласны с предложенным В.В. Химиком основанием противопоставления «реалии субкультуры/общеизвестные понятия». По нашему мнению, основное противопоставление заложено во внутренней форме используемых терминов – номинация vs. характеризация. Кроме того, данные виды метафоры можно рассматривать прежде всего как особенности механизма образования арготических лексем, а не как типологические их характеристики, поскольку в конкретных лексемах данные свойства зачастую выступают как синкретичные. Так, лексема покупатель – официальное лицо, приехавшее в пересыльную тюрьму за партией осуждённых, представляет собой пример метафоры-номинации: Желанные гости на пересылках стали покупатели, слово это всё чаще слышалось в коридорах и камерах безо всякой усмешки (А.Солженицын). Лексема олень – дурак – типичная метафора-характеризация: Ну, бля, олень, ни хрена не просекает! (СТРА). Лексема зола – ничтожная воровская добыча совмещает в себе черты номинации и характеризации. В качестве промежуточного итога описания тропеизированных арготических лексем, можно отметить следующее. Во-первых, основным способом переноса является метафора;

метонимический перенос выступает как вспомогательный и часто вместе с метафорическим. Во-вторых, метафора и метонимия вступают в сложные отношения арготическую со словообразовательным как механизмом, процесс. представляя В-третьих, номинацию синкретичный центральным звеном формирования эмотивности является блок (Д) + (О), где метафора и метонимия составляют основу действия мотивационных процессов.

В-четвёртых, метафора остаётся основным механизмом мотивации и в словообразовательных дериватах, если мотивирующая лексема представляет собой семантический дериват. В-пятых, эмотивные тропеизированные лексемы репрезентируют метафоры-характеризации, а не номинации в чистом виде, поскольку последние не обладают эмотивностью. Обобщая описание эмотивности в тропеизированных лексемах, обратимся к модусам эмотивности. Под модусами эмотивности мы понимаем способы, механизмы её создания в определённой лингвокультурной области. Предлагается следующая классификация модусов эмотивности в арготическом лексиконе. Первый блок составляет так называемый модус прямой эмотивности, сферой действия которого оказываются арготические междометия. Он назван прямым, поскольку эмоции в лексемах данного типа не называют, а выражают эмоции. Действие этого механизма подробно описано в пункте 2.2. Второй блок – модус дополнительной эмотивности, суть которого состоит в том, что он как бы дублирует, повторяет или усиливает эмотивные характеристики, заложенные в семантике мотивирующей основы. Действие этого механизма описано в пункте 2.3. Третий блок – это модус тропеизированной эмотивности, который представляет собой реализацию эмоционального отношения к предметам и явлениям в процессе переносов различного вида, прежде всего метафорического, а также метонимического. В пунктах 2.3. и 2.5. охарактеризована семантическая структура производных эмотивных лексем и арготических фразеологизмов и описаны денотативный, мотивационный и оценочный компоненты, взаимодействие которых генерирует эмотивность. В данном параграфе рассмотрим модусы эмотивности с точки зрения их содержания, опираясь на классификацию, предложенную В.В. Химиком. Материал показывает, что креативный подбор модификатора фреймовой рамки, характера скрытого сравнения формирует типовые для арготических слов модусы экспрессивности, неизменно сопряжённые с манифестацией эмотивных характеристик. Это следующие модусы: (1) снижение и вульгаризация, (2) усиление и аффектация, (3) насмешка и ирония, (4) игровая имитация, (5) романтизация и украшение (там же). 1. Снижение и вульгаризация. Данная установка наглядно реализуется в таких лексемах, как опустить, опускание, опущенный. Противопоставление верха и низа имеет общекультурный характер (Лаккофф, Джонсон 1987), однако в арго оно отмечено специфическим субкультурным наполнением, за которым стоят традиции, касты, обряды, татуировки. Именно поэтому эта оппозиция пронизывает весь арготический лексикон, а не только тропеизированную лексику: опущенка – то же, что опущенный, поднарник – забитый, униженный заключённый, загнать под нары – подчинить своей воле. Снижению служит также метафорическое опредмечивание человека: кастрюля – голова, верёвка – назойливая женщина, валенок – медлительный человек, брус – новичок в тюрьме, бублик – проститутка, одеяло – любовница. В определённой мере к снижению можно отнести «когнитивное опрощение» номинируемых явлений, в том числе через нарушение родовидовых отношений: лепить – лечить, понятие – закон (воровской), люди – профессиональные преступники, трест – шайка преступников, девушка, девочка, девица – проститутка. 2. Усиление и аффектация. Воровское арго «как бы специально приспособлено для форсированного выражения эмоций, для аффектации» (СТЛБЖ): сгореть – потерпеть неудачу, дышать (нечем) – нечем платить долг, загрунтовать – арестовать, засыпаться – потерпеть неудачу. Причём аффективное восприятие характерно не только для неприятных ситуаций: засмолить – закурить сигарету (с гашишем), убиться, улететь, въехать – войти в состояние наркотического опьянения, засадить – совершить половой акт. 3. Насмешка и ирония. В связи с данным модусом метафоры мы не можем не согласиться с В.В. Химиком, который считает, что «дополнительные коннотативные наращения насмешки, иронии, циничной бравады самым тесным образом связаны со всеми модусами экспрессивности криминальной метафоры: снижением и вульгарностью, усилением и аффектацией, и поэтому вычленение отдельных коннотаций носит условный характер, можно говорить лишь о преобладании какого-то семантического (4) компонента в сложной семантико-прагматической структуре криминонима» (Химик 2000, 121). Имитация (насмешка). В некотором смысле это продолжение насмешки и иронии, но проявляется она в ином качестве, карнавальном, в котором реализуются некоторые модели номинации, характерные именно для воровской речи. «Он Карнавальный весёлый, смех М.М. и – Бахтин признавал – амбивалентным: ликующий, одновременно насмешливый, высмеивающий, он и отрицает, и утверждает, и хоронит, и возрождает» (Бахтин 1990, 17). «На карнавальной площади – читаем мы у М.М. Бахтина – в условиях временного упразднения всех иерархических различий и барьеров между людьми и отмены некоторых норм и запретов обычной, то есть внекарнавальной, жизни создаётся особый идеальнореальный тип общения между людьми, невозможный в обычной жизни. Это вольный фамильярно-площадной контакт между людьми, не знающий никаких дистанций между ними» (там же, 21-22). Так, часто воровство представляется как нормальная деятельность. Особенность данного вида категоризации в арготической картине мира состоит в том, что воровские профессии рассматриваются в терминах фреймов обычных, некриминальных видов деятельности. Карманная кража представляется как покупка, вагонные и вокзальные кражи – как мойка и т.д. Именно в этом сопоставлении фреймов и состоит специфическая криминальная ирония: купец – карманный вор, покупать – воровать, покупка – украденный предмет;

мойщик – вагонный вор, мыть – красть в вагонах, стирать – красть ручную кладь в вагонах и на вокзалах, стирка – воровская специализация.

5. Украшательство и романтизация. На подобные особенности арго обращал внимание ещё в середине 30-х годов прошлого века Д.С. Лихачёв, приводя в одной из своих статей такой отрывок из арготического фольклора: Он поканал, а меня зачурали И в уголовку меня повели. Долго допрашивал агент с наганом: С кем ты на мокром, девчонка, была. Я же так гордо ему отвечала: Это душевная тайна моя. Он писал, что «с точки зрения исследователей воровского языка и современного русского, воровское слово есть слово, снижающее и вульгаризирующее речь. Это неверно. Речь вора всегда приподнята, с воровской точки зрения воровской язык патетичен. <…> Воровские слова употребляются как снижающие речь только в среде, не занимающейся профессиональным воровством, в среде так называемых «блатыканных» и «шпаны», к которым воры относятся с особым презрением» (Лихачёв 1992, 368-369). Именно тенденцией к романтизации и украшательству можно объяснить такие семантические переносы, как музыка – арго, блатная музыка, музыкант – человек, знающий арго. Таковы основные модусы арготической эмотивности, которые по своему содержанию распространяются на рассмотренные выше типы эмотивных лексем в арго.

2.5. Эмотивные фразеологические единицы В анализе эмотивной составляющей фразеологизмов необходимо учитывать комплекс параметров. Во-первых, это характер значения фразеологизма, обусловленный его типом. Очевидно, что в случае аналитического типа значения фразеологизма и в случае идиомы процессы мотивации будут несколько иными, равно как и в случае идиом с различной степенью семантической спаянности её компонентов. Затем это характер мотивации, лежащий в основе создания переноса. Фреймы, используемые в переосмыслении сущностей, очень важны. Далее, это денотативное значение и его место в системе лингвокультурных координат. Рассмотренный подобным образом денотат очерчивает рамки для интродукции оценочного компонента. Следовательно, эмотивный компонент предстаёт как результат взаимодействия, по существу, всех структурных составляющих его значения, а также влияния специфики типа фразеологизма. Подобное динамическое взаимодействие составляющих значение фразеологизма в определённой мере напоминает даже не текст, как об этом пишет В.Н. Телия, когда одна часть его представляет собой тему и другая – рему, а, скорее, дискурс. Рассмотрим взаимодействие компонентов фразеологизма при генерации эмотивных смыслов на примере арготических фразеологизмов с аналитическим типом значения. Названный тип значения имеет место в группе фразеологизмов с таким компонентом, как воровской: воровская мама – содержательница притона, воровская семья – группировка воров в тюрьме, воровской кусок – продукты, вещи, приобретённые на средства общака, воровское благо – поборы с работающих заключённых в пользу воров, воровской мужик – заключённый, делящийся заработком с ворами, приобретая за это их покровительство, воровская община – организация, в которую входят воровские группировки разных профессий, воровская каста – высшая организация воров-законников, воровская малина – группировка, в которую входят воры одной профессии (фразеологизмы и дефиниции из Словарей ТЛБЖ и Мильяненкова). В этих фразеологизмах компонент воровской сохраняет свое значение, а компонент, сочетающийся с ним, подвергается переосмыслению, формируя общее значение фразеологизма. Приведённые примеры наглядно иллюстрируют сложность и несовершенство лексикографического описания значения фразеологизмов в словарях арго. Ряд словарных дефиниций представляют собой причудливую смесь милицейского и воровского языков, на которую мы уже обращали внимание. Показательно в этом отношении сочетание в приведённых выше дефинициях таких слов, как группировка, заключённый, поборы, с одной стороны, и вор-законник, общак, профессия (в криминальном смысле), с другой. В целом наличие субкультурно опознавательной лексемы в качестве компонента фразеологизма позволяет говорить о положительной (нейтрально-положительной) оценке денотата. Вместе с тем нет особых оснований считать, что рассматриваемые фразеологизмы обладают ярко выраженной эмотивностью. К фразеологизмам подобного типа относятся сочетания с такими компонентами, как держать – воровать, брать – воровать, гнать – обманывать и некоторыми другими. Например: держать бан (майдан) – воровать на вокзале, держать садку – совершать кражу на остановках, во время посадки в транспорт, держать тучу (тучку) – совершать кражи на рынке, держать проезд – воровать в городском транспорте. В перечисленных выше примерах глагол держать имеет значение «воровать в определённом месте», а существительное конкретизирует это место. Следующая группа – фразеологизмы с глаголом брать, в которых он имеет значение «воровать», а существительное с предлогом на называет инструмент, предмет, способ воровства: брать на малину – обокрасть предварительно усыплённую жертву, брать на хомут – грабить задушенную или потерявшую сознание жертву, брать на бугай (бугая) – грабить или обворовывать жертву с помощью бугая – подброшенного кошелька или бумажника, брать на сквозняк – убегать с украденными вещами, используя проходные дворы, брать на пластырь - совершать квартирную кражу, проникая через окно, выдавленное с помощью пластыря, брать на гоп-стоп – грабить (гоп-стоп – грабёж, разбой), брать на вздёржку – совершать карманную кражу вслепую, выхватив часть денежных купюр.

В то же время необходимо учитывать семантические преобразования, имеющие место в подобных фразеологизмах. К фразеологизмам приведённой выше группы по внешним признакам можно было отнести и такие, как пахан постели, пахан стола. В них общим компонентом является пахан, имеющий в арго положительные коннотации. В структуру его значения входят следующие лексико-семантические варианты: 1. опытный вор-наставник;

2. содержатель воровского притона;

3. главарь преступной группировки;

4. авторитетный вор в законе;

5. третейский судья на сходке. Однако исходным пунктом интерпретации названных фразеологизмов должно быть денотативное значение. У первого фразеологизма это «заключённый, отвечающий за заправку постелей», и во втором – «заключённый, отвечающий за уборку стола и мытьё посуды». Таким образом, общая сема «лидерство» в структуре значения лексикосемантических вариантов лексемы пахан видоизменилась и превратилась в денотативную сему «заключённый, отвечающий за определённый вид деятельности». Поскольку в криминальной субкультуре подобные виды деятельности не пользуются уважением, то и оценочный компонент значения является отрицательным, а эмотивный компонент заключает в себе насмешливо-пренебрежительное отношение, создающееся за счёт контраста значений лидерства и несущественности, смехотворной незначительности тех сфер деятельности, в которых это лидерство реализуется. Итак, эти фразеологизмы также могут быть отнесены к фразеологизмам с аналитическим типом значения, поскольку имеет место переосмысление не всего выражения, а одного из компонентов. Однако в отличие от фразеологизмов с компонентом воровской, в которых последний сохраняет свои арготические коннотации, во фразеологизмах с компонентом пахан произошло изменение оценочности и эмотивности именно за счёт изменений в семантике данного компонента фразеологизма. Интерпретация эмотивного компонента в значительной мере зависит от вида переосмысления, характеризующего тот или иной фразеологизм или группу фразеологизмов.

Типология механизмов переосмысления представлена в работе А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского (Baranov, Dobrovol’skij 1998). Так, фразеологизмы с компонентами воровской, держать, брать могут быть отнесены к частичному переосмыслению. Такое переосмысление в значительной мере опирается на характер включённых в его состав компонентов. Приведём ещё ряд примеров подобного переосмысления: гнилой базар – бесполезный, вредный разговор, травить баланду – говорить чепуху, вести пустой разговор (травить – прост. заниматься болтовнёй, рассказывать небылицы), баклан породистый – осуждённый за злостное хулиганство (баклан – хулиган), замочить технически – представить убийство как естественную смерть или несчастный случай (замочить – убить), качаться в киче – отбывать срок в местах лишения свободы (кича – тюрьма), игра на телеграф – игра в карты с применением шулерских условных знаков. В приведённых фразеологизмах компоненты гнилой, травить позволяют интерпретировать оценочный компонент как отрицательный и эмотивный – как выражение пренебрежения, неприятия. Замочить технически скорее может быть интерпретирован как позитивно окрашенный и со значением уважения как проявление эмотивности. Последние два фразеологизма, скорее всего, эмотивно не окрашены или их оценка и эмотивность будут носить флуктуирующий характер. Некоторые виды переосмысления, в силу их характера, облигаторно эмотивно нагружены. Так, С.И. Красса предлагает дополнить виды переосмысления, разработанные А.Н. Барановым и Д.О. Добровольским. К одному из дополнений относится так называемое переосмыслениеэнантиосемия: нюхать ландыши – вдыхать миазмы и поздравить с добрым утром – совершить кражу или ограбить утром. В подобных фразеологизмах экспрессивный эффект является следствием столкновения мотивационного и денотативного компонентов. В результате говорящий выражает своё отношение к денотату в цинично-насмешливой манере.

Характер насмешки имеет проявление эмотивности и в случае так называемого неденотативного переосмысления. Например, сарай на привязи – троллейбус, демонстрирует пренебрежительное отношение путём столкновения образа и денотата по семам комфортности и мобильности (сарай – транспортное средство;

транспортное средство – привязь, ограничивающее его мобильность). Кроме того, экспрессивность создаётся также и за счёт абсурдизации образа, достигаемой при помощи соединения несоединимого (помещение/животное), входящего в столкновение с денотатом (транспортного средство). Ирония, незлая насмешка – редкое явление в арго. К таким проявлениям можно отнести фразеологизмы блатной шарик – солнце, армянский бронепоезд – железнодорожные цистерны с вином. Для арго характерен совсем иной эмоциональный заряд, который наглядно демонстрируют фразеологизмы в рамках арготического дискурса: Ты, ёрш, дармовик опомоенный! Крутишь вагранку? Гуливаном, горлохватом набушмачился, а пацаны гнут осину? Отловим, падла, глухой форшмак на воле заделаем: козлом будешь, гарнир захаваешь, станешь верзать квасом. Понял! Паханы. Козырные. Корпус фразеологизмов в плане эмотивности так же, как и в случае лексем, распадается на две неравные части – фразеология эмоций и эмотивная фразеология. Всего было проанализировано 1203 фразеологические единицы, извлечённые методом сплошной выборки из словарей арго. Фразеологизмов, обозначающих эмоции, в нашем материале 25 единиц, или 2% от общего количества. Фразеологизмы данной разновидности называют следующие эмоции: 1. страх: елозить очком, ловить мандраж, метать икру, очко не железное, очко жим-жим, очко слиплось, очко играет, очком гвозди рвать (дёргать), шёпот звёзд, обломать рога;

2. спокойствие: по барабану, держать стойку;

3. 4. 5.

аффект, гнев: загнать в бутылку (пузырёк), вальты накрыли (гуляют), слететь с катушек;

удовольствие: кайф ловить;

неудовольствие: кайф сорвать;

душу обосрать;

активное выражение неудовольствия: дать звона, взять в ебистос, взъёбку дать, дать шороху, брызгать слюнями, рассольчик слить.

Лексема кайф занимает особое место в арготических манифестациях ощущений и настроений. Кроме названных, она встречается во фразеологизмах кайф бычий – состояние сильного опьянения от наркотиков или алкоголя, кайф контактный – психоэмоциональное состояние, напоминающее опийное опьянение;

появляется, когда наркоман только пришёл в группу наркоманов. Кайф можно ловить, поймать, уловить, сорвать, обломить, держать. Фразеологизмы эмоций характеризуются преобладанием единиц процессуального характера, причём процесс, как правило, предполагает активное действие или воздействие. Только у двух фразеологизмов форма имеет отымённое происхождение: шёпот звёзд (именное сочетание) и по барабану (отымённый по адвербиальный представляют фразеологизм). собой или Остальные глагольное фразеологизмы форме словосочетание (таких фразеологизмов большинство), или предикативное сочетание: очко не железное, очко жим-жим, очко на ноль. Глагольные фразеологизмы называют не только эмоциональные состояния, но и эмоциональные воздействия: обломать рога – запугать, усмирить, кайф сорвать, душу обосрать – испортить настроение, загнать в бутылку (пузырёк) – довести до состояния аффекта. Фразеологизмов, выражающих эмотивное отношение, в нашем материале 120 единиц, или 10% от общего числа фразеологизмов, извлечённых из корпуса словарей. Эмотивные фразеологизмы, как и арготическая фразеология в целом, характеризуется доминированием единиц процессуальной семантики. Так, соотношение непроцессуальных и процессуальных фразеологизмов составляет 1:4, что свидетельствует о деятельностном проявлении эмоционального отношения, манифестируемого арготической фразеологией. В эмотивной арготической фразеологии выделяются следующие лексико-тематические группировки: 1. (Воз) действие: а) физическое, в том числе избиение, истязание, издевательство: банки ставить, дать пачку, набить обручи, налить как богатому (по-богатому), начистить хрюкало (хрюкальник, пятак), прописку делать, рога ломать, заделать пасхального (рождественского) гуся (с рихтовкой), ввести наркоз, вправить мозги, оторвать хвост, проветрить мозги, пустить под молотки, сделать бульдога, смазать чердак. б) сексуальное: врезать шершавого, загнать дурака под кожу, натянуть на болт, палку кинуть (вставить), посадить на болт (штык, кол), поставить градусник (пистон), ударить по рубцу, толкнуть шлямбур, вспахать целину, трухнуть на ляжки, в туза харить, ломать целку, конец мочить, запустить дурашку, играть на гитаре, нож поточить, надуть барабан, порвать очко, лохматый сейф взломать. Обычное явление для арго в целом, равно как и для арготической фразеологии – циничное, издевательское, Характерным в грубо этом сниженное смысле видение предметов и явлений. является эмоциональное отношение, формируемое мотивационным компонентном в группе фразеологизмов с общим значением «половой акт». Таким же циничным выглядит и образная составляющая фразеологизмов со значением избиения. в) психологическое: дать по рогам, обломать рога, дать по ушам, катить бочку (шары), права качать, буром переть;

2. Процессы, состояния различного характера: рогами упираться, рогом переть – добросовестно работать, оттягивать на себя – брать ответственность за чужие преступления, сидеть на параше – быть презираемым, рога мочить – лезть не в своё дело, очко рвать, дыбать на цырлах, вилять (вертеть) хвостом – заискивать, искать у татарина (цыгана) кобылу – заниматься бесполезным делом, понт бить – набивать себе цену, мотать душу – допрашивать, залупу сосать – остаться ни с чем, куликать (кумекать) по-свойски – понимать воровской жаргон, забить член – проигнорировать, крутить поганку – совершать подлость. Среди них значительное место занимают фразеологизмы со значением доноса: быть телефоном, бить хвостом, сдать в ломбард, сдать за всю масть, выпустить пар изо рта, открыть жалюзи. 3. Лицо: а) милиционер: волк позорный, красная шапочка, тухлый мент (мусор, мусорюга), умный мамонт;

б) вор, заключённый: рог зоны, волк тряпочный;

в) не вор, фраер: фраер порченый, фраер битый, фраер захарчёванный, фраер набушмаченный;

г) человек, характеризующий по определённому признаку: братское чувырло, гондон штопаный, ломом подпоясанный, цветок мохнатки (шахны), армянская королева, гудок мешаный, молочные братья, крыша течёт (поехала). д) собрание лиц, организации: цыганский профсоюз, чёртова рота, сучий парламент;

е) женщина: баба первого сорта, баба с яйцами. 6. Локативы: голубой огонёк, дворец бракосочетания – место сбора гомосексуалистов, женский монастырь – камера-одиночка для доносчиков, куток сучий – камера, в которой содержатся сотрудничающие с администрацией. 7. Вещества: грузинский веник – чай низкого сорта. В целом к эмотивной стороне арготической фразеологии можно отнести особенность, характерную для арго в целом: «Эмоциональноэкспрессивная сторона воровского слова, несмотря на свою развитость, качественно бедна, неглубока и чрезвычайно однообразна» (Лихачёв 1992, 368). В то же время фразеология позволяет выделить определённый набор основных образов, когнитивных моделей, которые кладутся в основу механизма действия мотивационного компонента. К таким моделям мы относим следующие: 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. анималистическая модель (фразеологизмы типа вилять хвостом, механистическая (производственная) модель (фразеологизмы гастрономическая модель (фразеологизмы типа налить как медицинская модель (фразеологизмы типа ввести наркоз, физиологическая модель (фразеологизмы типа душу обосрать, бытовая модель (фразеологизмы типа крыша течёт, искать у организационная модель (фразеологизмы типа дворец держать стойку, щёлкать клювом);

типа открыть жалюзи, катить бочку, пустить под молоток);

богатому, гуляш по почкам, заделать пасхального гуся);

поставить градусник, мохнаткин прыщ, ставить банки);

выпустить пар изо рта, сидеть на параше);

татарина кобылу, масло бить, спустить полкана);

бракосочетания, цыганский профсоюз, сучий парламент);

комбинированная модель (фразеологизмы типа очком гвозди дёргать – объединение медицинской и механистической моделей, рассольчик слить – объединение гастрономической, механистической и физиологической моделей, начистить хрюкало – объединение анималистической, физиологической и бытовой моделей). Использование названных моделей в целом строится на таких же экспрессивных имитации модусах, как и в случае как образования правило, эмотивной негативного тропеизированной лексики. Модусы снижения, вульгаризации, насмешки и служат средством выражения, отношения, которое сопровождается эмоциями презрительности, гнева, раздражения и издевательской насмешки. Модус романтизации не находит выражения в эмотивной арготической фразеологии, что также весьма показательно. Таким образом, эмотивная нагруженность арготических фразеологизмов определяется сложным взаимодействием денотативного, мотивационного и оценочного компонентов. Причём интерпретация как самих макрокомпонентов, так и их составляющих должна опираться на особенности субкультуры арго.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.