WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

Цыбулевская Анна Васильевна ЭМОТИВНЫЙ АРГОТИЧЕСКИЙ ЛЕКСИКОН 10.02.19 – теория языка Диссертация на соискание учёной степени кандидата

филологических наук

Научный руководитель доктор филологических наук профессор В.М. Грязнова Ставрополь – 2005 Оглавление Введение...............................................................................................................3 Глава 1. Социолингвистические и психологические аспекты анализа эмотивного лексикона.........................................................................................9 1.1. Параметризация арго в современной лингвистике...................................9 1.2. Психология эмоций в аспекте их языковой манифестации...................25 1.3. Эмотивность и эмотивные единицы в арго..............................................40 Выводы по 1 главе.............................................................................................60 Глава 2. Типология эмотивных арготических единиц...................................63 2.1. Когнитивно-идеографическое описание арготического лексикона и эмотивность........................................................................................................63 2.2. Междометия как эмотивные арготические единицы..............................74 2.3. Производные эмотивные лексемы в арго.................................................90 2.3.1. Словообразование русского арго в отечественной лингвистике..90 2.3.2. Структурно-семантические особенности эмотивных дериватов..98 2.3.3. Эмотивные мотивированные лексемы в корпусе словаря...........108 2.4. Тропеизированные эмотивные лексемы................................................117 2.5. Эмотивные фразеологические единицы.................................................133 Выводы по 2 главе...........................................................................................143 Заключение.......................................................................................................146 Библиографический список............................................................................156 Список источников эмпирического материала............................................ Введение В диссертации рассматривается проблема эмотивности на материале социальной разновидности языка, которая в общем виде можно быть охарактеризована как «язык криминальных элементов». Для наименования данной разновидности в работе используется термин арго. Несмотря на его неоднозначность диалектологии, в контексте арго всё социолингвистики более и социальной в практике термин закрепляется лингвистических исследований и лексикографических описаний именно за этой социальной разновидностью языка. Актуальность диссертации вытекает из ряда факторов. Во-первых, в последние годы усилился интерес к различным аспектам строения и функционирования социальных диалектов. В работах, Э.М. Береговской, В.Б. Быкова, М.А. Грачёва, В.С. Елистратова, Л.П.Крысина, В.А. Саляева, В.В. Химика, В.А. Хомякова исследуются происхождение, формирование и функционирование арго и жаргонов, их взаимодействие и переход в другие формы национального языка, типологические черты социальных диалектов;

рассматриваются функциональные характеристики арготической лексики, зоофитоморфизмы, социальные диалекты в современной прессе, фразеология русского арго. Таким образом, появился определённый теоретический задел разноаспектного исследования арго, в то же время остаётся много нерешённых проблем. Во-вторых, в целом словарь арго в аспекте эмотивности специально не исследовался. В то же время Д.С. Лихачёв отмечал, что «воровской язык, вернее словарь, включает в себя всю воровскую идеологию, все коллективные представления и коллективные эмоции». Таким образом, задача изучения эмотивных арготических единиц актуальна не только в собственно лингвистическом, но и в социокультурном аспекте. В-третьих, этап непрофессионального лексикографирования арготической речевой стихии постепенно уходит в прошлое. Появление «Словаря русского арго» В.С. Елистратова, «Большого словаря русского жаргона» В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной, «Словаря тысячелетнего русского арго» М.А. Грачёва, других лексикографических работ позволяет проводить исследования на заслуживающем доверия словарном материале. Вместе с тем материалы названных и других словарей не подверглись интенсивной лингвистической рефлексии, в должной мере не использован их информационной ресурс. Объектом исследования является эмотивный арготический лексикон. Предметом исследования является состав эмотивного арготического лексикона, способы манифестации эмоций и эмоционального отношения, специфика изображения эмоций в семантическом, прагматическом и аксиологическом аспектах. Гипотеза исследования состоит в том, что арго обладает особым лексиконом, в котором реализуется эмотивная функция социального диалекта. В этот лексикон входят лексические единицы, различные по частеречной принадлежности, единицы. способам Эмотивный образования, лексикон образом а также фразеологические отношении к репрезентирует экспрессивную характеристики социального диалекта, проявляющиеся в эмоциональном реалиям, эксплицируя таким аксиологию арготической языковой картины мира. Целью диссертации является систематическое описание эмотивных единиц словаря арго в аспекте их социолингвистических, психолингвистических и семантико-прагматических характеристик. Задачи, решаемые в диссертации, следующие: • уточнение статуса арго в отечественной и зарубежной лингвистике и рассмотрение данного социолекта как эмотивного языкового пространства;

• методологическая рефлексия над теоретическими конструктами, конституирующими эмотивность арго как проблемное поле социолингвистики;

• разработка модели анализа эмотивных арготических единиц;

• описание структуры значения междометий, эмотивных дериватов, тропеизированных и фразеологических арготических единиц, составляющих эмотивный арготический лексикон;

• определение места и роли эмотивного компонента в семантике единиц словаря разного типа;

• проведение когнитивно-идеографической классификации лексикона арго с позиции эмотивности;

• выявление особенностей эмотивного арготического лексикона как фрагмента языковой картины мира, репрезентированной социолектом. Теоретическую основу исследования составили труды и идеи учёных: в области социолингвистики и социальной диалектологии – И.А. Бодуэна де Куртенэ, В.Д. Бондалетова, В.С. Елистратова, В.М. Жирмунского, Л.П. Крысина, Б.А. Серебренникова, Л.И. Скворцова, А.Д. Швейцера;

в области аргологии и жаргоноведения – Э.М. Береговской, М.А. Грачёва, В.С. Елистратова, С.И. Крассы, Д.С. Лихачёва, В.В. Химика, В.А. Хомякова;

в области психологии эмоций – Г.М. Бреслава, А.Н. Леонтьева, К. Изарда, С.Л. Рубинштейна, П.В. Симонова, Ч.А. Измайлова и А.М. Черноризова;

в области лингвистики эмоций и теории экспрессивности: Ю.Д. Апресяна, Л.Г. Бабенко, В.Н. Телия, В.И. Шаховского;

в области лингвистической семантики – И.М. Кобозевой, Л.А. Новикова, Е.С. Кубряковой, А.А. Уфимцевой;

в области фоносемантики – А.П. Журавлёва, В.В. Левицкого;

в области когнитивной лингвистики – А.Н. Баранова, Дж. Лакоффа, М. Минского. Эмпирическая база исследования представляет собой выборку из словарей арго, иных источников некодифицированной лексики, словарей литературного языка, текстов художественной литературы, включающих употребление арготических единиц. Основными источниками арготической лексики в диссертации являются следующие словари: «Словарь блатного воровского жаргона» Д.С. Балдаева, «Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов» В.Б. Быкова, «Словарь тысячелетнего русского арго» М.А. Грачёва, «Словарь русского арго» В.С. Елистратова, «Большой словарь русского жаргона» В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной, «Словарь блатного и лагерного жаргона (южная феня)» А.А. Сидорова, В «Словарь работе тюремно-лагерно-блатного следующие жаргона: и Речевой и графический портрет советской тюрьмы» и другие источники. применялись методы методики исследования: • сплошной и частичной выборки лексем и фразеологизмов из арготических и жаргонных словарей – при формировании эмпирического корпуса эмотивного арготического лексикона;

• • макрокомпонентного и компонентного анализа – при исследовании структуры значения исследуемых единиц;

когнитивного и идеографического моделирования – с целью построения идеографической схемы арготического лексикона и моделирования различных её сфер в терминах фреймовой семантики;

• метафорического анализа – для экспликации когнитивных метафор, на которых базируются тропеизированные лексемы и фразеологизмы;

• компьютерного междометиями;

• статистические методы – в ходе анализа количественных параметров исследуемых явлений Кроме того, в работе применяются общенаучные приемы и методы наблюдения и сравнения, дедукции и индукции, обобщения и идеализации, анализа и синтеза. анализа – в целях исследования фоносемантического эффекта, производимого арготическими Новизна диссертации заключается в том, что в ней в комплексе рассмотрены типологические, структурно-семантические и идеографические характеристики эмотивной лексики арго, описаны механизмы формирования эмотивного компонента разнотиповых единиц словаря, репрезентирующих специфический фрагмент языковой картины мира. Теоретическая значимость исследования состоит в том, что в нём уточнены представления о смысловой структуре эмотивных языковых единиц, об особенностях проявления категории эмотивности в социальной разновидности языка, об аффективных сторонах маргинальной языковой личности, предложены новые теоретические конструкты для характеристики эмотивного лексикона социолекта. Практическая ценность диссертации состоит в том, что её отдельные результаты могут найти применение в лексикографическом описании некодифицированных форм русского языка, использоваться социологами, психологами и криминологами. В лингводидактическом аспекте положения диссертации и её части могут быть положены в основу курсов по выбору и дисциплин специализации образовательных программ подготовки лингвистов, психологов и юристов. На защиту выносятся следующие положения: 1. являются Вербальные способы выражения эмоций в социолекте культуроспецифичными, поскольку содержание сознания носителя разных форм существования языка (а следовательно и культур) специфично и социальные образы сознания не отображают идентично эквивалентные культурные предметы. 2. способов социума. Специфика выражения изображения эмоций, их содержания и обусловлена субкультурными стереотипами, особенностями менталитета и коммуникативными правилами данного 3.

Эмоциональная оценка языковых единиц арго детерминирована субкультурной аксиологией. Арготическая эмотивная картина мира оказывается весьма интенсивной по экспрессии, но бедной по содержанию. Эмоции, выражаемые арго, не отличаются разнообразием, господствуют положительные и отрицательные эмоции в нерасчленённых эмоциональных переживаниях. В целом доминирует отрицательная эмоциональная оценка. Основные результаты работы прошли апробацию в ходе 44-ой, 45-ой и 50-ой ежегодных научно-методических конференций в Ставропольском государственном университете (Ставрополь 2000, 2001, 2005), Международной научной конференции «Классическое лингвистическое образование в современном мультикультурном пространстве» (Москва – Пятигорск 2004), опубликованы в сборниках научных статей кафедры русского языка и литературы Московского социально-педагогического института (Москва 2001, 2002), сборнике научных трудов СевероОсетинского государственного университета (Владикавказ 2002). Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения и библиографического списка. Первая глава «Социолектный и психологический аспекты анализа эмотивного лексикона» представляет общую характеристику арго как социолингвистического и эмотивного феномена, эксплицирует методы и приёмы анализа эмпирического материала. Вторая глава «Типология эмотивных арготических единиц» описывает различные виды арготических единиц, содержащих эмотивный компонент.

Глава 1. Социолингвистические и психологические аспекты анализа эмотивного лексикона 1.1. Параметризация арго в современной лингвистике Социолингвистика, несмотря на перспективные наработки в исследовании некодифицированных разновидностей языка, полученные за последние 10-15 лет, в понимании арго остаётся в целом на традиционных позициях. Нужно отметить, что многое в этих положениях уже не соответствует современному уровню теоретического осмысления и анализа эмпирического материала той или иной социальной разновидности речи. Показательным в этом смысле является определение социального диалекта (социолекта) в учебнике «Социолингвистика»: «Социолектом называют совокупность языковых особенностей, присущих какой-либо социальной группе» (Беликов, Крысин, 2001, 47). Как видим, данное определение, оставаясь верным в широком понимании социолекта, вызывает ряд вопросов, возражений и уточнений, которые как раз и задают новый формат для параметризации социального диалекта в целом и арго в частности. В то время как некоторые исследователи отмечают сокращение количества работ, посвящённых молодёжной разговорной речи (Бабина, 2002), интерес к арго остаётся стабильно высоким. Именно арго является тем полигоном социальной диалектологии, на котором отрабатываются те или иные её концептуальные положения. При ретроспективном рассмотрении истории исследования некодифицированных разновидностей речи в отечественной лингвистике, можно выделить следующие этапы. Первый этап относится к XIX веку. Именно в это период начинается целенаправленное изучение данных разновидностей. В основном – в виде лексикографических описаний языка воров, нищих, бродячих торговцев и ремесленников. Обзор лексикографических работ приводит И.А. Бодуэн де Куртенэ в статье «Воровской язык», написанной для энциклопедии Брокгауза и Ефрона, где упоминаются имена К. Тихонравова, Ф. Николайчика, В. Иванова, С. Микуцкого, Ф. Сцепуры, С. Черепанова. Данный список можно увеличить за счёт источников, приведённых в библиографии А.Ю. Плуцера-Сарно: А. Пискарёв, Н. Смирнов (ПлуцерСарно 2000). Кроме того, необходимо отметить вклад В.И. Даля в разработку исследуемой проблемы (Даль 1990), который монографически описан в работе В.Д. Бондалетова (Бондалетов 2004). Второй этап (конец XIX – начало ХХ века) характеризуется сочетанием лексикографических работ и теоретических исследований. Как пишет А.Ю. Плуцер-Сарно, «бум лексикографирования воровской речи в России начинается в 1908 году с выходом словаря В.Ф. Трахтенберга» (Плуцер-Сарно 2000, 209). Другие словари (В. Лебедева, В. Попова, С. Потапова) не имеют ценности, поскольку «так получилось, что все последующие “составители” просто переписывали его (В.Ф. Трахтенберга) словарь как самый известный и популярный, затем ставили своё имя (на титульном листе) и сдавали книгу в печать. Традиции плагиата в области лексикографии были заложены именно в 1910-1920 гг.» (там же). Словарь В.Ф. Трахтенберга известен и тем, что предисловие к нему написал И.А. Бодуэн де Куртенэ. В этой работе, а также в статьях энциклопедии Брокгауза и Ефрона «Язык и языки», «Воровской язык» он заложил основы аргологии. И.А. Бодуэн де Куртенэ представил следующую классификацию социальных диалектов и местных говоров: «Говоры или диалекты известного языкового общества, считаемого однородным, иначе говоря, языковой области, составляющей по отношению к языку одно сплошное целое, делятся и группируются в двух направлениях: 1) в направлении “горизонтальном”, географически, топографически, как говоры разных местностей;

2) в направлении “вертикальном”, в виде “наслоений”, т.е. как разнообразные видоизменения того же местного говора по классам общества, по занятиям и образу жизни, по сословиям и т.п.» (Бодуэн де Куртенэ, Брокгауз и Ефрон). Кроме того, он характеризует воровской язык как «вымышленный, условный язык, на котором изъясняются между собой лица, занимающиеся мошенничеством, нищенством и т.п.;

наряду с ним и отчасти с ним переплетаясь стоят условные языки матросов, рудокопов, извозчиков, проституток» (там же). Третий этап охватывает 20-30 годы ХХ века. В это время появляются работы В.М. Жирмунского, С. Копорского, Б.А. Ларина, Д.С. Лихачёва, Е.Д. Поливанова, А.М. Селищева, В.В. Стратена. В работах Д.С. Лихачёва рассмотрены черты арго в широком социологическом и культурологическом контекстах;

А.М. Селищев исследовал изменения в языке, вызванные революцией;

Б.А. Ларин поднял вопрос о социальном многоголосии города;

Е.Д. Поливанов заложил основы социальной диалектологии как предметной области;

В.В. Стратен и С.А. Копорский рассматривали арго и арготизмы в нормативном аспекте, как одну из проблем культуры речи. Наиболее заметный вклад в теорию социальной диалектологии в данный период внесла работа В.М. Жирмунского «Национальный язык и социальные диалекты». Согласно концепции В.М. Жирмунского, диалекты и арго «не являются социальными диалектами в строгом смысле» поскольку развиваются в рамках того или иного языка и диалекта «как лексика и фразеология социального назначения» (Жирмунский 1936, 21). В 30-е годы ХХ века завершается работа над «Толковым словарём русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова, в котором находят кодифицированное выражение нормы русского языка. Кроме того, общая политическая обстановка в стране не способствует изучению социальных разновидностей речи. Поэтому со второй половины 30-х и до начала 60-х годов в отечественной лингвистике не появляется заметных работ по социальным диалектам.

Четвёртый этап ограничен временными рамками с середины 60-х по конец 80-х годов. В этот период в работах В.А. Аврорина, В.Д. Бондалетова, Б.А. Серебренникова, Л.И. Скворцова и других разрабатываются проблемы типологии социальных разновидностей речи, изучаются условные языки ремесленников и торговцев, в ряде диссертационных исследований подвергаются анализу молодёжные и студенческие жаргоны, влияние жаргонов на городское просторечие. Институализации социальной диалектологии как разновидности социальной лингвистики способствовало исследование социальной дифференциации других языков, в частности английского, в трудах Т.М. Беляевой, В.А. Хомякова, М.М. Маковского, А.Д. Швейцера и других. Своеобразным итогом данного периода являются дефиниции основных социальных разновидностей речи в энциклопедиях и словарях. Л.И. Скворцов в «Большой Советской энциклопедии» так характеризует основные термины: «Арго (франц. argot), речь социально или профессионально обособленных групп и сообществ. В отличие от жаргона, А. имеет профессиональную прикреплённость. В связи с этим говорят иногда об А. актёров, охотников, музыкантов и т. п. Исторически восходит к речи бродячих торговцев, ремесленников. Строго говоря, А. — язык деклассированных групп общества, язык воров, бродяг и нищих. А. не составляет самостоятельной системы и сводится к специфическому словоупотреблению в пределах общего языка. А. взаимодействует с жаргоном и просторечием, образуя специальный лексический пласт — сленг. См. Арготизмы. Жаргон (французское jargon, предположительно от галло-романского gargone — болтовня), социальный диалект;

отличается от общеразговорного языка специфической лексикой и экспрессивностью оборотов, но не обладает собственной фонетической и грамматической системой. Развивается в среде более или менее замкнутых коллективов: школьников, студентов, военнослужащих, различных профессиональных групп. Эти Ж. не следует смешивать с профессиональными языками, которые характеризуются сильно развитой и довольно точной терминологией того или иного ремесла, отрасли техники, а также и от «воровских жаргонов», языка деклассированных, преступных элементов общества. Ж. лексически и стилистически разнородны, отличаются неустойчивостью и быстротой сменяемости наиболее ходовой лексики. Например, в середине 19 в. в значении «исчезнуть» говорили «стушеваться», а в 20 в. сначала «смыться», а затем «слинять», «выцвесть». Ж. проникают в художественную литературу для речевой характеристики героев. Кроме Ж., возникающих на базе общенародного языка, существуют Ж., которые появляются в результате общения разноязычного населения в пограничных областях или в местах скопления разнонационального населения, например в морских портах. См. Сленг и Арго (Скворцов 1970, 181;

1972, 122). Приведём дефиницию термина арготизм: «Арготизмы (франц., argotisme), слова и выражения разговорной речи, заимствованные из различных социальных, профессиональных диалектов. В семантически преобразованном виде используются в просторечии и сленге, сохраняя в них яркую экспрессивную окраску. В языке художественной литературы А. применяются как средство стилистической характеристики, главным образом в речи персонажей, а также в авторской речи при «сказовой» манере повествования. Обращение к А. в русской литературе 19 — начала 20 вв. носило исключительно этнографический характер (В. В. Крестовский, Н. Г. Помяловский, Ф. М. Достоевский, В. А. Гиляровский и др.). В 20—30-е гг. 20 в. А. употреблялись авторами, пишущими с установкой на просторечно-сниженный стиль (И. Бабель, М. Зощенко и др.). Критикой тех лет А. не всегда справедливо расценивались как простое искажение и засорение литературного языка. В современной литературе А. используются писателями и переводчиками для отражения реалистической речевой характеристики образа и просторечно-жаргонной стихии языка. Широко применяются А. в современной западной литературе (особенно в США) (Скворцов 1970, 121-122).

Сопоставляя приведённые дефиниции, мы наблюдаем стремление разграничить арго и жаргоны, однако это разделение лишь декларируется, а не проводится по существу. Подобное неразграничение понятий наглядно демонстрирует и «Толковый словарь иностранных слов»: ЖАРГОН, а, м. [фр. jargon]. Речь социально или профессионально замкнутой группы, отличающаяся от общеупотребительного языка специфичными словами и оборотами. Жаргонный — относящийся к жаргону, жаргонам. Ср. арго, диалект, идиолект, койне, сленг, социолект. АРГО, нескл., с. [фр. argot]. Речь социально или профессионально замкнутых групп. Воровское а. А. плотников. Говорить на а. Арготический — свойственный а. Ср. диалект, жаргон, идиолект, койне, сленг, социолект (Крысин 2001, 252;

75). Такое же неразграничение имеет место и в словаре О.С. Ахмановой, где арго означает то же, что и жаргон, однако, в отличие от последнего, не имеет пейоративной окраски (Ахманова 2004). Стремление разграничить схожие термины наблюдается в типологиях социальных разновидностей речи, предложенных Ст. Стойковым и В.Д. Бондалетовым. Ст. Стойков строит свою классификацию социально-речевых стилей на материале болгарского языка на разных, порой перекрещивающихся, основаниях. Кладя в основу деления тайность и нетайность, историческую связь и преемственность, отношение к литературному языку, различия по составу, функциям и употреблению, он говорит, во-первых, о тайных говорах (условных языках, арго), во-вторых, о групповых, или корпоративных говорах, «известных под общим названием сленг», и, втретьих, о профессионально- классовых говорах (Стойков 1957). В.Д. Бондалетов (преимущественно интересующийся судьбой старых русских языковым профессионально-условных признакам и условиям «языков» в их отношении выделяет: к а) территориальным говорам) на основании различий по природе, назначению, функционирования собственно профессиональное арго (точнее – лексические системы), б) групповые, или корпоративные, арго, в) условно-профессиональные арго и др. (Бондалетов 1965). Он дифференцирует понятия арго и жаргон, определяя последний идеи «как параллельный нежаргонному двух и арго ряд слов и выражений, Бондалетов – арго Арго синонимичных придерживается профессиональных первичному, групп ряду». видов В.Д. арго разграничения деклассированных.

деклассированных, «блатная музыка», по мнению ученого, выполняет не только криптофорную, но и экспрессивно-оценочную функцию, а также служит знаком принадлежности к изолированному и асоциальному сообществу. Следует отметить, что отмеченные различия интересовали исследователей не только во второй половине ХХ века и не только в России. «Специфическим отличием арго от других видов жаргона, – писал в тридцатые годы прошлого века В.М. Жирмунский, – является его профессиональная функция: в то время как <...> корпоративные жаргоны являются своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной принципам эмоциональной экспрессивности;

арго, которым пользуются нищие, воры, бродячие торговцы и ремесленники, служит орудием их профессиональной деятельности, самозащиты и борьбы против остального общества» (Жирмунский 1936, 119). Ш. Балли настаивал на различении жаргонов и арго во французском языке. По мнению Ш. Балли, такие формы речи, как жаргон и арго, в их «естественной функции» противопоставлены друг другу. Жаргон – это непонятный, тайный язык замкнутого круга людей, тогда как арго – это всего лишь крайняя форма фамильярной речи, характеризующаяся яркостью социальной окраски и тем, что находится в обществе под запретом, т.к. считается неприличным (Балли 1961, 278). Диада арго/жаргон под влиянием исследования некодифицированных форм в английском языке становится триадой арго/жаргон/сленг. В отличие от жаргона и арго термин сленг в русской лексикологии появился относительно недавно. «Большая советская энциклопедия» характеризует его следующим образом: «Сленг, слэнг (англ. slang), экспрессивно и эмоционально окрашенная лексика разговорной речи, отклоняющаяся от принятой литературной языковой нормы (термин «С.» чаще всего употребляется применительно к английскому языку и его функционированию в Англии и США). Распространён главным образом среди школьников, студентов, военных, молодых рабочих. С. подвержен частым изменениям, что делает его языковой приметой поколений. Легко проникая в литературный язык, используется для речевой характеристики героев и авторской речи;

например, в советской литературе у Ф. И. Панферова, Ф. В. Гладкова, И. Э. Бабеля, И. Ильфа и Е. Петрова, В. Аксенова и др., в английской и американской – у Ч. Диккенса, У. Теккерея, Дж. Голсуорси, Т. Драйзера, Дж. Д. Сэлинджера и др. Термин «С.» является частичным синонимом терминов арго и жаргон» (Вентцель 1976, 122). В словаре О.С. Ахмановой даны две дефиниции термина «сленг: 1.Разговорный вариант профессиональной речи. 2. Элементы разговорного варианта той или другой профессиональной или социальной группы, которые, проникая в литературный язык или вообще в речь людей, не имеющих прямого отношения к данной группе лиц, приобретают в этих разновидностях (Ахманова 2004). На проблему выделения сленга из ряда других и как понятия и как термина у отечественных языковедов существует несколько точек зрения. И.Р. Гальперин не допускает существования сленга в качестве отдельной самостоятельной категории, предлагая термин «сленг» использовать в качестве синонима, английского эквивалента лексемы жаргон. Между тем Ю.Д. Апресян полагает, что сленг – это новое явление в русском языке: «На наших глазах он появляется и растёт в языках, где его раньше не было, в частности, в русском языке. Достаточно вспомнить такие слова и обороты, как железно засветиться (о преступлении), тусовка языка особую эмоционально-экспрессивную окраску (встреча молодёжной компании), колеса (автомобиль), подсуетиться, завязать (перестать делать что-л.), прокол (неверный шаг, служебный проступок, за который можно ждать наказания), тянет/не тянет (справляется/не справляется), в нашей лавочке (в нашем учреждении), дать шороху, пудрить мозги, в гробу я его видел, до лампочки и т.п.» (Апресян 1999, 11). Некоторые исследователи полагают, что термин сленг применяется в двух значениях: как синоним жаргона (но применительно к англоязычным странам) и как совокупность жаргонных слов, жаргонных значений общеизвестных слов, жаргонных словосочетаний, принадлежащих по происхождению к разным то жаргонам и ставших, если не кругу общеупотребительными, понятными достаточно широкому говорящих на русском языке. К пятому этапу исследования некодифицированных разновидностей русского языка (с начала 90-х годов ХХ века) отечественная лингвистика подошла, в определённой мере закрепив за основными социальными диалектами следующее содержание. Арго понимается как тайные языки закрытых сообществ (в том числе асоциальных, деклассированных), используемые системы в целях и эзотерического общения групп, и не корпоративной обладающие «маркировки» его носителей. Жаргоны рассматриваются как лексические социальных профессиональных криптофорной функцией и используемые чаще с экспрессивными целями. Под сленгом понимается жаргонизированное просторечие, не имеющее какой-либо социальной или профессиональной прикреплённости и употребляемое широкими социальными группами. Современные исследователи, опираясь на идеи отечественной и зарубежной лингвистики, пытаются нарисовать непротиворечивую картину социального диалекта и составляющих его феноменов. Вопросы, возникающие в связи с существующей параметризацией социального диалекта, сводятся к следующему. Во-первых, изоморфизм социальной дифференциации языка и общества представляет собой весьма грубую модель действительности, на что обращал внимание А.Д. Швейцер (Швейцер, 1983). Во-вторых, традиционные определения такого плана значительно сужают реальное бытование особенностей социолекта в жизни человека, которые сопрягаются не только с языковыми, но и с психологическими, культурными, ситуативными и иными аспектами. Втретьих, за рамками дефиниции традиционного типа остаётся динамический, деятельностный характер языка как способности человека. Прежде всего, осознавая в определённой мере онтологическую предопределённость неупорядоченного употребления терминов арго, жаргон, сленг, просторечие, учёные пытаются уловить некоторые тенденции в этом направлении. Филологи обращают внимание на иерархию социальных разновидностей речи в континууме арго жаргон сленг просторечие (Химик 2001). Одним из параметров, упорядочивающих данную систему, может быть открытость – закрытость, что ещё в 60-ые годы прошлого столетия предложил Л.И Скворцов. Именно данный параметр кладёт в основу своей типологии В.С. Елистратов, описывая арго как «герметический комплекс» (закрытую систему), «кинический комплекс» (разомкнутую систему) и «раблезианский комплекс» (абсолютно открытую систему) (Елистратов 2000).Учитывая использование им термина арго в широком смысле, нетрудно заметить, что динамика развития социальных диалектов по В.С. Елистратову коррелирует с представленным континуумом арго жаргон сленг просторечие. Проблема закрытости – открытости социальных разновидностей речи находит своё отражение в функциях социального диалекта. Так, используя идеи В.С. Елистратова о делении функций на внешние (сокрытие коммуникации от непосвящённых) и внутренние (хранение и поддержание языковой и поведенческой традиции), учёные следующим образом группируют функции арго, предложенные М.А. Грачёвым (Грачёв 1997) и Э.М. Береговской (Береговская 1996): 1) к внешним функциям относят конспиративную (криптолалическую, 2) к тайную) и опознавательную номинативная, (репрезентативную);

внутренним относятся мировоззренческая, людическая и депрециативная функции. Мы полагаем, что такая классификация покрывает весь спектр социальных диалектов. Считается, что тайный характер, наиболее концентрированно проявляясь в арго, ослабевает в жаргоне и сленге. Если развить идею В.М. Жирмунского о том, что главным отличием арго от других разновидностей является наличие профессиональной функции, то возможно деление функций социолекта на профессиональную и субкультурную;

в этом случае к профессиональным отходит конспиративная и номинативная функции. Следующее измерение социолекта связано с оценкой его экспрессивного (риторического, поэтического) потенциала. Неслучайно в этом смысле придание поэтике социального диалекта статуса его важнейшего признака. Так, В.В. Химик рассматривает просторечие как культурный феномен сквозь призму низкой поэтики, уделяет внимание поэтике арго и В.

С. Елистратов. Разница состоит в том, что В.В. Химик не включает заимствования в состав поэтических средств и рассматривает состав просторечия и отражение в нём явлений культуры отдельно от поэтики, тогда как В.С. Елистратов практически все релевантные характеристики включает в поэтику, которая и является отражением культурных особенностей арго. Если приведённые суждения экстраполировать на рассмотренные выше функции, то экспрессивность (роль поэтики как функции социолекта) увеличивается от арго к просторечию и, следовательно, в представленном континууме возрастает роль людической функции и уменьшается роль номинативной. Вес депрециативной функции должен, очевидно, уменьшаться, поскольку социолект теряет герметичность, и смех из циничного становится «раблезианским». Таким образом, социальный диалект может быть рассмотрен в структурном аспекте (как инвентарь языковых единиц) и в функциональном (как средство реализации экспрессивно-эмоционального, поэтического, потенциала, как средство хранения и трансляции субкультурных ценностей). С одной стороны, рассмотрение социолектных единиц в структурном плане, безотносительно к их функции и/или предназначенности, кажется, уже исчерпало свой исследовательский потенциал. С другой стороны, подобная инвентаризация оказывается полезной, поскольку может быть применена для решения различных исследовательских задач, в том числе и выходящих за рамки структурного описания подъязыка. И, наконец, существует измерение социального диалекта, которое проходит по линии культурной идентификации. Отмеченная М.А. Грачёвым функция русского арго как мировоззренческая, на наш взгляд, присуща любой социальной разновидности языка, поскольку они являются, образно говоря, «ареной самоидентификации» языковой личности. С.И. Красса и Е.Б. Горлова ввели иное деление функций русского арго, по образцу общеязыковых, на главные, базовые, и производные и предложили выделить две главные функции – профессиональную и субкультурную. «Субкультурная функция позволяет человеку осознать себя членом определённого социума и реализуется в репрезентативной, депрециативной, людической и эмоционально-экспрессивной функциях» (Красса, Горлова, 2001, 22). Выходя за рамки арго в социолектное пространство в целом, можно постулировать наличие корпоративно-профессиональной и субкультурной функций в континууме некодифицированных форм языка в качестве базовых. Субкультурная функция присуща любому социальному варианту языка. Она проявляется прежде всего в аксиологической языковой деятельности, в отборе и оценке явлений, которые используются в субстандартном лексиконе. В то же время тезис о превалировании номинации в арго и языковой игры, экспрессии в жаргоне нуждается в подкреплении в виде анализа языкового материала. В частности, за рамками внимания учёных остаётся эмотивный лексикон арго. Между тем арго является в значительной мере эмотивным феноменом. Подтверждением может быть, в частности, один из пунктов методики определения принадлежности слова к арго, разработанной, М.А. Грачёвым, который формулируется как «ярко выраженная эмоционально-экспрессивная окраска» (Грачёв 2003, 17). Кроме того, В.С. Елистратов неоднократно обращает внимание на экспрессивный характер арго. Конечно, следует учитывать, что не всё может быть отнесено к арго в нашем понимании в сопоставлении с тем, как рассматривает арго В.С. Елистратов. Характерным для него является следующее признание: «Сам термин арго может вызвать возражения и даже раздражение. Пусть читатель поставит на это место любое другое слово, например слово «лект» (как это модно в западном языкознании), или слово «стиль», или даже просто «язык». И всё же мы посоветовали бы «пропустить» весь предложенный материал через слово «арго». Пусть именно арго станет раздражителем интеллектуальноэмоциональной работы» (Елистратов 2000, 578). Мы понимаем, что в этом присутствует элемент «интеллектуальной мистификации», что вполне может иметь место в современных научных трудах, если принять во внимание постмодернистские течения в науке. Об этом прямо говорит автор. В то же время, как бы широко и своеобразно ни понимал В.С. Елистратов арго, указания на его эмотивный характер весьма значимы для настоящего исследования и в целом не вызывают сомнений. Так, он пишет: «Эволюция арго представляется как переливание из пустого в порожнее: вчера люди выражали свою эмоцию одним арготизмом, сегодня – другим, завтра будут выражать третьим, вот и всё. Для бытописателя же арготизм – это окостенелое образование, брошенный в Лету дорогой амулетик, который нельзя достать обратно. В действительности арготизм соединяет в себе историю и эмоцию, его можно охарактеризовать как экспрессивный историзм» (Елистратов 2000, 595). Следует отметить, что широкое понимание арго В.С. Елистратовым опирается на определённые традиции. «Слово арго, – писал Ж. Вандриес, – имеет в наше время довольно расплывчатый смысл. По существу это – другое слово для понятия «специальный язык». Существует столько же арго, сколько есть групп, имеющих свои специальные интересы. Для всякого арго характерна его постоянная изменяемость: он изменяется непрестанно в зависимости от места и обстоятельств. У социальной группы, у всякого цеха свой арго...» (Вандриес 1937, 232). Д.С. Лихачёв характеризовал арго (в широком понимании) в том числе и в плане отношения социального диалекта к эмоциональной сфере человека: «Мы не ошибёмся, если в центр определения того, что такое арготическое слово, положим момент специфической однотонной окраски отдельных арготических слов. Основной общий признак, отличающий язык арготирующего от языка инженера или рабочего, заключается в эмоциональной насыщенности первого» (Лихачёв 1993, 115). Таково в самом общем виде словарное измерение социального диалекта. Кроме этого, в социолингвистических концепциях конца ХХ – начала XXI вв. рассматриваются такие аспекты, как носители социолекта (молодёжный сленг, воровское арго, военный жаргон), а также среда и сфера общения. В свете новых исследований по теории языка данные параметры могут быть отнесены к дискурсивному измерению социального диалекта. Термин дискурс относится к числу неоднозначных в различных разделах языкознания и литературоведения. Например, П. Серио говорит о восьми его значениях (Серио 1999). Подробный обзор различных точек зрения на термин дискурс даётся в работах В.И. Карасика (Карасик 2000а;

2000б). Он выделяет такие измерения дискурса, как прагмалингвистическое, психолингвистическое, лингвостилистическое, лингвокультурное, когнитивно-семантическое и социолингвистическое. Естественно, что для нашего исследования интерес представляют последние три измерения. «Лингвокультурное изучение дискурса, – полагает В.И Карасик, – имеет целью установить специфику общения в рамках определённого этноса, определить формульные модели этикета и речевого поведения в целом, охарактеризовать культурные доминанты соответствующего сообщества в виде концептов как единиц ментальной сферы, выявить способы обращения к прецедентным текстам для данной лингвокультуры. Дискурс как когнитивно-семантическое явление изучается в виде фреймов, сценариев, ментальных схем, когниотипов, т.е. различных моделей репрезентации общения в сознании. Социолингвистический подход к изучению дискурса предполагает анализ участников общения как представителей той или иной социальной группы и обстоятельств общения в широком социокультурном контексте» (Карасик 2000, 5). В последнее время учёные делают попытки представить интегрированную дефиницию дискурса, которая была бы в целом выдержана в рамках новых парадигмальных рамок в лингвистике. Так, Н.Ф. Алефиренко, например, пишет, что «дискурс – это речемыслительное образование событийного характера в совокупности с прагматическими, социокультурными, психическими и паралингвистическими факторами» (Алефиренко 2002, 17). Мы видим, что названные факторы имеют дискурсивную природу и могут найти своё преломление в изучении социального диалекта. Дискурс в понимании Г.Н. Манаенко, предстаёт как «общепринятый тип речевого поведения субъекта в какой-либо сфере человеческой деятельности, детерминированный социально-историческими условиями, а также утвердившимися стереотипами организации и интерпретации тестов как компонентов, составляющих и отображающих его специфику» (Манаенко 2003, 92). В свете дискурсивной модели анализа социолекта по-иному предстают и рассмотренные выше составляющие словарного измерения социолекта, такие как основные функции (корпоративно-профессиональная потенциал, и субкультурная), экспрессивно-поэтический основные риторические стратегии. Особое место в арго занимает эмотивная арготическая лексика как выразитель в том числе и дискурсивных потенций арготирующего. Следует отметить, что описание социального диалекта в терминах дискурса, понимаемого таким образом, – перспективное направление социолингвистики и общего языкознания, поскольку до настоящего времени исследования в данном ракурсе не проводились.

1.2. Психология эмоций в аспекте их языковой манифестации Л.Г. Бабенко в своей работе «Лексические средства обозначения эмоций в русском языке» отмечает, что эмоции – одна из форм отражения, познания, оценки объективной действительности. Эта дефиниция эмоций является общей у представителей разных наук, прежде всего у психологов и философов. Кроме того, данное исходное определение эмоций у разных исследователей имеет следующее уточнение: эмоции – особая, своеобразная форма познания и отражения действительности, так как в них человек выступает одновременно и объектом, и субъектом познания, то есть эмоции связаны с потребностями человека, лежащими в основе мотивов его деятельности (Бабенко 1989). Психологическая и психолингвистическая науки нацелены прежде всего на исследования функций эмоций в деятельности человека. Состояние изучения психологии эмоций, по мнению самих психологов, остается крайне неудовлетворительным. До сих пор не решена задача построения целостной, многоуровневой психологической теории эмоций. Подобное положение, отмеченное Л.Г. Бабенко в 80-е гг. ХХ в., остаётся актуальным и на сегодняшний день (Изард 2003;

Измайлов, Черноризов 2004). Что касается психолингвистики, то в данной предметной области, на наш взгляд, сложилась парадоксальная ситуация: ни в одной из известных работ по психолингвистике эмоции не являются предметом отдельного рассмотрения (Белянин 1999;

Залевская 2000;

Леонтьев 2003;

Лурия 1998;

Слобин, Грин 2003;

Фрумкина 2001). Это создает определенные трудности для лингвистов, обращающихся к проблеме языковой манифестации эмоций. Одна из них – разнообразие классификаций эмоций и отсутствие общепризнанной классификации. Сам перечень основных эмоций не установлен окончательно ни в психологии, ни в физиологии (психологи насчитывают более 500 различных эмоций).

Достаточно сложными оказываются и процессы обозначения эмоций. Так, по наблюдениям Додонова «в разговорной практике мы часто пользуемся одним и тем же словом для обозначения разных переживаний, так что их действительный характер становится ясным только из контекста. В то же время одна и та же эмоция может обозначаться разными словами» (Додонов 1975, 23). Завершая психологический обзор проблемы эмотивности, Л.Г. Бабенко резюмирует: «Учитывая все трудные и нерешенные вопросы психологической теории эмоций, лингвист в первую очередь должен исследовать собственно языковые механизмы обозначения и выражения эмоций, тем более что “чувства только тогда приобретают значение для лингвиста, когда они выражены языковыми средствами” (Вандриес 1937, 36)» (Бабенко 1989, 7). В итоге учёный говорит о том, что путь «от мира эмоций – к их языковому обозначению» пока не возможен, поэтому логичнее избрать иной путь: от языка – к набору эмоций. По существу, речь идёт о выборе между ономасиологическим и семасиологическим аспектами анализа такого феномена, как эмоции. Под ономасиологией в лингвистике понимается «один из двух разделов семантики, семасиологии по направлению исследования от вещи или явления к мысли об этой вещи, явлении и к их обозначению языковыми средствами» (Кубрякова 1990, 345), тогда как под семасиологией – раздел языкознания, занимающийся лексической семантикой. Е.С. Кубрякова замечает, что «противопоставление ономасиологии и семасиологии носит гносеологический характер, ибо выбор того или другого аспекта в анализе явления обусловлен конкретными задачами исследования, но это противопоставление имеет и онтологические корни: переход от значения или смысла к формам его выражения соответствует деятельности говорящего, а переход от формы к значению – деятельности слушающего» (там же, 346). И далее Е.С. Кубрякова делает вывод, весьма важный для существа проводимого нами исследования: «Жёсткое противопоставление ономасиологии и семасиологии нецелесообразно, и в анализе ряда явлений правильнее совмещать ономасиологический подход с семантическим» (там же). Мы полностью разделяем приведённую выше точку зрения и считаем, что исследование эмотивного лексикона социального диалекта должно совмещать ономасиологический подход с семантическим. Именно по этой причине мы полагаем, что необходим небольшой экскурс в проблематику психологии эмоций для того, чтобы обеспечить ономасиологическую составляющую проводимого анализа. Психологи, рассматривая эмоции как сложный психический феномен, выделяют в нём, по меньшей мере, три составляющих: «1) переживаемое и (или) осознаваемое чувство (состояние) – иными словами, феноменологию эмоций;

2) висцеральные процессы, происходящие в нервной, эндокринной, дыхательной и других системах организма и сопровождающие эмоции;

3) выразительные характеристики эмоций (экспрессия лица, интонация, жесты и поза)» (Измайлов, Черноризов 2004, 3). Естественно, что лингвиста интересуют прежде всего первая и частично третья составляющая феномена эмоций, однако необходимо учитывать все аспекты в целом для непротиворечивой интерпретации собственно языковых фактов. Рассмотрим основные положения феноменологии эмоций на материале дефиниций. Электронная энциклопедия «Кирилл и Мефодий» даёт краткую и в то же время ёмкую дефиницию исследуемому феномену: «ЭМОЦИИ (франц. emotion — волнение, от лат. emoveo — потрясаю, волную), реакции человека и животных на воздействие внутренних и внешних раздражителей, имеющие ярко выраженную субъективную окраску и охватывающие все виды чувствительности и переживаний. Связаны с удовлетворением (отрицательные (положительные эмоции) эмоции) или неудовлетворением организма. различных потребностей Дифференцированные и устойчивые эмоции, возникающие на основе высших социальных потребностей человека, обычно называются чувствами (интеллектуальными, эстетическими, нравственными) (Кирилл и Мефодий 2003). «Большой Российский энциклопедический словарь» слово в слово повторяет приведённую выше дефиницию (БРЭС 2003). В статье, написанной известным психологом А.Н. Леонтьевым в соавторстве с К.В. Судаковым для «Большой Советской энциклопедии» эмоции и потребности объединяются на основе такой категории, как значимость (смысл) и рассматриваются в деятельностном аспекте: «Эмоции (франц. motion, от лат. emoveo — потрясаю, волную), субъективные реакции человека и животных на воздействие внутренних и внешних раздражителей, проявляющиеся в виде удовольствия или неудовольствия, радости, страха и т. д. Сопровождая практически любые проявления жизнедеятельности организма, Э. отражают в форме непосредственного переживания значимость (смысл) явлений и ситуаций и служат одним из главных механизмов внутренней регуляции психической деятельности и поведения, направленных на удовлетворение актуальных потребностей (мотивации)» (Леонтьев, Судаков 1976). Д.А. Леонтьев, развивая теорию смысла в психологии, отмечает «зависимость эмоционального переживания некоторого события от целостной иерархической системы жизненных ценностей, в которую это событие включено, от его психологического контекста» (Леонтьев 2003б, 164) и делает вывод: «Понятие смысла, выводя анализ за пределы сознания, в плоскость жизненного мира, позволяет преодолеть бинарную оппозицию аффекта и интеллекта, познания и чувства» (там же, 165). Специальные энциклопедические словари в целом продолжают линию общих энциклопедий и в то же время усиливают антропологическую составляющую понятия эмоций: «ЭМОЦИИ – психическое отражение в форме непосредственного пристрастного переживания жизненного смысла явлений и ситуаций, обусловленного отношением их объективных свойств к потребностям субъекта. В процессе эволюции эмоции возникли как средство, позволяющее живым существам определять биологическую значимость состояний организма и внешних воздействий» (Психология 1990, 461). В данном определении акцентируется тот факт, что связь эмоций с животным миром носит прежде всего эволюционный характер. Считаем уместным выявление феноменологической редукции (Степанов 2001, 31) понимания эмоций на основе сопоставления дефиниции энциклопедических и толковых словарей: «ЭМОЦИЯ, -и, ж. [фр. emotion] (псих.). Душевное переживание, волнение, чувство (часто сопровождаемое какими-н. инстинктивными выразительными движениями). Э. гнева, печали, радости. Он упрекнул себя в утрате способности управлять своими эмоциями. М. Горький» (Словарь Ушакова). Представленная дефиниция свидетельствует, что в языковом сознании эмоции понимаются только как человеческое качество. Словарь Ожегова и Шведовой даёт самое лапидарное переживание, (СОШ). Кроме словарных дефиниций, мы использовали описания эмоций в работах психологов, также носящие характер дефиниций. Так, крупнейший специалист в области психологии эмоций К. Изард пишет: «На сегодняшний день выработаны общие подходы к некоторым центральным вопросам теории эмоций. Так, например, достигнуто общее согласие по четырём важнейшим теоретическим предпосылкам. Во-первых, общепризнанно, что эмоциональная экспрессия выполняет коммуникативные функции, что особенно очевидно проявляется в раннем детстве. Во-вторых, все учёные согласны с тем, что эмоциональные переживания влияют на восприятие, мышление и поведение. В-третьих, эмоции лежат в основе социальных связей и являются интегральными составляющими теории темперамента, и определение чувство.

эмоций:

«ЭМОЦИЯ, -и, ж.

Душевное эмоции. Э.

Положительные, отрицательные радости.| прил. эмоциональный, -ая, -ое. Эмоциональное воздействие» личности. В-четвёртых, исследование эмоций и их функций в различных возрастных группах необходимо не только для понимания нормального развития личности, но также для диагностики и лечения психических нарушений» (Изард 2003, 426). Приведённые дефиниции позволяют выделить параметры эмоциональных явлений: • это реакции на внешнее или внутренне воздействие;

• связаны с удовлетворением или неудовлетворением потребностей;

• бывают положительные (удовлетворение) и отрицательные (неудовлетворение);

• отражают значимость явлений или ситуаций для организма;

• возникли в ходе эволюции;

• в языковом сознании свойственны только человеку. Таковы основные итоги дефиниционного анализа эмоций. Далее рассмотрим основные теории эмоций, опираясь на работы Г.М. Бреслава (Бреслав 2004), Ч. А. Измайлова и А.М. Черноризова (Измайлов, Черноризов 2004), а также на материалы Интернет-сайта www.azps.ru. В 1872 г. Ч. Дарвин опубликовал книгу «Выражение эмоций у человека и животных», в которой он сформулировал принципы выражения эмоций. В ней было доказано, что эволюционное понимание применимо не только к биофизическому, но и психолого-поведенческому развитию живого, что между поведением животного и человека непроходимой пропасти не существует (Дарвин 1940). Эти положения легли в основу теории эмоций, которая получила название эволюционной. Эмоции, согласно этой теории, появились в процессе эволюции живых существ как приспособительные механизмы, способствующие адаптации организма к условиям и ситуациям его жизни. Телесные изменения, сопровождающие различные эмоциональные состояния, по Дарвину, есть не что иное, как рудименты приспособительных реакций организма. «Хотя Дарвин и не дал сколь-нибудь связного представления о природе эмоций, его указания на роль специфических форм мимики и пантомимики, а также на участие нервной системы в порождении эмоций оказали заметное влияние на последующих исследователей эмоций как в конце XIX, так и в XX веке», – отмечает Г.М. Бреслав (Бреслав 2004, 14-15). Ряд психологов (Г. Спенсер, Т. Рибо, немецкая биологически ориентированная психология) развивали идеи о биологическом происхождении человеческих эмоций из аффективных и инстинктивных реакций животных. Отсюда берёт начало рудиментная теория эмоций. С точки зрения этой теории выразительные движения, сопровождающие страх, рассматриваются как рудиментные остатки животных реакций при бегстве и обороне, а выразительные движения, сопровождающие гнев, рассматриваются как рудиментные остатки движений, сопровождающих некогда у наших животных предков реакцию нападения. Страх стал рассматриваться как заторможенное бегство, а гнев – как заторможенная драка. Иначе говоря, все выразительные движения стали рассматриваться ретроспективно. Американский философ и психолог У. Джемс (1884 г.) и датский невропатолог-физиолог К. Ланге (1885 г.) поставили себе задачу найти источник живучести эмоций в самом организме человека и тем самым освободиться от ретроспективного подхода. У. Джемс считал, что определенные физические состояния характерны для разных эмоций – любопытства, восторга, страха, гнева и волнения. Соответствующие телесные изменения были названы органическими проявлениями эмоций. Именно органические изменения, по теории Джемса – Ланге, являются первопричинами эмоций. Отражаясь в голове человека через систему обратных связей, они порождают эмоциональное переживание соответствующей модальности (модальность в психологии понимается как основной способ, с помощью которого человек воспринимает окружающий мир). Сначала под действием внешних стимулов происходят характерные для эмоций изменения в организме и только затем, как их следствие, возникает сама эмоция. Существенным является то, что органическое происхождение имеют только низшие эмоции, унаследованные человеком от животных предков: страх, гнев, отчаяние, ярость, но это неприменимо к таким «субтильным», по выражению Джемса, эмоциям, как религиозное чувство, любовь мужчины к женщине, эстетическое переживание. Если концепция Джемса – Ланге (Джемс 1984) объясняла эмоции с позиции периферических нервных процессов, то теория Кэннона – Барда пыталась объяснить эмоции, отталкиваясь от процессов в центральной нервной системе. В динамике эмоциональных процессов и состояний у человека не меньшую роль, чем органические и физические воздействия, играют когнитивно-психологические факторы. В связи с этим были предложены новые концепции, объясняющие эмоции динамическими особенностями когнитивных процессов. Одной из первых подобных теорий явилась теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера (Фестингер 1999). Согласно ей, положительное эмоциональное переживание возникает у человека тогда, когда его ожидания подтверждаются, а когнитивные представления воплощаются в жизнь, т.е. когда реальные результаты деятельности соответствуют намеченным, согласуются с ними, или, что то же самое, находятся в консонансе. Отрицательные эмоции возникают и усиливаются в тех случаях, когда между ожидаемыми и действительными результатами деятельности имеется расхождение, несоответствие или диссонанс. Субъективно состояние когнитивного диссонанса обычно переживается человеком как дискомфорт, и он стремится как можно скорее от него избавиться. Выход из состояния когнитивного диссонанса может быть двояким: или изменить когнитивные ожидания и планы таким образом, чтобы они соответствовали реально полученному результату, или попытаться получить новый результат, который бы согласовывался с прежними ожиданиями. В современной психологии теория когнитивного диссонанса нередко используется для того, чтобы объяснить поступки человека, его действия в различных социальных ситуациях. Эмоции же рассматриваются в качестве основного мотива соответствующих действий и поступков. Когнитивным факторам, лежащим в их основе, придается в детерминации поведения человека гораздо большая роль, чем органическим изменениям. Доминирующая психологических которые человек когнитивистская привела ориентация к тому, что что современных в качестве оценки исследований дает эмоциогенных факторов стали рассматривать также и сознательные оценки, ситуации. Полагают, такие непосредственно влияют на характер эмоционального переживания. Согласно теории отечественного физиолога П.В.Симонова (Симонов 1998), возникновение эмоции обусловлено дефицитом прагматической информации;

именно это вызывает эмоции отрицательного характера: отвращение, страх, гнев и другие. Положительные эмоции, такие как радость и интерес, появляются в ситуации, когда полученная информация увеличивает вероятность удовлетворения потребности по сравнению с уже существующим прогнозом. Эта теория позволяет понять, что отрицательные эмоции возникают, когда субъект располагает недостаточным количеством информации, а положительные – когда информация оказывается в избытке. Следовательно, отрицательные эмоции возникают чаще всего из-за неприятной информации и особенно при недостаточной информации;

что касается положительных эмоций, то они возникают при получении достаточной информации, особенно тогда, когда она оказалась лучше ожидаемой. Вслед за теориями, объясняющими взаимосвязь эмоциональных и органических процессов, появились теории, описывающие влияние эмоций на психику и поведение человека. Эмоции, как оказалось, регулируют деятельность, обнаруживая вполне определенное на нее влияние в зависимости от характера и интенсивности эмоционального переживания. Д.О. Хеббу (Hebb 1969) удалось экспериментальным путем получить кривую, выражающую зависимость между уровнем эмоционального возбуждения человека и успешностью его практической деятельности. Между эмоциональным возбуждением и эффективностью деятельности человека существует криволинейная, «колоколообразная» зависимость. Для достижения наивысшего результата в деятельности нежелательны как слишком слабые, так и очень сильные эмоциональные возбуждения. Для каждого человека (а в целом и для всех людей) имеется оптимум эмоциональной в работе. возбудимости, Оптимальный обеспечивающий уровень максимум эффективности эмоционального возбуждения, в свою очередь, зависит от многих факторов: от особенностей выполняемой деятельности, от условий, в которых она протекает, от индивидуальности включенного в нее человека и от многого другого. Слишком слабая эмоциональная возбужденность не обеспечивает должной мотивации деятельности, а слишком сильная разрушает ее, дезорганизует и делает практически неуправляемой. К тому, что было сказано об условиях и факторах возникновения эмоций и их динамики У. Джемсом, К. Ланге, У. Кенноном, П. Бардом, Д. Хеббом и Л. Фестингером, свою лепту внес С. Шехтер (Shachter, Singer 1962). Он и его соавторы предположили, что эмоции возникают на основе физиологического возбуждения и когнитивной оценки. Некоторое событие или ситуация вызывают физиологическое возбуждение, и у индивида возникает необходимость оценить содержание ситуации, которая это возбуждение вызвала. Тип или качество эмоции, испытываемой индивидом, зависит не от ощущения, возникающего при физиологическом возбуждении, а от того, как индивид оценивает ситуацию, в которой это происходит. Оценка ситуации дает возможность индивиду назвать испытываемое ощущение возбуждения радостью или гневом, страхом или отвращением или любой другой подходящей к ситуации эмоцией. По Шехтеру, то же самое физиологическое возбуждение может испытываться, как радость или как гнев (или любая другая эмоция) в зависимости от трактовки ситуации. Он показал, что немалый вклад в эмоциональные процессы вносят память и мотивация человека. Концепция, предложенная С. Шехтером, получила название когнитивно-физиологической. К познавательной детерминации эмоций может быть отнесены исследования феномена стресса Ричардом Лазарусом. Лазарус отметил опосредующую роль психологических процессов в возникновении стресса и процессов оценки как стрессового стимула, так и ситуации в целом. Также были рассмотрены процессы психологической защиты, которые предполагают переработку угрожающей информации с точки зрения защиты (Лазарус 1970). «Угроза по Лазарусу, – отмечает Г.М. Бреслав, – представляет предвосхищение человеком некоторого будущего столкновения с какой-то опасной для него ситуацией, то есть определяется на основе процесса оценки» (Бреслав 2004, 32). Лазарус попытался подвергнуть экспериментальному изучению роль процессов оценки в порождении эмоциональных явлений. В своих более поздних работах он обращал внимание на тот факт, что теория эмоций должна не только определять эмоциональные явления и классифицировать их, но и интегрировать биологические универсалии и социокультурные факторы. Описанные выше теории (начиная с теории Джемса – Ланге) Г.М. Бреслав объединяет в детерминистские теории, поскольку они акцентируют внимание на механизме детерминации. Теория эмоций Ф. Крюгера, активационная теория, мотивационная теория, а также теория базовых эмоций переносят акцент с механизма детерминации на проявление или функцию эмоций. Термин «базовые» эмоции используется в значении «фундаментальные» и понимается в психологии по-разному. Базовые эмоции могут быть представлены в качестве определённых оппозиций.

Чтобы выявить эти минимальные пары, можно обратиться к различным моделям эмоционального пространства: горизонтальная плоскость трёхмерного пространства Вундта, круг Шлосссберга, цилиндрическая модель Вудвортса – Шлоссберга, круговая траектория Экмана, трёхмерная модель Плачика (Измайлов, Черноризов 2004). Несмотря на геометрическую сложность пространственной организации в названных моделях, все они оперируют примерно одним списком эмоций. Так, Р. Плачик выделяет 8 основных прототипов эмоционального поведения и 8 соответствующих типов базовых эмоций. Поведенческие типы могут быть объединены в противопоставленные пары, и соответственно в пары объединяются базовые эмоции: 1) разрушение (гнев) – защита (страх);

2) инкорпорация (принятие, одобрение) – отвержение (отвращение);

3) репродукция (радость) – депривация (горе, уныние);

4) исследование (любопытство, предвосхищение) – ориентировка (удивление). Каждое из этих измерений расширяется и включает в себя спектр схожих эмоций. Отвержение включает скуку, нежелание, антипатию, отвращение, омерзение, ненависть;

депривация включает задумчивость, меланхолию, печаль и скорбь. Р. Плачик также предлагает язык описания эмоций, который состоит из трёх «подъязыков»: субъективный язык (с помощью которого мы называем эмоции, например страх, ужас), язык поведения (в котором характеризуются стратегии поведения индивидуума, например избегание или атака) и язык функций (в котором характеризуются функции организма, например защита) (Plutchik 1970). Наиболее развёрнутое описание термина «базовые эмоции» даёт К. Изард, который выделяет такие характеристики: 1. 2. 3. Базовые эмоции имеют отчётливые нервные субстраты. Они проявляются при помощи специфической мимики. Они влекут за собой отчётливое переживание, осознаваемое человеком.

4. 5.

Базовые процессов.

эмоции возникли в результате эволюционных Базовые эмоции оказывают организующее влияние на человека и служат его адаптации (Изард 2003).

Данный обзор теорий эмоций, не претендует на полноту, однако даёт возможность существенно расширить дефиниционные характеристики эмоций. Обобщим представления об эмоциях, которые получили отражение в той или иной форме в описанных выше теориях. Во-первых, эмоции, в отличие от познавательных процессов, выражают отношение между индивидом и окружающей средой: потребностями и возможностями их удовлетворения, целями и реальностью их достижения. Во-вторых, наиболее типичные и значимые виды подобных ситуативных отношений называются эмоциями (гнев, радость, страх и подобные), тогда как виды внеситуативных отношений называют чувствами (любовь, уважение, ненависть, презрение и подобные). В-третьих, эмоциональные явления предполагают включённость всех систем организма в процессы обеспечения поведения и сознания, причём характер данной включённости не привязан к конкретным эмоциям и может варьировать в широком диапазоне. В-четвёртых, эмоции могут проявляться в качестве механизма как конструктивного, так и деструктивного поведения, но в любом случае являются необходимым, а значит, постоянным компонентом регуляции (Бреслав 2004). Дадим более подробную характеристику чувствам как особым эмоциям, возникающим на основе высших социальных потребностей человека. Многогранность чувств, их проявление на различных уровнях отражения и деятельности, способность к слиянию и сочетанию, их приспособительный характер исключают возможность простой линейной их классификации. Чувства различаются по модальности, по интенсивности, продолжительности, глубине, осознанности, генезису, сложности, условиям возникновения, выполняемым функциям, воздействию на организм, форме своего развития, по уровням проявления в строении психического (высшие – низшие), по психическим процессам, с которыми они связаны, по потребностям, по предметному содержанию и направленности, чувств по особенностям их выражения, нервному субстрату. Существующие классификационные схемы различаются соотношением своей теоретической и эмпирической обоснованности. Наиболее распространенная классификация чувств выделяет отдельные их подвиды по видам деятельности, в которых они проявляются. Особую группу составляют высшие чувства, в которых заключено все богатство эмоциональных отношений человека к социальной действительности. К области нравственных чувств относится все то, что определяет отношение человека к социальным учреждениям, к государству, к определенному классу, к другим людям, к самому себе. Познавательная деятельность порождает у человека познавательные, или интеллектуальные чувства. Их предметом является как сам процесс приобретения знаний, так и его результат;

вершиной интеллектуальных чувств является обобщённое чувство любви к истине. Среди высших чувств важное место занимают практические чувства, связанные с деятельностью: трудом, учением, спортом. К высшим чувствам относятся также эстетические чувства, предполагающие осознанную или неосознанную способность при восприятии явлений окружающей действительности руководствоваться понятиями прекрасного. Интеллектуальные, практические, эстетические чувства возникают в единстве с нравственными чувствами и обогащаются в связи с ними. По степени обобщенности предметного содержания чувства подразделяются на конкретные (например, чувство к ребенку, произведению искусства), обобщенные (чувства к детям вообще, к музыке) и абстрактные (чувство справедливости, трагического). Эмоциональные явления можно классифицировать в зависимости от субъективной ценности возникающих переживаний. Б.И. Додоновым выделены такие виды подобных «ценных» эмоций, как альтруистические, коммуникативные, романтические, гностические, эстетические, гедонистические и другие (Додонов 1975). Эмпирически на основе формы непосредственного переживания выделены такие чувства: счастье, самоуважение, любовь, стыд, чувство комического, юмор, ирония, чувство трагического, смятение, раскаяние, страх, обида. Отсутствие исчерпывающей классификации чувств объясняется их большим разнообразием, а также исторической изменчивостью. Кроме того, следует учитывать иерархию эмоций, в которой выделяются высшие чувства, детерминированные социальными, нравственными, эстетическими и иными условиями. Завершим описание психологии эмоций характеристикой основных функций эмоций. 1. Наиболее древней является подкрепляющая функция, которая служит для решения универсальной поведенческой задачи максимизации или минимизации возникшего эмоционального состояния: приближения или избегания. 2. Переключающая функция состоит в выборе мотивации, которая соответствует не только той или иной потребности, но и внешним условиям её удовлетворения в данной ситуации и в данный момент. 3. Компенсаторная (замещающая недостаток информации) функция проявляется, сдвигов во-первых, (учащение в мобилизации сердцебиения, вегетативных повышение кровяного давления, выброс в кровяное русло гормонов), как правило, превышающее реальные нужды организма.

4.

Коммуникативная функция – это порождение и восприятие эмоций в мимике, голосе, физических характеристиках речи. По мнению ряда исследователей, около 90% эмоционального общения происходит на неречевом уровне (Измайлов, Черноризов 2004). Таковы основы психологии эмоций, игнорировать которые не может исследователь, даже если он идёт от языкового выражения – к эмоциям, а не наоборот.

1.3. Эмотивность и эмотивные единицы в арго Лингвистическое описание эмоций имеет определённую традицию. Как отмечает Л.Г. Бабенко, «благодаря фундаментальным исследованиям Н.Д. Арутюновой, Е.М. Вольф, Е.С. Кубряковой, В.Н. Телия, мы имеем достаточно полное представление о системе оценочных значений, в том числе и о структуре оценки эмотивной лексики» (Бабенко 1989, 10). Кроме этих работ, следует добавить монографии самой Л.Г. Бабенко, В.И. Шаховского, работы Ю.Д. Апресяна, В. Ю. Апресян, А. В целом лингвисты отмечают два возможных направления исследования данного феномена – от эмоций к языковым средствам, их выражающих, и от языковых средств к эмоциям. Второй путь признаётся более эффективным и реальным, поскольку единой нелингвистической теории эмотивности не существует. В одной из своих работ с весьма широким названием «Русский язык» А. Вежбицкая говорит о признаках, семантических свойствах, которые отчётливо выступают в русском самосознании. К таким признакам она относит (1) эмоциональность, (2) иррациональность, (3) неагентивность и (4) любовь к морали (Вежбицкая 1996б). Характерно, что на первое место в данном перечне поставлена эмоциональность – «ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков» (там же, 33-34). Таким образом, задача исследования эмоциональности как свойства, характерного для русского языка в целом, на материале его социальной разновидности представляется вполне оправданной. Можно отметить, что, несмотря на длительную традицию описания эмоций в языке, эмотивные параметры социолекта практически не исследовались. Исследование эмотивного арготического лексикона связано с решением нескольких задач: 1) определением состава языковых единиц, вербализующих эмоции в арго;

2) выработкой теоретико-методологической позиции по проблеме содержания и структуры эмотивной языковой единицы в арго;

3) определением лингвистической базы, являющейся материалом исследования арго;

4) разработкой процедур, связанных с изучением содержания языковых единиц, вербализующих эмоции в лингвокультурном пространстве арго. Обозначим свою позицию по названной проблематике. Выявление состава языковых единиц, вербализующих эмоции в арго, тесно связано с определением позиции по проблемам эмотивности в языке и сущностных характеристик эмотивного компонента значения языковой единицы, поэтому наше рассуждение мы начнём с описания понятия «эмотивность». Под эмотивностью мы понимаем свойство языковых единиц «быть одним из средств выражения чувств и эмоций» (Слюсарева 1990, 564). Приведённая цитата раскрывает сущность эмоциональной функции языка, а средства, манифестирующие данную функцию, характеризуются таким свойством, как эмотивность. Функция языка быть средством выражения эмоций имеет разное название – эмотивная, экспрессивная, эмотивноволюнтативная. На лексико-семантическом уровне данная функция проявляется в наличии единиц особого рода, которые в своей семантике содержат эмотивную информацию. Эмотивность неразрывно связана с экспрессивностью и оценочностью, однако они не идентичны. Их объединяет принадлежность к эмотивной сфере языка, которая противопоставляется интеллектуальной (информационной, рациональной, логической) сфере. Под экспрессивностью называет понимается способность языковых единиц к усилению воздействия в акте коммуникации. Так, Е.М. Галкина-Федорук экспрессией усиление выразительности, увеличение воздействующей силы речи. Относительно соотношения эмоциональности и экспрессивности она отмечает: «выражение эмоций в языке всегда экспрессивно, но экспрессия в языке не всегда эмоциональна» (Галкина-Федорук 1958, 121). Таким образом, понятие экспрессивности оказывается шире эмоциональности, тогда как понятие эмотивности содержательнее экспрессии, поскольку эмоциональность многообразна в своих проявлениях, а экспрессивность сводится в основном к усилению. Соотношение эмотивности и оценки также характеризуется тесной связью. Как отмечалось в предыдущем параграфе, эмоциональные явления выражают отношения между индивидом и окружающей средой, что с неизбежностью ведёт к оценке возможности/невозможности удовлетворения потребностей, достижения целей. Неслучайно эмоции делятся на положительные и отрицательные. Однако широта проявления эмоций однозначно говорит о том, что эмотивность шире оценочности;

эмоции, хотя и выстраиваются в оппозиционные пары, насчитывают множество подобных оппозиций. В этой связи очень тонким и точным представляется замечание С.Л. Рубинштейна: «Эмоции плане можно предварительно несколькими отличие, в в чисто от феноменологическом показательными охарактеризовать Во-первых, особенно признаками.

например, восприятий, которые отражают содержание объекта, эмоции выражают состояние субъекта и его отношение к объекту. Эмоции, во-вторых, обычно отличаются полярностью, то есть обладают положительным или отрицательным знаком: удовольствие – неудовольствие, веселье – грусть, радость – печаль т. п. Оба полюса не являются обязательно внеположными. В сложных человеческих чувствах они часто образуют противоречивое единство: в ревности страстная любовь уживается с жгучей ненавистью» (Рубинштейн 2003, 551). Таким образом, эмотивность оказывается уже экспрессивности, но информативнее её. Связь эмотивности с оценочностью облигаторна, эмотивность не укладывается в триаду положительная – нейтральная – отрицательная оценка. Кроме того, информационный потенциал эмотивности намного богаче двух полюсов оценки. Под эмотивными арготическими единицами в работе понимаются такие единицы словаря арго, которые в своём значении несут информацию об эмоциональных явлениях, чувствах. Эта информация может быть двух видов: а) о самих эмоциях и чувствах;

б) об эмоциональном отношении к тому или иному явлению действительности. Такие единицы представлены в арго следующими слова, разновидностями Среди в) лексем лексемы, мы лексикона: выделяем 1) а) путём лексемами, междометия, 2) б) фразеологизмами. производные полученные семантической деривации (на основе метафоры и метонимии). Прежде чем перейти к описанию значения эмотивных единиц, обсудим некоторые теоретические конструкты, позволяющие моделировать семантику единиц данной разновидности. По традиции, берущей начало в трудах основателя семиотики Ч. Пирса (Пирс 2001), аспекты значения лексической единицы соотносятся с аспектами языкового знака. Так, семантика характеризует отношение знака к десигнату – тому, на что он указывает, что выражает;

прагматика – отношение знака к интерпретатору;

синтактика – отношение знака к знаку. Эти три отношения образуют соответствующие измерения семиозиса, или три аспекта знака. Их роль в семиотическом понимании языка очень важна, о чём говорит Ч. Моррис: «Язык в полном семиотическом смысле этого термина есть любая межсубъектная совокупность знаковых средств, употребление которых определено синтаксическими, семантическими и прагматическими правилами» (Моррис 2001, 67-68). В соответствии с аспектами семиозиса выделяются следующие типы значений по характеру передаваемой информации: денотативное, сигнификативное, прагматическое и синтаксическое. Мы видим, что семантическому аспекту знака соответствуют два вида значения – денотативное и сигнификативное. В лингвистике предпринимались попытки устранить несоответствие между аспектами знака и типами значения. И.М. Кобозева по этому поводу пишет: «Известно измерения: предложение семантическое философа Г. Клауса как ввести в семиотику языкового соответствующее уточнение, введя вместо нерасчленённого семантического (определяемое отношение выражения к отображению объекта в сознании носителя языка к самим объектам) и сигматическое (отношение языкового выражения к самим объектам). Соответственно количество аспектов знака увеличивается с трёх до четырёх: 1) синтактика;

2) семантика;

3) сигматика;

4) прагматика. Однако новый термин не получил широкого распространения, поскольку для обозначения отношения языкового выражения к тому времени уже утвердился термин «референция», или предметная отнесённость» (Кобозева 2000, 46). Несмотря на этот факт, в лингвистике получил широкое распространение четырёхаспектный подход к лексическому значению. Так, Л.А. Новиков полагает, что лексическое значение подразделяется на сигнификативное, структурное, эмотивное и денотативное. Сигнификативное значение – «это специфически языковое отражение объективной действительности, основное языковое содержание лексической единицы» (Современный русский язык 2001, 180). Структурное значение – «это формальная характеристика свойств лексической единицы, определяющее её место в системе языка. Такое значение (в соответствии с аспектом синтактики в семиотике) раскрывается через отношение знаков (единиц) друг к другу» (там же). «Эмотивное значение – специфически языковое выражение оценки обозначаемого с помощью стилистически маркированных лексических единиц <…>. Это оценочный, эмоциональный, экспрессивный, стилистически характеризующий компонент значения. Эмотивное значение имеет прагматический характер и определяется как закреплённое в языковой практике отношение говорящего к словам и к тому, что они обозначают, а также соответствующее воздействие на людей» (там же, 183). Денотативное значение – «это предметное значение лексической единицы. В соответствии с сигматикой в семиотике оно определяется через отношение языковой единицы <…> к конкретному предмету действительности, данной ситуации» (там же, 184). Мы видим, что концепция Л.А. Новикова в принципе не отличается от описанной выше четырёхкомпонентной структуры: структурное значение в терминологии Л.А. Новикова эквивалентно синтаксическому, эмотивное – прагматическому. В.Г. Гак в структуре лексического значения выделяет прежде всего два аспекта: сигнификативный и денотативный, а прагматический и синтаксический определяет как сопутствующие им: «Прагматический аспект лексического значения слова включает экспрессивно-эмоциональную оценку и разнообразные коннотации. Синтаксический аспект (отношения между знаками) определяется собственно синтагматически – его связями с другими значениями в словосочетании и предложении, и парадигматически – его позицией внутри синонимического ряда» (Гак 1990, 262). Такое или похожее понимание аспектов лексического значения (и его компонентов) мы находим и в других работах. В то же время ряд исследователей говорит о неоднозначном характере деления предметно-логического ядра значения на составляющие его компоненты. И.М. Кобозева, в целом следующая четырёхкомпонентной структуре значения, пишет о том, что значимость денотативного и сигнификативного компонентов в значении различных слов неодинакова, и это особенно заметно при сопоставлении конкретной и абстрактной лексики. Конкретная лексика в большей степени тяготеет к денотативному значению и обозначается как референтные, идентифицирующие имена, жёсткие десигнаторы.

Абстрактная лексика характеризуется сигнификативным характером значения и обозначается как, атрибутивные дескрипции, предикатные имена, нежёсткие десигнаторы. Суммируя, можно отметить, что в таком понимании (референтном) денотат противопоставляется сигнификату по линии «язык – речь» (например, у Л.А. Новикова). Однако в этом случае для обозначения данного явления есть устоявшийся термин референт, который удобен своей однозначностью в данном контексте. Во втором понимании денотат соответствует содержанию понятия, экстенсионалу (по Р. Карнапу), а сигнификат – его объёму, интенсионалу. Однако такое логическое противопоставление далеко не всегда изоморфно языковым дихотомиям. В-третьих, денотат «определяется как связанный с данным словом целостный образ типичного, эталонного представления соответствующего экстенсионала). В данному слову классу сущностей такой образ (т.е. <…> когнитивной семантике называют прототипом соответствующей категории сущностей» (Кобозева 2000, 83). З.Д. Попова, И.А. Стернин (Попова, Стернин 1984), Л.Г. Бабенко (Бабенко 1989), В.И. Шаховский (Шаховский 1994), В.Н. Телия (Телия 1996), Н.Г. Комлев (Комлев 2003), Дж. Лайонз (Лайонз 2003) предпочитают использовать термин «денотативный компонент», который соответствует семантическому аспекту в семиотике. Так, З.Д. Попова и И.А. Стернин полагают, что «в значении слова выделяется предметно-логическая часть, которая соответствует понятию, и дополнительная, коннотативная часть, отражающая вообще субъективные моменты человеческого восприятия данного понятия и его наименования» (Попова, Стернин 1984, 27). Такое понимание денотации характеризуется тем, что оно полностью покрывает логико-предметную часть значения и противопоставляется коннотации. А.А. Уфимцева отмечает тот факт, что «разграничение лексического содержания на денотативный и сигнификативный его аспекты довольно относительно и трудно определимо» (Уфимцева 2003, 153). С учётом этих трудностей, а также того, что и денотат, и сигнификат «имеют общее основание – объективное логико-предметное содержание» (там же), Л.Г. Бабенко в своём анализе эмоциональной лексики сочла «возможным не разграничивать лексического часть денотативный значения, и сигнификативный преимущественно компоненты термином оперировать «денотация», придерживаясь более широкого его толкования: денотация – лексической семантики, многокомпонентная, о иерархически фактах организованная, содержащая информацию разнообразных действительности, в числе и информацию о человеческих эмоциях» (Бабенко 1989, 21). Мы описанном также выше используем смысле по термин «денотативный компонент» в следующим основаниям. Во-первых, исследователи эмотивной лексики (Л.Г. Бабенко, В.И. Шаховский) поступают именно таким образом. Во-вторых, объективное логикопредметное содержание единиц эмотивного арготического лексикона отличается от литературной лексики эмоций и эмоциональной лексики своим недифференцированным характером. Арготические эмотивы зачастую совмещают в себе свойства конкретной и абстрактной лексики, референтных имён и атрибутивных дескрипций. В-третьих, отмеченный характер арготической лексики, который детерминирован онтологическими свойствами социолекта, накладывает свой отпечаток на характер толкования лексемы или фразеологизма. В отношении арго нельзя утверждать, что «толкования значений слов в толковых словарях описывают прежде всего сигнификативный слой значения слова, репрезентируя совокупность существенных признаков обозначаемых словом объектов» (Кобозева 2000, 81): недостаточный уровень развития социолектной лексикографии, во многом обусловленный сложностью объекта лексикографического описания, не позволяет сделать подобного утверждения. В.И. Шаховский определяет эмотивную семантику слова как «опосредованное языком отношение эмоционально-социологизированных представлений человека к окружающему миру» (Шаховский 1994, 20). Эмотивность, эмотивную по В.И. Шаховскому, «Функцией концентрируется эмотивного в эмотивном является компоненте, который может манифестировать эмотивное значение и коннотацию. значения самостоятельное выражение типизированного эмоционального состояния или отношение говорящего к миру <…>, а функцией эмотивной коннотации является эмоциональное сопровождение логико-предметной номинации, передающее эмоциональное отношение говорящего к объекту наименования или к его отдельным признакам» (там же, 21). Эмотивный компонент в значительной мере представляет собой сложное образование. Говоря об идиомах, В.Н. Телия полагает, что эмотивный компонент составляет информационную вершину идиомы. Как полагают фразеологи, отличительной чертой мотивационного компонента является его способность генерировать эмотивность. «Эмотивный макрокомпонент значения идиом объединяет в себе всю информацию, соотносимую с чувством-отношением субъекта к обозначаемому», – полагает В.Н. Телия (Телия 1990, 42). В значительной мере это относится и к эмотивным арготическим лексемам. Для научных исследований последнего десятилетия характерно появление новых точек зрения на проблему статуса коннотативного макрокомпонента в структуре значения языковых единиц. Обратимся к пониманию языковых функций известным чилийским учёным У. Матураной (Матурана 1996). Его идеи в сжатой форме формулирует В.В. Петров: «Как утверждает Матурана, основная функция языка заключается не в передаче информации и осуществлении референции к независимым от него сущностям, а в ориентации ориентируемого в его собственной когнитивной области. Для слушателя важно не само содержание «сообщения», а те операции внутри когнитивной области, которые оно вызывает. По сути дела, слушатель сам создаёт ту информацию, активизирует и формирует те значения, которые призваны обеспечить его оптимальное содержание с окружающей средой. В рамках этого подхода иным представляется и сам процесс познания в целом. Если с точки зрения традиционного когнитивного подхода познание – формирование новых ментальных репрезентаций, отображающих в той или иной степени реальность, то, согласно Матуране, знать – значит вести себя адекватным образом, сохраняя идентичность живой системы. При этом основной функцией языка как системы ориентирующего поведения является коннотация, а отнюдь не денотация, к которой мы так давно привыкли» (Петров 1996, 8). Для более детального анализа значения арготической эмотивной единицы представим её строение в терминах макрокомпонентов. Подобная идея представляется весьма полезной, если она не становится самоцелью и не замыкается в чисто структурных построениях. В этом случае значение можно рассматривать как соединение макрокомпонентов, находящихся в сложных отношениях корреляции и детерминации;

не исключаются также иерархические отношения между ними. Основываясь на концепциях современных семасиологов, связанных с нецельностью и иерархичностью содержания языковой единицы, а также на исследованиях, посвящённых специфике информации и структуры значения эмотивных языковых единиц, полагаем, что компонентная структура значения эмотивной арготической лексемы является следующей. Облигаторным является грамматический макрокомпонент (Г), занимающий наиболее высокую позицию в данной иерархии. (Грамматический макрокомпонент включает в себя категориальные семы, относящие лексему к той или иной части речи, а также грамматические семы, такие как род, число, падеж, вид, залоговые показатели и тому подобные). Значительно возрастает роль стилистического макрокомпонента (С). (Стилистический макрокомпонент содержит семы, маркирующие данную лексему как принадлежащую арго. С позиции носителя литературного лексемы языка как семы такого рода и характеризуют принадлежащие арготические нелитературные определённому социальному диалекту. С позиции носителя арго семы такого рода характеризуют арготические лексемы как принадлежащие «своему» языку, они выполняют функцию социолектной идентификации для говорящего на арго). Стилистический макрокомпонент в значительной мере задаёт параметры интерпретации других составляющих значения, в том числе и денотативного (Д) макрокомпонента. Это особенно важно, когда мы имеем дело с лексемами, омонимичными с лексемами литературного языка. Затем следует оценочный компонент, который характеризует положительно/отрицательно/нейтрально информацию, содержащуюся в денотативном макрокомпоненте. Содержание оценочного компонента (О) формируется исходя из значения слова, рассмотренного в рамках арготической аксиологии, базирующейся на субкультурных ценностях. Эмотивный компонент (Э) аккумулирует эмоциональные семы денотативного и оценочного компонентов и сосредотачивает в себе чувственные аспекты значения лексемы. В традиционной парадигме стилистический, оценочный и эмотивный компоненты относят к коннотативному макрокомпоненту. Однако сказанное выше позволяет нам говорить об относительно самостоятельном их статусе. В научных исследованиях последнего десятилетия фразеологическое значение представляет собой структурное образование, состоящее из нескольких макрокомпонентов, находящихся друг с другом в сложных системных отношениях. Обычно выделяются грамматический, денотативный и коннотативный макрокомпоненты (компоненты) значения. В коннотативном макрокомпоненте, в свою очередь, выделяют оценочный, образный, эмотивный и стилистический компоненты. Таким образом, можно констатировать, что на уровне максимально крупных блоков структура значения фразеологизма близка к структуре значения эмотивной лексемы. В целом близка к такому пониманию структуры значения фразеологизма концепция В.Н. Телия, изложенная в ряде её работ (Телия 1990, 1996а, 1996б).

Как считает В.Н. Телия, «обязательными, или облигаторными, для идиом, способных обозначать факты внеязыковой действительности, являются денотативный, или дескриптивный (то есть описывающий эту действительность с точностью до класса признаков), макрокомпонент – (Д) и макрокомпонент (Г), отображающий все грамматические, или кодовые, свойства идиомы» (Телия 1990б, 37). Денотативный макрокомпонент и грамматический макрокомпонент формируют лексико-грамматическое значение идиомы. Естественно, что значение фразеологизма не сводимо к этому типу значения, хотя толкование идиом в словарях зачастую ограничивается подобной информацией, что является неоправданной редукцией актуального значения идиомы. Если рассматривать структуру значения с позиции иерархического устройства, то нельзя сказать, что грамматический макрокомпонент занимает доминирующую позицию по отношению к денотативному. Неоднозначность интерпретации фразеологизмов в частеречных признаках говорит о более сложном грамматическом содержании фразеологизмов в сопоставлении со словом;

оно как бы рассеяно по всем макрокомпонентам. На эту особенность грамматического значения обращают внимание многие исследователи. Так, С.Б. Куцый в связи рассматриваемой проблемой отмечает: «Если в случае лексикализации концепта языковой смысл (термин Н.Ю. Шведовой – А. Ц.) фактически представляет собой совпадение с категориальным значением частей речи, то идиомы не вписываются в прокрустово ложе частей речи. К признаковому смыслу мы относим такие разноструктурные идиомы, как ворочать (тысячами) миллионами, грести (загребать) деньги лопатой, жить припеваючи, как (будто, словно, точно) сыр в масле кататься, купаться в золоте, только птичьего молока нет, денег куры не клюют, деньги девать некуда, копеечка водится, богат как Крёз, в капитале, с толстым карманом. Поступать таким образом нам позволяет актуальное значение названных идиом и их функция в речи. Когда мы говорим, что Х ворочает миллионами, гребёт деньги лопатой;

у Ха денег куры не клюют;

Х богат как Крёз, Ху деньги девать некуда, то мы характеризуем Х как обладающего признаками богатства в той или иной степени» (Куцый 2003, 367). Особое место занимает мотивационный макрокомпонент значения фразеологизма (М). Это сложное образование, в которое входят: «сам образ, лежащий в основе переосмысления «буквального» значения сочетания слов;

гештальт, остающийся от образа как ассоциативно-образная память идиомы;

внутренняя форма как способ организации значения идиомы;

вид тропеического преобразования, а также другие средства транспозиции исходного образа в форму значения идиомы» (Телия 1990, 42). Главная отличительная способность черта мотивационного эмотивность. макрокомпонента «Эмотивный – это его возбуждать макрокомпонент значения идиом объединяет в себе всю информацию, соотносимую с чувством-отношением субъекта к обозначаемому» (там же). Эмотивный макрокомпонент (Э) опирается на перечисленные выше компоненты значения идиомы, представляя собой информативную вершину идиомы. Содержание эмотивного макрокомпонента может в значительной мере варьировать в зависимости от ситуации, то есть мы имеем дело с явлением, которое В.Н. Телия называет «эмотивной полисемией», принимающей в некоторых ситуациях вид энантиосемии. Такого же мнения придерживаются и другие исследователи. Неоднозначно решается вопрос о статусе стилистического макрокомпонента в структуре значения фразеологизма. С.К. Башиева полагает, что данный компонент является составной частью коннотативного значения, причём несёт его основную нагрузку (Башиева 1995). М.И. Фомина в стилистическое значение включает весь коннотативный потенциал – экспрессивность, эмоциональность, оценочность (Фомина 1990). Однако такое широкое понимание стилистического значения в последнее время встречается редко. В.Н. Телия считает, что «если допустить, что функционально-стилистическая маркированность – это сигнал уместного или неуместного для данной сферы коммуникации употребления, то такой сигнал в формуле значения оповещает о всей совокупности информации, несомой значением идиомы, поэтому он предшествует всему кортежу» (Телия 1990, 44). Как правило, стилистический компонент помещается после всех компонентов, однако, по мнению В.Н. Телия, препозиция лучше отражает онтологию. В нашем исследовании макрокомпонентная структура значения фразеологизма имеет следующий вид. Препозицию/постпозицию занимает стилистический заключающейся макрокомпонент макрокомпонент в (М) оценочном выполняет (С). Далее следует (О). денотативный Мотивационный роль. макрокомпонент (Д), который является поводом для рациональной оценки, компоненте интродуктивно-коннотативную Эмотивный макрокомпонент (Э) связан импликативными отношениями с мотивационным и представляет собой вершину значения фразеологизма. Грамматический макрокомпонент (Г) имеет нелокализованный характер и рассеян по всей структуре значения фразеологизма. Далее рассмотрим круг вопросов, связанных с проблематикой арготического корпуса. В принципе корпусом для арго могут быть три основных базы данных. Во-первых, это речь носителей арго и материал, полученный в результате такого наблюдения. Во-вторых, это арготизмы в художественных произведениях и публицистике. И, в-третьих, это лексикографические и справочные источники. Подобный «веер» исходит из онтологии данного социального диалекта, принятых в отечественной лингвистике подходов к эмпирическим данным и ситуации, имеющей место в изучении арго. Первый источник привлекает прежде всего кажущейся достоверностью и актуальностью получаемого материала. Однако у данного источника есть недостатки, делающие этот путь сбора материала неприемлемым в настоящем исследовании. Назовём их:

1. Экстенсивность и низкая количественная эффективность. Эти факторы могут не приниматься во внимание, когда другие источники отсутствуют или когда подобные источники по тем или иным причинам не могут вводиться в научный оборот. В ситуации же, когда исследователю доступны тысячи и десятки тысяч единиц, подобный сбор материала с целью изучения определенной части лексикона социолекта не может быть признан оптимальным решением. 2. Носители арго отрицательно относятся к стремлению лиц, не состоящих в данной социокультурной общности, изучать их язык. И это обстоятельство оказывает отрицательное влияние на качестве и объеме материала. Так, в словаре тюремно-лагерно-блатного жаргона есть выражение феня в ботах - человек, изучающий воровской жаргон, но не являющийся блатным. Каламбурное образование выражения (ср. по фене ботать – говорить на арго) и получившиеся в результате образное основание красноречиво свидетельствуют об отрицательной эмоциональноэкспрессивной оценке денотата. Сходные коннотации имеют место и в выражении фраер набушмаченный – человек, хорошо знающий традиции, законы, жаргон воровского мира, но не относящийся к нему (ТЛБЖ), где фраер – человек, не имеющий отношения к воровской (преступной) среде, и набушмаченный от набушмачиться – притвориться, прикинуться. 3. Высокая степень временной и пространственной вариативности арго. Данное свойство жаргонов и арго не позволяет делать выводы относительно анкетирования. 4. Сложность или практическая невозможность наблюдения за речью носителей арго в естественной среде (без использования специальных технических средств) (Красса 2000, 37). К уже сказанному добавим замечание А.А. Сидорова по этому поводу: «На вопрос «Ты по фене ботаешь?» чаще всего последует ответ – «А ты на релевантных арготических характеристик даже на относительно больших массивах, собранных методами наблюдения и х.. летаешь?». Выражения «ботать по фене», «ходить по музыке» выдают профана, «приблатнённого» – человека, далекого от уголовного мира, но пытающегося показаться «знатоком». (Сидоров 2000). Полагаем, что арготизмы в текстах художественной литературы могут использоваться в качестве источника, но лишь дополнительного и с большими оговорками. Такого мнения придерживаются многие лингвисты, изучающие арго. Так, А.А. Сидоров, характеризуя словарь М.А. Грачёва «Язык из мрака», обращает внимание на разные с временной точки зрения арготизмы, встречающиеся в художественных текстах: «Надо же понимать, что «несчастные» С. Максимова в XIX веке говорили одним языком, беспризорники 20-х годов и персонажи каверинского «Конца хазы» – другим, лагерники Солженицына, Шаламова и Разгона – третьим, уголовники Марченко и Габышева – четвертым. Кстати, уже и арго времен Габышева здорово изменилось, а это – самый «свежий» источник Грачева, относящийся к 70-м годам. И, конечно, с особой осторожностью следовало бы относиться к цитированию произведений не автобиографических, а художественных. Потому что, например, детективщик Николай Леонов – мягко говоря, не лучший знаток жаргона» (Сидоров 2000). Таким образом, в качестве основного источника остаётся третий корпус – лексикографические источники. В последние годы состояние арготической лексикографии неоднократно становилось предметом обсуждения в лингвистических кругах. Так, А.Ю. Кожевников пишет, что их составители не владеют способами толкования лексического значения, не знают о типах грамматических и стилистических помет, не различают омонимию и полисемию, демонстрируют слабое знание форм и вариантов слова и допускают много других очевидных просчётов (Кожевников 1993). Конечно, нужно сделать оговорку, что А.Ю. Кожевников имеет в виду составителей арготических словарей до начала 90-х годов ХХ века, а ими были преимущественно нефилологи.

А.Ю. Плуцер-Сарно даёт крайне негативную оценку словарям В.Б. Быкова «Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов», А.Г. Бронникова и Ю.П. Дубягина «Толковый словарь уголовных жаргонов», «Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы» Д.С. Балдаева, В.К. Белко и И.М. Исупова. В целом с А. Плуцером-Сарно нельзя не согласиться. Характеризуя двухтомный «Словарь блатного воровского жаргона» Д.С. Балдаева, он пишет: «Самым большим по объему и самым безграмотным стал «Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы» (Д. С. Балдаев, В. К. Белко, И. М. Исупов), изданный в Москве в 1992 году. Это издание представляет собой хаотические материалы, которые даже трудно назвать «словарными». При этом лишь незначительная часть этих материалов имеет отношение к воровскому арго. В этой книге читателю предлагаются просто списки слов без указания на их грамматическую, семантическую, стилистическую природу. 30% этих слов – это общеупотребительная интердиалектная (просторечная) лексика, в том числе обсценная;

примерно 5% – литературная лексика, 5% – иноязычные слова, не имеющих никакого отношения к русскому арго, еще примерно 5% – диалектные, областные слова. Из заявленных 11 тысяч слов, якобы включенных автором в словарь, лексем, предположительно имеющих отношение к воровскому жаргону, оказалось в несколько раз меньше» (Плуцер-Сарно 2000, 211). И далее А.Ю. Плуцер-Сарно делает вывод: «Словарь вышел тиражом 60 тысяч экземпляров и стал основным изданием в данной области, которым пользуются русисты всего мира. Хотя книгу никак нельзя использовать по прямому назначению в качестве словаря. В России за последние сто лет выпущено около сотни воровских словарей и других работ, содержащих лексические материалы такого рода. Причём качество словарей, как это ни странно, ухудшалось с каждым годом, поскольку авторы не стеснялись заимствовать материалы из предшествующих словарей, никак их не редактируя и добавляя к чужим старым ляпсусам свои новые. Словарь Д.С. Балдаева знаменует собой окончательный тупик, в который зашла русская арготическая лексикография» (Плуцер-Сарно 2000, 215). В таком же жёстком ключе проводит анализ арготической лексикографии А.А. Сидоров: «К подобного же рода словарям можно отнести лексиконы, включенные в издания «По ту сторону закона. Энциклопедия преступного мира» Льва Мильяненкова (Санкт-Петербург, 1992), «Законы преступного мира молодежи» Виктора Пирожкова (Тверь, 1994) и все словари «для служебного пользования», с которыми мне приходилось иметь дело. Исключение составляет «Сборник жаргонных слов и выражений, употребляемых в устной и письменной форме преступным элементом» М. Никонорова (М., 1978). Автор честно пытался собрать воедино все, что знал и слышал о языке уголовников, и в результате вышел полный ералаш. К тому же составитель страшно безграмотен, и читать сие пособие без содрогания невозможно. Но, по крайней мере, малая толика слов и выражений современного арго в сборник вошла, хотя и в изуродованном виде» (Сидоров 2000). Более сдержанно проводят анализ словарей некодифицированной лексики В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина. Они отмечают их «исключительную разнородность практически по всем лексикографическим параметрам: объёму и характеру словника, структуре словарных статей, типам дефиниций и эквивалентики, потенций, учету и функционально-стилистическим значения и и частотности региональной историкохарактеристикам, словообразовательных приуроченности, обработке наличию грамматического подаче иллюстраций, этимологическим экскурсам и др.» (Мокиенко, Никитина 2000, 6). «Есть все основания констатировать, что ни один словарный жанр <...> русистики не отличается (там же).

таким разбросом принципов лексикографирования, как интересующий нас тип словаря», – делают вывод авторы «Предисловия» Словарь В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной представляет собой интегральное описание, объединяя в словарной статье то, что представлено в словарях, описанных выше. Составители, следуя традициям, заложенным Б.А. Лариным, стремились воплотить идею максимальной полноты описания. Естественно, это не значит, что они механически переносили все ошибки и неточности из источников в свой словарь. В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина по этому поводу замечают: «Сознавая эту опасность, мы не только выявляли методом алгебру сопоставления описанные наиболее достоверные но и фактов квалификации стремились жаргонизмов, предшественниками, словарями проверять зафиксированных гармонией собранного нами и нашими информантами речевого материала» (там же, 8). Авторы также выстроили структуру словарной статьи в соответствии с традицией классических словарей, разработали систему помет, адаптированную к описываемому в словаре материалу. Кроме этого словаря, в последние годы вышел также «Словаря тысячелетнего русского арго» М.А. Грачёва. «Современный арготический материал был получен автором в результате непосредственного наблюдения за живой речью деклассированных элементов, выборки арготизмов из тюремного фольклора: блатных песен, поговорок, пословиц, афоризмов, которые также были собраны нами и частично использованы в данном исследовании. <…> Арготизмы раннего периода были собраны из разных источников: летописей, научных статей и монографий, документальной и художественной литературы, арготических и общенародных словарей», – пишет М.А. Грачёв (Грачёв 2003, 18). В целом данный словарь несколько уступает словарю В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной в качестве лексикографической подачи материала, зато он полностью арготический и снабжён большим историческим и иллюстративным материалом. Нужно принять во внимание, что М.А. Грачёв в течение десятилетий занимается непосредственно русским арго, сам собирает арготический материал, его кандидатская и докторская диссертации посвящены данной проблеме.

Также имеются и другие лексикографические источники, что позволяет проводить исследования арго объективно и многоаспектно. Проведение исследований на материале арготических словарей, во-первых, требует опоры на возможно большее количество источников с тем, чтобы минимизировать недостатки продукции такого рода. В настоящее время существует достаточное количество произведений арготической лексикографии в целом отражающее корректную картину арготической субкультуры. В этом случае уместно крылатое выражение С. Джонсона, о том, что словари подобны часам: обладать худшими из них лучше, чем не иметь никаких;

но и о лучших из них мы не можем сказать, что они абсолютно точны. Во-вторых, в целях минимизации отрицательных последствий использования имеющейся лексикографии является сочетание источников, собранных филологами и нефилологами. Поэтому мы используем словари филологов В.Б Быкова, М.А. Грачёва, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитиной, журналистов А. Сидорова и Д.С. Балдаева, работников правоохранительных органов А.Г. Бронникова, Ю.П. Дубягина, А.Г. Ломтева и других. Главное в подобных случаях – критический подход к источникам и применение адекватных исследовательских процедур. В-третьих, необходима параллельная работа с литературными источниками, поскольку наиболее слабым местом словарей такого типа является именно их иллюстративная часть. В-четвёртых, нужно иметь в виду, что большая часть критики, которую направили на словари арго цитируемые авторы, для научного исследования не является решающим аргументом. Например, нам не важно, что словарь содержит разновременные материалы. Наоборот, в таком случае охватывается больший временной пласт. То же самое относится и к региональным ограничениям. Теоретику-лингвисту нет необходимости иметь в своём распоряжении самый свежий и адекватный реальному употреблению в данное время и в данном месте арготический материал. Его задача – возможно более полный охват лексики с целью изучения исследуемого феномена. Подход, которому мы следуем в выборе источников эмпирического материала, может быть сформулирован как локализация корпуса в континууме. Он предполагает концентрацию на определённой части исследовательской выборки, чтобы без искажений представить картину анализируемого явления. Использование принципа локализации корпуса по отношению к разным источникам позволит, на наш взгляд, адекватно описать весь социолект, поскольку каждый из источников как бы дополняет другой до целостной арготической картины мира, запечатлённой в социолекте. В то же время этот принцип не исключает и совокупной выборки из разных словарей, как было сделано в случае фразеологизмов. Таковы наиболее общие проблемы анализа арго как социальной разновидности языка. Что же касается проблем, связанных с анализом эмотивных лексем и эмотивного поля, то в каждом конкретном случае необходимо указание на теоретические аспекты применяемых исследовательских процедур, поскольку предварительное их рассмотрение даже в общем плане не представляется возможным, да и необходимым. Методика анализа единиц, образующих арготический лексикон, представлена в той части работы, в которой данные единицы подвергаются исследованию с помощью определённых процедур.

Выводы по 1 главе Арго понимается как ненормированная надтерриториальная нестабильная закрытая языковая система, реализующая корпоративнопрофессиональную и субкультурную функции в общении криминальных элементов. Наличие экспрессивно-эмоциональных средств является социолектной универсалией, присущей всем разновидностям языкового субстандарта.

Эмоции представляют собой сложный феномен, детерминированный биологическими, когнитивными и социальными факторами. Среди многообразия проявления эмоций возможно выделение базисных и оппозитивное их представление. Теории эмоций указывают на связь эмоций и оценки, с одной стороны, а с другой – эмоций и потребности, что требует включения социально-культурологической проблематики при анализе проявлений эмоций у людей, принадлежащих к определённому лингвокультурному сообществу. Под эмотивностью понимается свойство языковых единиц выражать эмоции. Эмотивность неразрывно связана с экспрессивностью тогда и как оценочностью. Экспрессивность шире эмоциональности, эмотивность содержательнее экспрессии, эмоциональные явления выражают отношения между индивидом и окружающей средой, что ведёт к оценке возможности/невозможности удовлетворения потребностей, достижения целей. Эмотивность шире оценочности. Под эмотивными арготическими единицами в работе понимаются единицы словаря арго, которые в своём значении несут информацию об эмоциональных явлениях. Эта информация может быть о самих эмоциях и об эмоциональном отношении к тому или иному явлению. Такие единицы представлены в арго лексемами и фразеологизмами. Среди лексем выделяются: междометия, производные слова, лексемы, полученные путём семантической деривации на основе метафоры и метонимии Значение арготической эмотивной единицы представлено в терминах макрокомпонентов. Облигаторным является грамматический макрокомпонент, занимающий наиболее высокую позицию в иерархии. Стилистический макрокомпонент содержит семы, маркирующие данную лексему как принадлежащую арго. Оценочный компонент характеризует положительно/отрицательно/нейтрально информацию, содержащуюся в денотативном макрокомпоненте. Эмотивный компонент аккумулирует эмоциональные семы денотативного и оценочного компонентов и сосредотачивает в себе чувственные аспекты значения лексемы.

Макрокомпонентная структура значения арготического фразеологизма имеет сходную структуру и в то же время несколько отличается от структуры лексемы. Специфика лексикографической фиксации арго требует выработки определённых подходов к использованию корпуса единиц, представленных в арготической лексикографии. Подход, согласно которому в работе осуществляется выбор источников эмпирического материала, может быть назван, как локализация корпуса в континууме. Он предполагает концентрацию на определённой части исследовательской выборки, чтобы без искажений представить картину анализируемого явления.

Глава 2. Типология эмотивных арготических единиц 2.1. Когнитивно-идеографическое описание арготического лексикона и эмотивность Идеографическое пониматься собственную арготической исследования. как описание эмотивной лексем, лексики в арго может эмотивным типологии проводимого укладывается классификация обладающих существующие к предмету не потенциалом, по тем или иным основаниям. Прежде чем представить классификацию, лексики, Каждая из рассмотрим близки которые данных классификаций полностью в эмотивный лексикон, но и в значительной мере не расходится с ним, поскольку эмотивная лексика пронизывает всё арго. Первая классификация принадлежит М.А. Грачёву (Грачёв 1997) и служит, по замыслу автора, развёрнутой репрезентацией мировоззренческой функции арго. Классификация построена в виде оппозиций «преступник – С», где С – концепты или концептуальные области, формирующие концептосферу арго по меньшей мере в той её части, которая представляет его мировоззренческую функцию. Только первое противопоставление несколько отличается от всех других, поскольку рассматривает внутреннее противопоставление двух типов преступников с разным мировоззрением: «уголовный преступник – политический преступник». По существу, политический преступник в уголовной иерархии не отличается от бакланов – хулиганов, мужиков – непрофессиональных преступников, шелупени – мелких уголовников, мохноролых – насильников. Во всех последующих оппозициях имеется в виду первый член противопоставления: (1) преступник – критерии справедливости, (2) преступник – коллективизм, (3) преступник – закон, (4) преступник – профессиональная деятельность, (5) преступник – речь, (6) преступник – семья, (7) преступник – женщина, (8) преступник – религия и мистика, (10) преступник — государство, (11) преступник — деньги, (12) преступник – литература, искусство, просвещение, спорт, (13) преступник – природа, (14) преступник – бравада и хвастовство, (15) преступник – смех. Такова в сжатом виде классификация основных когнитивных областей, высвечивающих мировоззренческую функцию арго. Сильными сторонами данной классификации является её антропоцентрический характер и аксиологическая определённость. В то же время выбор анализируемых когнитивных областей эксплицитно не мотивирован, и классификация в целом в значительной мере дискретна, не представляет описываемую область как континуум. Идеографическая классификация, которую предложил С.И. Красса (Красса 2000), описывает денотативное пространство арготической фразеологии и представляет собой реализацию тезаурусного подхода. На первом уровне выделяются два компонента: «Человек» и «Человек и окружающий мир». На втором уровне каждый компонент подразделяется на несколько рубрик и так далее. Несмотря на строгость и завершённость, данная классификация ограничена, во-первых, фразеологизмами и, вовторых, опирается на денотативный компонент их значения. Используя идею, известную как закон притяжения синонимов С. Ульмана (Ульман 1970), проведём исследование идеографической классификации арготического лексикона. Сущность названной идеи состоит в указании на важность тех аспектов культуры, названия которых подробно синонимизируются в языке. В этом случае мы, следуя принципу локальной избирательности, будем опираться на словарь ТЛБЖ, который содержит арготические синонимические ряды. Строго говоря, они представляют собой тематические группы, в которые объединена существенная часть лексики словаря. Эти группы отражают как жизненные ценности, так и жизненный цикл представителей криминального мира: «94 синонимических ряда представляют собой некое «философское» кольцо дифференцированных по множеству признаков определений преступников, их «специальностей», методов действий, инструментов и т.д., а также всего того, что сопутствует воровской жизни (деньги, спиртное, наркотики, карты, женщины <…>)» (Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона 1992, 303). Следуя этой логике, построим идеографическую схему в виде семантических кругов, которые формируют кольцо арготического бытия. Первым этапом проведения предлагаемой нами классификации является укрупнение 94 синонимических рядов и их преобразование в идеографические компоненты, которые отражают основные интересы и основные виды деятельности лиц, принадлежащих к данному социокультурному сообществу. Первую сферу условно назовём «дело», которое в целом манифестируется 1491 единицей арготического словаря, (32,4%), затем следует сфера, носящая условное название «отдых» (2105 единиц, 45,8%), третьей является сфера под условным наименованием «расплата», включающая в себя наименования доноса, ареста, следствия и сопряжённых с этими актами номинаций (456 единиц, 9,9%), и, наконец, завершает жизненный арготический цикл сфера «тюрьма» (542 единицы, 11,8%). Затем, как известно, всё повторяется или может повториться. Таким образом, на данном этапе таксономизации выделяются четыре основных сферы, иконически отражающие четыре кита, на которых основывается криминальная субкультура. Каждую из предложенных сфер далее можно дробить на лексико-тематические группы, более или менее объективно (субъективно) выделяемые внутри названных сфер. Количественное соотношение единиц, манифестирующих данные сферы, неслучайно, оно в определённой мере отражает субкультурный вес этих областей жизни. Следует отметить, что наименования человека, не связанные с его положением в криминальной среде (бродяга, нищий, физически сильный, хитрый, болтун, умственно отсталый, психически ненормальный, ничтожество – всего в количестве 345 единиц, или 16%) условно включены нами в сферу «отдых». Хотя, естественно, лексемы и фразеологизмы, называющие людей, обладающих данными качествами, могут относиться и к другим сферам. Даже если изъять эту группу их сферы «отдых», то «отдохновение от трудов неправедных» в любом случае будет самой представительной идеографической группировкой в арготическом лексиконе – 1760 единиц, или 38,3%. Количественное преобладание номинаций, относящихся к сфере «отдых» акцентирует, на наш взгляд, приоритеты арготической субкультуры, в которой главным является гедонизм, получение удовольствия после неправого дела. Дальнейшее деление выделенных сфер проведём с опорой на идею фреймов и слотов. В первой сфере «дело» выделяются такие слоты: (1) действие;

(2) сопутствующее действие;

(3) участники;

(4) соучастники;

(5) объект;

(6) инструмент;

(7) результат. Слот «действие» (1) является ведущим в иерархии слотов, и его содержание в той или иной мере задают содержание слотов. По существу, его заполнение порождает субфреймы сферы «дело»: «кража», «грабёж», «убийство», «изнасилование». Наиболее детально лексикализованным является содержание слота «кража»: в нашем материале это 255 единиц (17,1%) со значением «воровать, красть». Слот «участники» (3) заполняется наименованием воров-«специалистов», а также различных категорий воров: вор в законе, авторитет, главарь группировки, вор-наставник, вор-одиночка, опытный вор, молодой вор (всего 305 единиц, 20,4%). Интересно, что имеет место определённая соразмерность в наименовании действия и его участников, производителей действия: кража / вор (общее название) 44 : 36 номинаций;

воровать, украсть / воры (специальные наименования) 255 : 305 лексем.

Манифестация содержания слота «сопутствующее действие» (2) включает 96 единиц со значением наблюдения, слежки, разведки. Содержание слота «соучастники» (4) заполняется относительно небольшим количеством лексем – 44 (3%), называющих помощников вора и воровскую прислугу. К слоту «соучастники» относятся также 13 наименований (0,9%), обозначающих наводчика;

8 лексем называют наблюдателя. Объект «дела» (слот 5) номинируется 135 единицами, называющими потерпевшего, кошелёк, бумажник и карман. Содержание слота «инструмент» (6) репрезентируется 72 единицами (4,8%), называющими воровской инструмент в целом, отмычки, ключи, приспособления для взлома. В слот «результат» мы включаем 36 единиц (2,4%), называющих кошелёк, бумажник, из слота «объект», а также 33 номинации сбытчика (скупщика) краденого. В конечном итоге результатом дела являются деньги, которые связывают «дело» с «отдыхом». В субфрейме «грабёж» иное содержание следующих слотов. Действием становится грабёж, разбой – 27 единиц, а также 73 единицы со значением «ограбить» (6,7%). Слот «участники» заполняется 30 (2%) наименованиями грабителя. Слот «инструмент» включает 62 (4,1%) наименования пистолета, револьвера, 29 (1,9%) единиц именующих ружья, обрезы и другое огнестрельное оружие, а также 98 (6,6%) единиц наименований ножа и холодного оружия. Субфрейм «убийство» представлен 8 (0,5%) наименованиями убийства, 79 лексемами (5,3%) со значением «убить, убивать». Слот «участники» манифестируется 13 (0,9%) наименованиями убийцы. Слот «инструмент» в этом субфрейме такой же, как и в субфрейме «грабёж», однако содержание слота «результат» заполняется лексемами со значением «смерть» (17 единиц, 1,1%), «труп», «покойник» (17). В предлагаемой нами классификации есть свободные субфреймы, которые не привязаны жёстко к тому или иному фрейму. К таким структурам относится субфрейм «драка», включающий слоты «процесс» (45 единиц, 3%) со значением «бить, избивать», «достижение результата» (114, 7,6%) со значением «ударить, избить», «результат» (9 единиц), «разновидности избиения» (21, 1,4%). Данный субфрейм свободно инкорпорируется в любой из фреймов. Кроме того, выделяются также свободные слоты, которые могут быть инкорпорированы в любой фрейм. К таким элементам структуры относится, безусловно, слот «лгать, обманывать» (150 единиц). Подобное относительно свободное положение названных элементов когнитивных структур неслучайно и свидетельствует о том, что физическое насилие и ложь свойственны криминальному сообществу в целом. Субфрейм «насилие» в слоте «действие» включает 32 лексемы и фраземы со значением «изнасилование». Содержание слота «участники» манифестируется посредством 17 единиц, называющих насильника. Слот «объект» манифестируется 8 лексемами, называющими жертву насильника. Сфера «отдых» является, как было отмечено выше, самой крупной лексической слотов: (1) (2) (3) (4) (5) виды;

процесс;

средства;

место;

типажи. манифестацией субкультурных областей носителей арготического лексикона. Она может быть описана с помощью следующих Как и в сфере «дело», первый слот является главным в иерархии, так именно он задаёт параметры других слотов. Таким образом, в зависимости от характера содержания первого слота выделяются субфреймы: 1. Женщины, 2. Спиртное, 3. Наркотики, 4. Карты. Естественно, что все названные виды могут совмещаться и реализовываться симультанно. По нашим данным, в арго 391 (18,6%) наименование девушки, женщины, жены, любовницы, сожительницы, в том числе 157 (7,5%) единиц служат для называния женщин лёгкого поведения, проституток. Слот «процесс» в случае реализации субфрейма «женщина» включает 34 наименования полового акта и 76 единиц со значением «совершение полового акта» (всего 5,2%). Кроме того, слот «половой акт» активизирует 58 (2,8%) наименований женский половых органов и 88 (4,2%) наименований мужского члена. В нашей картотеке слот «вид» манифестирован 125 (5,9%) единицами, называющими спиртные напитки. Слот «процесс» включает в себя манифестацию действия «пить спиртное» (64 единицы, 3%). Кроме того, активизируются дополнительные слоты «быть в состоянии опьянения» – лексемы и фразеологизмы со значением «пьяный» (28), а также наименования лица «пьяница» (36 единиц, 3%). Субфрейм «наркотики» в собранном материале включает 125 (5,9%) наименований наркотических веществ. К специфическим веществам наркотического действия можно отнести чифир – напиток, приготовленный из чая (40 наименований чая и чифира). Процесс употребления наркотиков манифестируется 36 единицами, а состояние наркотического опьянения – 16 единицами. Наименования лица со значением «наркоман» включает также 16 единиц. Субфрейм «карты», по нашим данным, включает наименования игральных карт (73 единицы, 3,5%). Слот «процесс» – карточная игра – представлен 25 единицами. Кроме того, данный слот активизирует дополнительные слоты «картёжный игрок, шулер» (26 наиеменований) и «шулерские приёмы» (24 единицы). Названные слоты субфрейма «карты» могут быть составными частями сферы «дело» в качестве её самостоятельного субфрейма. Слот субфрейма «средства» представляет собой когнитивную область, которая манифестируется с помощью номинаций денег (купюры, номинала, количества, валюты) (238 лексем, 11,3%). Данный слот является в определённой мере свободным и может включаться в любой из фреймов, представляющих любую из сфер. Содержание слота «место», по нашим данным, манифестируется лексемами, называющими притон (воровской, игорный, наркоманов) (58 единиц, 2,8%). Кроме этого, данный слот активизирует слот «содержатель притона» (18 наименований, 0,05%). Слот «типажи» включает в себя описание человеческих типов, которые напрямую не связаны со сферой «отдых», равно как и с другой сферой, но всё же проявляют несколько больше корреляций именно с данной сферой, как наименее заданной, наиболее свободной. Данный слот эксплицирует такой фрагмент арготической языковой картины мира, как характеристика человека по социальному статусу или личностным качествам: «бродяга» (36 единиц, 1,7%), «нищий» (19 единиц, 0,9%), «физически сильный» (27 единиц, 1,3%), «богатый» (28 единиц, 1,3%), «хитрый» (24 единицы, 1,1%), «болтун» (32 единицы, 1,5%), «глупый, недалёкий» (84 единицы, 4%), «умственно неполноценный» (32 единицы, 1,5%), «психически ненормальный человек» (27 единиц, 1,3%), «ничтожество» (36 единиц, 1,7%). Слот «типаж» легко включается также в следующую сферу «расплата», так как с помощью названных типажей наступает возмездие. Сфера «расплата» включает следующие слоты: (1) (2) (3) ситуация;

исполнители;

результат.

Слот «ситуация» включает наименования действия и участников ситуации, в нашем материале представлен двумя разновидностями. Ситуация 1 включает номинации действия – 74 лексемы со значением «доносить, выдавать, предавать» (16,2%). Исполнителями в ситуации 1 являются доносчик и осведомитель (122 номинации, 26,8%). Отметим, что этот слот также относительно свободен и может быть инкорпорирован в разные сферы. Ситуация 2 является в определённой мере продолжением, следствием ситуации 1. Содержание этой когнитивной области манифестировано 9 единицами со значением «арест» и 48 единицами со значением «арестовывать». В качестве исполнителей (слот «исполнители») выступает милиция как учреждение (24 единицы, 5,3%) и милиционер (133 лексем, 29,2%). Слот «исполнители» в этой части его содержания также является относительно свободным, то есть может включаться во все сферы, кроме последней. Слот «результат» представлен 46 (10,1%) единицами со значением «быть арестованным». Наконец, последней сферой в описываемом круге является «тюрьма», фрейм которой состоит из следующих слотов: (1) (2) (3) (4) место: <учреждение>, <камера>;

нахождение в тюрьме;

надзиратели, охрана;

заключённый.

Содержание слота «место» заполняется номинациями тюрьмы, сизо (следственного изолятора), ИТУ (исправительно-трудового учреждения) – общих названий пенитенциарных заведений (72 единицы, 13,3%), кроме того, его содержание может уточняться наименованием конкретного места пребывания заключённого: камера (23 единицы, 4,2%) и её разновидности (26 лексем, 4,8%). Содержание следующего слота – «нахождение в тюрьме» – заполняется лексемами со значением «отбывание срока» (46 единиц, 8,8%). Слот «надзиратели, тюремного охрана» включает (29 две составляющие: 5,4%) и наименованиями начальства единиц, наименованиями контролёра, охранника, надзирателя – (50 единиц, 9,2). Самой крупной группировкой номинируется содержание слота «заключённый» – 296 единиц, 54,6%.

Сопрягая когнитивно-идеографическую классификацию арго с возможной локализацией единиц эмотивного лексикона, мы предлагаем трёхкомпонентную маркировку выделенных фрагментов языковой картины мира: это зоны эмотивности 1, 2, 3. К условиям, маркирующим зоны эмотивности, мы относим: (1) степень облигаторности оценки в структуре значения лексемы;

(2) соотношения номинативного и экспрессивноэмотивного эмотивности компонентов 1 значения;

(3) подробность и лексикализации которые (фразеологизации) фрагмента арготической картины мира. К зонам относятся лексемы фразеологизмы, манифестируют содержание слотов, удовлетворяющие всем трём названным параметрам. К зоне эмотивности 2 относятся лексемы и фразеологизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющих первым двум параметрам. К зоне эмотивности 3 относятся лексемы и фразеологизмы с амбивалентной, флуктуирующей оценкой. В этом случае решающим становится второй показатель, а количественный показатель носит характер дополнительного параметра. В то же время предлагаемая классификация представляет собой лишь общие рамки для описания эмотивного лексикона. Для принятия решения об отнесённости той или иной лексемы к определённой зоне эмотивности необходим анализ значения данной лексемы. Это касается не только частей речи, которые занимают основное место в проведённой классификации, но и периферийных лексико-грамматических группировок, важных в исследуемом аспекте. Мы имеем в виду междометия, которым посвящён следующий параграф. Одной из негативных особенностей арготических словарей является отсутствие стилистических помет, что затрудняет характеристику лексем с точки зрения эмотивности. Единственным исключением в этом смысле является «Большой словарь русского жаргона» В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной. Словарь представляет собой сводное описание нестандартной лексики русского языка, поэтому анализу были подвергнуты единицы с пометами угол. – из речи уголовников, арест. – из жаргона осуждённых, отбывающих наказание в тюрьмах, ИТУ, крим. – из речи представителей криминальных структур. В результате проведённого статистического исследования получена следующая картина процентного соотношения экспрессивно-стилистических помет в рамках названной лексики: лексемы с пометой пренебр. – 23,5%;

лексемы с пометой шутл.-ирон. –19,9%;

лексемы с пометой неодобр. – 16,2%;

лексемы с пометой ирон. – 15,3%;

лексемы с пометой шутл. – 12,5%;

лексемы с пометой презр. – 4,7%;

лексемы с пометой одобр. – 2,9%;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.