WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«1 СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи Филиппова Елена Владимировна СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИЗОТОПИЯ «ЕДА» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ (НА МАТЕРИАЛЕ МАЛОЙ ПРОЗЫ 60-80-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА) ...»

-- [ Страница 2 ] --

хлеб отбить. Поэтому с этим концептом связывают такие человеческие качества как трудолюбие, мастерство: И я спрашиваю, как это удается ей: хлеб ее каждый раз будто из одного замеса (И. Кириенко. Как испечь хлеб). Грамматические особенности сочетаний с лексемой хлеб «хлеб дышал, хлеб хрустел» состоят в том, что исходный концепт выполняет субъектную роль, а не объектную, что дает право говорить о признаке ‘одушевленный’. Отсюда сочетание «живой хлеб» отражает традиционное отношение к хлебу как к источ нику жизни и «одновременно осмысляется как самостоятельное живое существо» (Славянская мифология 1995, с. 235). Отнесение хлеба к одушевленному миру создает эквивалентное соотношение между человеком и продуктом питания, поэтому хлеб получает свое место в социальной иерархии и занимает главенствующее положение: уважать хлеб научилась (Н. Родичев «Теплый хлеб»);

хлебушек люди считают не от бедности или скупости — уважение к нему имеют (И. Шаров «Хлеб на краю стола»). Отождествляясь с человеком, хлеб получает душу и тело, и одновременно устанавливаются запреты на обращение с едой как с обычным неодушевленным предметом: Я не могу без гнева смотреть на шалопаев, коим ничего не стоит выбросить не ломтик — каравай хлеба (В.В. Шкаев. Ломтик хлеба). В хлебе, как и в человеке, душа имеется, поэтому “хлебный дух” обладает еще и целебными свойствами, т. е. способен исцелять, выступать в качестве оберега: Подержи, сынок, хлебушко на груди, нюхай крепче! — говорит Карповна знающе — Дух от хлеба пользительный… бодрость от такого хлеба в теле и дыханию способнее (Н. Родичев. Теплый хлеб). Апотропеическая функция получает свое семантическое выражение посредством признаков ‘целебный’, ‘оружие’: Не видел генерал ничего плохого в том, что раненые бойцы верят в целебный хлеб, чтят Карповну;

в то верят, что на войне, в нелегкой сшибке с осатаневшим врагом все важно: и новое оружие и былой опыт, и новое оружие, и былой опыт, и древнее искусство врачевания, когда смерть рядом;

Не выиграют немцы войны на своем хлебе, а наш им поперек горла уже стал (Н. Родичев. Теплый хлеб). Материальное выражение оберега обусловлено установками общества 60-80 годов, когда культивировалось атеистическое восприятие мира и все формы духовной культуры получали материальную оболочку. В сочетание хлеб-соль концепт выражает черты национального характера – гостеприимство и хлебосольство, тесно связанные с широтой русской души. Оборот хлеб да соль долго являлся приветствием, эту формулу гость обычно произносил, входя в избу, где сидела обедающая семья. Такое поведение представляло собой строго регламентированный народный этикет. В советское время, когда в языке было много заимствований, из французского пришло к нам сочетание «Bonn appetite» приятного аппетита, а выражение хлеб-соль превра тилось в архетипический образ доброжелательности, гостеприимства. Советская культура переняла и преобразовала дореволюционные обычаи, языковое преобразование происходит на основе модификации семантики фразеологической единицы, объясняющаяся тем, что новая эпоха вкладывала свое понимание выражения. На свадьбах, бракосочетаниях, молодоженам подносили каравай хлеба и соль, желая тем самым семье благополучия и достатка. На целине такой каравай – атрибут тяжелого человеческого труда – подносился во многих совхозах водителям колонны с хлебом нового урожая. Высокопоставленным гостям из других стран также подносили хлеб, и в этом случае он становился символом русской державы. Таким образом, концепт получает предметное и прагматическое значения, составляющими ядро культурного опыта нации. Причем выявляется апофатическая функция концепта, заключенная в установлении эквивалентных признаков ‘земля’ – ‘хлеб’ – ‘человек’, которые получили свое выражение в эпоху 40-60 годов. Репрезентация различных граней концепта «хлеб» в советских рассказах 60-80-х годов преследовала также цель показать характер человека 30-60-х годов, которые сохранили любовь и уважение к обыкновенному хлебу.

Выводы В этой главе были рассмотрены основные лексические единицы, заполняющие пространство СИЕ. 1. Номинативные единицы оформлены в категорию «еда», в которой каждая лексема вступает в соответствующий класс на основе дифференциальных и интегральных компонентов. В результате, в сознании воспринимающего формируется определенная форма мысли, которая ориентирует на выявление себя в текстовом пространстве. «Эта ориентация обусловливается единством строя логического мышления всех индивидов» (Колодина 2001, с. 72). 2. Слова или смыслы слов связаны друг с другом только через их связи с общими фреймами, содержащими в своей структуре базовые знания индивида, необходимые для построения смыслов в ХП. Такими базовыми или фоновыми знаниями, представленными в виде пропозиции, для номинативных единиц вы ступают три слота: способ приготовления, способ употребления, перцептивные характеристики, посредством которых объясняются концепты. Каждый выделенный слот представлен рядом предикативных единиц, имеющих в своем составе лимитирующую сему ‘еда’. В своей совокупности все три слота участвуют в в определении номинативной единицы и создании предметного образа. Обязательными компонентами для естественного класса являются перцептивные характеристики;

для съестного – совокупность способа приготовления и перцептивных характеристик;

для напитков – способ приготовления. Особенности способа употребления эксплицируется только в тексте, т.к. отражает индивидуальные особенности человека, особенности менталитета того или иного народа, а также выполняет функции, связанные с замыслом автора. 3. На основе сопоставления или отношения между количеством номинативных единиц и структурой (наполняемостью фреймов), относительно номинативных, предикативных и признаковых единиц с семантикой «пища» и их сопоставления и включения в состав определенных событий можно выделить наиболее релевантные для данной культуры изотопии ‘вареное’ и ‘печеное’. ЛЕ не только значат то, что заключено в словаре, но и способны образовывать другие структуры, находящиеся в сфере социологии и культуры, в частности ‘вареное’ и ‘печеное’ отражают социальные процессы напрямую связанные с жизнью человека (черный хлеб – каравай), с культурными традициями народа (каравай, куличи, веснянки), этническими особенностями (ватрушки, шаньги, пряглы). Большая часть признаков репрезентируется в концепте хлеб, на примере которого показана лингвокультурологическая сущность понятия. Путем анализа были выделены три эквивалентных компонента при репрезентации концепта хлеб – ‘земля’, ‘человек’, ‘дух’. При рассмотрении семантического аспекта изотопии «еда» определяется объем категории, выделяются признаки, благодаря которым возможно установление когерентности текстового пространства.

ГЛАВА 3 ТЕКСТОВЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 3.1. Полевые элементы семантической изотопии «еда» Денотативные семы не отражают всего многообразия жизненных явлений, связанных с деятельностью человека, они находят отражение в коннотативном компоненте значения. Это факультативная часть значения, вбирающая в себя информацию эмоционального, экспрессивного, оценочного и стилистического планов (Арнольд 1990, Лукьянова 1979, Матвеева 1986, Стернин 1985, Телия 1996). Но более широкое определение коннотации связывается с ассоциациями и представлениями, с прагматикой. Так, Ю.Д. Апресян считает коннотацией те элементы прагматики, которые отражают связанные со словом культурные представления и традиции, господствующие в данном обществе практику использования соответствующей вещи и многие другие внеязыковые факторы» (Апресян 1995, с. 67-68). Поэтому многие ученые отказываются считать такой компонент коннотативным, так как он обозначает внеязыковые явления, а в значительной степени коллективные, социальные явления. Г.А. Скляревская называет такой компонент прагматическим, составной частью которого является коннотация: стилистическая и историко-языковая информация. Ф. Растье называет такой компонент афферентным и выносит его за рамки лексического значения. Прагматический компонент является основным в интерпретации высказываний, т.к. систему языка нельзя изолировать от многих социальных норм. Следовательно, сема в этом случае определяется через отношение между семемами, а эти отношения детерминируются, в свою очередь, лингвистическим и социальным контекстом. Так что прагматические данные могут вполне становиться условиями наличия и идентификации семы. Природа и количество сем варьируются сообразно употреблению: любая сема может быть и виртуализована контекстом и актуализована контекстом, так что состав сем одной лексемы в разных употреблениях может очень сильно отличаться. Представление семемы опосредовано тремя типами преобразований: 1) сохранение – семема тождественна сама себе;

2) погашение – денотативный признак виртуализуется (нейтрализуется) в контексте под влиянием социальных и идиолектных норм;

3) добавление – коннотативный признак актуализуется под влиянием тех же норм. Основные операции, позволяющие виртуализовать и актуализовать семы, связаны с операциями согласования и рассогласования (Гак 1998), или с правилами зачеркивания (Апресян 1995). Все они имеют прямое отношение к изотопии, ибо семы актуализуются по презумпции изотопии, исходя из контекста. Контекст предусматривает наличие двух взаимодействующих между собой изотопий, одна из которых выполняет доминирующую функцию, именно благодаря ей происходит идентификация смысла. Для этого воспользуемся полевым методом. Языковыми единицами выступают лексемы, все смыслы которых может опосредовать только смысловая модель поля как способ системной организации и одновременно модель исследования. Семиотическое поле – принципиально открытая модель, ибо количество его элементов определяется интегративным признаком, в рамках которого объект можно представить «функционально в виде особой коммуникации, которая объединяется через соответствующие метаязыки и конструируется посредством их единиц» (Воробьев 1995, с. 197). Поле представляет собой систему, включающую компоненты, объединенные интегративным смысловым признаком – доминантным личностным смыслом. Целостность семиотической модели достигается за счет сведения различных сторон уровней исследования объектов в единую сущность во всех ее измерениях и опосредованиях, так как одна из важнейших проблем семиотики состоит в выяснении того, в какой мере эти уровни исследования взаимосводимы друг к другу. Преимущества полевого подхода к изучению объектов в области культуры вытекают из общей природы поля как комплексной единицы. Об этом убедительно писал Г. Кандлер, подчеркивая, что содержательная значимость каждой из единиц поля зависит от всего состава поля, который в своем единстве целостности «вырисовывает некоторое плотное без пропусков покрытие, благодаря этому, явления внешнего мира упорядочены в понятийной системе. Таким образом, понятие поля как метода можно свести к следующим принципам: – целостности – упорядоченности – взаимоопределяемости – полноты – произвольности границ» (цитата по Воробьев 1995, с. 67). Семиотическая модель поля имеет с семантическим полем методологические точки соприкосновения. Во-первых, говоря о семантическом поле, имеют в виду не просто набор слов, но и семантические отношения между ними. Значит, называя ту или иную группировку полем, мы тем самым постулируем, что она имеет полевую организацию, то есть характеризуется основными признаками поля: «1) поле представляет собой инвентарь элементов, связанных между собой структурными отношениями»;

2) поле выделяется на основе дифференциальных и интегральных признаков;

3) «элементы, образующие поле, имеют семантическую общность и выполняют в языке единую функцию» (Стернин 1985, с. 56). В структуре поля выделяются микрополя, внутри которых также возникают семантические отношения. В текстовом пространстве семантические отношения находятся в тесном контакте с семиотическими и когнитивными (т.е. одна изотопия может отображать другую изотопию благодаря смысловым связям в тексте, возникающим в сознании реципиента). Поэтому в структуре и строении поля получает отражение соответствующий фрагмент действительности. Такое поле представляет сложную многомерную структуру, так как отражаемые в нем элементы являются принадлежностью не только языка, но и культуры. Такое макрополе включает в себя семантическое и культурологическое поля, то есть может быть отражением, характеристикой действительности во всех ее аспектах. Рассмотрим все коннотативные и денотативные семы для всех встречающихся концептов, затем выделим повторяющиеся признаки и отнесем их к микрородовым изотопиям, образованиям большей степени обобщенности, чем сами концепты и видовые изотопии. Имена 3 родовых изотопий (классов)будут выступать именами трех полей. В каждом из полей будут находиться в положении эквиполентной оппозиции соответствующие микрополя, заполненные семантическими компонентами, активизированными на основе контекстов художественных произведений.

Лексемы, вступая во взаимодействие с различными видами контекстов, образуют денотативные и коннотативные семы. Контекстом для построения полей будет являться «совокупность семем, входящих в данном тексте – независимо от позиции обозначающих их выражений – в отношении взаимодействия с этой семемой. Устанавливается два типа контекстов: пассивный и активный» (Растье 2001, с.78). При пассивном контексте семема пересекается и воздействует на совокупность семем, при этом определяет эти семемы, получает нормы, находящиеся в ведении социальных норм. Если же совокупность семем воздействует на исходную семему, то говорят об активном контексте и о коннотативной семе, актуализирующейся в контексте. Между двумя группами семем образуются ассоциативные связи, которые, по мнению А.Н. Лука, представляют основу упорядоченного хранения информации в мышлении человека, обеспечивающего быстрый поиск нужных сведений, произвольно обращаться к нужному материалу. В мышлении человека закодированы элементы знания в виде единиц, которые выявляют устойчивые связи между собой в процессе понимания» (Лук 1976, с.54). Построение смысла в высказывании производится на основе лексических элементов, входящих в это высказывание и знаний, присущих воспринимающему. В процессе анализа смыслового разнообразия концептов были выделены семы, которые можно распределить в две группы: определяющие свойства блюда и определяющие сущность человеческой природы в тексте. Такое разграничение обусловлено антропоцентрическим подходом к определению конкретных имен существительных, так как «место любой реалии в системе культурных ценностей может быть определена только через ту роль, которую она играет в жизни человека. Именно на этом основании мы говорим об антропоцентричности словаря, именно потому можем выявить важные для человека сферы» (Михайлова 1998, с. 108). В концептуальном анализе для нас важно как система лексем организует языковую картину миру и новые изотопии, которые будут участвовать в организации связности текста. Итак, суммируя все компоненты, характеризующие отдельные концепты, приходим к общему знаменателю, т.е. к тем компонентам, которые встречаются у большей части лексем и в соответствии с этим выделяем два макрополя. Пер вое будет касаться признаков самих блюд, второе – языковой личности персонажа Рассмотрим поле ‘КУШАНЬЯ’, синонимом к имени в языке и в текстах выступает лексема блюдо. Если рассматривая синонимический ряд у глаголов, мы можем говорить об оттенках значения, то у идентифицирующих имен мы должны говорить о «прагматических элементах или семантических ассоциациях» (Апресян 1995), возникающих в речи и текстах. В связи с тем, что лексема вошла в употребление позже той, которая выполняет роль имени поля, поэтому и сочетаемостные возможности первой выше, например, нельзя сказать: Нам принесли новое блюдо – варенье, но нам принесли новое кушанье – варенье. В ХТ эксплицируются аналоги имени поля: лакомство, лекарство, богатство мира. Выбор той или иной лексемы обусловлен типом ситуации. Синтаксическое выражение получает в предложении, где занимает позицию ремы. «Хлеб был для меня лакомством, мать весь его отдавала мне» (И. Комлев. Лепешка). В шкафу хранилась начатая банка малинового варенья, но мать строго настрого запретила прикасаться к нему: это было лекарство на случай простуды» (Р. Киреев. Картошка). Макрополе ‘свойства кушаний’ – выделяются следующие семы: – ‘сытный’, т.е. питательный, полезный, способный утолить голод, образуется при пересечении с полем /свойства веществ/: Легко на сердце от каши перловой…. Да потому что сыт. А если ты сыт, то не пропадешь (А. Якубовский. Песня о каше);

– ‘целебный’, образуется в результате пересечения с полем /состояние человека/: Набегаешься, придешь домой – а на столе щи! Они даже от простуды помогали (Б. Каченовский. Мамины щи);

– ‘придающий силы’, т. е. придающий силы для деятельности, образуется при пересечении с полем /состояние человека/ Поел картошки солдат, без хлеба поел, иной раз без соли, но все равно готов и может вперед двигаться, врагу урон наносить (В. Астафьев. Ода русскому огороду);

– ‘редкостный, небывалый’, т. е. небывалый для той или иной области, при пересечении с полем /пространство/. Эта сема дает возможность констатировать тот факт, что разновидности кушаний ограничивались территориальными признаками. Вот второй-то и заворожил меня. Это был пирог с вишней. Вишня тогда была в наших сибирских краях редкостью (И. Лавров. Вишневый пирог);

– ‘важный, значительный’, т. е. достойный уважения, пересекается с полем /состояние человека/: хлебушек люди считают не от бедности или скупости — уважение к нему имеют (И. Шаров «Хлеб на краю стола»);

уважать хлеб научилась (Н. Родичев «Теплый хлеб);

– ‘хранитель домашнего тепла’, т. е. хранящий добрые воспоминания о доме, семье, пересечение с полем /дом/: Пирожки как-то по-домашнему и празднично. Будто бабушка жива и воскресенье (Б. Екимов. Пирожки на прощание). 2. Макрополе ‘человек’ включает в себя качества человека. Так как эта область обширна выделяются подтемы или поля, с которыми пересекается исходное поле. а) Микрополе труд, в котором выделяются традиционные представления о труде: – ‘трудолюбие’, т. е. любящий трудиться человек: Когда зерно своими руками понянчишь, он, любой хлеб, особый вкус имеет (В. Ярош. Особый вкус хлеба);

– ‘мастерство’, т. е. прекрасное владение кулинарным искусством: Среди наших знакомых она славилась умением стряпать необыкновенно вкусные пироги (И. Лавров. Вишневый пирог). Умение хорошо готовить ассоциировалось с колдовским искусством, волшебством: Тетя Паша не кухарничала – колдовала. Варит, скажем, она суп. Сельдерея, петрушки, укропчика, еще какой-то травки положит – это само собой. Но зачерпнет ложкой суп, попробует – не то. Думает, хмурится, пожимает плечами: не хватает чего-то. … Бросила, опять попробовала и разъехалась в широченной улыбке: вот теперь что надо. И так с любым блюдом – всегда что-нибудь сотворит неожиданное, найдет никем не предусмотренную приправу, подливу (Ф. Абрамов. Трава-Мурава);

– ‘хозяйственность’, т. е. умение экономно вести домашние дела: … была самостоятельная, работала, варила щи и укладывала спать подвыпившего отца (М. Юфит. Бифштекс по-деревенски);

– ‘терпение’, т. е. проявление выдержки и настойчивости в деле: Терпения требовал от мальчика этот сложный непривычный процесс: почистить, нарезать, вымыть и затем бдительно следить, чтобы не подгорело (Р. Киреев. Картошка);

б) Микрополе этического поведения человека: – ‘ответственность’, т. е. имеющий высоко развитое чувство долга пред людьми и пред собой за бережное отношение к еде, потому что еда – это источник человеческой жизни: Он резал хлеб. При этом занятии у него было важное и напряженное лицо, будто делил буханку на одинаковые пайки (И. Шаров. Хлеб на краю стола);

– ‘честность’, т. е. добросовестно работающий, получающий деньги на которые покупает свой хлеб и за которые не стыдно перед людьми: А вот живу, свой хлеб ем, сынок, прямо стою, никто не пригнет (И. Шаров. Хлеб на краю стола);

– ‘единение’: Каша из одного котелка слаще (А. Цветнов. Каша из одного котелка);

… одному и у каши не споро, один у каши сирота;

Она разливала дымящийся суп и говорила: Вместе ходили, вместе и есть будете (Б. Машук. Рыбный суп);

– ‘заботливость’, т. е. внимательное отношение к человеку: Ну что, сынок, может перекусишь? Пирожки у меня из свежей земляники, душисты как мед (В. Янгаузов. Ванюшкин хлеб);

Нащупал вдруг … краюшку еще теплого хлеба и кусок проржавевшего сала. Но когда старуха успела тайком положить ему это, когда успела испечь хлеб (В. Лидин. Краюшка);

– ‘гостеприимство’ – готовность принять и накормить человека: Приходи, тетка Фенья на блины! Угощу (С. Залыгин. Блины). в) Микрополе традиций, старины перед которыми русский человек преклонялся: –‘семейные устои’, т. е. в каждой семье были свои традиции, которые нужно было соблюдать: И когда я, почувствовав свободу, потянулся за щами первым, он влепил мне ложкой по лбу (М. Коробейников. Молоко для Саньки). Право первым пробовать еду принадлежало старшему мужчине в семье;

– ‘поверья’, т. е. существующие в народе приметы: Но в чемоданчике осталась недоеденная булка, и он достал ее и накрошил на могиле (В. Лидин. Краюшка). г) Микрополе психологических состояний человека: – ‘ностальгия’, т. е. любая еда может напомнить о прошлом: Обыкновенная банка с грибами смогла напомнить о родине, позвать в дорогу (И. Липатов. Банка соленых огурцов). Поле ‘ЕСТЕСТВЕННОЕ’ включает три видовых поля, относящихся к еде: ‘фрукты’, ‘овощи’, ‘ягоды’. «Имена естественных реалий, входящих в мир говорящих на данном языке, представляет собой «образ мира в слове явленный» (Арутюнова 1999, с. 23). «Идентифицирующая лексика в значительной степени отвечает созерцательному отношению к миру, воспринимаемому как «бытие в покое» (Арутюнова 1999, с. 23). Поэтому для них важна внешняя сторона вещи, которая соответствует определенному образу предмета или стереотипу класса. Когда мы слышим такие имена, как яблоко, апельсин, смородина, калина перед нашим мысленным взором встает «внешний облик, картинка, изображающая очень обобщенный образчик соответствующего класса естественных или других объектов» (Арутюнова 1999, с. 23). Для этого класса важна внешняя сторона, внешние и чувственно-воспринимаемые признаки предмета. В тексте получают следующие модификации. Аналогами к естественному классу выступают следующие лексемы: трофеи: Потом делили трофеи (яблоки). Ели где-нибудь за околицей. Морщились, но нахваливали (О. Тихомиров. Вкус незрелых яблок);

лекарство: Лекарство могучее ты раздобыл. Кавуны самый первый сорт, первей некуда (И. Тельпугов. Вкус арбуза);

лакомство: Дня не проходило, чтобы мы не отведали любимого лакомства (Л. Конорев. Шмелиный мед) Макрополе ‘свойства естественного’ – ‘целебные’: Муж тяжело болен, и врач сказал, что ему срочно нужны апельсины (Б. Федоров. Апельсины в апреле);

… поставив на тумбочку банку меда, сказал: Ты его, Феня, с молоком горячим мешай и пей. Грудь облегчает сразу (И. Ирошникова. Тетя Феня);

– ‘зрелые’, т. е. полностью созревшие: Ишь, – сказала, – даже звенят (О. Тихомиров. Вкус незрелых яблок);

– ‘волшебные’, т. е. способные изменить действительность, оказывая влияние на эмоциональное состояние: Я набрал этих яблок полную шапку и побежал в дом, почувствовав, что и я могу делать чудеса (В. Грузин. Зимние яблоки);

– ‘редкостный’, т. е. имеющийся в небольших количествах, поэтому требующий умеренности в употреблении: «Сладко вишенье да барско кушанье» (И. Лавров. Волшебный пирог). Макрополе ‘человек’ активизирует следующие семы: а) Микрополе ‘характеристика внешности человека’: – ‘красивая’, т. е. обладающая приятным внешним видом: … расцвела как яблоцько налитое (М. Коробейников. Я тогда тебя забуду);

– ‘румяный’: щеки словно персики;

– ‘загорелый’: плечи и те сквозь тонкий маркизет начинают просвечивать смуглыми персиками (В. Катаев. Ножи);

– ‘неподвижность, старость’, отсутствие жизни в движениях, поведении: Старыми, несъедобными обабками выглядели дочери перед матерью, и только руки выдавали ее возраст» (Ф. Абрамов. Золотые руки). б) Микрополе ‘этическое поведение человека’: – ‘отзывчивость’: Алеша-хулиган, Алеша, устроивший несколько дней назад «велосипед» отдает ей свой апельсин, отдает только подержав его в своих маленьких ладонях (Б. Федоров. Апельсины в апреле);

– ‘солидарность’, т. е. осуществляющий единодушие с кем-нибудь: И вот ради Михаила Михайловича в эти разгрузочные дни ели только яблоки (А. Яшин. Яблочная диета). в) Микрополе традиций, устоев, перед которыми человек преклонялся: – ‘приворотное средство’: Раньше у нас девки рябиной милых привораживали (А.Яшин. Угощаю рябиной). Поле ‘НАПИТКИ’ имеет два видовых поля: ‘безалкогольные’ и ‘алкогольные’. В тексте репрезентируются следующие смыслы для видового поля алкогольные. Аналогами являются: лекарство: А ты через не хочу. Средство верное.

Это мы на фронте так лечились (Ф. Абрамов. Безотцовщина);

валюта: Роза в столовке работает, от конторы через один дом. У нее водка есть…. Теперь это валюта (А. Борщаговский. Не чужие). 1. Свойства напитка определяются тем, что спиртные напитки оказывают воздействие на эмоциональную сферу человеческого организма и заставляют иногда воспринимать мир не так как всегда. Макрополе ‘свойства напитка’: –‘стимулирующий воспоминания’, т. е. после принятия напитка человек начинает воспроизводить прошлое: И он выпил полстакана водки, и сказал еще что-то и заплакал (А. Коныхов. Мама варила картошку);

Так тут все подругому было, – выплеснул он в себя первую рюмку, и терзая воблу, стал медленно рассказывать (Нилин. В Самаре);

– ‘смягчающий’, т. е. позволяющий влиять на другого человека/: Да. Выпей. А потом к нему потихоньку в душу: Сократись, сынок! (В. Шукшин. Непротивленец, Макар Жеребцов);

– ‘расслабляющий’, т. е. позволяющий человеку забыться, уйти от действительности: Но Арсений выпил и второй стакан, чтобы оглушить себя, забыться. Однако хмель не брал его и забыться никак не удавалось (В. Мазаев. Танюшка). Здесь описано действие водки на человека после ее употребления. – ‘священный’ возникает в том же ритуале прощания с погибшим: Оставшееся в стакане вино он разнес по койкам, и мы выпили по глотку. Теперь оно казалось таинственно темным как кровь (Е. Носов. Вино победы);

– ‘фальсифицированный’: Я уже в одном месте писал, но повторю и теперь, как пришлось столкнуться с фальсификацией вина «Изабелла». … делают еще проще: сольют чистый сок, а в выжимки нальют воды и добавят сахара. Получается так называемая «вторичная Изабелла (В. Солоухин. Мед на хлебе). 2 Макрополе ‘человек’: а) Микрополе этического поведения человека: – ‘единение’: Потом он достал спирт, достал стакан, и этот стакан пошел по кругу. По чуть-чуть в него плескали и разбавляли водой (Н. Струдзюмов. Обед для взвода);

– ‘гостеприимство’: Мать засуетится, спроводит закуску, вынет из сундука поллитровку. Феклин будет отнекиваться для приличия, а потом скажет: «Ну, уж если по одной!» (А. Кузнецова. Ведро камбалы);

– ‘щедрость’ доминирующая в советах хозяйки по поводу приготовления: … – Когда скупиться перестанете, тогда и пиво хорошее будет. / –Как это, – не понял Егор. / – Сахару побольше кладите в хмелину-то, вот и будет пиво (В. Шукшин. Сельские жители). г) Микрополе традиции: – ‘уважение к хозяевам’: Днем Евгений Данилович выбежал из отделения, купил в гастрономе сухого винца – первый раз в чужом доме, неудобно с пустыми руками (С. Ласкин. Гороховый суп с корейкой). Итак, в процессе анализа нами были выявлены семантические компоненты, употребляющиеся в рамках каких-то ситуаций и находящиеся в тесном взаимодействии с жизнедеятельностью человека. При доминировании поля еда описываются свойства еды исходя из ее положительного воздействия на человека: ‘целебный’, ‘укрепляющий’, ‘дающий силы’. При доминировании поля ‘человек’ активизируются некоторые человеческие качества: ‘трудолюбие’, ‘отзывчивость’, ‘гостеприимство’ и другие, совокупность всех компонентов, участвующих в формировании образа персонажа в произведении. Кроме того, каждое из полей выполняет только им присущие доминирующие функции. Поле ‘ЕСТЕСТВЕННОЕ’ характеризует внешние данные человека, для русского обыденного самосознания эти характеристики воспроизводятся только для женского пола. Поле ‘КУШАНЬЯ’ характеризует трудовые качества человека, поскольку качество продуктов зависит от приложенных человеком усилий. Поле ‘НАПИТКИ’ характеризует эмоциональное состояние человека и его изменение после принятия спиртных напитков. Индивидуальные концепты намного разнообразнее, чем тот обобщенный опыт, который был нами выведен и который является всего лишь только условной производной и от сознаний и опытов отдельных индивидов. Производная эта образуется путем редукции всего уникального в персональном опыте. Безусловно, отдельный концепт намного богаче, и у отдельного концепта четче проявляются связи с культурой.

Выявленные нами коннотативные семы и афферентные семы раскрываются на основе синтагматических связей, т.е. на основе ближайшего контекста. Выделение их производилось путем установления избыточной семы, которая участвовала в формировании изотопии текста и обеспечивала его связность. Синтагматические связи находятся в тесном взаимодействии с парадигматикой, поскольку именно синтагматические отношения между семемами могут установить ассоциативные отношения на парадигматической оси. (Растье 2001, с. 103). В этом случае последовательность базируется не на смежности, а на локальности. Если синтагматика остается для лингвиста эмпирическим объектом, то парадигматика дает возможность определить и описать основные составляющие изотопии на уровне дискурса периода 60-80- годов. При анализе текстов на вертикальном срезе можно обнаружить целый ряд оппозиций, находящихся в ведении социальных норм и раскрывающих изменения, происходящие в обществе того периода. Оппозиция ‘военное’ / ‘мирное’ группирует вокруг себя ранее представленные компоненты из линейного ряда и выделяет свои. Прототипическими свойствами обладают следующие лексические единицы. В мирное время преобладали блюда из мясных продуктов: рыба, мясо, курица, пироги и хлеб из белой муки, в военное – супы с различными кореньями, растениями, хлеб делали из ржаной муки, добавляли полову, жмых, овес, гнилую картошку и все то, что вообще только можно было употреблять в пищу. Противопоставление производится по дифференциальным и интегральным признакам, которые являются определяющими в оппозиции: ‘питательность’ (в мирное время продукты более калорийны, насыщены большим числом витаминов, по сравнению с военным временем);

‘тип продукта, из которого изготавливается’ (выращенный на огороде – культурный или собранные в лесу – дикорастущие, первые употреблялись преимущественно в мирное время);

‘качество’ (в военное время готовили из того, что находили на земле или в земле, например, луковицы сараны, сгнившая картошка, корни репея, полову, кожуру от овса);

‘вкусовые качества’(военная еда была невкусная и ели ее только по необходимости, поскольку есть было больше нечего);

менее релевантными признаками являются ‘тип обработки’ (во время голода еду, в основном, запекали и варили);

‘нормированность’ (в связи с нехваткой продуктов во время голода и войны устанавливались нормы или дневной паек, нормы существовали в семьях, каждый получал на день свою долю и распоряжался с ней по своему усмотрению). Оппозиция ‘деревенский’ / ‘городской’ стала популярна в литературе 7080-годов ХХ века, когда начался отток молодежи в города, а в деревнях и селах на жительстве оставались одни старики. Здесь поднимается статус сельской жизни, раскрывающий традиции и обычаи сельской жизни. В качестве примера можно привести ряд произведений В. Солоухина и В. Белова (см. список источников), которые воспроизводят много незнакомых, забытых блюд. Прототипическими продуктами городской жизни являются колбаса, магазинный хлеб, яичница, бутерброд с маслом, борщ, жареное мясо, для сельской – молоко, хлеб из своей печи, рябчики, курица, жареная свинина, баранина, грибная икра, яшники, пшеничники, посыпушки, рыбник, жаворонки, уха, сбитень Противопоставление осуществлялось по следующим признакам: ‘количество блюд’ (в деревнях каждый двор имел свой огород и хозяйство, что обнаруживалось в большом количестве еды, заготавливаемых из собственных продуктов);

‘состав блюда’ (из природных местных продуктов готовили в сельской местности, из привозных – в городе);

‘вкусовые качества’ (деревенская еда получает положительную маркированность, городская – отрицательную);

‘определенная пора жизни’ (связывается с лучшим временем, проведенным персонажем в сельской местности, обычно связывается с детством);

‘одухотворенность’ (приготовленная в русской печи еда кормила еще и своим духом);

‘отношение к застолью’ (деревенские жители отличались особым радушием и гостеприимство, которое в языке маркировано лексемой хлебосольство). Следующая оппозиция отражает социальное расслоение в обществе, которое также проявлялось в еде. В этом случае статус еды связан со статусом человека, эксплицируется знаковая функция еды, в качестве означающего будет выступать социальный статус человека в обществе. Так как в советском обществе отсутствовали разграничения по денежному достатку на бедных и богатых, то существовали разграничения по профессиональной принадлежности рабочий / начальник, что и определяло статусные различия. «Индикатором» (Карасик 2002) таких различий была пища, за определенной едой закреплялся социаль ный статус человека: более высокий и более низкий. Основными признаками, участвующими в разграничении являются: ‘трудоемкость’ (она касается и добывания того или иного продукта и самого процесса приготовления, который может состоять из большого количества операций);

‘питательные вещества’ (обычно элитные продукты содержат в себе все необходимые человеку вещества);

‘стоимость’ (элитные продукты стоят очень дорого, обычно человек со средним доходом не может позволить себе купить эту еду). К элитным продуктам в советское время относились: осетровая икра, пятизвездочный коньяк, растворимый кофе, все остальные составляли обыденные продукты питания. Необходимо уточнить, во-первых, что для языка не характерна дробная стратификация общества, важно обозначить верхние рубежи статусной группы, во-вторых, коннотации статуса являются нечеткими, расплывчатыми образованиями и, в-третьих, они имеют всегда прототипную структуру» (Карасик 2002, с.35). Основные оппозиции отражают происходящие процессы в литературе, отражают доминирующие темы во всей литературе, т.е. устанавливаются связи со всем дискурсом 60-80-годов. Выделение полей способствует идентификации семантических компонентов, которые затем будут выполнять роль избыточных и способствовать связности дискурса.

3.1.1. Метафорическое выражение семантической изотопии «еда» Соединение двух дистантно расположенных изотопий в одном высказывании приводит к образовании метафоры – «речевого шва» (Гаспаров 1996). Метафора в свою очередь имеет дело с феноменом «семантической инновации» (Рикер 1995, с.300), или образованием нового смыслового поля. В современной лингвистике отвергается понятие «иносказание» в метафоре. Бирдсли, Блэк говорят о столкновении двух слов, одно из которых уподобляется другому на основе присущих им свойств. П. Рикер представляет метафору «как измененную изотопию, как игру многочисленных изотопий, наслоенных друг на друга и соперничающих друг с другом» (Рикер 1995, с. 120).

Процесс метафоризации связывается не только с образованием новых значений, но и с возможностью «использовать одно высокоструктурированное и четко выделимое понятие для структурирования другого» (Лакофф 1998, с. 129). Т.е. в основе существования метафоры находится деятельностный процессуальный аспект, который непосредственно связан с когнитивной деятельностью сознания, поэтому процесс идиомообразования можно рассматривать как метафорический (Телия 1996). В динамическое состояние знание о мире, образно-ассоциативное представление приводит модус фиктивности, с его помощью обеспечивается «перескок» с реального на гипотетическое, т.е. принимаемое в качестве допущения, отображение действительности (Жоль, Телия 1996). Поскольку объектом нашего исследования являются лексические единицы СИЕ, то необходимо учитывать особенности культурной компетенции. Лингвокультурологическая компетенция как обобщающая все знания конструкция, дает возможность глубже понять природу культурного смысла, закрепляемого за определенным языковым знаком и учесть все культурные установки и традиции народа. Фразеологическая система (включает фразеологизмы, пословицы, поговорки) является тем ядром, в котором воплощено все культурнонациональное мировидение народа, почерпнутое им за всю историю существования человечества. Нами было установлено, что источником культурнонациональной интерпретации является система образов-эталонов для лингвокультурологической общности. «Эталон – это характерологическая образная подмена свойств человека или предмета вещью, в нашей работе названием блюда. Наименование съестного, выступающее в функции эталона, становится таксоном культуры, поскольку оно говорит не о мире, но об «окультуренном» мировидении» (Телия 1996, с. 156). Блюда, овощи, фрукты, напитки становятся теми образами, эталонами, которые могут вызывать в нашем сознании наглядные представления, яркие картины, на их фоне мы воспринимаем предметновещественное и понятийно-логическое содержание фразеологических единиц. У каждого народа существуют свои эталоны: а) индивидуальные, специфичные только для определенного народа блюда, б) пища, которая встречается у разных народов, причем у каждого складываются свои представления, обусловленные культурой и социально-этническим развитием. В русской культуре эталонами с давних времен были хлеб, кисель, репа, каша, щи, так как русский народ был народом земледельческим. Эти же эталоны были характерны и для эпохи 60-80-х, т.к. «в них хранится старая эмоциональность;

слегка подновленная, она сильнее и глубже, чем эмоциональность нового образа, ибо новизна отвлекает от эмоциональности в сторону предметности» (Ю. Тынянов, цит. по Телия 1996). Эталон может включаться в различные фреймы (концептуальную структуру, представляющую собой способ структурирования знания). Из этого следует, что включение типового образа в концептуальные структуры приводит к выводному знанию о свойствах референта. (Телия 1996). СИЕ непосредственно связывается с трудовой деятельностью, т.к. продукты питания есть ни что иное как результат работы человека на земле. В первую очередь, будут систематизированы все фразеологизмы и пословицы, имеющие отношение к человеческому делу, или «из которых выступает либо некоторая деятельность, либо предполагаемые обстоятельства, в которых она осуществляется» (Барт 2003, с. 282). Но т.к. труд всегда представляется в окружении множества психологических сущностей и личностных моделей, то далее будут систематизированы все единицы, имеющие отношение к той или иной сущности человека. Таким образом, формируются два фрейма: «деятельность» и «сущность», состоящие из определенных микрофреймов, о которых писала в соей работе Е.Г. Беляевская, понимая под микрофреймами «особым образом организованный блок знаний об обозначаемом, фиксируемый посредством языковой формы» (цит. по Телия 1996, с. 102). Выделяются следующие микрофреймы в составе фрейма деятельность: ‘труд, работа’: «Хочешь есть калачи дак не сиди на печи», «кто толчет, тот и хлеб печет», «на чужой каравай рот не разевай», «не красна изба углами, а красна пирогами», «горька работа да хлеб сладок», «пастушеский хлеб не сладок», «за семь верст киселя хлебать»;

‘праздник, гостеприимство’: «хлеб – соль», «где блины – там и мы», ‘достаток’: «пью квас и квас хлебаю», «хлеб с солью да водица голью»;

‘коллективизм’: «хлебать кашу из одного котелка»;

‘сложная ситуация’: «заварилась каша», «расхлебывать кашу», «подавая соль – смейся – не то поссоришься»», «с ним кашу не сваришь»;

‘искушение’: «где пирог с грибами, там и мы с руками». Сущность человека: ‘терпение’: «всякому овощу свое время», «час придет и квас дойдет»;

‘разговорчивость’ «ешь пироги с грибами, а язык держи за зубами», «языку каши дай», «в застолье скажешь, что знаешь;

‘опытность’: «тертый калач», «пуд соли съесть»;

‘слабость духовная или физическая’: «мало каши ел»;

‘осторожность’: «обжегся на молоке, дует на воду»;

‘красота внешняя’: кровь с молоком, «словно яблочко наливное». Иногда лексические единицы СИЕ простым речевым упоминанием некоторой черты делает ее означаемым себя самое (занимает место субъекта в высказывании), таким образом, еда превращается в особую живую материю, способную метафорически существовать рядом с человеком как отдельное живое существо, способное создавать единство со всем окружающим миром (метафорически можно представить в виде семьи), заботиться о человеке, выступать в лице матери и отца: «Хлебушка калачу дедушка, кто голоден, тот и холоден. Хлеб греет, не шуба»;

«Хлеб– дар Божий, отец, кормилец, хлеб батюшка, водица матушка». «Щи добрые люди, щи всему голова»;

«Мать наша-гречневая каша», «Гречневая каша- матушка наша, а хлебец ржаной – отец наш родной». С.Н. Булгаков в своей работе «Философия хозяйства» пишет о том, что в питании выражается «изначальное тождество живого и неживого. Еда есть натуральное причащение, – приобщение плоти мира. Когда я принимаю пищу, я ем мировую материю вообще, я приобщаюсь плоти мира» (Булгаков 1982, с. 84). Но еда омертвела в результате грехопадения человека, и, съедая пищу, мы возвращаем ей ее естественное состояние, ибо «неживое – лишь обморок жизни». Человек может воскресить материю в своем теле лишь на время и в этом заключается трагизм человечества (Булгаков 1982). Такое тождество между человеком и едой эксплицируется в метафорических выражениях в ХТ изучаемого периода, имплицитные составляющие таких метафор отражают состав фрейма ‘социальные отношения’. Таким образом, мы видим, что СИЕ отражает изотопию ‘социальные отношения’. Хлеб выступает главным членом общества, люди к нему испытывают уважение: Ты, Володя, должен понимать, ты от наших корней: хлебушек люди считают не от бедности или скупости – уважение к нему имеют (И. Шаров. Хлеб на краю стола). Признак ‘почитание’ формирует ориентационную метафору, смысл которой определяет положение продуктов питания в обществе: хлебушек, он должен на своем месте находиться. Отец понес блюдо с хлебом к столу и поставил его в центре прочих кушаний, потеснив тарелки и бутылки (И. Шаров. Хлеб на краю стола). Признак ‘помощь’ репрезентирует животворящую силу неживой материи: Без доброго хлебушка не управимся за время с полем, ослабнем не к поре (Н. Родичев. Теплый хлеб). СИЕ отражает психологическое состояние человека и поэтому в составе сочетания в близком контакте находятся лексемы, относящиеся к разным изотопиям, например, ломтик хлеба мучил меня, злосчастный пирог, злосчастный ломтик. Значение сочетания репрезентируется из смыслового содержания всего текста. Надо отметить, что подобные метафоры появляются чаще всего в субъективированном повествовании, в исповедальной прозе. В тексте тема еды становится частью события, в котором еда приобретает ценностный аспект, становится мотивом поступка, нарушающего этические нормы, например, воровство еды у друзей во время войны и т.д. Но судьей для героя становится сам же герой, который испытывает муки совести – психологические переживания. С их помощью появляются имплицитные семы: ‘несчастье’, ‘страдание’, 'тревога', ‘беспокойство’ вызванные поступками героя. Эти признаки находятся в состоянии антиномии к состоянию спокойствия, уравновешенности, к которому стремится герой и не может его достичь. Это состояние уравновешенности должно появиться в сознании читателя и отразиться на его поступках. Такая метафора может выступать речевым швом, смысловым пиком, заключающим в себе концептуальный смысл ХТ, суть которого сводится к тому, чтобы воздей ствовать на читателя, способствовать назидательности, дидактизму произведения. В ХТ обобщается в одном сочетании основное событие текста – поступок героя, который понимается в единстве своей ответственности. Специфика метафорических выражений не ограничивается только смысловыми компонентами, необходима эмоционально-экспрессивная составляющая, которая позволяла бы не столько называть обозначаемое, сколько его характеризовать. Поэтому метафорические выражения дополняют и обобщают номинативный инвентарь языка недостающими в нем оценочно-экспрессивными свойствами, а кроме того – еще и средствами, способными описать подробности, которые не укладываются в рамки лексической номинации. Высказывания с ЛЕ СИЕ входят в состав фрейма ‘психологическое состояние’, ‘деятельность и обстоятельства’. Но ЛЕ сами себя же и определяют: в пословице облекаются в ироникоэмфатическую форму, в ХТ обладают интенциональностью, преобразуются в события, еда приобретает статус живого существа, и ее уподобляют справедливому судье («мучителю»), могущественному властителю, обладающему большим количеством достоинств и т.д. Таким образом, метафорические выражения, в состав которых входят лексические элементы СИЕ участвуют в идентификации ситуации, в определении ее психологических, нравственных составляющих через телесные, конкретные формы выражения. И пословицы и метафоры позволяют наглядно представить этическое поведение человека, а СИЕ представить как сложноорганизованную структуру человеческого опыта, которая есть поле знаковых систем со специфическими принципами конфигурации.

3.2. Реализация семантической изотопии «еда» в событийном пространстве текста Прагматические аспекты изотопии связываются с отношением между знаком, значением и говорящим или читателем, т.е. рассматриваются те объекты, которые оказывают воздействие на читателя, влияют на процесс понимания. Понять произведение – «значит, строить систему смыслов в его рамках», используя экстралингвистическую информацию. В этом случае «совокупность смыслов, возникающих при обращении рефлексии на онтологические конструкции, образует то, что Э. Гуссерль назвал «жизненным миром», имея в виду горизонт смыслов, охватывающий все, что мы можем знать о переживаниях, мыслях и воображении людей, причем все это опредмечено в текстовых формах» (Богин 1993, с.9). Семантическая изотопия «еда» состоит из ряда элементов (лексических единиц, сочетаний, типов текстов), входящих в состав художественного целого и репрезентирующих определенные смыслы, которые находятся во взаимодействии и позволяют достичь единого прочтения текста. Текст представляет собой сложное взаимодействие между автором и героями, при этом «автор интонирует каждую подробность своего героя» и объединяет их в «единое и единственное конкретно-воззрительное и смысловое целое» (Бахтин. 1975, с. 7). Элементы СИЕ непосредственно связаны с жизнью человека и выступают как «меняющийся момент свершающегося события переживания – мышления его, т.е. обретают заданность» (Бахтин 1994, с.7). СИЕ является частью текста, поэтому должна быть представлена определенными языковыми единицами (лексическими единицами, типами текстов), образующими в составе высказывания соответствующие смыслы, т.е. СИЕ рассматривается как тема. Проблема определения темы находилась в центре многих работ, посвященных лингвистике текста. В работах Дж. Смита и Ф. Растье тема «отображает воплощенные содержания, т.е. претворенный в тексте участок семантического универсума» (Растье 2001, с. 286) или по аналогии – «категорию слов, встречающихся в тексте и организованных подобно тезаурусу» (Смит 1980, с. 334). Ван Дейк, А. Лорд, П. Гринцер, М.Бахтин, А. Новиков, Л. Майданова рассматривают ее и как содержательную единицу, представляющую основу анализа композиции эпического текста. Выступая предметом вербальной коммуникации, понятие темы располагается в рамках текстового прагматикона. Связь темы с предметом речи предполагает учет психической стороны явления. Ван Дейк исследуя структуру новостей, относит темы и топики к ког нитивным единицам, которые «отражают понимание текста, того, что было признано важным, и то, как эта важная информация организуется в памяти. Это означает, что знания, убеждения, установки и идеологические принципы могут работать в когнитивном построении и репрезентации макроструктур. Таким образом, чтобы понять текст, нужно располагать сложными схемами или сценариями, организующими социальные и политические знания» (Дейк 1989, с.240). Другое замечание, подтверждающее все вышесказанное, касается емкости понятия: «Тема – это свернутое содержание, которое сопоставимо с замыслом» (Новиков 1983, с.23). Именно «темы, их последовательность, выстроенность определяют движение нарратива, его содержание и на отдельных участках, и полностью на всем пространстве текста. Эпический рассказ движется от темы к теме, словно по заранее расставленным вехам» (Путилов 1994, с. 176), и устанавливает связь текста с автором и читателем. Понятие темы охватывает относительно цельный и завершенный ряд тесно связанных событий, действий, состояний, описаний. Следовательно, понятие темы тесно связано с понятием события, что находит непосредственное отражение при изучении нами СИЕ. Тема в составе события обладает интенциональностью, т.е. «направленностью рефлексии на некоторое место предмета в онтологической конструкции» (Богин 1993, с.37). Попытки соотнесения событий с литературным текстом принадлежат В.Я. Шабесу, М.Я. Дымарскому, Н.Д. Арутюновой, В.П. Рудневу и др. Каждый из них выстраивает соотношение между частным и общим. В. Шабес – между событием и сценой: «отраженная в сознании цельная динамическая система взаимосвязанных общих и существенных параметров некоторого однородного класса сцен, основными содержательными признаками которой являются «деятель» и «действие», рассматриваемое как двуединство» (Шабес 1989, с. 16), причем событие выступает и как фоновое понятие, дискретно-континуальная единица фонового знания. Н.Д. Арутюнова рассматривает отношение события и факта. Событие обладает «троякой локализацией»: в пространстве, времени и некоторой человеческой сфере, причем оно обладает важным свойством – оказывает влияние на дальнейшую жизнь человека (Арутюнова 1999). М.Я. Дымарский репрезентирует сюжетное и фабульное события и придает статус со бытийности всему текстовому континууму, т.е. «в художественном тексте качеством событийности может наделяться любой элемент художественной ткани произведения… и качество событийности отличается его способом подачи в тексте» (Дымарский 2002, с.272). Учитывая все вышесказанное о теме и событии, СИЕ представляет собой тему, которая является «инструментальным воплощением события в тексте. Причем события всегда имеют свои цели, реализующиеся посредством этих тем (Wilensky 1980, с.347). Нахождение связей между событиями приравнивается к пониманию текста, а тем самым «объяснению именно данного хода событий с точки зрения замыслов и исполнения» (Демьянков 2002, с.130). Такой взгляд соответствует представлению о том, что понимание – это в первую очередь соотнесение, т.е. установление отношений (Franklin 1983, с.321). Сеть отношений – результат «схематизации», помещения в «рамку» («фрейм») мира текста (Fillmore 1984, с.137);

дальнейшие размышления над получаемыми схемами приводят интерпретатора к вопросу о причинных связях между событиями. СИЕ как тема, входит в состав коммуникативного блока (речевого события), обладающего смысловой завершенностью и стилистической оформленностью. СИЕ участвует в «опредмечивании смыслов», влияющих на формирование целостности текста. Поскольку речевое событие представляет собой тип речевого взаимодействия различных ценностных сознаний, «ценностных центров жизни: себя и другого», вокруг которых «распределяются и размещаются все конкретные моменты бытия» (Бахтин 1994, с. 66), СИЕ занимает определенную позицию в каждом из них. СИЕ как тема представляет собой минимальную коммуникативную единицу с функцией установления связи и отношений между элементами события, которые необходимы для смыслообразования. С помощью СИЕ создается определенный «план речевого высказывания» (А.А. Леонтьев) в иерархической цепи других высказываний, используемых реципиентом при восприятии текста в его целостности. При активизации СИЕ в составе речевого взаимодействия в сознании читателя за счет ключевых концептов и символов тематической природы, представленных в тексте, репрезентируются соответствующие фреймы (Мuske 1990, с. 434), принимающие активное уча стие в конструировании социальной действительности, отражающую бытовую и этическую стороны. Фреймы, планы речевого взаимодействия, темы (отличные от СИЕ) принадлежат к глобальным (глубинным) структурам дискурса. Они «являются определяющими как в процессах производства текстов, так и в процессе восприятия, накопления, запоминания и дальнейшего воспроизводства информации» (Дейк 1989, с.130). Глобальные структуры состоят из ряда элементарных динамичных (взаимодействуют друг с другом) компонентов, которые обозначаются как семы и активизируются в памяти индивида в процессе понимания и интерпретации ХТ. Мельчайшие единицы репрезентируются на основе имеющегося лексического материала и знаний воспринимающего субъекта. Поскольку текст является продуктом речевой деятельности, который носит «двусторонний характер: речевая деятельность адресанта предполагает более или менее адекватное восприятие ее адресатом текста» (Аспекты 1980, с. 11), коммуникативное взаимодействие находится в прямой зависимости от замысла автора и выбора им определенной области человеческой деятельности. В каждой области вырабатываются относительно устойчивые типы высказываний, которые называются речевыми жанрами (РЖ). «Эти высказывания отражают специфические условия и цели каждой такой области не только своим содержанием и языковым стилем, т.е. отбором словарных, фразеологических и грамматических средств языка, но прежде всего своим композиционным построением. Все эти три момента – тематическое содержание, стиль и композиционное построение – неразрывно связаны в целом высказывания и одинаково определяются спецификой данной сферы общения» (Бахтин 1997, с. 159). Речевой жанр, являясь частью пространства текста, видоизменяется, подвергается переакцентуации в результате взаимодействия «чужого» и «своего» слова, при взаимодействии действительности и авторского замысла. Интенциональная деятельность автора, эксплицирующаяся в замысле, определяет рамки коммуникативного взаимодействия и особенности РЖ. Рамки взаимодействия включают следующие составляющие: 1) участники общения;

2) структура речевых форм;

3) тема;

4) тональность.

Тематика РЖ различна, т.к. различны области применения СИЕ, так же как состав участников, поскольку пища имеет свойство во время употребления изменять состояние героя, этим объясняется особая тональность бесед. Особенности РЖ проявляются в смысловой структуре текста, когда тематика РЖ способствует образованию минимальных смысловых единиц, участвующих в смыслопостроении, в то время как жанровое своеобразие позволяет установить затекстовые связи между читателем и автором, ввести тематическое единство жанра в череду подобных жанровых образований в художественной литературе изучаемого периода. РЖ образуется на границе двух сознаний, между которыми устанавливаются диалогические отношения. Диалогические отношения возникают также между речью героя и повествователя, между внутренней и внешней речью героев и т.д., создавая, таким образом, многослойную структуру текста, когда одно и то же событие текста получает отражение в различных сознаниях и формирует определенную цепь смысловых характеристик. В ХТ реальной единицей речи является взаимодействие авторской (содержание ХТ) и чужой речи. «В формах передачи чужой речи выражено активное отношение одного высказывания к другому, причем выражено не в тематическом плане, а в устойчивых формах самого языка», в то же время чужое высказывание «является темой авторской речи, входит в тематическое единство, именно как чужое высказывание, его же самостоятельная тема входит как тема темы чужой речи» (Бахтин 1991, с. 77). В чужой речи эксплицируются «когнитивные представления о ситуативном контексте», которые участвуют в создании фона в авторской речи. Взаимодействие чужой и авторской речи предусматривает наличие третьего – читателя. «Эта ориентация на третьего особенно важна: она усиливает влияние организованных социальных сил на речевое восприятие», поскольку «в живом диалогическом общении, в самый момент передачи воспринятых слов собеседника, слова, на которые мы отвечаем, обычно отсутствуют» (Бахтин, 1991, с. 78). СИЕ, выступая частью действия, события и целого текста стремится к объединению чужой и авторской речи, т.к. «литература превосходно приспособлена для того, чтобы писатель мог глубоко вторгаться своим творчеством в окру жающий его мир, в его проблемы» (Барт 1994, с. 238). Выполняя интегрирующую функцию, СИЕ позволяет «в семиотических понятиях описать тот момент, когда система соединяется с социально-исторической практикой» (Барт 2003, с. 462), результате чего предстает как зеркало, отражающее поведение человека: любая знаковая система, как только ее наполняет внешний мир, неизбежно перегружается, перерождается, чтобы понимать мир, нужно испытать отчуждение, нужно от него отдалиться» (Барт 2003, с. 323), вследствие чего можно ощутить двусмысленность мира: СИЕ как составная часть технологии изготовления или роскошного зрелища и в то же время как отражение поведения. Т.е. можно говорить о том, что СИЕ стремится к событийности. Подобная двусмысленность проявляется в композиционной структуре произведения: 1) с помощью СИЕ обрамляется сюжетное событие текста, создается необходимая тональность, при этом элементы СИЕ (например, РЖ словесного натюрморта или кулинарного рецепта) приобретает роль детали в текстовом пространстве;

2) СИЕ включается в состав сюжетного события (поступка) и участвует в определении его смысловых характеристик, СИЕ выступает в качестве мотива поступка. При изменении позиции СИЕ в композиционной структуре изменяются функции еды (эйфорическая, жизнеобеспечивающая, этическая) и наоборот. СИЕ может отражать особенности поведения человека, т.е. выступать как ценностная составляющая и входить в состав этической системы. Это объясняется и тем, что во второй половине ХХ века преобладала моралистическая тематика в литературе и философии, «предъявивших повседневному сознанию упрек в криводушном самообмане», который именуется «спокойной совестью» (Зенкин 2003, с. 7). СИЕ включается в события и вступает в определенные отношения с его составляющими. По отношению к герою она выступает изнутри его – как его «кругозор», как «кругозор его действующего, поступающего сознания». В этом случае поступок необходимо взять изнутри, в его ответственности. «Эта ответственность поступка есть учет в нем всех факторов: и смысловой значимости, и фактического свершения во всей его конкретной историчности и индивидуальности;

ответственность поступка знает единый план, единый контекст, где этот учет возможен, где и теоретическая значимость, и историческая фактичность, и эмоционально-волевой тон фигурируют как моменты единого решения» (Бахтин 1994, с. 32). Именно в поступке СИЕ приобретает интенциональную заданность, участвует в коммуникативном взаимодействии. Поскольку переживать «чистую данность нельзя <…> предмет становится меняющимся моментом свершающегося события, т.е. обретает заданность, точнее, дан в некотором событийном единстве» (Бахтин 1994, с. 35). Высказывание, согласно М.М. Бахтину, — поступок, то есть занятие говорящим единственного и неповторимого места в событии бытия. Элементы СИЕ же выступают в коммуникативном взаимодействии мотивом поступка, строящим социальную и нравственную систему. Являясь частью речевого события, СИЕ участвует в формировании ценностных позиций говорящих, т.к. «упорядочивать предметный состав события возможно в познавательных, этических и практико-технических категориях (добра, истины, практической целесообразности), этим обусловливается его эмоционально-волевая тональность, ценность и значение» (Бахтин 1994, с.87). Поэтому СИЕ должна находиться в каком-нибудь событийном отношении к конкретно утвержденной ценности, чтобы стать моментом действительного сознания, хотя бы теоретического» (Бахтин 1994, с. 65) в рамках развертывающихся сюжетных событий: совместное употребление пищи, праздничное застолье, обед в ресторане, судебное разбирательство, разговор сына с отцом после возвращения первого из тюрьмы, еда во время войны, забота о военных во время войны, осуществление незаконной торговли. Проблемы ценности могут быть разрешены с помощью рассмотрения категории оценки. Оценка выступает неотъемлемой частью структурной организации текста. По мнению Ван Дейка, событие в совокупности с оценкой организуют эпизод. Но макроструктура текста есть сложный, сплетенный с типом оценки конструкт, который контролирует понимание общей нарративной темы. Диллон указывает, что оценка обязательна для любых конструкции. (Helen Dry 1985, с. 489). Оценочность в тексте связана со многими прагматическими импликациями, такими как: культурные особенности адресатов и адресанта, социальная обусловленность эпохи, в которой происходят события, социально психологические особенности участников общения. Выделяются следующие типы оценок: этические, эстетические, сенсорные (гедонистические), эмоциональные. «Оценка представляет Человека как цель, на которую обращен мир, оценивается только то, что нужно человеку и Человечеству. Из этого вытекают все частные свойства оценочных значений: субъективная варьируемость, связь с множеством иллокутивных слов, зависимость от конкретных обстоятельств и т.п. Оценка целеориентирована в широком и узком смысле. Она применима ко всему, что устремлено к облагороженной модели малого и большого мира, т.е. к тому, что человек считает добром» (Арутюнова 1999, с. 181). Процессы смыслопостроения тесно связаны с процессами «оценивания по качественно-категориальным признакам и отнесением оцененной таким образом группы к одному из типов смысла» (Колодина 2001, с. 73). Процессы оценивания тесно связаны с активизацией смыслов в макрополе ‘человек’ (см. Гл. 2, п. 2.3.), которые распределяются по ценностным основаниям и позволяют установить ценностную и социальную структуру времени 60-80-х годов. Интерпретация производится исходя из презумпции изотопии согласно установленным в данном обществе, в данный период моделям ситуаций социального и этического плана. Модели ситуации представляют собой ментальную структуру, которая актуализирует уже имеющиеся в сознании человека знания о типичных ситуациях. Такие модели «образуют репрезентации общего характера и используются для интерпретации поступающей информации» (Дейк 1989, с. 141). Диалог может возникать не только между действующими лицами в составе произведения, но и за его пределами – между авторской и чужой речью. Чужая речь включает в свой состав ментальные модели ситуаций и отношение к ним различных сознаний Оценочные смыслы представляют собой «логические формы мысли» (Колодина 2001, с. 82), активизирующиеся в высказываниях (в сознании героя или повествователя), выражающих отношения к событию, состоянию внешней среды (словесный натюрморт), психологическому состоянию персонажа. Соответ ственно производится оценка речи повествователя и героя самими же героями и читателем. Оценка внутри произведения производится при помощи прямой речи с наличием 1) субъекта и объекта оценки, 2) оценочного предиката;

3) соответствующего набора РЖ. Такая оценка участвует в построении концептуального смысла текста так же как и сконструированный в сознании читателя смысл. Диапазон оценок варьируется между положительной и отрицательной.

Каждая из них получает этический контекст, находящийся в соответствии с чужой речью, или этическими предписаниями. Такое разграничение позволит показать различия, возникающие в смыслопостроении и установить коммуникативную природу оценок: монологическую – для положительной оценки и диалогическую – для отрицательной. Положительная оценка эксплицируется в речевых жанрах похвалы, одобрения, которые имплицируют рекомендацию, совет, репрезентируют положительный образ современника для читателя с доминирующими оценочными признаками ‘трудолюбие’, ‘мастерство’. СИЕ участвует в изображении мира своих героев в событиях, раскрывающих трудовую деятельность человека: А его родителя, Родиона Евстафьича, не застал в живых? Не застал, видать! Старшие-то, кто жив, Родиона за хлеб в деревне почитали. Не пек он, сеял удачливо, урожай чуял. И в печеном тоже толк ведал! (Н. Родичев. Теплый хлеб). Положительная оценка репрезентируется посредством взаимодействия субъекта и объекта высказывания, а именно, перцептивных модусов: запаха и вкуса, которые являются не только стимуляторами воспоминаний, но и отношения человека к человеку: А как увидал тебя, опять горячим хлебом запахло! Вот, понимаешь – слышу? Плывет от тебя хлебный дух! (Г.Немченко. Запах горячего хлеба). «Все существенное в оценивающем восприятии чужого высказывания, все могущее иметь какое-либо идеологическое значение, выражено в материале внутренней речи. Ведь воспринимает чужое высказывание не немое бессловесное существо, а человек, полный внутренних слов. Все его переживания – так называемый апперцептивный фон – даны на языке его внутренней речи и лишь постольку соприкасаются с воспринимаемою внешней речью. В контексте этой внутренней речи и совершается восприятие чужого высказывания, его понимание и оценка, т.е. активная ориентация говорящего» (Бахтин 1991, с. 78). Положительная оценка выявляется во внутренней речи героя, которая играет роль «комментирующего контекста», реализующегося «во внутреннем реплицировании» персонажа: Милая, милая крестная! Было отрадно от мысли, что в домике за Канн-перевозом меня всегда ждут. Я видел счастливое лицо Ненилы Андреевны, суету ее движений (В. Шалагинов. Овсяные блины). Она же подтверждается соответствующей репликой героини: Все Гошеньку сыночка мечтаю попотчевать. Ох и любил же он овсяные блиночки. Ест, ест, бывалыча, сердешный, да так и заснет за столом. А я возьму его на руки, иду, баюкаю, баюкаю, и так мне хорошо. С помощью положительной оценки выделяется «языковой кодекс морали» (Карасик 2002), позволяющий установить взаимодействие СИЕ и трудовой деятельности и репрезентировать признаки ‘трудолюбие’, ‘забота’, ‘тепло’, которые относятся к числу тех признаков, которые Дж. Мур использовал для определения добра (Мур 1980). СИЕ являясь частью события, описывающим трудовую деятельность человека, и с их помощью идентифицируются макроструктуры – этические темы трудолюбия, заботы. Отрицательная оценка служит для воспроизведения некоторых социальных явлений изучаемого периода, возникающих в результате столкновения двух сознаний в рамках авторской речи и их соотношение с элементами чужой речи. «Анализ дискурса направлен на выявление сталкивающихся в тексте мировоззренческих позиций, определение идеологического содержания речевого поведения коммуникантов» (Данилов 2001). Особый аспект речевого взаимодействия находится в рамках работ М.М. Бахтина, в которых высказывание рассматривается как арена столкновения живых социальных интересов, и взаимодействие «чуткой жизненной идеологии» с идеологией господствующей. СИЕ занимает определенную ценностную позицию по отношению к каждому сознанию. Необходимым аспектом является мотивация поступков героев, которые находятся в соответствии с этическими предписаниями и социальными явлениями той или иной эпохи, образующие модель ситуации в сознании читателя и событие в составе ХП. СИЕ выступает в событии средством для приобретения материальных благ или «индикатором» социального благосостояния (например, по являются представления о еде дорогой и недоступной для покупки). В 60-80-е годы самой распространенной моделью являлись ситуации, связанные с торговлей, неучтенными доходами и растратой. Поэтому сталкиваются два сознания: одно, находящееся в рамках господствующей идеологии, другое – противоречащее ей. В одном из них активизируется РЖ рассказа, предложения, участвующий в мотивации оценки и получающий иллокутивную функцию, т.е. направлен на реакцию: 1) собеседников, 2) повествователя, 3) читателя. Соответственно репрезентируются с одной стороны, РЖ предложения, использующий грамматическую форму ирреальной модальности: Я тебе что говорю? Этого добра, – указал он на мед, – довольно у меня: не расточитель – сберег… Медовухи знаешь сколько выйдет? Не знаешь? А я подсчитал. Сюда водку-то редко привозят. Стало быть выручка верная от свойской-то… Понял? (К.Абатуров. Липовый мед). С другой стороны, РЖ отказа с побуждением к действию, с элементами приказа, имеющий интенцию воспрепятствования возникновению ситуации в реальности: Нет, с меня хватит! Хватит! И тебе не дам, слышишь! Не дам барышничать! (К. Абатуров. Липовый мед). Меня не радуют ваши условия. Я считаю коммерцию не состоявшейся (Г. Комраков. Запах антоновских яблок). В этом сознании воспроизводятся названия этого события – коммерция, барышничанье – которые выступают в качестве частной оценки, поскольку отражают злободневное социальное явление периода 70-х – начала 80-х годов. Актуализованные номинации выступают синонимами к слову спекуляция, которое имело следующее определение: «скупка и продажа имущества, ценностей, товаров с целью наживы» или «умышленное использование чего-нибудь в своих целях» (Ожегов 1994, с. 743) и имеет неодобрительный оттенок. Актуализация этого слова несет в себе иллокутивную функцию и направлена на ответную реакцию со стороны обоих сознаний. В рассказе К.И. Абатурова «Липовый мед» (цитаты из которого были приведены выше) главный герой возвращается из заключения, в котором он оказался из-за спекулятивной деятельности. После приезда сына домой, отец предлагает новое «дельце», связанное с перепродажей, но сын наотрез отказывается, он решает начать новую жизнь. Эта будущая жизнь, эксплицированная во внутренней речи, получает смысл-оценку психологического состояния героя ‘сме лость’, ‘желание жить честным трудом’ и отражает позицию автора, которая коррелирует с чужой речью и с общественным сознанием периода 70-80-х годов: Нет, шалишь, батя! – вдруг крикнул он. – Теперь по-твоему не будет… И стал думать, как вечером пойдет на собрание, как попросит назначить его на любое дело. Его теперь ни чуточки не пугало возможное недоверие. Только бы приняли в бригаду, остальное от него самого зависит. Врозь с колхозом ему никак не с руки. Надо заново делать жизнь. СИЕ, взаимодействуя со структурами, идентифицирующими явления социальной действительности, реализует оппозицию, относящуюся к темам труд и материальные блага: ‘накопительство’, ‘нажива’ / ‘честный труд’. Ценностная позиция СИЕ наиболее рельефно отражается в событиях, ограниченных временными рамками и социальными условиями, когда еда становится жизнеобеспечивающей ценностью, и СИЕ выполняет этическую функцию. В центре внимания оказываются события войны, голода, разрухи, когда выявляется дилемма между долгом и жизнью. В таких текстах важным является поступок, эксплицируемый как высказывание повествователя или героя, получающее иллокутивную функцию, резонанс в ценностных сознаниях других персонажей, устанавливающих этическую позицию. В рассказе И. Шарова «Печенка» повествуется о том, как глава многодетной семьи во время послевоенного голода украл тельную корову у своей знакомой, которая, по его мнению, его плохо привечала. Пригнав телку домой, он вместе со своими детьми съели полусырое мясо животного, во чреве которого зарождалась новая жизнь. Событие, воспроизводимое в сознании повествователя, перемежается с авторским, активизирующимся посредством сознания животного (маркируется оценочными лексемами): Он вывел корову наружу, прикрыл старательно дверь хлева и зло натянул поводок, так как животное упорно выворачивало в последней надежде голову к окну хаты, где в предательском сне забылась ее дорогая, несравненная хозяйка. Будь у Пустошина топор, порешил бы брызгаловскую корову еще по дороге. Она замучила вора вконец, чувствуя, что поводырь слаб телом, духом, голосом…. Интенциональность авторской деятельности направлена на осуждение поступка, что отражается: 1) в речи другого героя: в виде пейоративов, сопровождающих жанр осуждения и со вета, в репликах его жены : Ты в своем уме, ирод проклятый! Щас же выгоняй эту корову, нехай она слоняется, куда бог ее пошлет, чтоб не было ее тут. Ты што, душа твоя потрошеная?;

2) в речи повествователя, выполняющего комментирующую функцию, сквозь эту речь просвечивается сознание автора (с помощью стилистически сниженной лексики) и активизацией смысла-оценки процесса употребления ‘невежество’: … там давилась пустошинская поросль во главе с отцом-добытчиком. Это был ночной, жуткий пир, скорее, тризна. Вторая форма речи используется как реально комментирующая с объединением смысла-оценки процесса употребления и оценки черт характера героев ‘трусость’, ‘осторожность’: он ел долго и жадно, стараясь скрести ложкой потише, хлеб кусал широко, торопливо, но осторожно, как бы с оглядкой, и все же тело его во время еды было шумным, как большая работающая машина. Каждое его движение, каждый его взгляд над ложкой входили в нее тоской и растерянностью, и растерянность эта, наслаиваясь и уплотняясь в душе, обращалась в печаль. Не зря говорят – человека можно разглядеть по тому, как он ест. Комментирующую функцию может выполнять и само событие, воспроизведенное в речи персонажа, когда читатель самостоятельно оценивает эту ситуацию, учитывая контекстуальную сему ‘обман’: А на следующий день была твоя очередь кормить, так договаривались. У вас в чулане гороховый суп стоял, со свининой. Ты пока у меня ел, обещал дать, а потом – зажилил… (С. Ласкин. Гороховый суп с корейкой). СИЕ отражает черты характера героя ‘лживость’, ‘подлость’ посредством репрезентации поступка, в котором еда выступает в качестве мотива. В рассказе С. Ласкина «Гороховый суп» (цитаты выше) встречаются в больнице друзья детства, один из них – врач Евгений Данилович, другой – работник крайкома Петр. Через некоторое время после выхода из больницы Петр вызывает своего друга и просит оказать помощь. Событие встречи двух старых друзей воспроизводится путем взаимодействия РЖ просьбы и отказа после неудачных РЖ расспросов и советов, что противоречит этическим предписаниям, которые предусматривают взаимопомощь.

– Значит, все так? – осторожно спросил Петр. – Пять месяцев (беременности)? Евгений Данилович кивнул. – И сделать уже ничего нельзя? – Можно сделать, – не сразу сказал Евгений Данилович. Козлов подался вперед. – Сюся, дорогой! Такое не забывается! – Не так сделать, как ты думаешь, – сказал он. – В этом я – пас. Поговори с парнем, с его отцом… – Сюся! Помоги, Христом-богом прошу, есть всего один только выход… – Нет, – резко сказал Евгений Данилович, делаясь, как бывало в клинике, холодно-непреступным. Мотивом РЖ отказа служит этическая установка сознания героя, связанная с ценностью человеческой жизни, что не может поколебать даже дружба. Посредством репрезентации тематики РЖ формируется смысл-оценка характера Евгения Даниловича – ‘заботливость’, ‘доброта’. Оценка характера, активизированная автором в начале рассказа, отображается автором и через много лет. Подтверждением служит внутренняя речь Евгения Даниловича, передающая психологическое состояние и выполняющая комментирующую функцию. Психологическое состояние объединяет смысл-оценку поступка и психологического состояния и активизирует признак ‘растерянность’: Евгений Данилович был ошарашен. И хотя глупо было это приглашение на дачу, мелка и отвратительна хитрость Козлова, но требовать логики в подобной ситуации было, наверное, жестоко… Что-то тяжелое навалилось на него и Евгений Данилович ощутил себя мальчиком, которого глупо и болезненно обидели. Старая обида заныла с новой, удвоенной силой, и Евгению Даниловичу стало казаться, что с того военного времени прошло не тридцать пять лет, а было это недавно, только что, вчера (С. Ласкин. Гороховый суп с корейкой). Поскольку еда выполняет жизнеобеспечивающую функцию и выступает частью ситуации, то с ее помощью активизируется этическая тематика, связанная с нравственным поведением человека и осуществляющееся в пределах оппозиции: ‘долг’ / ‘дружба’, ‘забота’ / ‘эгоизм’, ‘лживость’ / ‘честность’.

Таким образом, коммуникативное взаимодействие между героями репрезентирует авторскую интенцию, которая всегда находится в соответствии с этическими установками. Но сознание автора может вступать в диалогические отношения с чужим сознанием, с этическими установками в ситуациях, когда еда выступает ценностью и намечается оппозиция между ответственностью перед ближним и долгом, долгом и пристрастиями. Возникает диалог между двумя ценностными позициями, эксплицирующимися в поступке героя (внутренняя речь самого героя или речь повествователя) и в характеристике героя (речь повествователя). Главный герой рассказа В.Егорова «Маринованное мясо «ке» Витюня за бутылку водки готов был отдать на шашлык своего друга – собаку Дружка, что эксплицируется в речи повествователя, но вскоре он опомнился, и в его словах зазвучала беспощадная оценка самому себе, которая эксплицируется в РЖ осуждения: Нет мне прощения! Судить меня, гада, надо! Судить судом беспощадным! Характеризуя героя посредством описания других поступков, эксплицируется оценка поступка героя с помощью сем ‘трудолюбие’, ‘забота’: Прошлым летом поехал он помогать сибирякам благоустраивать целинные совхозы. В прошлом году заработка хватило на паевой взнос в кооператив для Светланы с сыном – не вечно же им с сыном ютиться. А нынче надумал он купить Эдику пианино – пусть развивает свои музыкальные способности, ну и Светлане из барахла что-нибудь. Оценка психологического состояния с помощью признака ‘сострадание’: Поднял Витюня голову и увидел в глазах толсторожего начальника такую злость, слезой подернутую, что аж сердце зашлось от жалости. Что же получается? И чин человек имеет большой, и каждый уважить его старается, и здоровьем бог не обидел – вон сколько коньяку выхлебал, а нет у него покоя на душе. Чужой совсем Витюне человек этот начальник, а все равно тошно стало от его речей, хоть вой. За таким контрастом кроется более глубокое понимание героя, стремление разглядеть его истинную суть, которая вступает в диалогические отношения с устоявшимися представлениями о нем. Проявляется стремление авторского сознания выйти на диалог с читателем.

Противоречия могут концентрироваться и в одном сознании повествователя, обобщающего и чужую и собственную оценку героя, когда объединяются отрицательный поступок и трудолюбие, забота, сострадание о ближнем: Он из тех людей, которые едят до икоты, пьют до дна, дерутся до последнего вздоха. И работать умеют каторжно, если выгода есть. Но чтобы он стал жаловаться… скорее я мог ожидать внезапного самоубийства Кожина (В.Ткаченко. Икра). В качестве другой диалогической структуры выступает исповедальный рассказ, где самообъективация героя осуществляется в РЖ исповеди, где производится последовательное воспроизведение действия-поступка с обобщенным семантическим блоком, раскрывающим мотивацию поступка: Это были мучительные дни и часы, яростный поединок между отвращением честного человека и материнской жалостью и мать победила с самым скромным перевесом баллов (М. Усцелемова. Картошка). В качестве антиномии выступает мотивация поступка, воспроизведенная в совмещенной речи повествователя и внутренней речи героини и эксплицирующая признак ‘забота’: Еще в декабре сорок первого года, ей принесли бумажку, уже успевшую за половину военного года получить краткое название «похоронка». Володе, старшему, было одиннадцать. Двойняшки Сережка с Игорем ровно на год младше. Ниночке, самой младшей, – семь. У всех прекрасный аппетит. Она работала в две, в три смены. К ним, в поселок на Урале эвакуировалась одна из московских школ. И все равно одной учительской зарплаты хватало на одну буханку хлеба… Смотреть на тоненькие как стебельки, фигурки ребятишек, в их глаза, всегда выжидающе распахнутые, было нестерпимо. И только на сонных мать смотрела до ломоты в висках, до отчаянного беззвучного крика в груди» (М. Усцелемова. Картошка). В фабульном событии эти герои наказываются, они осуждаются судом, но в сознании читателя оправдываются. Смыслы-оценки устанавливают диалогические отношения в тексте по поводу того или иного события. СИЕ выступает мотивом в событии (поступке) и отражает черты характера героев и особенности социальной действительности. При этом наблюдается различная позиция автора на репрезентацию концептуального смысла текста, касающаяся и героев и действительности: 1) СИЕ явля ется частью сюжетного события, где автор самостоятельно формулирует смысл посредством речи героев: а) в прямой речи героев (мелиоративы, пейоративы);

б) в речи повествователя (смысловая значимость процесса употребления);

в) в сознании животного;

2) СИЕ является частью сюжетного события, где диалогическое взаимодействие между сознаниями выносится за пределы произведения и вступает в диалог с читателем, целостность текстового пространства при этом не нарушается, но заставляет читателя занять активную позицию по отношению к поступку героя, поскольку «субъект противостоит нам в событии бытия совершающим свой поступок, который мы не должны ни воспроизводить, ни художественно созерцать, но на который должны реагировать своим ответным поступком» (Бахтин 1986, с.130). В первом случае тексты носят дидактический характер, а во втором – эмпирико-аксиологический. Идентификация оценки была предпринята нами для того, чтобы показать стремление идеологии 60-80-х годов ХХ века к построению ориентиров, идеалов, поэтому весьма условна. В то же время посредством отрицательной оценки устанавливаются социальные пороки времени, которые необходимо было преодолевать. Идеальные черты личности проявляются: а) в РЖ похвалы, осуждения (поступка), приказа;

б) в речи повествователя, характеризующих перцептивные характеристики приготовленных блюд;

в) во внутренней речи, связанной с передачей переживаний героя с активизацией смыслов – оценок: ‘трудолюбие’, ‘мастерство’, ‘верность’, ‘совесть’, ‘долг’, ‘внутренняя духовная красота деревенского человека’, ‘жалость’, ‘сострадание’, ‘милосердие’. Это те качества, о которых писал Ф.Абрамов в статье «О хлебе насущном и хлебе духовном»: «Время властно требует другого человека, человека-хозяина, человека с развитым самосознанием, обостренной гражданской совестью, с широким историческим кругозором, способного не только мыслить погосударственному, по-хозяйски, но и отвечать за все происходящее в стране, т.е. поступать по-хозяйски» (Абрамов 1988, с. 123). Отрицательная оценка идентифицирует пороки общества с помощью характеристики отрицательных качеств человека: ‘обман’, ‘предательство’, ‘безразличие’, ‘обвинение’, ‘черствость’, ‘духовная пустота’, ‘труд ради выгоды’, ‘дружба с целью приобретения социальных связей’, реализующихся во внеш ней речи одного из героев и связано с прошлым или будущим в жизни героев, в форме РЖ предложения, рассказа, б) в речи повествователя и представляет действие в настоящий момент речевого события. Таким образом, СИЕ, выступая мотивом поступка, с помощью оценоксмыслов поступков, переживаний, перцептивных характеристик блюд отражает нравственные и социальные особенности эпохи и выполняет этическую функцию.

3.2.1. Структурная организация смысла семантической изотопии «еда» Художественный текст представляет собой словесно-художественную структуру, которая характеризуется наличием смыслов. Осмысление лексических единиц СИЕ производится благодаря контекстуальному использованию в определенной ситуации. «Это предполагает «подбор» необходимых для передачи смыслов, идей, слов не в полном объеме их составляющей полисемии, но так, чтобы использование слова ограничивалось лишь частью его семантического поля, а именно тем спектром значений, который устанавливает его предметную отнесенность к окружающему миру вещей и объекту, тематизируемому в тексте» (Колодина 2001, с. 111). Смыслы в ХТ организованы таким образом, что сохраняясь в памяти читателя, способствуют пониманию текста как единой структуры. «К средствам смыслопостроения относятся все импликационные средства (внутренняя смысловая сторона), которые усматриваются в процессе понимания» (Колодина 2001, с.10). СИЕ входит в состав высказывания, при этом слово отражает позиции разных субъектов, между которыми устанавливаются диалогические отношения. Основными являются «динамические, напряженнейшие связи между высказываниями, между самостоятельными и полноправными речевыми и смысловыми центрами, не подчиненные словесно-смысловой диктатуре монологического единого стиля» (Бахтин 1979, с.126). Функционирование единиц СИЕ связано с опредмечиванием смыслов и метасмыслов в тексте за счет взаимодействия различных ценностных сознаний. Структурная организация смыслов обеспечивается содержательной формой ХТ, поскольку «художественно значимая форма, действительно, к чему-то относится, на что-то ценностно направлена помимо материала, к которому она прикреплена и с которым все же неразрывно связана» (Бахтин 1975, с. 15). Структурно смыслы могут быть построены так, что в них содержатся как тождественные, так и нетождественные компоненты. Выделяются: наращивание смысла и смысловая рамка. Наращивание смысла – это процесс построения какого-либо смысла на основе выделения нетождественных признаков на протяжении всего текста. Лексические и синтаксические единицы СИЕ, участвующие в наращивании смысла, тесно взаимодействуют с ценностным восприятием героями и повествователем поступков, ибо «поступок является диалогической точкой соприкосновения или схождения двух или более сознаний, с позиции, с которой СИЕ начинает взаимоопределяться и взаимодействовать с другими изотопиями. Построение такого типа смысла возможно проследить на примере рассказа А. Юфит «Бифштекс по-деревенски». В центре действия этого рассказа суд, на котором обвиняют и осуждают заведующую ателье, женщину, мать двоих детей, в растрате, произошедшей в результате возникшей любви героини к молодому закройщику Валерику. На суде предоставляется слово им обоим, посредством чего автор выводит два ценностных сознания, каждый из которых несет в себе определенные ценностные установки. Восприятие и наделение характерными чертами каждого из этих героев осуществляется через сознания детей, следователя, повествователя и соседки. Каждый из них в своей речи воспроизводит определенную черту характера героя. Реципиент строит смыслы изнутри своей участности в событии. М.М. Бахтин писал в своих работах о понимании как об особом ответственном поступке человека, который судит о происходящем исходя из чувства долга по отношению к другим: «Понять предмет – значит, понять мое долженствование по отношению к нему, понять его в отношении ко мне в единственном бытии-событии, что предполагает не отвлечение от себя, а мою ответную участность» (Бахтин 1994, с. 127). В текстовом пространстве выделяются смыслы-оценки:

106 Таблица Смысловая организация текста Валерик Оценка поступков героя ‘Привередливость’ – повествователь – «современные девушки Валерику не по душе – слишком свободно себя держат. Товарищей у него мало: школьные все разбрелись, кто в шоферы, кто в институте». ‘Подлость’ – героиня – «Она дрожащей рукой взяла счет, тупо вгляделась. С кем же он это был, кому заказывал, как и она, бифштекс? Она такой ресторан, все их встречи наперечет знала». ‘Предательство’ – герой – «А любовь? Вы же сами понимаете, товарищи судьи, настоящей любви тут не могло быть, увлечение… все-таки, всетаки… – Он мельком, бегло взглянул на скамью подсудимых, где, съежившись, сидела Нюся. – Все-таки мне только 27, а она… одним словом, все это уже увядшие цветы» ‘Привередливость’ – герой: «Меня интересует другой культурный уровень». Состояние личности ‘лицемерие’ – повествователь – «И вот он стоит. Стоит прямо, смотрит Нюся Оценка поступков ‘Смелость’ – героиня: «Нет и нет, я виновата, я и отвечу. Что же, выходит, я покупала любовь за деньги? Он честный, он такой наивный, и не наводите вы на него тень ‘Заботливость’ – повествователь – «была самостоятельная, варила щи и укладывала спать подвыпившего отца». ‘Трудолюбие’ – руководитель атетельная… Бригадиром ее еще до меня назначили, потом уже при мне стала старшей по смене.. – Справлялась, это точно. – Ну мы и выдвинули ее заведующей Состояние личности ‘Совестливость’ – повествователь: «Нюся сидела одна в почти пустой, тускло окрашенной комнате, она бессильно свесила руки. Стыд, боль, отчаяние, ревность и снова стыд с такой силой жгли ее, что казалось, все выгорит в душе, останутся только пепел и угли» Отношение окружающих ‘Любовь и уважение детей’ – сын Костик – «В дверях показался Костик:

хорошо знала, что не ходили никогда в лье – «тихая всегда была, исполни ясно, головы не клонит» Оценка окружающих ‘Подлость’ – Родственница Нюси – Ах, подлец! – громко сказала в зале тетя Надя. – Ах, шкура!...

принес батон. Он молча сел рядом с матерью. / – Да проживем мы, не бойся. Я на работу устроюсь. На завод» ‘Жалость’ – Следователь – «он огорчен, жалеет. Выдвигает и задвигает ящики стола, поправляет галстук»..

Внимание автора концентрируется на оценке личностных качеств и психологического состояния героев, причем личностные качества идентифицируются с помощью самоопределения собственных поступков и оценки со стороны окружающих. Анализ интегральных компонентов, воспроизведенных в таблице, позволяет установить антонимичность ценностных сознаний героев. Теперь необходимо рассмотреть, как отражает эти ценностные сознания элемент СИЕ – бифштекс по-деревенски, который воспроизведен в заглавии, следовательно, выполняет доминирующую роль, занимает сильную позицию в тексте. Это сочетание функционирует в обоих событиях и актуализирует денотативное и коннотативное значения. Бифштекс получает свое денотативное значение – ‘мясное’ и ‘блюдо’ и перцептивную характеристику, эксплицированную в сознании Нюси Козловой (главной героини): Перед Нюсей оказалась большая тарелка с огромным куском жареного мяса, обложенного салатом и ломтиками румяного картофеля, поверх мяса золотисто переливался и шипел только что вынутый из масла лук. Этот коммуникативный фрагмент, представленный в форме РЖ словесного натюрморта, создает особую тональность – эмоционально-приподнятого настроения (состояние счастья, радости) главной героини. Выступая частью события, посвященного празднованию дня рождения в ресторане, лексема бифштекс по-деревенски получает коннотативные признаки ‘дорогостоящее’, ‘праздничное’, ‘редкое’. Свое ценностное значение она приобретает во втором событии, на суде, где лексическая единица становится тождественной ценностным качествам личности. Через причастность героини бытию в единственном месте лексема бифштекс по-деревенски уплотняется для нее в знак человеческого предательства и подлости: Нюся снова видела безвольную улыбку Валерика, вспомнила готовность, с которой он предал ее, высмеял их отношения. И все ужасное, что с ней произошло, – то, что она брала из кассы деньги и не могла их выплатить, то, что запустила отчетность и теперь уже сама не знала, какие ошибки допустила по халатности, а какие сознательно, – все соединилось для нее в одном этом названии из ресторанного счета «бифштекс по-деревен.». Слова эти как молоточки, стучали у нее в мозгу. «Один и тот же с точки зрения содержательно-смысловой предмет» становится различным «как событийный момент различных ценностных контекстов»: ‘теплота’, ‘любовь’ и одновременно, ‘страшное обвинение в растрате’, ‘подлость’ и ‘предательство любимого человека’ – совмещаются в сознании одной героини, т.е. «продуктивность смыслопостроения «состоит в обогащении позиции каждого из участников точками зрения, лежащими в кругозоре других участников» (Байрамуков 2003, с. 44). В этом же смысле особенности смыслопостроения состоят «в особом авторском избытке видения, в зависимости от которого находятся все моменты завершенного целого» (Бахтин 1986, с.14). Такое положение дает возможность каждому герою на протяжении текста быть открытым, и одновременно стремиться к завершению в едином концептуальном смысле, а единицам СИЕ отражать моменты эстетического события. Соотнесение психологического состояния личности и обычного предмета выражается только через символический аппарат. План современного анализа символов, по выражению М.К. Мамардашвили, элементарен. В тексте вычленяются физические объекты, факты, события, предметы, ситуации и т.д. <…. > материя символа нам является в результате психической проработки и языкового описания фактов сознания… У вещи, именуемой символом, есть сторона, которую мы видим от психики, но сама эта вещь не меняется, будучи иначе видимой сознанием, со стороны сознания символ ведет нас к содержательным структурным образованиям сознания» (Мамардашвили 1999, с. 129). Осуществив анализ функций символического аппарата, М.К. Мамардашвили пришел к выводу, что «мир символов служит тем местом, где возможно одновременное аналитическое изучение самых различных идеологических элементов данной культуры» (Мамардашвили 1999, с. 129). «Символизируемые вещи – это не ве щи, а мнимости ментальной и сознательной жизни. Вещи – это сами символы, а не то, что они символизируют» (Мамардашвили 1999, с. 129). Символы в ХП образуются на основе уплотнения сознания, совмещения речевых характеристик в одном сознании героя (например, бифштекс по-деревенски как символ). На формирование смысла в тексте оказывает влияние внутренняя форма слова. Как ни вспомнить при этом слова С.Эйзенштейна: «Сталкиваясь с определением какого-либо понятия, мы напрасно пренебрегаем методом чисто лингвистического анализа самого обозначения. Произносимые нами слова подчас значительно умнее нас» (Эйзенштейн 1964, с. 36). Проблемой внутренней формы слова занимались Потебня, Шпет, Г.В.Степанова, А.М. Шрам, Шанский и другие ученые. «Внутренняя форма направляет развитие мысли. И в художественной литературе, и в науке (особенно в философии языка) восстановление внутренней формы часто стимулирует новые решения» (Демьянков 2002, с.115). Значения, извлекаемые из внутренней формы, могут осуществлять имплицитную связь в тексте. Они могут создавать в тексте смысловую рамку, которая служит фоном для происходящих событий. Рассмотрим рассказ Р. Погодина «Черника». Шла война. Деревня была оккупирована немецкими захватчиками. В это время домой возвращается солдат, дезертировавший из армии. Жена принимает его, кормит, укладывает спать в сарае. На рассвете в дом врывается фашист и издевается над женщиной, муж в это время находится за дверью и не оказывает никакой помощи. После этого Клавдия заставляет уйти мужа из дому, но тот сопротивляется, она выводит его под прицелом пистолета в глубь леса, где случайно смертельно ранит. Построение смысла лексической единицы СИЕ производится на глубинном уровне в два этапа: 1) репрезентация этимологического значения лексемы, 2) отражение в значении слова пресечения различных точек зрения, различных сознаний. Слово черника ассоциируется со словом черный, имеет с ним один и тот же корень. Проблеме цветообозначения посвящено много работ Так, Вежбицкая пишет: «Я бы предложила, что семантическая структура белого и черного отражает и их статус «основного цветообозначения, которое усваивается остенсивно» и их связь с понятием темный и светлый (ср. замечание Леонардо да Винчи, которое он сделал в «Трактате о живописи»: «Мы пользуемся белым цветом как представителем света, без которого не виден ни один из цветов;

и черным – для изображения кромешной тьмы», и далее она пишет о том, что «‘черный’ имеет в качестве прототипа «кромешно-черную» (очень темную) ночь» (Вежбицкая 1996, с.250). Черный также ассоциируется с трауром, со смертью, покойником, т.е. она связывается со всеми негативными сторонами жизни человека. Такие коннотации распространяются на ценностные сознания героев и повествователя. В начале рассказа, когда основное событие еще не произошло в несобственно-прямой речи героя репрезентируются вышеуказанные компоненты: Самоопределение героя ‘Трусость’ – герой : – Сука, сказал он уныло. – Родного мужа прогоняешь. Немцы же, Клавдя, немцы кругом. Как я пойду? – Лицо его исказилось, стало таким же как в тех лесах и болотах, которые он прошел по дороге к дому, – черным и воспаленным, и в глазах его нагноилось слепое отчаяние. Оценка события : ‘смерть’ – повествователь + герой: Петр провел электричество и ввинтил лампочку, а когда полез на столб провода от избы подцеплять, старик повесился. Отцовские ноги с разбитыми на длинных дорогах ступнями Петр видел сейчас в призрачном полумраке двора;

‘опасность’ – повествователь + герой: Вертушка крутилась над избой, поскрипывала-попискивала в ночи – в шуме ее слышалась ржавая скулящая нота. «Перво надо вертушку смазать, ишь воет, будто к покойнику;

‘опасность’ – героиня (внутренняя речь): Каждое его движение, каждый его взгляд над ложкой входили в нее тоской и растерянностью, и растерянность эта, наслаиваясь и уплотняясь в ее душе, превращалась в печаль. Оценка состояния : ‘настороженность’ – героиня (внутренняя речь): Мысли мучили ее до рассвета, их галочий крик нестерпимый постепенно переходил в ровный унылый голос, смирный и убедительный;

'боль' эксплицируется в описании природы: Ночные лесные травы путали ему ноги, ночные лесные ветви хлестали его, драли в кровь его череп.

Как видно, репрезентация признаков производится на основе внутренней речи героев и речи повествователя, что создает особый эмоциональнооценочный фон, на котором развернутся дальнейшие трагические события. Повествователь как бы подготавливает их, а затем комментирует. После того как событие произошло, герой самоопределяет себя в прямой речи как труса. В анализируемом тексте нужно упомянуть о взаимоопределении речи героя и речи повествователя, они дополняют друг друга, содержат общий компонент и участвуют в конструировании целостного образа героя. «Субъект повествования отмечает особенности интонирования высказывания говорящим, его манеру поведения и паралингвистической деятельности, что говорит о психологическом состоянии говорящего, детализирует его интенцию». Итоговым моментом в текстовом событии выступает внутренняя речь героини, где совмещаются все три сознания: героя, героини, повествователя и все текстовые субъекты: природа, герои, таким образом, уплотняется сознание и репрезентируются имплицитные смыслы, касающиеся определения черт характера главного героя, в составе одной лексемы черника: ‘трусость’, ‘предательство’ : Она ждала – он собирал чернику горстями и запихивал ее в рот. И лицо и руки у него были синими, губы черными, только в глазах не было цвета…. Черника в сыром лесу была серой. И зелень черничная была серой. И сам лес был серым…. Лес забагрянился, потом почернел – ночь упала, будто закрылись перед Клавдей все двери. Итак, лексема черника иррадиирует свою этимологию на сознание героев, определяя, таким образом, последовательность смыслов, находящихся в связи с этической оценкой поступка героя. Такое совмещение переводит лексическую единицу в разряд символических, когда еда становится эквивалентна психическому состоянию человека. В интерпретирующем описании эти состояния «являются негативными психическими состояниями, которые приписывают универсальную значимость, так же как и их вещность – символике, т.е. вся симвология, начиная с прошлого столетия и до конца нашего, есть уяснение того, как отрицательные психические состояния человека обозначаются в тексте символами. Этот психологический негативизм неотделим от аналитического направления европейской культуры. Скажем, не случайно здесь, почти универсальна двойственность психической болезни как необходи мости и относительности блага, где сами отрицательные состояния, продолжая называться дефектными, могут рассматриваться как условия духовной жизни» (Мамардашвили 1999, с. 128). Все символы, которые связываются с психологическими состояниями, призваны репрезентировать только отрицательные черты характера человека и воспроизводить нравственную тематику в различных ситуациях и событиях жизни. Таким образом, смысловые характеристики лексических и синтаксических единиц СИЕ связаны со взаимодействием различных сознаний в структуре ХТ. Совмещение различных оценочных смыслов в рамках одной единицы СИЕ позволяет признать символический характер многих единиц СИЕ в составе ХТ.

3.3. Речевые жанры, активизирующиеся с помощью семантической изотопии «еда» Текст представляет собой особую речемыслительную форму, которая всегда ориентирована на репрезентацию темы под определенным углом зрения. Текстовая деятельность предусматривает активизацию различных предметных областей, в том числе и СИЕ. СИЕ используется в этом случае как тема, охватывающая разнообразие частных жизненных ситуаций, одновременно она реализуется и в группе текстов, представленных в жанровом разнообразии. Определение жанра было дано в Гл.3, п. 3.2. Речевой жанр, являясь частью художественного текста и определенного сознания в его составе, занимает диалогическую позицию по отношению к другим сознаниям, т.е. мы придерживаемся диалогической теории, эксплицированной в работах М.М. Бахтина и основываемся на его «внутренне-дифференцированном направлении, которое созвучно современным социолингвистическим подходам к изучению текстовой деятельности» (Салимовский 2002, с. 55). Этот подход, как известно, составляют «мысли М.М. Бахтина о высказывании как арене столкновения живых социальных интересов, об объективации в высказывании «чуткой, отзывчивой нервной и подвижной» жизненной идеологии, о ее взаимодействии с идеологией господствующей» (Салимовский 2002, с. 58). В русле этих идей осуществляются исследования Л.А. Капанадзе, Н.А. Купиной, Л.М. Майдановой, С.Ю.

Данилова, Р.М. Байрамукова и др. (Капанадзе 1997, Купина 1995, Майданова 1997, Данилов 2001, Байрамуков 2001). Простой речевой жанр репрезентируется на границе двух сознаний и его выбор «определяется спецификой данной сферы речевого общения, предметносмысловыми соображениями, конкретной ситуацией речевого общения, персональным составом его участников и т.п.» (Бахтин 1997, с. 180). На формирование жанра в текстовой ткани оказывает влияние речевой замысел говорящего и автора, поэтому РЖ в составе ХТ носит вторичный харьактер. Рамки речевого жанра определяются сменой речевых субъектов. Совокупность РЖ, объединенных авторским замыслом, образуют комплексный жанр, который принимает ритуализованные формы, поскольку объединены одним речевым действием – употреблением или приготовлением пищи. Одна и та же модель имеет разное языковое выражение в виде технологического процесса, в виде иконического изображения и в виде процесса употребления, поэтому и речевые формы будут различны. Технологический процесс выступает как «исходный язык-код, по отношению к которому основанные на ней реальные вещи представляют собой лишь элементы речи» (Барт 2003, с. 39). Способ употребления включается в ситуативный контекст и репрезентирует коммуникативное взаимодействие. Каждое из них представляет собой вид ритуализованного действия (сложного речевого жанра). «Ритуализованное действие – это особый символически нагруженный поступок, подтверждающий соответствие ритуальной ситуации ее сакральному образцу. Ритуал сориентирован на некоторое действие в его сюжетной целостности, участники ритуала разыгрывают это действие вновь и вновь» (Карасик 2002, с.157). Основными функциями ритуала являются: интегрирование и консолидирование участников события в единую группу, мобилизация их на выполнение определенных действий или выработку соответствующего отношения к чему-нибудь. В коммуникативном плане они представлены набором повторяющихся РЖ. Все ритуализованные действия, извлекаемые из текстов, имеют ряд отличительных признаков: наличие глаголов из предметной области «еда», наличие участников действия, которые могут произносить речь или молчать, наличие определенной композиции и тональности. СИЕ реализуется не только в составе ритуализованных действий, но и в определенном РЖ, представляющем собой текст-описание. К ним относятся РЖ кулинарного рецепта и РЖ словесного натюрморта. Перечисленные речевые действия определяются как приготовление, застолье, чаепитие, распивание спиртных напитков и РЖ – кулинарный рецепт и словесный натюрморт. Все они являются частью текстового пространства произведения и выполняют текстообразующую функцию.

3.3.1. Словесный натюрморт В художественном произведении выделяется тип высказывания, в котором большая часть семантических элементов направлена на заполнение слота перцептивных характеристик, формирующих визуальный образ предмета. Языковое оформление получает группа скомпанованных по определенным законам предметов, создающая единый образ-знак, который органично входит в ткань текста. Формирование такой единой визуальной картинки осуществляется в особом типе высказывания – словесном натюрморте. Жанр натюрморта (фр. nature morte - мертвая натура;

англ. still life, нем. Stilleben), возникший в шестнадцатом веке в изобразительном искусстве Венеции, показывает неодушевленные предметы, размещенные в реальной бытовой среде и организованные в единую группу. «В натюрморте изображаются предметы обихода, труда, творчества, цветы и плоды, битая дичь, выловленная рыба, входящие в созданный художником контекст. Натюрморт дает разнообразные возможности - от "обманок", иллюзионистически точно воссоздающих предметный мир, до свободного истолкования вещей и наделения их сложным символическим смыслом» (Беда 1977, с. 5) Словесный натюрморт имеет свою композиционную структуру, стилистическую законченность и тематическую определенность, следовательно, он может быть рассмотрен как РЖ или как тип высказывания, который обычно является частью ритуализованного действия приготовления или застолья. И живо писный и словесный натюрморты направлены на человеческое восприятие и создают зрительные образы с помощью цвета и слова. Каждый из них образует широкий круг смыслов и сложных ассоциаций, поэтому как «средство передачи информации, они подчиняются законам семиотических систем» (Лотман 1994, с.59), превращающих предметы в знаки. Общность функций и задач создает условия для корреляции живописного и словесного натюрмортов, о чем писали в трудах, посвященных семиотике искусства, Б.А. Успенский, М.М. Бахтин, Ю.М. Лотман, П.А. Флоренский, Е. Виппер. Возрождение жанра натюрморта в литературе 60-80-х годов обусловлено культурными изменениями в сознании, произошедшими в 60-е годы, когда в искусстве царил суровый стиль – монументально-героические полотна. Именно в тот период уход в бытовую сферу нередко казался уходом от важнейших проблем современности. «Попытки сблизить и объединить эти условно разделенные планы бытия становятся центральной проблемой искусства, для которого всякая материя жива, родственна человеческим переживаниям и устремлениям. Совершенно справедливы замечания исследователя о том, что «человек и окружающая его среда нередко слиты в едином внутреннем взаимодействии, причем среда почти равнозначна образу самого героя» (Ягодовская 1985, с. 144). Восстанавливая ежедневную будничную обстановку, художник стремится создать «достоверную атмосферу быта», позволяющую вместе с тем достаточно свободно варьировать конкретные формы, искать смелые композиционные построения». «Уже в середине и второй половине 60-х годов откровенно повествовательное начало в пейзажном и натюрмортном жанрах получает вполне законное право на существование наряду с собственно пластическими образными средствами. Литература, кинематограф, поэзия не остаются в долгу: и здесь с новой силой оживают живописно-предметное описательное слово, как бы соперничающее с картиной фотоэффекты замедленно укрупненных кадров интерьеров и натюрмортов. То есть основная функция натюрморта – эстетическая, суть которой состоит в том, чтобы человек обратил внимание на мелкое, обыденное и со всей полнотой ощутил красоту окружающего мира. В художественном произведении – будь то произведение литературы, живописи – «перед нами предстает некий особый мир – со своим пространст вом и временем, со своей системой ценностей, со своими нормами поведения, – мир, по отношению к которому мы занимаем внешнюю позицию» (Успенский 1995, с. 174). Поэтому чрезвычайную важность «приобретает процесс перехода от мира реального к миру изображаемого, т.е. проблеме специальной организации «рамок» художественного изображения» (Успенский 1995, с. 174). Рамки выделяются в обоих типах речи и тесно связаны с положением наблюдателя, с проблемой точки зрения, о чем писал Петров-Водкин: «Каков есть предмет, где он и где я, воспринимающий этот предмет, – в этом основное требование натюрморта» (Петров-Водкин 1987, с. 15). В художественном произведении это один из принципов вычленения типа текста из единого целого. В.З. Демьянков замечает, что при смене точки зрения мы «переходим от одного события к другому или к разрыву связанности дискурса в результате его переориентации» (Демьянков 1983, с. 323). Рамки картины принадлежат пространству внешнего зрителя (т.е. зрителя, смотрящего на картину и занимающего естественно внешнюю по отношению к изображаемому позицию) и пространству художника посредством внутренней точки зрения, которая устанавливается благодаря отсутствию прямой перспективы, например, у Сезанна, К. Петрова-Водкина, Л. Бажбеук-Меликян. В художественном произведении рамками ограничен определенный отрезок текста – словесный натюрморт, который вычленяется из событийной структуры текста на основе смены тематики и сконцентрированности большого числа семантических единиц, входящих в СИЕ. Словесный натюрморт рассматривается как композиционное целое, как РЖ, обладающий завершенностью и имеющий свои формальные показатели: а) Наличие экспозиции, участвующей в предвосхищении будущего описания кушаний, выраженное синтаксическими конструкциями с семантикой обобщения и эмоционально-экспрессивной окрашенностью. И чего тут только не было, как в оные времена воскликнули бы гоголевские герои. Зеленый лук. Копченая колбаса кружочками. Малость примятые помидоры. Картофельное пюре. Жареные цыплята. Бутылка коньяку (Д. Холендро. Хлеб);

б) В некоторых случаях конец описания маркируется глагольными формами с семантикой восприятия (посмотришь, видел, ощущал) блюда героем, то есть авторы используют фиксацию позиции воспринимающего субъекта для создания эмоционального ощущения от увиденной картины. Эффект рамки в этом случае возникает посредством смены внешней точки зрения на внутреннюю. Его поверхность украшали клетки из веревочек теста. И перекрещенные полоски теста, и бортики пирога зарумянились. Они, конечно, будут похрустывать на зубах. Я видел красную каемку внизу на тесте, видел вишневые пятна на блюде (В. Лавров. Вишневый пирог). Любое произведение имеет свою форму и содержание, которые будем рассматривать в соответствии с известным семиотическим разделением, применяемым к произведению искусства. «Выделяют семантический уровень, который исследует отношение описания к описываемой действительности (отношение изображаемого к изображению), синтаксический – исследует внутренние структурные закономерности построения описания, прагматический уровень исследует отношение описания к человеку, для которого она предназначается» (Успенский 1995, с. 165). Семантика композиционного построения словесного и живописного произведения включает в себя следующую сюжетно-тематическую наполненность: 1. Изображение бытовой, кухонной утвари в сочетании с различной снедью. В этих описаниях и картинах нет ничего сверхъестественного, предметы непритязательны, строги и просты по форме. Эстетическую выразительность постановке придает разнообразие предметов по материалу, величине, цвету, тону, фактуре. Таковы натюрморты П. Кончаловского, И. Машкова, А. ПетроваВодкина, Т. Савченковой, Е. Малеиной, В. Стожарова, А. Никича, Н. Кормашова. Многонациональность советской живописи дает возможность для сравнения быта и жизни разных народов. Обычные бытовые предметы помогают раскрыть этническую культуру нации, устанавливая соотношение культуры и предмета (см. Гл. I, п. 1.2.: результаты исследований П. Флоренского). Словесные натюрморты М. Рощина, В. Белова, А. Смирнова, содержат не только перечисление находящихся на столе блюд, но и зрительные, тактильные и звуковые ощущения, выраженные соответствующими глагольными формами: Вздрагивающий в белесых нашлепках жира петушиный холодец. Дрожал в раз нокалиберных тарелках студень, нарезанный на квадраты «фирменный», материнский, туманный, словно раннее утро у мясокомбината. 2. Натюрморт является частью бытовых сцен, связанных с описанием: а) семейных, родственных отношений, когда за обеденным столом собирается вся семья, таким образом, художники без особого идеализирования, возвращают нас к сущности простого человеческого счастья (картины Кугача). б) трудовых будней человека. В 60-70 годы прославляется человек труда, непосредственно связанный с землей. Трудовым подъемом пронизаны полотна Нечитайло «Хлеб Родине». На первый план выводится личность человека, деятеля, труженика, которая воспринималась как персонификация всего достойного и прекрасного в жизни. Прозаическое бытовое окружение героя, обыденность обстановки, в которой протекала его деятельность, не только не снижали высокой обобщенности героического образа труженика, но по контрасту усиливали эффект;

чем реальнее, грубее были детали, тем мощнее и откровеннее становился скрытый в них символический смысл. В словесных произведениях также наблюдается совмещение обыденного и героического посредством гиперболизации образа еды (огромная булка – знак богатырской сильной натуры): Василь разбудил сына, и они прошли к столам под навес. В больших алюминиевых чашках дымился кипятково-горячий борщ. За столом уже орудовал дед Жох, прижимая к груди огромную, с добрый таз величиной, булку хлеба, он нарезал крупные косые ломти. / – Здорово, милок. Садись отведай борща да и снова запрягай. Хлебушко – он не ждет. / – Запрягаем! Теперь будем погонять, пока не вывезем, – сказал Василь и, откусив большой кусок свежего, пахучего хлеба, начал, обжигаясь хлебать наваристый борщ (В. Ярош. Особый вкус хлеба). Восприятие словесной картины связано со сменой временных пластов и сменой сознаний внутри текстового пространства. Синтактика композиционного построения живописного и словесного произведения рассматривает принципы и систему художественного изображения, используемую автором, с целью создания определенного смысла. Нас интересуют уровни, которые касаются пространственно-временных отношений, принципов создания фона-фактуры, стилистических особенностей лексики, цветовые характеристики.

Приемы передачи трех, четырехмерного пространства на двумерную плоскость живописного произведения определяют как бы самый алфавит изобразительных средств, которые по условию заранее заданы в живописном произведении посредством перспективной системы, непосредственно связанной уже со спецификой изображаемых объектов (Успенский 1995). В живописной картине важным является изображение предмета, который является частью мира и частью картины. Перспективные закономерности служат для отождествления обоих миров, перевода с одного на другой, а изображение предмета служит указанием на его место в изобразительном пространстве. Тем самым объект дается с определенной точки зрения, в соответствии с чем, определяется перспективная система. При прямой перспективе автор задает нам параметры, с каких зритель должен воспринимать ту или иную картину, т.е. художник определяет точку, с которой должна восприниматься картина, при смене точки искажаются и сами предметы (В. Стожаров, И. Машков, М. Савченков). В системе обратной перспективы предмет может восприниматься с любой позиции (К. Петров-Водкин, Сарьян, Л. Бежбеук-Меликян). В этом случае уже не замечаются искажения предмета, но зато особенно важным становится «передача впечатления от предмета, который мы рассматриваем с различных сторон» (Успенский 1995, с. 248). Это связано с тем, что человеческий глаз стремится ощутить реальный размер и форму предмета и всегда сопротивляется какой-либо перспективе, что показали «Сезанн и другие художники изображали суповую тарелку, видимой сбоку и изнутри одновременно» (Мерло-Понти 1999, с. 47). Подобное подтверждает гештальтпсихология, которая способствовала демонстрации того, что «явленный размер удаляющегося объекта не изменяется пропорционально образу на сетчатке;

точно так же явленный размер диска, вращающегося вокруг одного из своих диаметров, не изменяется», в то же время «искажение наклоненной тарелки является результатом компромисса между ее формой, увиденной сверху, и геометрической перспективой, а явленный размер удаляющегося объекта - результатом компромисса между его размером, видимым в пределах досягаемости, и тем гораздо меньшим размером, который геометрическая перспектива приписывает объекту» (Мерло-Понти 1999, с. 47). Предметы с прямой перспективой более статичны, они являются такими, какими представляются взору художника, в то время как обратная перспектива или ее отсутствие создает динамику и передает естественные формы предмета. Художественное произведение также может дублировать различные формы перспективы, критерием служит точка зрения автора и героя. Словесный натюрморт с прямой перспективой воспроизводится в речи повествователя в синтаксической конструкции с нулевой связкой: На плите пустая сковородка и алюминиевая миска с остатками трижды выпаренного чая, на столе пустая бутылка, зачерствелый хлеб, селедочные головы и немного ливерной колбасы;

ешь – не хочу (В. Полторакин. По стакану сухого). Совмещение различных точек зрения, характерных для живописных натюрмортов с обратной перспективой, наиболее ярко выражаются в словесном творчестве, где описание бытовых предметов осуществляется посредством наложения нескольких сознаний: повествователя и героя, таким образом, что натюрморт воспринимается извне и изнутри. Лингвистически это достигается с помощью включения местоимений первого лица, фиксирующих точку наблюдения. Такое положение позволяет говорить о том, что обратная перспектива в изобразительном искусстве является отображением словесного искусства и наоборот. А бог кое-что послал на стол. Конечно, дымились в тарелках неизменные пельмени. Вкуснейшие, настоящие. Мужчины, выпив за здоровье хозяина, сразу же налегли на них. Но мне пельмени были не в новинку, и я отказался от них. Я не спускал глаз с пирогов. Вернее с одного пирога. В блюдах лежали пирожки с мясом, с картошкой, с груздями. И еще красовались два больших пирога: один с красной рыбой кетой, а второй… вот второй-то и заворожил меня. Это был пирог с вишней. Вишня тогда была в наших сибирских краях редкостью. Ее привозили с юга только сушеную. Я, наверное, и ел-то ее, несушеную, всего лишь два-три раза. Я любил вишневый цвет, любил само слово «вишня». Какое чудное слово, южное, теплое, шелковое. (И.Лавров. Вишневый пирог). Поскольку «материал слова слишком мало чувственно плотен» (Флоренский 1990, с. 331) в сознании читателя не всегда образуется ощущение пространства, поэтому для словесного творчества будут релевантнее временные характеристики. Временные характеристики эксплицируются в глагольных формах, которые привносят в текстовое пространство идею движения. Таким образом, формируется зрительный образ, создаются ощущения вкуса и запаха, читатель ощущает любой оттенок фактуры, ворсистость, глянец, мягкую и податливую упругость, ощущает ароматы, возникающие от только что приготовленных блюд. Все картины отличаются достоверностью, реалистичностью, поскольку добавляется информация о месте происхождения, способе приготовления. Переплетение всех возможных способов передачи изображения свидетельствует о скрупулезной работе автора над неживыми образами, стремлении оживить, заставить звучать каждый из них и, в общем, сформировать единую картину. Стол на Заставе ломился как всегда. Дрожал в разнокалиберных тарелках студень, нарезанный на квадраты– это, пожалуй, целая поэма о том, как булькает холодец до полуночи в самой большой кастрюле, как разделывается о том, разливается: мы, дети, грызем и выбиваем о чистый стол еще горячие, липкие кости, а мать рассказывает что-нибудь, ради позднего часа, из нашей же жизни. А винегрет! На пиршественном нашем столе вечно сияла миска (если не таз)с таким сверкающим винегретом, что хоть выставляй его в оружейной палате, в Алмазном фонде. Еще непременно истекала на матовом столе голова кочанной капусты, рыночной, с нашего Рогожинского рынка, и пахло от нее владимирскими осенними огородами, избой, погребом или сенями, где темнеют старые бочки, в которых капуста придавлена чистыми липовыми дощечками и утопленными в рассоле булыжниками, древними как земля. Была и рубленая капуста цвета спелого антоновского яблока, нежная, сочная, хрусткая, из которого свежо глядят красные глазки клюквы, морковные лоскутки и поблескивает спинка яблочного моченого ломтика. Еще были огурцы, крепкие, ровненькие, тоже с рынка, где вам давали отведать их, отрезая мокрым старым ножом чистыми красными от рассола руками от пробного огурчика, уже вполовину укоротившегося и обрубленного, словно чурка. А селедка! Мать делает обычно селедку загодя, за сутки вымачивая ее в опивках чая, затем отделяет, не ленясь, филе от хребта, выщипывает кос точки: 2-3 рыбины укладываются в длинную селедочницу, и молоки туда, и икра, на любителя, но голова распластана одна и хвост один, и плывет селедочная ладья среди стола, изукрашенная свежим, будто трава, зеленым луком или кольцами белого лука, такого сочного, что капельками выступает на кольцах луковое молочко, и еще обложена ромашками крутого яйца и шестереночками моркови (М.Рощин. Золото на заставе). РЖ словесного натюрморта в отличие от живописного не может представить полностью всей картины как в изобразительном искусстве, он репрезентирует только те моменты, которые наиболее существенны для всего художественного произведения. Например, в вышеуказанном примере автор акцентирует внимание на описании трех доминирующих блюд: капусте, селедке, винегрете, описание которых создает особый эмоциональный фон для развертывания дальнейшего сюжетного события, связанного со встречей главного героя с друзьями детства. Живописное произведение предусматривает помимо перспективного построения изображение светом и цветом, посредством чего создаются законченные образы. Строго говоря, любой предмет, воспринимаемый зрительно, создается цветом и светом. А. Арнхейм замечал о том, что «границы, которые создают очертания предмета, определяются способностью глаза отличать различные световые и цветовые пространства. Освещение и затемнение – важные факторы в создании объемной формы – черпаются из того же самого источника» (Арнхейм 1999, с.313). Все цвета обладают определенной выразительностью. По утверждению Гете, «все цвета находятся между двумя полюсами: желтого (цвет, наиболее близко приближающийся к дневному свету) и синего (цвет, который всегда обладает некоторым оттенком темного). Соответственно он отличал положительные или активные цвета – желтый, красно-желтый (оранжевый), желто-красный (свинцовый сурик, киноварь), создающие активное, оживленное, сильное отношение, от отрицательных или пассивных цветов – синего, красно-синего, которые согласуются с безмятежным, спокойным, мягким и тоскливым настроением» (Арнхейм 1999, с. 322). Таким образом, цвета несут на себе особый экспрессивный оттенок, влияющий на настроение человека. Эрнест Шахтель указал на тот факт, что опыт цветового восприятия имеет сходство с эмоциональ ным опытом или ощущением аффекта. Цвет стимулирует эмоциональный настрой, позволяет отвлечься от декоративности, функциональности, вскрыть земные условия и законы жизни предмета. В обиходной жизни мы не замечаем всех сил организующих предмет, который всегда находится в определенных отношениях с окружающей действительностью, с фоном Яркие, насыщенные золотисто-коричневые тона оттеняют яркость и чистоту цвета даров природы, придают всему изображению особую звучность, неразрывно чувствуется связь предметов с щедростью и красотой земли в натюрмортах В.Ф. Стожарова «Хлеб», «Хлеб, соль и братина», «Братина и чеснок», «Квас», Б. Спорыхина «Натюрморт с виноградом и дыней». На основе контраста построены изображения Машкова «Снедь московская. Хлебы», «Снедь московская. Мясо, дичь», тем самым оттеняется тяжеловесность, фактурность предмета. Наряду с такими существуют натюрморты, в которых утверждается живописная осязаемость, принцип единства и цельности живописной материи. На полотнах Сарьяна, Петрова-Водкина, Фалька, Бажбеук-Меликян соединение цвета и рисунка чрезвычайно гармонично, в результате чего достигается обобщенная форма, лишенная мелкой деталировки, образы цельны и монолитны. Цветовая гамма преимущественно локальных цветов (т.е. тех которые присущи самому предмету независимо от освещения, воздушного пространства, рефлексов) получает свою репрезентацию и в словесных произведениях. Описывая застольные яства, художники слова используют лексемы цвета, создающие эмоционально-волевой характер произведения, «автор технически создает предмет удовольствия, читатель пассивно себе это удовольствие доставляет» (Бахтин 1975, с.86). Соответствующее эмоциональное настроение получает соответствующие краски. Радость, веселье эксплицирует красный и золотистый (но не желтый) цвета: Лукин в несколько взмахов развалил арбуз, и словно расцвел на сером камне алый цветок в черном крапе семян. Правда, на вкус он был не очень хорошо (Б. Екимов. Пирожки на прощание). Мать разводит румяные ломти. Словно заревые лучи, лежат они, истекая соком калины, и сладковато-кислый дух витает в комнате. Алые капли падают на синюю скатерть.

К завтраку были ленивые вареники, целая гора дымилась на расписном глиняном блюде. А блюдо стояло на красной в шотландскую клетку, клинке, которую Дробышев привез из Эдинбурга, где он выступал на конгрессе электрохимиков. (Д. Гранин. Кто-то должен) Эта зайчатина, темно-красная, мелко крошенная на тарелке, да еще яркие рыжики, не потерявшие своего натурального цвета при умелой солке, да еще причудливые графинчики, столпившиеся на конце стола, — вот что запомнилось больше всего из бродовского застолья (В. Солоухин). Воспоминания, ностальгию по прошлому репрезентируют матовые серые, зеленые тона: Щи дымятся медленно, матово словно туман. Посмотришь сверху дымится тарелка. А со стороны глянешь густо-густо чешуйки плавают (В. Каченовский. Мамины щи). Стилистическая контрастность возникает в тексте в результате сопоставления ярких золотистых цветов и негативных черт характера героев, выявляемых через их поступки, в рассказе С. Залыгина «Блины». Главный герой вместе с родными братьями, занимая руководящие должности в сельсовете, осуществляли разворовывание имущества путем обмана сельских жителей. В конце рассказа все братья Лбовы осуждаются соотечественниками во главе с председателем. Описание блинов воспроизводится автором через сознание одного из обвиняемых братьев Лбовых, уже находящимся под следствием: Вдыхал запах блина – ароматный, густо пшеничный. Никогда и нигде на земле не пахнет так пшеница, как в блинах. Чувствовал он блин в своей большой когтистой руке – жаркий, будто полуденное солнце в июле месяце, мягкий и даже пушистый, как только что вылупившийся из яйца гусенок. На слух тоже блин давал о себе знать – снятый со сковородки он долго еще вздыхал, но только уже не громко и сердито, а тихо и ласково, как зажмурившийся кот перед сном. Цвет у блинов золотистый, тоже солнечный и совершенно съедобный. Все, что имеет такой золотистый цвет, – все должно обязательно таять во рту. На вкус… ничего не скажешь о том, как ароматный, пшеничный, жаркий, пушистый, вздыхающий и золотистый блин тает под стопку. Ничего не скажешь, потому что нет таких слов, чтобы не только сказать – подумать словами.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.