WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

1 СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

Филиппова Елена Владимировна СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИЗОТОПИЯ «ЕДА» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ (НА МАТЕРИАЛЕ МАЛОЙ ПРОЗЫ 60-80-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА)

Специальность 10.02.01 – русский язык Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель – доктор филологических наук профессор Леденев Ю.И.

Ставрополь 2004 2 СОДЕРЖАНИЕ Введение 1.1. Семантическая изотопия. Основные точки зрения. 1.2. Гносеологическая и онтологическая сущность семантической изотопии «еда». 1.2.1. Синхронный срез изучения семантической изотопии «еда» 1.3. Принципы анализа. Выводы. II. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 2.1. Изотопия «еда» как семантическая категория. 2.2. Предметно-логическое содержание семантической изотопии «еда» 2.3. Фрагмент языковой картины мира, репрезентируемый семантической изотопией «еда». 2.5. Лингвокультурологический концепт ‘хлеб’ как прототипический образ семантической изотопии «еда». Выводы. III. ТЕКСТОВЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 3.1. Полевые элементы семантической изотопии «еда». 3.1.1. Метафорическое выражение семантической изотопии «еда» 3.2. Реализация семантической изотопии «еда» в событийном пространстве текста. 3.2.1.Структурная организация смысла семантической изотопии «еда» 3.3.1. Словесный натюрморт. 3.3.2. Кулинарный рецепт. 3.3.3. Застолье, чаепитие, распивание спиртных напитков. 3.3.3.1. Типы диалога. 86 104 114 127 137 142 68 81 66 56 40 45 18 24 32 37 4 12 I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 3.3.Речевые жанры, активизирующиеся семантической изотопией «еда» 3.3.3.2. Ритуализованные формы речи. Выводы. Заключение Список использованных источников Словари Список использованной литературы Принятые сокращения 158 163 167 176 183 184 Введение Диссертационная работа посвящена исследованию семантической изотопии еда (далее – СИЕ), ее функционированию в малой прозе 60-80-х годов ХХ века. Данное исследование – попытка интерпретации, осмысления отдельной культурной области бытия, ограниченной пространством художественного текста, когда текст понимается как событие и семиотическое, и лингвистическое, и коммуникативное, и культурологическое, и когнитивное. Отдельной предметной областью, способной быть объектом описания, является изотопия «еда». В жизненной действительности еда представляется как знак, как особая эйфорическая система со своим кодом, распредмечивание которого производится в составе художественного текста, где она выступает в виде темы, которая участвует в формировании макроструктуры (глубинная изотопия). Смыслопостроение единиц СИЕ производится на основе презумпции изотопии, благодаря чему репрезентируются функции СИЕ в речевом и сюжетном событии. Актуальность исследования связана с тем, что проблемы лингвистики текста и процессов смыслопостроения выдвинулись в число приоритетных вопросов языкознания, благодаря которым идентифицируются соответствующие смыслы, участвующие в создании ценностного и эмоционального слоев текста в процессе восприятия. В связи с этим в центре внимания находятся этические концепты, которые вовлекаются в коммуникативное взаимодействие ценностных сознаний в составе художественного текста, поскольку этическое в художественном языке не просто «охватывает» язык, дискурс, идиостиль… но и составляет его сердцевину (Григорьев 2000). Ценностное содержание произведения гарантирует его художественную цельность, «единство напряжения, благодаря эффекту поляризации всех образов художественного мира» (Фуксон 1997, с. 22). Функциональные особенности СИЕ позволяют репрезентировать ситуации, способные отобразить поведение человека и постулировать вечные нравственные ценности, передающиеся из поколения в поколение и позволяющие ориентироваться в любом социальном пространстве. Соотношения, возникающие в структуре текста, проявляются и за рамками текста, когда устанавливаются диалогические отношения между автором и читателем, побуждая при этом последнего к ответному поступку, чем объясняется дидактичность литературы 60-80-х годов ХХ века. Гипотеза исследования основана на представлениях о структурносодержательных свойствах художественного текста. СИЕ представлена в художественном пространстве малой прозы (рассказах и повестях) как содержательная единица, с помощью которой активизируются эмоциональные и ценностные компоненты, необходимые для создания целостности художественного текста. Целью работы является рассмотрение СИЕ как особой содержательной единицы, установление основных принципов функционирования СИЕ в тексте. Для достижения этой цели в работе ставятся следующие задачи: – теоретически обосновать явление семантической изотопии, установить понятийные корреляции в отечественной и зарубежной лингвистике;

– доказать, что явление бытовой жизни может служить объектом лингвистического исследования;

– выделить и описать основные составляющие категории «еда», характерные для исследуемого периода, т.е. периода 60-80 годов ХХ века;

– осуществить лингвокультурологическое описание фрагмента языковой картины мира и модели лингвокультурологической единицы – концепта;

– рассмотреть основные сюжетные события, в состав которых входит СИЕ и исследовать пути образования глубинных смыслов;

– определить основные принципы структурной организации смысла СИЕ;

– выявить основные функции семантической изотопии «еда» в тексте. Объектом исследования является семантическая изотопия «еда» в художественных текстах 60-80-х годов ХХ века. Предметом исследования являются лингвистические средства выражения изотопии «еда» и их функционирование в составе художественного текста. В центре находятся вопросы смыслопостроения, типологии, функций семантической изотопии «еда» в ткани художественных текстов. Материалом исследования послужила сплошная выборка лексических единиц и коммуникативных блоков из рассказов и повестей писателей 60-80-х годов ХХ века (121 рассказ, 16 повестей, включающих 1900 лексических единиц и 82 коммуникативных блока). Для анализа привлекались тексты как широкоизвестных, так и малоизвестных авторов, использующие в заглавии лексические единицы из СИЕ (К.И. Абатуров, М.И. Алексеева, Е.П. Богданов, А. Борщаговский, С.А. Воронин, М. Н. Голуб, В.Л. Грузин, Д. Гранин, В. Драгунский, В. Егоров, С. Залыгин, Ф. Искандер, Ю. Казаков, Ф. Кантор, Б. Каченовский, А. Ким, Р. Киреев, Б. Кириенко, В. Комлев, Г. Комраков, М. Красавицкая, Б. Лавров, В. Насущенко, Е. Носов, Н. Носов, Н. Петрунина, Р. Погодин, М. Рощин, А. Юфит и др.), и произведения, в заглавии которых вышеуказанные единицы отсутствуют (Ф. Абрамов, В. Распутин, В. Астафьев, В. Белов, Ю. Нагибин, В. Шукшин, А. Яшин). Для определения когерентности СИЕ в социальной и культурной среде 60-80 годов ХХ века использовались публицистические тексты С. Проскурина, И. Золотусского, Ю. Трифонова, Ф. Абрамова и др. Методология исследования. В работе используется комплексный функциональный анализ, связанный с изучением СИЕ в составе художественного произведения, с ее способностью выполнять интегрирующую и дискретную функции, что дает возможность понимать СИЕ как смысл. Применяется компонентный, контекстуальный и дискурсивный анализ, оппозиционный анализ, описательный метод, методы когнитивной лингвистики. Методы семного и когнитивного анализа позволяют выделять в тексте мельчайшие элементы (семы) в составе текста и направлять их на создание единого концептуального смысла. Они же помогают репрезентировать более объемные образования на глубинном уровне – темы (глубинной изотопии), позволяя учитывать «сложные ментальные схемы и сценарии, организующие социальные и политические знания» (Дейк 1989, с. 134). Теоретической основой исследования служит понятие изотопии, введенное в шестидесятых годах ХХ века Греймасом и продолжающее развиваться во французской лингвистике (Ф. Растье, М. Арриве, Катрин Кербра и др.), в немецкой (Агрикола), в отечественной лингвистике в трудах Н. Николаевой, И. Арнольд, К.Э. Штайн. Поскольку СИЕ относится к культурным знакам, то она непосредственно связана с семиотическими работами К. Леви-Стросса и Р. Барта. В разработке категориального аппарата, построении лингвокультурологических полей используются разработки В.В. Воробьева, О.А. Михайловой, при описании концепта и этнокультурного фрагмента языковой картины мира – Ю.С. Степанова, Д.С. Лихачева, В.И. Карасика. Анализ СИЕ ведется в рамках исследований лингвистики текста (И.Р. Гальперин, М.Я. Дымарский, К.Э. Штайн, О.И. Москальская, Т.В. Матвеева, H. Dry), стилистики текста (И.В. Арнольд, М.Н. Кожина, В.В. Одинцов), интерпретации текста (В.А. Кухаренко, В.З. Демьянков, К.А. Долинин, M. Langleben). Выявление смысла лексической единицы, текстового фрагмента или всего текста производится на основе теоретико-лингвистического анализа, опирающегося на когнитивный анализ в работах Г.И. Богина, Н.И. Колодиной, А.И. Новикова, А.А. Леонтьева, А.А. Залевской. Ценностные аспекты СИЕ выявляются на основе коммуникативного взаимодействия двух ценностных субъектов, получивших описание в трудах Айера, Хэара, Ноуэлла-Смита, Е. Вольф, М. Бахтина, Н.Н. Арутюновой. Жанровое своеобразие речи персонажей в ритуализованных действий выявляется согласно теоретической концепции М.М. Бахтина, Дж. Серля, В.В. Дементьева, К.Ф. Седова, В.И. Карасика. Построение схемы ритуализованного действия производится с опорой на работы Е. Монич, В.И. Карасика. Научная новизна работы заключается в том, что впервые подвергнута многоаспектному комплексному анализу отдельная культурная область – семантическая изотопия «еда». СИЕ рассматривается как целостная смысловая структура, принимающая участие в организации художественного текста, находящаяся в рамках эпистемы определенного периода и способная отображать пространственно-временной континуум. Реализуясь в тексте в виде лексических единиц (далее – ЛЕ) или соответствующих речевых жанров, СИЕ искусственно варьируется в различных сознаниях в рамках какого-то события, участвует в образовании смыслов, вследствие чего мы наблюдаем эквивалентность двух разных систем. СИЕ находится в определенном событийном отношении к ценностному сознанию, т.е. с ее помощью может создаваться коммуникативное взаимодействие, в результате которого идентифицируются этическая, и эйфорическая функции, влияющие на образование смыслов-оценок СИЕ. В исследовании СИЕ представлена как тема, которая является частью ткани произведения и взаимодействует с другими изотопиями, участвует в построении композиционной и смысловой структуры текста, так, что произведение литературы открывается как поле смысловой многослойности. Это бесконечная смысловая глубина создает разомкнутость в пространство культурной традиции, поскольку активизация смыслов осуществляется на основе базовых знаний обо всем континууме изучаемого периода (60-80-е годы ХХ века). Совокупность всех смысловых характеристик позволяет говорить о СИЕ как об особом дискурсе, отражающем деятельность человека в окружающем мире. Кроме того, с помощью СИЕ активизируются ритуализованные действия и речевые жанры (далее – РЖ), способные отразить культурные явления своего времени, а автору создать особую тональность текста как средство воздействия на читателя. Теоретическая значимость исследования заключается в том, что в нем выработана методика анализа одной семантической изотопии, которая может способствовать формированию адекватных научных представлений о различных явлениях культуры. Семантическая изотопия «еда» выявляется в ткани текста и при взаимодействии с другими изотопиями влияет на образование смысловых структур, представленных в виде мельчайших единиц (сем), которые объединяются и образуют тему (глубинную изотопию). Смыслопостроение в структуре текста производится с помощью смыслов-оценок состояния, события, перцептивных характеристик, находящихся в прямой зависимости от ценностных сознаний, репрезентирующихся в тексте (ближний контекст) и пространственно-временного континуума (дальний контекст). Результатом понимания становятся смыслы, выявляемые в художественном произведении на поверхностном (текстообразование) и глубинном (смыслообразование) уровнях и сохраняемые в памяти реципиента. В диссертации устанавливается соотношение между функциональными особенностями изотопии и типологией смысловых компонентов, а также принципы создания целостности текста на основе эмоциональных и ценностных компонентов. С помощью определенных лекси ческих единиц и речевых жанров, входящих в СИЕ, реализуется содержательно-тематическое, композиционное и стилистическое единство текста, они создают определенную тональность, способствующую более эффективному раскрытию замысла автора и адекватному восприятию речевого сообщения читателем. На защиту выносятся следующие положения: 1. СИЕ является органической частью художественного текста, способной оттенять и дополнять сюжетное событие в тексте культурно-историческими элементами, необходимыми для создания достоверности художественного изображения. Основные формально-структурные категории текста, такие как сегментация, дают возможность рассматривать совокупность сегментов разных текстов, объединенных одной темой (темой еды), как единый дискурс со своими социокультурными особенностями, – в этом случае при определении семантики единиц можно говорить о презумпции изотопии. 2. СИЕ выступает как объемная семантическая категория, включающая в свой состав большое количество лексических единиц, которые являются частью художественного текста и вступают в семантические, синтаксические и смысловые связи. В текстовом пространстве с помощью СИЕ репрезентируются речевые жанры, эксплицирующие необходимые компоненты для создания целостности текста. 3. Поскольку в современной науке наблюдается взаимодействие между культурой, семантикой, историей, при анализе изотопии «еда» выделяются прототипические элементы: концепт ‘хлеб’ и изотопии ‘вареное’, ‘печеное’, необходимые для описания фрагмента языковой картины мира. 4. СИЕ в художественном тексте выступает как тема, основная функция которой состоит в том, чтобы способствовать выявлению глубинных изотопий. В художественном тексте СИЕ находится в событийном отношении к ценностному сознанию, т.е. она выступает составной частью сюжетного и речевого события и участвует в образовании мельчайших элементов смысла, формирующих затем тему на глубинном уровне текста. 5. Устанавливается взаимозависимость функциональных особенностей СИЕ и типологии смысловых компонентов. Этическая функция проявляется в тех случаях, когда СИЕ является частью события и выступает мотивом поступка, формирующим смыслы-оценки события, состояния героя, участвующим в построении социальной и ценностной картины мира. Гедонистическая функция репрезентируется посредством эмоционально-экспрессивных компонентов, когда элементы изотопии выступают в роли детали или обрамляют событие, что позволяет создать единую тональность текста. 6. Художественный текст представляет собой сложное переплетение различных сознаний, что позволяет при определении структурной организации лексических единиц СИЕ наблюдать тенденцию к слиянию признаков, уплотнению сознания и восприятию лексических единиц СИЕ как символических. 7. СИЕ может быть представлена как изображение, технологический процесс, процесс употребления, что находит отражение в соответствующих речевых жанрах. Изображение репрезентирует речевой жанр словесного натюрморта, технологический процесс – кулинарного рецепта, употребление – застолья. Застолье и приготовление рассматриваются как сложные РЖ – ритуализованные речевые действия, имеющие в своем составе ряд простых РЖ и выстроенные по определенной схеме (в исследовании представлены как скрипты). Словесный натюрморт и кулинарный рецепт рассматриваются как простые речевые жанры. Все они способны участвовать в создании экспрессивности текста как основной формы воздействия на читателя. 8. Взаимодействие разных семиотических систем наблюдается при сопоставлении речевых жанров: рецепта в художественном произведении и словесного натюрморта – с кулинарным рецептом и живописным натюрмортом, которые имеют общие черты и различия. 9. СИЕ участвует в создании целостности текста за счет репрезентации оценочных и эмоционально-экспрессивных признаков. Практическая значимость работы заключается в том, что ее результаты могут быть использованы в вузовских курсах по изучению лексикологии, семантики и стилистики русского языка, курсах культурологии, психолингвистики, на уроках литературы в общеобразовательной школе, посвященных проблемам анализа художественного текста.

Структура работы вытекает из решаемых задач. Диссертация состоит из «Введения», трех глав, «Заключения». Объем – 201 страница машинописного текста, в том числе списки источников, словарей, использованной литературы Апробация диссертационного исследования проводилась в форме докладов и выступлений на Международных конференциях: «Проблемы концептуализации действительности и моделирования языковой картины мира», ПГУ, 2002;

«Актуальные проблемы методики преподавания русского языка как иностранного», РГПУ, 2002;

«Антропологическая парадигма в филологии», СГУ, 2003;

Региональной научно-практической конференции г. Ставрополь, СГУ, 2002;

Ежегодных научных конференциях «Наука – региону», СГУ, 2000 – 2003. По теме диссертации опубликованы шесть статей.

I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 1.1. Семантическая изотопия: определение понятия, основные точки зрения Проблема семантической изотопии связана с современным изучением текстовых категорий. Исследования в области текста на современном этапе не имеют единой концепции и терминологии, но все они направлены на то, чтобы изучить то, как выстроен текст и как текстовые элементы подчиняются единому замыслу автора. Само понятие изотопии ассоциируется с естественнонаучными исследованиями. «Согласно Д. Делу слово изотопия возникает в физике в 1922 году, изотопия смешивается здесь с изотопом, т.к. появляется только в 1933 году. По его мнению, А.-Ж. Греймас переносит понятие изотопия из физики и химии в область семантики. Ф. Растье считает, что изотопия А.-Ж. Греймаса никак не связана с аналогичным понятием в других областях науки. Ее появление вызвано необходимостью отразить еще расплывчатые, но вместе с тем нужные представления о постулируемой в отношении целостности сообщения значения» (Растье 2001, с.110). В основе понятия изотопии лежит повторяемость элементов, относящихся к одной и той же категории. В работе А. –Ж. Греймаса «К интерпретации мифологического нарратива» читаем: «Под изотопией мы понимаем избыточную совокупность семантических категорий, которая позволяет единообразное прочтение нарратива путем разрешения многозначности отдельно прочитанных высказываний на основе поисков единообразного прочтения нарратива путем разрешения многозначности отдельно прочитанных высказываний на основе поисков единого прочтения» или более позднее определение: «Под изотопией обычно понимают пучок избыточных семантических категорий, содержащихся в изучаемом дискурсе» (цит. по Растье 2001, с. 95). То есть изотопия определяется, исходя из повторяемости элементов, принадлежащих одной категории. «Текст предстает в виде знака, дискурсивное членение которого на многочисленные фигуративные изотопии есть ничто иное как означающее, взывающее к разгадке своего означаемого» (Греймас 1985, с.132).

Ученик А. –Ж. Греймаса Ф. Растье определяет изотопию как итерацию (повторение) любой лингвистической единицы в составе выражения. Что касается плана содержания, то изотопия образуется, по его мнению, повторением всех видов сем, а не только категориальной семы, как у А. – Ж. Греймаса. Ф. Растье подчеркивал, что изотопия может быть установлена только между единицами одного и того же уровня, принадлежащими к одному и тому же типу. Он выделяет родовую и видовую изотопии. Родовая изотопия соответствует изотопии категориальных сем А. –Ж. Греймаса. Термин изотопия мы встречаем также и в работах лингвистов немецкой школы. Э.Агрикола, рассматривая данную проблему, вводит понятие «топик», под которым понимает «минимум пару семантических единиц, способных заменять друг друга. Несколько топиков образуют топикальную цепочку, которая, проходя через весь текст, обеспечивает его единство. Топикальные цепочки складываются в пучки и создают изотопию текста, то есть развивают его содержание» (Габ 1988, с.32). Этот же лингвистический феномен упоминает в своей работе З.И. Шмидт, подчеркивая, что с семантической точки зрения текст можно рассматривать как «самостоятельный уровень изотопии» (Шмидт 1977, с. 95). Смысловое единство достигается только в том случае, когда существует преобладающий уровень изотопии, которому подчинен ряд других изотопий, не нарушающий общего замысла. Об установлении иерархических отношений в области изотопий говорят и другие, называя доминирующую изотопию «базовой» (Клинкерберг), «основной» (А. – Ж. Греймас), центральной (Ван Дейк). О семантической изотопии можно говорить на уровне фразы, сверхфразового единства, абзаца и целого текста. «Семантическая изотопия вбирает в себя такие лингвистические явления, как субституция (В. Дресслер), номинационная цепочка (В.Г. Гак), кросс-референция (В. Палек), анафора (Халлидей), прономинальная деривация (Т. Ван Дейк), семантический повтор (С.И. Гиндин), нанизывание (И.П. Севбо)» (Габ 1988, с. 35). В отечественной лингвистике изотопия ассоциировалась с такими понятиями как тема, связность, когезия, когерентность, целостность, при определении которых не ограничивались только лингвистическими знаниями, посколь ку их недостаточно для рассмотрения такого многоаспектного явления как текст. Поэтому привлекаются знания из психолингвистики, философии, культурологии, семиотики, психологии и других областей гуманитарного знания, объясняющих многие текстовые аспекты. Категории цельности и связности были и остаются одними из самых дискуссионных в лингвистике текста. Речевая природа текста определяется ритмами человеческого сознания и характеризуется расчлененностью содержания. С точки зрения грамматического подхода текст понимается как совокупность связанных между собой предложений. Традиционное понимание связности ассоциируется с синтаксической связностью, выделяется цепная и параллельная связи (Солганик 1973). В работах З.И. Хованской семантическая изотопия ассоциируется с «воспроизведением идентичных или близких смысловых компонентов, составляющих основу смысловой связности» и обозначается как «семантическая итеративность» (Хованская 1980). Т.М. Николаева же вводит понятие семантической изотопии для семантически близких элементов у членов цепочки связного текста. Изотопичными могут быть все структуры соседних элементов (Николаева 1983). И.В. Арнольд использует при описании связности понятие избыточности, введенное Греймасом. Она считает, что избыточность основана на том, что каждый последующий элемент текста может быть предсказан на основе предыдущих благодаря взаимосвязи с ними, а также благодаря наложенным на них ограничениям и тому, что сообщение помимо новых данных, передает и многое, адресату уже известное. Избыточность задерживает внимание читателя на той или иной части сообщения и тем самым способствует более полному восприятию (Арнольд 1990). К.Э. Штайн отождествляет целостность поэтического текста с его гармонической организацией, понятие изотопии связывает с изотопической симметрией. «Изотопия – система непрерывного отображения семантических блоков (топосов) в тексте, разные части которого характеризуются наличием инвариантного значения» (Штайн 1996, с. 116). Формирование целостности осуществляется в двух направлениях: временном и пространственном. «Временные координаты соответствуют последовательно развертываемому тексту, реализую щемуся через линейно связанные синтаксические единицы. Пространственные координаты фиксируют вертикальные связи, образующиеся за счет элементов расслоения поэтического текста» и основанные на отношении эквивалентности (повторе семантических блоков) и дополнительности (отношения взаимоисключения, контраста, противопоставления)» (Штайн 2001, с.16). Помимо горизонтали и вертикали выделяет глубину текста, зависящую от «культурных языковых слоев, которые активизируются языковыми слоями». Эти три уровня в принципе и организуют глобальную изотопию текста, его гармонию, связность В результате связей частей текста создается его целостность, являющаяся одной из его характеристик. Такую связь, приводящую к целостности текста, И. Р. Гальперин назвал интеграцией. Он считает, что она нейтрализует автосемантию частей и подчиняет их общему содержанию произведения. Интеграцию он соотносит с понятием когезии. «Когезия — это категория логического плана, а интеграция — скорее психологического. Углубляя данное противопоставление, он отмечает, что если когезия регулируется в синтагматическом разрезе, то интеграция — в парадигматическом. Поэтому можно считать, что когезия — линейна, интеграция — вертикальна» (Гальперин 1983, с. 512). Процесс интеграции, обеспечивая целостность текста, тем самым стремится к его завершенности. Целостность как фундаментальное свойство текста рассматривается А. А. Леонтьевым. Он считает, что в отличие от связности, которая реализуется на отдельных участках текста, цельность — это свойство текста в целом. «В противоположность связности, цельность есть характеристика текста как смыслового единства, как единой структуры, и определяется на всем тексте. Суть феномена целостности… в иерархической организации планов речевого высказывания, используемых реципиентом при его восприятии» (Леонтьев 1971, с. 29). В качестве плана речевого высказывания выступает тема как коммуникативная единица, отображающая воплощенные содержания текста, необходимые для адекватного понимания текста. Связность, целостность рассматривается как особый вид смыслопостроения, представляющие собой единство расчлененных компонентов смысла, стремящихся к единству. Соответственно сам текст можно рассматривать как «фиксированный результат, продукт, который самодостаточен и может работать как «генератор смыслов» (Лотман 1970). Г.И. Богин рассматривал целостность с позиций феноменологогерменевтического подхода. Целостность – это «сотворение мира», важнейший момент субстанциальности, она осуществляется с помощью рефлексии, которая выделяет каждый раз тот или иной фрагмент целостности, соединяя его с другим фрагментом, приводит к усмотрению общности в этих фрагментах. Рефлексия очень тесно связана со смыслом и пониманием текста. В результате взаимодействия частных и сущностных смыслов формируется феноменологический «жизненный мир», или целостность текста. (Богин 1993). С позиций семантического описания текста о том же говорит М.Я. Дымарский. Целостность текста он обозначает как концептуально значимый смысл, который «включает предметно-фактическую информацию о некоторой ситуации, объединенную не только единством ситуации, но и общностью приписываемого ей модального значения, модальное значение образует оболочку предметно-фактической информации» (Дымарский 2002, с. 63). Концептуально значимый смысл возникает в результате соотнесения содержания и речевых смыслов высказывания фрагмента с актуальной текстовой ситуацией и со всем текстом. Феноменологическое понимание смыслового единства дополняется когнитивными исследованиями в монографии Н.И. Колодиной. Единая структура текста состоит из структур текстопостроения и смыслообразования, находящихся в тесном единстве и взаимодействии. Когнитивные структуры «мнемопаттерны» участвуют в образовании единого смысла, который рассматривается как интеграция мыследействия и мыследействования, т. е. включает субъективный опыт реципиента и объективные свойства предмета (Колодина 2001). Исследование Н.И. Колодиной органически входит в череду психолингвистических исследований текста, направленных на изучение его восприятия и понимания и базирующихся на концепции специфики индивидуального лексикона. Особое внимание пониманию текста уделяется в работах Ю.А. Сорокина. Он подчеркивает, что понятие связности эксплицируется лингвистическими знаниями, а понятие целостности и эмотивности могут быть выявлены только через взаимодействие текста и реципиента в психолингвистике. Особую роль при ориентировке текста обычно играют структурные опоры, функциональная значимость которых формируется у носителей языка по мере переработки его речевого опыта. Например, Сорокин говорит о «совокупности психических и когнитивных образов», «наборов когнитем и эмоционем», на которые ориентируется реципиент текста. (Сорокин 1988, с.2). В качестве таких опор могут выступать ключевые слова, заглавия, сценарии, схемы, фреймы, гештальты. Аспектами когнитивного понимания текстов занимались А.А. Залевская, А.А. Леонтьев, Н.А. Рубакин, А.С. Штерн, Н.В. Рафикова, Филлмор, ван Дейк и др. Кроме того, в исследованиях учитываются авторская интенция – субъективная сторона текста и экстралингвистические данные, позволяющие учесть знания, имеющиеся у читателя-реципиента. Такие исследования отличаются от предыдущих тем, что имеют направленность на читателя, на его познавательную активность, эксплицирующуюся в когнитивной лингвистике и психологии. Т.В. Матвеева, анализируя стилистическое разнообразие различных текстов, выделяет «линейные тематические цепочки текста», где происходит формирование тематического каркаса текста, через понятие темы осмысливается связь текста не только с его денотатом, но и с его субъектом (автором). Он переплетается с «цепочкой хода мысли», которая устанавливает тематическую и смысловую иерархию в тексте и получает название информации. Автор выделяет следующие ее типы: «основная, типичная, дополнительная, детализирующая» (Матвеева 1990, с.25). Следовательно, текст состоит из расчлененных однородных элементов (тем), подчиненных авторскому замыслу. В тексте оказывается значимой каждая деталь, стиль, композиция. «Здесь все взаимосвязано, сцементировано, как говорил Л.Н. Толстой, «единством самобытного нравственного отношения автора к предмету», т.е. его собственным неповторимым взглядом на мир, который вносит порядок в хаос. Иначе говоря, художественный текст образует систему, где функция каждого элемента, его значимость определяется всеми остальными» (Долинин 1985, с. 93). Определение семантической изотопии производится в рамках концепции целостности текста, основывается на знаниях из разных научных областей. Под текстом в работе понимается «единая речевая целостность, взятая в коммуникативном процессе» (Баранов 2002), т.е. текст имеет многослойную и мно гоуровневую организацию. Текст представляет собой особую речемыслительную форму, которая всегда ориентирована на репрезентацию темы под определенным углом зрения. В узком понимании изотопия (отдельной конкретной области) рассматривается как семантическая категория, имеющая в своем составе лексические единицы, участвующие в организации текста. В широком понимании, как содержательная единица (тема), отображающая соответствующие смыслы с целью воздействия на реципиента и конструирующая интеллигибельное пространство. Семантическая изотопия строится на принципах избыточности, которая обеспечивает распределение смыслов в речевой цепи за счет наличия итеративных (повторяющихся) сем. Изотопия, репрезентирующая какое-либо языковое явление, является меняющимся моментом свершающегося события, т.е. выступает частью диалогического пространства текста, когда в динамическом взаимодействии находятся сознания персонажей, повествователя, автора и читателя. Итак, изотопия формируется на основе совокупности семантических единиц, способных образовывать соответствующие смыслы и находиться в постоянном гармоническом единстве с соседними единицами текста. Понятие изотопии тесно связано с развертыванием его тематического пространства, «читать текст, значит, идентифицировать его изотопии, внимательно следить за развитием тем или изотопий.

1.2. Гносеологическая и онтологическая сущность изотопии «еда» Семантическая изотопия текста представляет собой семантическую целостность, которая состоит из элементов, находящихся в единстве и взаимодействии. Каждый из них представляет собой определенный фрагмент действительности, определенную картину мира, без которой не возможно понять и осмыслить общее. «Текст устроен так, что любой его значимый сегмент неизбежно подчиняет свою структуру авторскому замыслу – то есть принимает участие в процессе символизации знаков и знаковых структур, из которых он состоит в процессе образования особого художественного кода» (Лотман 1970, с. 45). Соответственно каждый сегмент текста подчинен выражению соответствующего сегмента смысловой структуры. Вопросы части и целого входят в круг вопросов, связанных с континуальностью / дискретностью языковых единиц, находящихся в тесном взаимодействии с прикладной математикой, физикой, в частности последними исследованиями в области оптики, рассматривающей проблемы образования голограмм. Подобный подход разрабатывается, исходя из «столкновения континуальности реального мира и дискретности индивида, его дискретных действий в этом мире и континуального плана содержания» (Кашкин 1999, с. 141). Континуальность, или целостность, основаны на понятии сходства, которое «интерпретируется через отношение толерантности, для которого свойственны симметричность или взаимозаменяемость и рефлексивность или самоидентичность», причем бесконечность множеств «приводит к нечеткости, размытости их границ» (Кашкин 1999, с. 141). Это обусловливает бесконечное варьирование и взаимодействие дискретных единиц, не ограничивающихся рамками текста, а выходящих в действительность, создавая, таким образом, весь образ того целого, к которому такая единица принадлежит. «Подобно тому как по одному предмету интерьера можно представить себе в общих чертах весь облик соответствующей среды обитания – включая представление о психологии, поведении, характере взаимоотношений, внешнем облике людей, являющихся обитателями и создателями такого интерьера, – точно так же в каждой отдельной языковой частице, присутствующей в памяти говорящего, проглядывают очертания всей потенциальной коммуникации, частью которой эта частица может являться: целый спектр возможных тем, тон общения или повествования, жанровый модус, социальные и психологические портреты потенциальных участников, различные сопутствующие обстоятельства» (Гаспаров 1996, с.106). К таким дискретным единицам относится СИЕ, которая представляет собой замкнутую семантическую систему, включающую большое количество лексических единиц, имеющих повторяющиеся, или тождественные денотативные семы. В семантической системе все лексические единицы представлены в виде знаков, означаемое которых связано с технологическим процессом по из готовлению того или иного кушанья. Но семантическая система еды не может существовать изолированно, она раскрывается, когда входит в текстовое пространство (письменного или устного текста) и приобретает ранее скрытые коннотативные признаки, выступая в качестве ценности, образа, цели. Р. Барт, исследуя систему моды, пишет о том, что «анализ, дойдя до уровня риторики, вовлекаясь в этот процесс, вынужден оставить свои формальные предпосылки и сделаться сам идеологическим, признавая те пределы, что ставят ему, с одной стороны, исторический мир, где он высказывается, а с другой стороны, собственная жизнь того, кто его высказывает» (Барт 2003, с. 266). СИЕ осмысляется только в каком-либо событии, где получает новые компоненты в соответствии с контекстом и способность отражать состояния, обстоятельства, историческую действительность, т.е. пониматься идеологически. Осмысление предметного мира осуществляется в рамках феноменологических исследований. Труды Гуссерля, Шпета, Лосева, Мерло-Понти возвращают сознание человека к вещественному миру, – «Назад, – к вещам!», – писал в одной из своих работ Гуссерль. Феноменология движется к первоистокам проявления данности вещей в сознании, причем движение идет «не от привычного нам мира к сознанию, а от сознания к миру» (Штайн 1996а, с. 75). Будучи составной частью текста, «предмет переживается в авторском сознании и передается в сознание читателя, учитывая моменты предшествующего опыта и «творчество» нового, с помощью которого производится переход к чистому созерцанию, устанавливая его совмещение со значением» (Штайн 1996а, с. 75). Понять предмет, по мнению феноменологов – это значит эстетически пережить его в своем сознании, осознать всю красоту и мощь этого предмета для того, чтобы затем ответить на него, т.е. засвидетельствовать свое понимание. Феноменология ставит только одну задачу – дать смысловую картину самого предмета, описывая его таким методом, как этого требует сам предмет. По мнению ранних феноменологов, предмет должен восприниматься «очищенным от проявлении какого-либо сознания, он сам осознает себя и может влиять на инобытие, так же как и инобытие может влиять на него», т. е предмет рассматривается в его эйдосе. (Лосев 1982, с. 57).

Выделяя основные концептуальные свойства предмета, мы не можем останавливаться только на объективных свойствах «очищенного предмета», мы должны учитывать и субъективный аспект, т.е. «познание самого высказывающего то слово» (Шпет 1989, с. 137). Феноменологи придавали субъективному фактору побочную функцию, Мейер и затем М.М. Бахтин пересмотрели «иерархию» слоев смысла. По их мнению, эти категории «диалогичны», так как они звучат в человеке в качестве голоса самой реальности, только в бахтинской позиции, такой императивно звучащий «голос сохраняет в себе отчуждение и безличные истины» (Бочкарев 2001, с. 395). Итак, гносеологическая структура имени имеет право на диалогичное существование субъективных и объективных смыслов, т.е. в слове и в имени происходит встреча «всех мыслимых и возможных слоев бытия», что определяет интенциональность предмета. В процессе интенциональных актов происходит конструирование интенционального предмета, учитывающего воспоминания, восприятие, оценку, воображение. Особую роль при этом играет рефлексия, направленная на «предметнообъектные структуры сознания, на собственное Я и в то же время выявляет акты сознания» (Штайн 1996, с.78). Подобные рассуждения соотносятся с гипотезой П.А. Флоренского, выдвинутой в работе «Напластования эгейской культуры» о двухслойном строении реальности, при которой предмет входит во Всеединство бытия как его неотъемлемая часть, поскольку «Бог мыслит вещами», поэтому ноумен может просвечиваться сквозь феномен, следствием чего может быть историчность вещи и формирование событийных исторических связей (Флоренский 1917), т.е. «вещь в своем эстетическом воплощении выступает как со-бытие с другими вещами, с эпохами, пространствами, со-бытие с мыслью, со-бытие с самим бытием» (Неретина 2002). Таким образом, происходит перенос феноменов из сферы сознания в сферу бытия, которую осуществил неортодоксальный представитель феноменологической школы М. Хайдеггер. По его мнению, феномен «есть та сущность, то последнее, что существует само по себе. Феномен может быть открыт человеку, а может быть сокрыт от него. В «Пролегоменах» он пишет о том, что феномены лишаются корней, отрываются от своей почвы и остаются непонятыми в их вещном происхождении» (Пржеленский 2001, с. 89). Хайдеггер видит главную причину сокрытия в теоретическом освоении и повседневной рационализации. Значительную роль в сокрытии играет феномен повседневности, как «особый нетематизируемый экспликат реальности. Ведь повседневность является непростой темой как раз в силу своей принципиальной нетеоретичности. Человек привык формировать свое теоретическое мышление на определенной дистанции от чувства обыденного, т.е. привычного и наглядного» (Пржеленский 2001, с. 89). Такое бытовое понятие как еда, обозначающее практические действия, оказывается на задворках семантической теории, т.к. оно никогда никем не было спланировано и представляло собой определенную систему только в действительности, но в семантической теории оно «превратилось в лабиринт, который не был спланирован какой-либо центральной инстанцией и не был задан по какому-то образцу». (Вальденфельс 1991, с. 41). Можно предполагать, что обыденные и не до конца осознаваемые нами определения семантических единиц и действий, связанных с едой, были сокрыты от нас как раз феноменом повседневности, что не давало возможности вводить его в научную парадигму знания. Но еда всегда оставалась одной из основных форм бытовой жизни человека, которая всегда получала свою реализацию в художественных текстах (эстетизировалась), о чем свидетельствуют анализируемые тексты, поэтому такие единицы могут подвергаться анализу. Анализ единиц СИЕ проводится исходя из ситуативного контекста, в котором они приобретают коннотативное значение. Р. Барт назвал знаки подобного рода коннотативными вследствие того, что они не читаются, а воспринимаются, поскольку интерпретация находится в прямой зависимости от образованности читателя. Так как означаемое воспринимается, оно не может быть доказанным, но всего лишь «вероятным». Однако вероятность может быть подвергнута контролю. СИЕ насыщена большим количеством означаемых, между которыми устанавливается взаимосвязь. Взаимосвязь означаемых находится в основе конструкции, которая должна быть когерентной. Таким образом, экспликация значений в ситуации производится «пропорционально его когерентности». «Словом, в современной эпистемологии происходит, судя по всему, некий «сдвиг» дока зательств – сдвиг неизбежный, когда мы переходим от проблематики детерминизма к проблематике смысла, или, иначе говоря, когда общественная наука имеет дело с реальностью, частично преобразованной самим же обществом в язык;

собственно, именно поэтому любая социология мотиваций, символов или коммуникаций, которая может постигать свой предмет только через речь людей, по всей видимости призвана сотрудничать с семиологическим анализом;

и более того – будучи сама речью, она и сама не может в конечном счете уклониться от такого анализа» (Барт 2003, с. 267). Идентификация значения единиц СИЕ производится в исследовании, учитывая знания, полученные в различных областях науки. Это позволяет нарисовать адекватную картину того исторического периода, в рамках которого производится анализ. Таким образом, СИЕ становится «средством выражения общественного мироощущения, обладающего отчетливым культурным содержанием». Еда представляет собой особый язык – «язык культуры: не только потому что здесь находят себе выражение в материальных формах духовное содержание, но и потому еще, что текст на этом языке читается лишь на основе культурно-исторических ассоциаций» (Кнабе 1989, с. 36) Принимая во внимание тот факт, что все науки определенного периода взаимодополняют друг друга, т.е. с помощью одной из них можно определить содержание другой, то многие явления, происходящие в литературе находят отражение в различных видах искусства. СИЕ относится к описанию бытовой жизни человека, к описанию окружающей его жизненной среды, которая «постепенно сама становится формой существования искусства» (Кнабе 1989, с.28). Знаковый язык повседневно-бытовой среды используется в живописи, графике, скульптуре, потому что наиболее достоверно отображает человеческую индивидуальность, на изучение которой было направлено искусство. Об особой роли бытовой жизни говорит возникшее в 60-70 годы ХХ века направление промышленного дизайна, получившее впоследствии широкое распространение в жизни. В этот период в старых видах искусства наблюдается ломка традиционных композиционных форм, разрушается самая устойчивая условность – понятие стиля как стерильно чистого явления. Произведения строятся на основе колла жа, например, в музыке за счет введения цитат из сочинений старых композиторов, в живописи, графике – за счет свободного использования перспективы. В песнях Б. Окуджавы, кинематографе А. Тарковского, В. Шукшина, мозаике Л. Полищука, С. Щербининой, повестях и романах В. Астафьева, В. Можаева, В. Распутина, живописи статичные монументальные формы 20-50 годов отступают на второй план и заменяются динамическими формами, приобщающего читателя и зрителя к диалогу. Ломка старых условностей отражается и на природе бытовых явлений, они получают символическую природу, поскольку новая культура, возникающая в период 60-80- годов стремилась к символизации культуры и истории. Наряду с другими бытовыми явлениями, окружающими человека, СИЕ способна отображать все социальные исторические процессы определенного периода и воспроизводить это в искусстве, т.к. все ее означаемые имеют коннотативную природу, которая находится в зависимости от социально-культурных знаний интерпретатора. Следовательно, СИЕ может отражать явления окружающей действительности и вступать с ними в ассоциативные связи. 1.2.1. Синхронный срез изучения изотопии «еда» Являясь частью художественного произведения, СИЕ соответственно совместно с литературным источником отражает особенности литературного процесса 60-80-х годов, который впоследствии станет тем фоном, согласно которому будут формироваться смыслы. «Литературный процесс – это сложное изменчивое явление, всегда находившееся на стыке личной воли и общественных нужд, на перекрестке многих наук: истории, философии, теории литературы. <…> В литературном процессе есть перспективы и ретроспективы. В нем всегда присутствует определенная целостность, системность, сложная совокупность взаимосвязей» (Рогощенков 1988, с. 59). Литературный процесс 60-80-х годов, выдвинувший множество ярких индивидуальностей: Ф. Абрамова, В. Шукшина, В. Распутина, В. Астафьева, С. Залыгина, С. Проскурина, В. Гроссмана, Ю. Трифонова, «объективно поломавших схему светлого будущего – итог множества субъективных и объективных событий. Он свидетельство «неустра шимости» культуры, ее внеплановости и воли к самоочищению. Этот прямой и страшный путь к полной правде, к предельной самоотдаче, чуждой беллетризму, развлекательности, прокладывался в 60-80-е годы в сложной идеологической атмосфере» (Рогощенков 1988, с. 71). Пространство советского дискурса находилось в рамках постановлений съездов ЦК КПСС (ХХ – ХХIII съезды ЦК КПСС) и Союза писателей (IV – VI съезды). Несмотря на то, что все 60-80 годы еще механически исполнялся ритуал старого литературного процесса – с периодическими плановыми съездами писателей СССР, награждений и возведений в Герои Социалистического труда «за актуальность темы» – но по существу возник новый тип литературного процесса, в котором главной фигурой стал не план на шедевры, не «социальный заказ», не очередной литвождь, а яркая независимая творческая личность писателя. В это время наблюдается обновление персонажного ряда, рождение полифонизма, новых жанрово-стилистических структур. Основными формами выражения стали новые литературные течения: деревенская проза, новая военная проза, научно-фантастическая проза. Их возникновение привело к глубочайшей перемене в нравственном художественном сознании, к обновлению образноповествовательных, аналитических структур прозы. Литература 60-80-х годов обращается к классическому литературному наследию, неотъемлемой чертой которого было отражение бытовой жизни, способной просвечивать социальные и этические стороны жизни общества. Поворот советской литературы к обыденному, незаметному отмечается Я. Эльсбергом в статье «Изменение действительности и развитие стилей советской прозы»: «Давно миновало то время, когда литература двадцатых участвовала в разрушении старого быта. Ныне писателей привлекает вопрос: как же в будничном обиходе отражается характер и своеобразие духовной жизни человека социалистического общества, как протекает массовое изменение людей. К тому же быт сегодня крайне сложен и многослоен» (цит. по Этов 1983, с. 30). «Проза осуществляет решительный поворот в сторону исследования самой этой среды, жизни человека массы, внешне ничем вроде не примечательного, погруженного в повседневный быт. Индивидуализм, бездуховность, синдром «вещизма», потребительство, которые совсем недавно представлялись легко преодолимыми пе реживаниями прошлого, ныне стали восприниматься как нетерпимое зло» (Этов 1983, с.33). Поднимаются проблемы нравственности, раскрываемые через бытовую, повседневную жизнь. Трифонов в одном из своих очерков пишет: «Быт – это испытание жизнью, где проверяется сегодняшняя нравственность. Но далее определяется нечто новое – быт определяется как некое препятствие, которое приходится преодолевать» (цит. по Этов 1983, с. 29). Поэтому в советской литературе очень ощутимо «стремление к поиску и установлению связей между единичными явлениями духовной жизни, между частным событием и общей картиной мира» (Шубин 1974, с.124). «Под маской обыденности еще ярче проступают внутренняя сложность и значимая взаимосвязь каждодневных явлений жизни. В случайно оброненной фразе, в интуитивном, часто подсознательном жесте, поступке автор стремится разглядеть возможность истинных отношений, построенных на добре… Стремление видеть в каждом отдельном факте не частную ситуацию, а явление многозначное, имеющее разносторонние связи со всей действительностью, желание тем или иным образом обозначить эти связи и сделать широкий этический вывод» (Шубин 1974, с.124). «Научиться понимать и беречь вечные, непреходящие ценности жизни – вот в чем мудрость и достоинство человека» (Пудожгорский 1985, с.50). «Все внутренние процессы, совершающиеся в литературе, можно понять и объяснить лишь в свете эстетической концепции личности. Концепция личности порождает состояние мира теми общественно-историческими обстоятельствами, в которых живет человек и которые влияют на него. И одновременно она выражает собою «состояние духа» – представление о человеке и его сущности, сложившиеся в определенную историческую эпоху. В искусстве она становится познавательно-ценностным ядром и конечной целью творческого акта. Искусство осваивает мир как «человеческую действительность», «вочеловечивает», т.е. поворачивает к человеку, к личности, к ее духовной судьбе» (Лейдерман 1982, с.66). На смену цельным характерам, присущим литературе 50-60 годов, приходит личность, проникнутая острейшим внутренним драматизмом. В рассказах и повестях «герой сам поставил себя перед мирозданием, сам требовательно спро сил с себя ответственного знания смысла своей жизни, ее ценностей. <…> Он ведет философский спор (со своим оппонентом или с самим собой) о смысле жизни, а вокруг него само мироздание, «построенное по своему смыслу, воплощающее ту самую истину бытия, которую так мучительно ищет герой» (Лейдерман 1982, с. 62). За внутренними противоречиями «стоит понимание жизни человека как беспокойного поиска покоя, как жажды гармонии, нарушаемой осознанием дисгармонии и неистовым желанием победить ее, как неутомимого порыва к светлым горизонтам, за которыми открываются новые дали и заражают новой тоской по ним» (Лейдерман 1982, с. 71). Новая концепция личности, новые цели литературы породили изменения и в композиционной структуре текста: 1) ограничивается число действующих лиц, что дает возможность сосредоточить внимание на отдельном поступке и на существенных чертах характера персонажей;

2) достоверность и точность в передаче событий пересекается с условно-обобщенными, символическими средствами психологического анализа, в результате чего получают выражение «различные формы синтезирования: сопряжение разных сторон действительности, концептуальность, расширение временных границ» (Апухтина 1984, с. 75). В рассказах и повестях уделяется большое внимание детали, «именно ими фрагментарно «оконтурено» пространство и время в произведении и воплощается то же противоречие, которое эстетически осваивается всем произведением. Эти детали и подробности стягиваются подтекстными связями, сквозными лейтмотивами, собираются вокруг образов-символов. Но одновременно подтекст создает глубину изображения, лейтмотивы и образы-символы заряжены огромным ассоциативным смыслом, выводящим далеко за пределы малого «фрагмента» действительности, непосредственно изображенного в рассказе» (Лейдерман 1982, с. 67). Так, собирая весь мир в единое целое, система повествовательной прозы оказывается открытой во внешний мир, связанный различными средствами с основными ее проблемами. Изменения возникают и в речевой структуре произведения: диалогические формы повествования приходят на смену монологическим, поэтому преобладает речь персонажей. Особое внимание уделяется внутренней речи, как основному способу передачи психологического состояния героя. Авторская речь вы полняет контекстуальную и интеграционную функции, концентрирует внимание на последовательности событий. М.М. Бахтин определяет автора как нравственного субъекта с определенной структурой, «на которого приходится положиться: он будет знать, что и когда окажется нравственно должным, точнее говоря, вообще должным» (Бахтин 1994, с.14). Автор создает вымышленный мир», который выдается как бы за «фрагмент реального», при этом автор должен скрывать свое существование, «противное приведет к разрушению иллюзии реальности» (Падучева 1996, с. 201). Повествование в исследуемых текстах осуществляется от первого лица, такого повествователя Е. Падучева называет диегетическим, когда он «входит в мир текста, совершает какие-то поступки» и экзегетический повествователь, не входящий во внутренний мир текста, описывающий все происходящее со стороны. В советской литературе образуется еще один вид повествования, когда «персонаж вытесняет повествователя, захватывая эгоцентрические элементы языка в свое распоряжение», формируя «свободный косвенный дискурс» (Падучева 1996, с. 206). Он предусматривает прямое воспроизведение голоса персонажа, когда повествователь дистанцируется от повествования. «Полное подчинение сюжета точке зрения персонажа приводит к тому, что сознание последнего целиком вбирает в себя фабулу, так что развертывающееся во времени содержание этого сознания – «внутреннее кино», по выражению французского философа и психолога Бергсона, становится по существу, единственным предметом, о котором рассказывает текст. Возникновению такого типа дискурса способствовало углубление психологизма, зародившийся и возросший интерес к скрытым импульсам поведения. Примерами могут служить такие тексты как М. Усцелемова «Картошка», Л. Конорев «Шмелиный мед», Р. Киреев «Картошка» и др. При всем многообразии задач, которые решала литература того периода, весьма ограничен был круг тем, функционирующих в произведении (деревня, война, природа, трудовая деятельность, детство, быт, народные традиции), одна и та же тематика проникала в различные произведения. Поэтому для этого периода характерны четко выраженные смыслы. Поскольку событийное и тематическое варьирование в текстах, содержащих СИЕ, приводит к реккуренции тем, событий, персонажей (но смысл у каждого произведения остается индивидуальным), то создаются условия для типологии литературы, в рамках которой она функционирует: 1. Детская литература (А. Давыдов «На камбузе», В. Драгунский «Рыцари», «Далекая Шура», Н. Носов «Мишкина каша») имеет ряд признаков: преимущественно диалогическая форма повествования с минимальным количеством несобственно-прямой и внутренней речи;

простой синтаксис, разговорная лексика. События непосредственно связаны с темой еды, поскольку для детей это наиболее знакомая область знаний, на основе которой можно выстроить целый ряд ситуаций этического характера. Выделяются следующие события: ребенок остается один дома или на улице и нарушает какие-то нормы, совместные действия ребят: совместное сочинение песни о еде, совместная рыбалка и приготовление различных блюд. Соответственно выделяются речевые события, которые распределяются между двумя ценностными сознаниями – совершающего и поучающего: родительский наказ, поступок ребенка (может выражаться прямой речью, посредством внутренней речи), расплата, ответный поступок родителей (форма поучения). 2. Литература воспоминаний (В. Комлев «Лепешка», М. Коробейников «За молоком для Саньки», И. Лавров «Вишневый пирог») органически входит в череду мировой литературы, связанной с эффектом возникновения воспоминаний на базе какого-то испытанного перцептивного ощущения: зрительного, тактильного, вкусового, обонятельного. Воспоминание представляет собой субъективированное повествование, которое ведется от лица главного героя. Художественная речь включает в себя разговорную, просторечную, диалектную лексику, простые и сложные конструкции с большим количеством глагольных форм для передачи быстрой смены действий. В качестве воспоминаний выступают темы детства, войны. 3. Военная литература полностью посвящена теме войны, когда еда наделяется статусом хранителя, источника жизни (М. Голуб «Шляхом неведомым», В. Астафьев «Макаронина», Д. Гусаров «Банка консервов»). СИЕ является частью событий, связанных с употреблением и приготовлением пищи. В этой литературе акцент делается на личностных качествах героя – трудолюбии, заботе. По этому используется аукториальный повествователь, который акцентирует внимание на отдельных важных событиях. 4. Литература о современности 60-80-х годов (С. Залыгин «Блины», К. Абатуров «Липовый мед», Ф. Абрамов «Пелагея», «Алька», В. Егоров «Маринованное мясо «ке»). Здесь поднимаются темы, присущие социальной действительности того периода – спекуляция, растраты, вещизм. Преобладает диалогическая форма повествования, местами чередующаяся с монологическими (психологические переживания героев), репрезентирующимися во внутренней речи. СИЕ выступает в качестве мотива, ценности;

ритуализованное действие – застолье образует композиционную рамку произведения. К этой же литературе относятся описания бытовой жизни (Ф. Абрамов «Золотые руки», «Валенки»;

В. Астафьев «Гимн огороду», «Руки жены», М. Рощин «Золото на заставе», «Тренер»). Основной темой этой прозы является бытовая традиционная жизнь обычного деревенского или городского жителя. Выделяют следующие события: семейные ссоры, семейные праздники – совместные обеды, ужины, дружеские беседы и т.д. Особое внимание уделяется лирической прозе (В. Солоухин «Мед на хлебе», «Третья охота»;

Ф. Абрамов «Трава-Мурава»), посвященной описанию целебных свойств еды и методов приготовления блюд из различных продуктов, герой в этих произведениях отсутствует. Понимание текста и его адекватная интерпретация связана с репрезентацией его доминирующей темы, образующейся путем обобщения текстовых ситуаций, которые участвуют в формировании социального знания. В этом случае мы говорим не об отдельных семантических единицах, а о более крупных отрезках текста, в которые входит СИЕ и с помощью которых она получает определенное содержание. Для извлечения тематического содержания СИЕ из текста используют ряд стратегий, а именно специальные средства, к которым относится заголовок. В заголовке концентрируется весь концептуальный смысл текста, он представляет собой свертку, развертывание которой происходит на протяжении всего текста, заголовок «выражает авторский вариант интерпретации текста, в то время как у читателя может быть свой собственный вариант» (Дейк 1989, с. 241), но в любом случае заголовок участвует в создании читательского ожидания и в формировании категории проспекции.

В заглавии активизируются элементы СИЕ, с помощью которых СИЕ выполняет интеграционную функцию. В состав заглавия входят: 1) Номинативные единицы, характеризующие естественный класс (К. Абатуров «Липовый мед», В. Кантор «Наливное яблоко», Л. Карелин «Пучок редиски», Р. Киреев «Картошка»), класс ‘кушанья’ (В. Комлев «Лепешка», Г. Коробков «Котлеты», «Кулинарные пирожки», И. Лавров «Вишневый пирог», С. Ласкин «Гороховый суп», Б. Машук «Рыбный суп»), кушанья, оформляющие основное событие текста (Б. Екимов «Пирожки на прощание»);

кушанья, взятые в определенном количестве, т.е. ощущается имплицитная связь с героями произведения (Д. Гусаров «Банка консервов», М. Красавицкая «Горшочек с медом» );

перцептивные характеристики еды ( Г. Немченко «Запах горячего хлеба», В. Тельпугов «Вкус арбуза», Ю. Казаков «Запах хлеба»). Употребление пищи репрезентируется через участие СИЕ в ситуациях, описывающих употребление пищи, обусловленное временными рамками: обед, ужин и связанное с основным событием в тексте (Н. Струдзюмов «Обед для взвода», А. Агамов «Последний обед», А. Суржко «Ужин в день отъезда»), описывающих ритуализованное речевое действие: (Ф. Искандер «Чаепитие и любовь к морю», Е. Богданов «Чаепитие у Секлеты»), употребление пищи, осуществляемое в определенном месте (В. Мусаханов «Шашлычная у дороги», А. Ткаченко «Горькое пиво на пристани», В. Елисеев «Буфет у вокзала»). Технологический процесс приготовления пищи находит свое отражение в заглавиях, в этом случае оно непосредственно связано с деятельностью главного героя в домашней семейной обстановке (Б. Каченовский «Мамины щи»), и с именами собственными героев, которые участвуют в приготовлении блюд, часто имена носят иронический оттенок (И. Торопов «Шуркин бульон», Н. Носов. «Мишкина каша»). Обобщающий характер носят метафорические выражения, в которых объединяются перцептивные и технологические характеристики (Ф. Васильев «Ананасный арбуз», А. Яковлев «Жареные ананасы»), им же присуща особая целевая направленность (Е. Носов «Красное вино победы», В. Ярош «Яблоки особого назначения»). 2) Тематика заголовков не ограничивается включением лексики СИЕ, поскольку существует большое количество текстов, в которых СИЕ выполняет второстепенную роль. Наибольшее распространение СИЕ находит отражение в малой прозе, имеющей заголовки, связанные с темами: народной жизни (В. Белов. «Лад»), путешествий (В. Белов «За тремя волоками», В. Колесников «Поля, полные перепелов», «Испорченная охота», Ю. Нагибин «Эх, дороги!»), отражающими психологические состояния человека (В. Богомолов «Сердца моего боль», В. Солоухин «Тоска по чужбине»). В заглавиях повышается ценность слов различных субъектов повествования, в связи с чем некоторые смыслообразующие реплики переносятся в заголовок. Например, речь героев (Н. Сорокина «Скажите, пожалуйста, можно у вас лаять», И. Торопов «Где ты, город») и повествователя (Е. Носов «И уплывают пароходы, и остаются берега», К. Балков «А поезда идут куда-то», А. Яшин «Угощаю рябиной»). В названиях рассказов отражается отношение к чужим высказываниям в рамках художественной сферы общения. В состав заглавия могут входить модифицированные пословицы, поговорки, слова из песен: А. Цветнов «Каша из одного котелка», В. Астафьев «Бери да помни»;

«Курица – не птица», Е. Носов «Во субботу, день ненастный», В. Распутин «Век живи - век люби», А. Стерликов «Рыбка мала да уха сладка». Тематика заголовков исследуемых текстов отражает не только состав СИЕ, но связывается с другими темами, репрезентирует доминирующие события. Таким образом, СИЕ является неотъемлемой частью художественных произведений, занимая доминирующую и вспомогательную позиции, и свидетельствует о том, что тема еды взаимодействует буквально с каждой сферой человеческой деятельности или, по выражению Р. Барта, со всем миром. Такое всестороннее взаимодействие получает отражение и в построении концептуального смысла текста.

1.3. Принципы анализа семантической изотопии «еда» СИЕ представляет дискретную единицу семантического пространства текста, образованную на основе повторяющихся компонентов, при взаимодействии которых с другими элементами формируются новые смыслы не только в одном, но и в группе текстов. Функционирование в различных типах текстов дает основания рассматривать ее как «единый феномен, данный нам в целостности, и говорить о том, что смыслы актуализуются по презумпции изотопии. Действие презумпции изотопии состоит в том, что все тексты определенного периода осознаются как единое целое и какими бы разнообразными ни были смыслы, возникшие в нашей мысли, они все понимаются нами как органическая часть единого дискурса (под дискурсом понимается группа текстов). То есть мы можем предполагать, что СИЕ, представляя собой единое целое, сформированное в рамках человеческой культуры, может задавать целый пучок дальнейших значений, а его собственный глубинный смысл откроется только после осмысления всего произведения. В этом случае мы действуем от текста к элементам, т.е. презумпция изотопии позволяет актуализировать некоторые конкретные семы, полученные на основе анализа контекста. Все это основывается на общем принципе, заключающемся в том, что всякий смысл следует из «операции интерпретации и зависит от стратегии», поскольку интерпретация является главным предметом осмысления речи. Интерпретация «означает одновременно определенную деятельность и ее результат, причем сложная процедура, в результате которой возникает интерпретация-объект, «растворяется в воздухе», как только процесс интерпретации завершен» (цит. по Демьянков 2002, с. 90). Интерпретация всегда ассоциировалась с установлением гармонии текста, задача интерпретации в том, чтобы «вывести из жизненного мира автора и адресатов те характеристики ситуации, которые предполагаются самим текстом» (цит. по Демьянков 2002, с.90). Интерпретация тесно связана с процессом понимания, который «управляется тремя факторами: 1) ожиданиями («экспектациями», сопровождающими понимание с самого начала) того или иного жанра, компетентности в языке и того или иного метода общения с внешним миром;

2) условиями понимания, ограничивающими свободу в построении текстов (не любой речевой объект может быть понят как текст) в отношении связности (логичности), недвусмысленности, употреблении энциклопедических сведений и т.д.;

3) задачами понимания, такими, как установление буквального значения текста, выявление смены тем, коммуникативных эффектов (того, в чем состоит намерение автора в каждом эпизоде изложения), результирующих эффектов воздействия на читателя (ожидаемых автором – скажем, слезы умиления), релевантности сообщения (того, к чему можно приложить получаемые сведения), отношений данного произведения к более широкому литературному контексту (например, отнесение текста к существующим типам литературных произведений). Этот процесс, таким образом, неоднороден, а когда воспринимается художественный текст, названные факторы, взаимодействуя, дают представление о средствах изобразительности» (Демьянков 2002, с. 89). Процесс интерпретации состоит в вычленении дискретных единиц СИЕ и включении их в систему текста, культурных и социальных связей с целью получения смысловых вариантов. Происходит образование смыслов, в результате которого «каждый отдельный компонент вступает в такие связи, поворачивается такими сторонами, обнаруживает такие потенциалы значения и смысловых ассоциаций, которых он не имел вне и до этого процесса» (Гаспаров 1996). Единицей анализа является изотопия конкретного языкового явления – еды. Она реализуется посредством семантических единиц, имеющих одноименную денотативную сему, входящую в состав более объемного образования, которое выступает контекстом и определяет некоторые элементы изотопии. В качестве семантических единиц могут выступать минимальная синтагма, высказывание и текст. Такое деление необходимо, поскольку контекстуальные отношения на одном уровне могут быть несовместимыми с контекстуальными отношениями на другом уровне. Являясь органической частью художественного текста, СИЕ вступает во взаимодействие с иными изотопическими компонентами и определяет: само событие, образ еды, образ героя. Лексические единицы СИЕ и речевые жанры, репрезентируемые изотопией «еда», являются частью текстового события либо «моментом кругозора действующего, поступающего сознания человека», формирующегося на основе взаимоналожения и пересечения различных сознаний, различных точек зрения, эксплицирующихся в речи героя и повествователя. При их взаимодействии изотопия вступает в определенные взаимоотношения и определяет свою позицию в тексте и событии. В рамках внутритекстовой интерпретации наблюдается переплетение поверхностной и глубинной изотопий. Поверхностная изотопия репрезентируется посредством вычленения из единого коммуникативного пространства событий, в которых необходимым моментом выступает изотопия еды, эксплицирующаяся в соответствующих лексических единицах, участвующая в формировании линейной последовательности. Внутритекстовая интерпретация выявляет актуализованные в тексте семы, которые зависят от социальных и идиолектных норм. Для внутритекстовой интерпретации семем характерны следующие преобразования: анализ (выявление всех сем исходной лексемы), сохранение (итоговая семема идентична исходной семеме), конденсация (несколько исходных семем записывают в виде одной итоговой семемы (которую иногда называют метасемой). Глубинная структура также выявляется на основе пересечения различных точек зрения, различных сознаний для определения концептуального смысла и создания необходимых условий для читательского восприятия. Следующий этап связан с выявлением неактуализованных в тексте содержаний – затекстовой интерпретацией, которая выявляет неактуализованные в тексте содержания с привлечением экстралингвистической информации. Основными операциями при интерпретации являются: Символизация, Метафоризация, Стилистические приемы. При анализе СИЕ используются принципы избыточности, релевантности, непротиворечивости, имманентности. Принцип избыточности для СИ является основным и регулирующим фактором, который свойственен всем уровням языка, служащий необходимым условием общения между людьми (Балли 1961). Избыточность обеспечивается распределением элементов смысла в речевой цепи при наличии реккурентных сем. Она создает смысловой инвариант, позволяющий одной теме сменять другую тему текста и определяет его концептуальный смысл. Далее, выходя за рамки текста вводить его в историческую парадигму, устанавливая более обширные семантические и смысловые связи. Избыточность создается при авторском видении предмета, когда в одном авторском сознании сливаются несколь ко сознаний, точек зрения героя и повествователя, «они создают смысловую целостность героя и относящегося к нему события, которому должны быть подчинены все этические и познавательные ценности», в то же время они формируют отношения напряженной вненаходимости автора, когда он способен дополнить всего героя до целого теми моментами, которые ему самому в нем самом не доступны», т.е сознание автора есть сознание сознания, формирующего образ» (Бахтин 1986, с.14) Согласно принципу непротиворечивости «семемы одной изотопии не должны друг другу противоречить. Этот принцип находится во взаимосвязи с другим – принципом релевантности, который тождественен грайсовскому принципу кооперативного речевого мышления, соблюдение которого ожидается от участников диалога: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге диалога должен быть таким, какого требует совместная цель этого диалога». Другими словами, все элементы текста находятся в гармоническом единстве и при вычленении какой-либо отдельной единицы мы руководствуемся сначала этой целостностью. Во всяком тексте всегда есть доля имплицитного, т.е. не все единицы, необходимые для понимания, эксплицированы в тексте. Сущность принципа имманентности состоит в том, что для интерпретации текста недостаточно знаний функциональной системы языка, «надо владеть и всеми другими кодами». В этом случае в модели интерпретирующей компетенции необходимо учитывать прагматическое окружение. «Под этим понимаются знания об авторах, обществе того времени, энциклопедических знаниях, которыми располагало то общество». Поэтому можно сказать, что весь текст связан с языковой системой, социолектом и идиолектными нормами и эти прагматические условия подключаются на каждом этапе порождения предложения и текста. В избранном исследовании основным уровнем анализа будет художественный текст, из пространства которого будут идентифицироваться эквивалентные элементы, участвующие в заполнении исходной изотопии еда. Основным методом анализа будем считать семный или изотопный анализ, т.к. преимущества семы перед другими семантическими элементами заключается в ее динамичности, способности видоизменяться при определенных условиях.

СИЕ рассматривается в двух аспектах: семантическом и прагматическом. Семантический аспект способствует определению объема изотопии: рассмотрению динамических и статических составляющих. Текстовая реализация расширяет смысловые границы многих семантических единиц, дает возможность взаимодействовать с множеством других изотопий, активизировать их потенциальные возможности. Прагматический аспект изотопии позволяет раскрыть пути взаимодействия изотопии и событийной канвы литературных текстов, позволяет показать возможности реализации авторского замысла путем создания особых лингвистических условий функционирования СИЕ. Она оказывается окружена такими семантическими элементами, которые могли оказаться рядом с ней только в рамках текста на основе ассоциативных связей, в ином положении они представляли бы только две разрозненные области бытия из человеческого опыта.

Выводы 1. Исследование явления СИЕ – конкретной языковой области обусловлено рядом причин как лингвистического так и культурологического характера, поэтому нельзя говорить о том, что семантическая изотопия сугубо лингвистическое явление, полная его реализация возможна только при взаимодействии различных наук: когнитивной психологии, философии, культурологии, языкознания, литературоведения. Изучение феномена семантической изотопии связано с анализом дискурса, с категориями целостности, членимости, когезии. 2. В первой главе были воспроизведены точки зрения зарубежных и отечественных лингвистов, обосновывающих понятие семантической изотопии., рассматривает текст как целостность, состоящую из ряда блоков, тем. Тематическое единство устанавливается за счет тематического варьирования на ассоциативном уровне. Связность устанавливается на синтагматической оси, и на парадигматической, т.е. «текст представляет собой что-то наподобие слоеного пирога, состоящее из некоторого количества уровней, расположенных на разной глубине, и из которых только последний – поверхностный может получить семантическую репрезентацию» (Греймас 1983, с.513). С помощью линейных категорий и на смысловом уровне, который тесным образом связан с культур ными, социальными составляющими устанавливаются логические связи, в связи с чем можно говорить об объемности текста, устанавливающемся на горизонтальной оси (семантические линейные связи) и на вертикальной оси (смысловые). Смысловая организация текстов связана с когнитивными процессами, происходящими в сознании реципиента, разворачивающимися в виде картин, сценариев, фреймов, которые помогают установить связь с прошлым опытом человека. Психические единицы, такие как концепты, гештальты, понятия участвуют в формировании единого смыслового пространства текста. Семантическая изотопия является органической частью целостного текста. В узком понимании изотопия (отдельной конкретной области) рассматривается как семантическая категория, имеющая в своем составе лексические единицы, участвующие в организации текста. В широком понимании, как содержательная единица (тема), отображающая соответствующие смыслы с целью воздействия на реципиента и конструирующая интеллигибельное пространство 3. Философское обоснование темы осуществляется в тесной связи изотопии «еда» с феноменологией, с понятиями вещи, переживания, сознания, рефлексии. Предмет может быть понят только тогда, когда он становится частью сознания человека, когда человек пережил предмет и может осуществить ответную реакцию. Другое понятие поздней феноменологии – «жизненный мир» обеспечивает вхождение повседневных, бытовых явлений в научную парадигму и обусловливает изучение такого феномена как еда в ряду концептов духовного плана. О правомерности такого изучения говорили в своих трудах такие философы, как П.А. Флоренский, М. Хайдеггер, Э. Гуссерль, Мерло-Понти. 4. Синхронный срез изучения СИЕ репрезентирует культурные и литературные явления, которые существовали в исследуемый период, они объясняют многие процессы в текстовом смыслопостроении и в построении смысла СИЕ. С их помощью выделяется определенная тематика, получающая отражение в художественном тексте, за счет чего создается рекурренция одних и тех же тем, обогащенных разным содержанием. Таким образом, формируется единая картина мира, которая лежит в основе презумпции изотопии и сущность которой сводится к «отображению, когда семантическую изотопию одного типа можно представить как образ пространственно-временной изотопии другого типа» (Штайн 2001, с. 14). Т.е. СИЕ выступает как смысл и способна на основе презумпции изотопии отображать окружающую действительность, в частности, поведение людей. 5. В этой же главе были обоснованы принципы анализа. В основу анализа были положены принципы наглядности, относительности, релевантности, избыточности, которые используются для репрезентации концептуального смысла текста.

II. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ИЗОТОПИИ «ЕДА» Развитие когнитивной лингвистики, лингвокультурологии, антропоцентризм современного гуманитарного знания выдвинули в ряд особенно актуальных вопросы языковой картины мира, модели мира, вызвали интерес к концептуальной структуре художественного текста. Художественный текст аккумулирует в своей структуре все социально-экономические, культурные изменения, происходящие в стране, что находит отражение и в лексическом составе языка. Частью культуры является также языковая область, связанная с лексическими единицами СИЕ. СИЕ в системе языка может быть представлена с двух сторон: 1) еда как процесс, включающий «принятие, поглощение пищи» (СРЯ, I, с. 467), 2) еда как «собирательное понятие, которое соотносится с разнородной совокупностью предметов различного типа» (Вежбицкая 1996, с. 123), обозначающих «то, что едят и пьют, что служит питанием» (СРЯ, III, с. 129). А. Вежбицкая называет такие понятия «размытыми», включающими в себя следующие компоненты: человеческая потребность, время (обед, ужин, завтрак), назначение (семейный, дружеский, деловой), приготовление, особенности употребления, качество подаваемых блюд (Вежбицкая 1996). Иерархическая смысловая структура единиц, входящих в изотопию «еда», проявляется в различных типах отношений, связанных с денотативным и коннотативным значениями. В первом случае объединение единиц осуществляется на основе понимания питания как жизненного явления;

во втором – как жизненного явления, преобразованного в авторском сознании (как особого культурного феномена, получающего смысловые репрезентации в текстах). Следовательно, лексические единицы в этой главе будут рассматриваться с этих двух позиций.

2.1. Изотопия «еда» как семантическая категория.

СИЕ представляет собой строго выстроенную категорию, под которой понимается «совокупность понятий, выражающих наиболее общие законы развития бытия и их отражение в мышлении человека» (Туленов 1986, с. 26). В ус ловиях текстового пространства категория предоставляет в распоряжение автора слово, более или менее удовлетворительно передающее то, что соответствует его замыслу. Необходимость категоризации обусловлено тем, что мы постоянно интерпретируем конкретные ситуации и включаем их в более обширные смысловые классы. Категоризация лексической структуры производилась в лингвистике с помощью лексико-семантических полей (А. Трирр, Ю. Караулов), ассоциативных полей (А. Залевская, Ю. Караулов), тематических групп, лексико-семантических групп, вербальных сетей (Ч. Кофер, Дж. Фоли), ментальный лексикон (Ч.Осгуд). Описание картины мира может быть осуществлено с помощью анализа, выявляющего основные номинативные лексические единицы, составляющие СИЕ. В текстах художественной литературы с использованием ассоциативного принципа были выделены опорные слова, составляющие тезаурус отдельной конкретной области – «еда». Эти лексические единицы объединены одной семой ‘то, что употребляется в пищу’ и составляют особую группу имен существительных, рассматриваемую в лингвистической науке по-разному. Р.М. Фрумкина, Ю.Д. Апресян относят ее к конкретным именам существительным, т.е. «существительным не задающим ситуацию» (Семантика и категоризация 1991, с.7). Н.Д. Арутюнова называет ее идентифицирующей и отмечает, что эти слова «указывают на предмет, идентифицируя его, и, как следствие, отражает своего рода уникальность предмета» (Арутюнова 1999, с. 34). Л.О. Чернейко относит «слова из области «пища» к первой ступени конкретности / абстрактности» (Чернейко 1997), О.А. Михайлова при построении наивной картины мира выделяет предметы материальной и духовной культур, причем пища оказывается на низшем ярусе материальной культуры (Михайлова 1998). Разногласия в определении такой лексики связаны с тем, что «современная семантика уделяет лексемам, обозначающим конкретные явления меньше внимания, чем лексике «абстрактной», словам-предикатам, связкам и кванторам». Одной из причин такого явления выдвигается непригодность самого сильного инструмента современной семантики – аппарата синонимических и антонимических преобразований для анализа конкретной лексики» (Семантика и категоризация 1991, с.7).

Конкретная лексика, однако, является частью лексического состава русского языка и культуры нации и непосредственно связана с человеком, следовательно, вся категоризация объектов и явлений мира отражает человеческую жизнь. Поэтому основным методом описания объектов конкретной лексики становится антропоцентрический (Вежбицкая 1996), то есть, чтобы описать концепты, входящие в состав изотопии «еда», надо исходить из ситуаций, в которых соответствующие объекты входят в соприкосновение с человеческой деятельностью. Таким образом, можно установить, как знания о разных концептах соотносятся с культурными реалиями данного социума, знаниями научными и житейскими. Эти единицы отражают особенности духовной и материальной культуры определенного периода развития нации, в них зафиксирован некоторый фрагмент картины мира – «специфическая для данного языкового коллектива схема восприятия действительности» (Яковлева 1994, с.9). Анализ лексической системы определенной области позволит выявить релевантные лексические единицы, необходимые для показа бытовой повседневной жизни народа в 60-80 годы ХХ века и составить словарь-тезаурус, в котором представлен анропо- и этноцентрический взгляд на мир. Лексический тезаурус включает в себя лексику на основе семантикотематического сходства в тематические или семантико-тематические пары, ряды, группы и классы слов, которые являются реализацией изотопии «еда». Функциональный тезаурус представляет собой перечень предметов и понятий (существительные), признаков (прилагательные) и действий (глаголы). По сути, это минимальный «набор» реалий, с помощью которых авторы строили свой художественный мир. Сама процедура структурирования тезауруса построена на создании принципиально новых связей между словами: они соотносятся по частотности, общей теме, разносятся по оппозиционным парам и т. д. Иными словами, теперь не семантика связей (как в художественном тексте) диктует семантику единиц, а наоборот, семантика единиц определяет характер новых связей. Из этого следует, что, структурируя словарь, мы эксплицируем не структуру художественного мира и не структурные отношения между реалиями действительности, в которой ощущал себя автор, но те или иные группы, “наборы” реалий.

СИЕ может быть представлена как категория, построение которой облегчается тем, что всякое обозначающее узел содержание может наследовать при определенных условиях свойства включающих его классов. Родовидовые отношения необходимы для установления объема и содержания понятия, которое, к сожалению, не выражается в грамматической форме слова. Важным фактором при классификации выступает интегральная сема, активизирующаяся между концептами. Следовательно, изотопия как иерархическая структура включает родовые и видовые изотопии. Родовые изотопии определяются по рекурренции родовой семы, т.е. семы, позволяющей установить сходство двух близких семем относительно более общего класса. Видовые изотопии устанавливаются по рекурренции видовой изотопии, т.е. семы, позволяющей противопоставить по собственной характеристике две очень близкие семемы. Категория «еда» представлена в тезаурусе следующим образом: ЕДА съестное алкогольные напитки безалкогольные естественное кушанья ов о щ и ф ру кт ы я г о д ы м о ч е н о е п е ч е н о е с о л е н о е в а р е н о е ж а р е н о е к в а ш е н о е Каждая лексема, входящая в изотопию «еда», идентифицируется по признаку ‘способ приготовления’ и входит в одну из видовых изотопий ‘вареное’ / ‘жареное’ / ‘печеное’ / ‘моченое’ / ‘соленое’ / ‘квашеное’;

по общей семе ‘состав’: ‘алкогольное’ / ‘безалкогольное’;

‘форма, вид’: ‘овощи’ / ‘фрукты’ / ‘ягоды’. Затем производится переход на высшую ступень обобщения к макрородовой изотопии ‘СЪЕСТНОЕ’ / ‘НАПИТКИ’, в которых рекуррентным при знаком является ‘способ употребления’. Чем выше степень обобщения, тем дальше понятие отходит от конкретной лексики и стремится к абстрактной. Этим можно объяснить появление у обобщенных понятий синонимов. Синонимы, «реализуя тенденцию знака к асимметрии его сторон - означаемого и означающего, связывают слова одной и той же части речи, которые обладают тождественным лексическим значением или же близкими лексическими значениями. Синонимы относятся к одному и тому же денотату (и к одному и тому же сигнификату или же к близким по денотативной основе сигнификатам)» (Сусов 2002, с.45). На основе художественных текстов нами были выделены следующие синонимы к понятию ‘СЪЕСТНОЕ’: харчи, пища, яства, снедь. Синонимы различаются по следующим смысловым признакам: 1) вид и качество того, что едят;

2) определенный вид ситуации. Яствами можно назвать очень большое количество поданных блюд, предполагает разнообразие. Снедью называют простую будничную еду, которая не требует замысловатого приготовления, употребляется в ситуациях, когда речь идет о знаменательных событиях или о ситуации дороги. Я впервые управлялся так ловко, так быстро, так аккуратно с посудой, с керосинкой, с нехитрой снедью – пусть она видит, что со мной не пропадешь (Окуджава. Девушка моей мечты). «Стилистическое отличие имеет лексема «харчи» - это просторечное обозначение еды, так же как и снедь используется в ситуации дороги и не предполагает специальной сервировки. Макрородовая изотопия ‘НАПИТКИ’ имеет следующие синонимы к родовому имени: питье, пойло. Они различаются по следующим смысловым признакам: «характер предназначенности жидкости;

функции жидкости». «Будучи по преимуществу родовым словом, напиток указывает на назначение того или иного класса, к которым принадлежит данная жидкость. Напиток не перестает быть напитком, если его используют не для питья. Каждый напиток обладает своим вкусом и собственным способом приготовления. Поэтому напитком обычно не называют простую воду» (НОСС I, с. 203). Самый низкий уровень изотопии получает наполнение конкретными единицами, извлеченными из текстового пространства 60-70 годов. Поскольку любая категория строится на основе бинарной оппозиции, то выделяем микрородовые изотопии ‘естественное и ‘кушанья’. ‘Естественное’ включает следую щие лексические единицы: огурцы, помидоры, репа, петрушка, арбузы, вишни, персики, малина, смородина, черника, рябина, брусника, голубика, мед, молоко, сыворотка. ‘Кушанья’ имеют в своем составе эквиполентную оппозицию, организующуюся на основе противопоставления по способу приготовления: ‘вареное’: суп, борщ, окрошка, солянка, щи, уха, каша, пельмени, вареники, холодец, шкварки;

‘жареное’: котлеты, жареные грибы, жареное мясо, жареная курица;

‘печеное’: хлеб, ватрушка, пирог (налитушки, посыпушки, губник, саламатник, луковик, ягодник, подорожники, жаворонки), булочка, бублик, печенье, блины;

‘соленое’: соленые огурцы, помидоры, капуста;

‘моченое’: моченые яблоки;

‘квашеное’: квашеная капуста;

‘маринованное’: маринованные огурцы, грибы. Оппозиция ‘алкогольное – безалкогольное’ включает: ‘алкогольное’: спирт, водка, вино, самогон, первач, пиво;

‘безалкогольное’: квас, компот, кисель, чай, кофе. Итак, в нашем исследовании выделяются вышеперечисленные лексические единицы, образующие изотопию еда и репрезентирующие «особенности познавательного опыта конкретного этноса и черты его материальной и духовной культуры. Вместе с тем лексические единицы отражают не только современную культуру общества, но, накапливая и сохраняя достижения познавательной деятельности людей, фиксируют и предшествующее состояние культуры» (Михайлова 1998, с. 107).

2.2. Предметно-логическое содержание изотопии «еда» Все концепты, входящие в СИЕ и образующие родовые и видовые изотопии, объединяются на основе денотативных сем, которые находятся в ведении функциональной системы языка, связаны с предметно-логическим содержанием и постоянно воспроизводятся в сознании реципиента. В эпистемологическом отношении мы могли бы сказать «что субстанция содержания образует из малого числа категорий человеческого разума фон, на который накладываются для выражения значения элементы внешнего мира» (цит. по Растье 2001, с. 91). Денотативное значение представляет тот костяк значения, который постоянно находится в памяти человека и способен воспроизводиться в любой ситуации. И.А. Стернин называл этот компонент эмпирическим (Стернин 1985). Любой концепт, входящий в родовую изотопию, требует идентификации, т.е. установления денотативного значения, которое охватывает только знания, связанные с изучаемыми объектами, характеризует только их. В этом случае денотативное значение находится в соприкосновении с фоновыми знаниями, для актуализации которых необходимы некоторые методы анализа из области когнитивной лингвистики. Пафос когнитивного подхода, по мнению Р.И. Фрумкиной, – в том, чтобы «предложить содержательную интерпретацию как можно большему количеству языковых форм» (Фрумкина 2001, с.265). Это требует обращения не только к значениям, содержащимся непосредственно в тексте, но и к памяти, знаниям и чувственному опыту интерпретатора. По выражению Аткинса и Филлмора, значение слова понимает только тот, кто понимает лежащие за словом фреймы, мотивирующие понятие, которое кодируется словом. С позиций этого подхода «слова или смыслы слов связаны друг с другом не прямо, т.е. слово со словом, а только через их связи с общими фреймами при наличии указания на способ, которым их значения освещают определенные элементы таких фреймов» (Залевская 1999, с. 150). Такими фоновыми знаниями, представленными в виде пропозиции, для номинативных единиц, обозначающих еду, выступают три сферы: способ приготовления, способ употребления, перцептивные характеристики, посредством которых объясняются концепты. В фреймовой характеристике они выступают как слоты единого фрейма. При определении значения концепта используют эту фреймовую структуру, т.к. по мнению многих ученых, любой концепт может быть представлен как фрейм. Каждый выделенный слот будет представлен рядом предикативных единиц, имеющих в своем составе лимитирующую сему ‘еда’. В ХТ репрезентируются глаголы, имеющие в своем составе денотативную сему ‘способ приготовления’, и образуют одноименный слот. Эти же семы получают и номинативные единицы, обозначающие названия блюд, но они носят имплицитный характер и всегда присутствуют в памяти и сознании человека, потому что с помощью этих компонентов производится классификация лексем в соответствующие категории. Лексемы, входящие во фрейм способ приготовления, участвуют в толковании номинативных единиц. Экспликация признака производится с помощью объектных глаголов, отображающих своим лексическим значением связь семантического субъекта с семантическим объектом и обладают, по утверждению А.А. Уфимцевой, общекатегориальной семантикой «действия», которая вбирает в себя понятие воздействия на объект с изменением или без изменения последнего и создание объекта в результате данного действия» (Уфимцева 2002, с. 184). В нашей работе важно эксплицировать, т.е. показать круг лексем, использующихся при описании ситуации еды. Большая часть лексем имеет прямое номинативное значение, участвующее в формировании их знакового значения. Способ приготовления – самый объемный слот концепта. Доминирующим или родовым глаголом выступает глагол приготовить, который входит в состав толкования любого концепта. Глагол приготовить является доминантой синонимического ряда. Предикаты легче вступают в синонимические отношения, чем номинативные единицы «синонимия среди предикатных слов иного свойства. Именно о синонимах-предикатах утверждают, что они различаются между собой оттенками значения, то есть небольшим сдвигом в семантике. Синонимия предикатов основывается на сигнификативном, а не на денотативном содержании, на их значении, а не способности к референции» (Арутюнова 1999, с. 38). Синонимами к слову приготовить выступают готовить, сделать, стряпать, заварганить. Стилистическое отличие имеют две последние лексемы стряпать и заварганить. Стряпать употребляется в разговорной речи, преимущественно в ситуации приготовления кушаний в домашних условиях, особенно тех, которые делают из теста. Если оно сочетается с номинативной единицей, обозначающей изделие не из теста, то получает эмоциональный оттенок, причем как положительный, так и отрицательный в зависимости от контекста: Вот это мужики! И мясо добыли, и суп хороший состряпали! Попробуй! (В. Колесников. Поля, полные перепелов). Просторечное слово заварганить обозначает ‘быстро приготовить одно какое-либо блюдо’, имеет эмоционально положительный оттенок: Давай кашу заварганим.

Этот слот может быть представлен в виде двух подслотов, которые отражают цель и функции приготовления: 1. Глаголы приготовления чего-либо. Глаголы классифицируются в зависимости от способа обработки продуктов, выделяются следующие: печь, жарить, варить. Способность крупяных продуктов при варке увеличиваться в объеме отражается в значении слова вылазить, употребляющееся с именами, обозначающими живых существ, способных к движению. В тексте оно выполняет стилистическую функцию, отображая особенности детской речи. Дети воспроизводят в своей речи только конкретные сущности и конкретные действия. Действия из неживой природы они заменяют действиями из живой: Варили, варили – смотрим, опять каша наружу лезет. – Ах, чтоб тебя! – говорит Мишка. – Куда же ты лезешь?... Варим дальше. Что за комедия! Опять вылезает каша. (Н. Носов. Мишкина каша). 2. Глаголы приготовления впрок: сушить, квасить, солить, мочить. Так как приготовление представляет собой ряд сменяющих друг друга действий, каждое из которых маркировано каким-либо глаголом, поэтому помимо групп глаголов, которые обозначают целое, выделяются глаголы части: почистить, выпотрошить, порезать: Развел костер побольше и пока он горел, выпотрошил и вычистил щуку (Б.Федоров Рыбный пирог). Среди этих глаголов выделяются такие, сочетаемость которых ограничена, т.е. сочетаются с наименованием какого-то одного блюда. В этом случае каждый из компонентов сочетания содержит селективный компонент, или компонент, присущий только этим лексемам. Глагольные семемы, имеющие особый способ приготовления: закоптиться (о рыбе, мясе), шинковать (о капусте, моркови). Глагольные семемы, представляющие специфические свойства продуктов: засахариться – загустеть, выделив сахар (о варенье, меде), подняться, взойти, подойти – увеличиваться в объеме, став более рыхлым (о тесте). В текстах встречаются лексические элементы, которые стали переходить в разряд устаревших, в связи с тем, что стали исчезать ручные формы труда и заменяться механическими, что находит свое отражение в языке. Так, изготовление хлеба в деревнях всегда было трудоемким процессом. Сначала изготовлялось тесто и ставилось на определенное время для того, чтобы стало рыхлым, увеличилось в объеме – «подо шло». Это самый ответственный этап в выпечке хлеба, так как от него зависел внешний вид и вкусовые качества хлеба, поэтому его называли «затеять хлеб»: … Дав квашне остыть, пустила их в жидкое тесто. Квашню завязала скатеркой, плотно прижала крышкой, поставила на печь и укутала. Затевался хлеб, и в доме стояла тишина. По таким дням у всех было тихо. (И.Кириенко. Как испечь хлеб). Хлебные изделия называются еще сдобой, поэтому хлеба приходится сдабривать, то есть добавлять в них что-то для создания особого вкуса: Сдабривать хлебы пришлось отваром из листьев мятлика лесного, кашки клеверной и медуницы… Смесь трав, душистый букет зелья в хлебе был фамильным секретом Шерстобитовых (Н.Родичев. Теплый хлеб). Таким образом, приготовление связано с изменением качеств продуктов, которые при соединении приобретают иной вид и вкус. Способы, позволяющие достигнуть этого, отражаются в семантической структуре предиката, который получает соответствующую денотативную сему. Фреймовая структура – ‘способ употребления’ не получает отражения в словарных дефинициях номинативной единицы. Информация, извлекаемая из этого фрейма, относится к экстралингвистической, то есть связывается с культурой и этническими особенностями нации. Ситуация принятия пищи представляет собой процесс, в котором выделяются участники, и действия, совершаемые ими, маркированные глаголами кормить и кушать. Актуализация любого из двух глаголов зависит от роли субъекта в предложении. Понятие семантического субъекта связано с понятием семантических ролей Филлмора. С некоторыми ролями в его теории (адресат, инструмент, средство) сопоставляются компоненты толкования. « – Это набор компонентов, объясняющих роль в ситуации каждого из его участников» (Падучева 2000, с. 188). В ситуации еды выделяются три роли: угощающий (тот, кто приготовил пищу) (Х), тот, кто ест (Y) и еда (Z), которые являются основными при толковании слов кормить и кушать. Кормить = Х каузирует Y. Кушать = Y каузирует Z. Два глагола описывают два разных действия, но одно и то же событие принятия пищи. Заключается оно в том, что кто-то подает приготовленную пищу тому, кто будет ее употреблять, при этом тот, кто подает еду наблюдает за тем, кто ест. На языке лингвистики это выглядит так: участник-объект перехо дит в ранг субъекта, а субъект уходит на периферию, участник-объект становится субъектом, а что касается ушедшего на периферию субъекта, он оказывается за кадром, иными словами он переходит в ранг наблюдателя. Наблюдатель же может констатировать о законченности процесса еды, например, «она накормила меня», в то время как глагол кушать не может констатировать того факта, что кто-то накормил его. В связи с этим, возникают два синонимических ряда с доминантой есть и с доминантой кормить. Первая ситуация связывается непосредственно с самим действием поглощения пищи. Она имеет в своем составе обязательный предикат есть или пить и представлена как совокупность трех действий: помещает в рот, прожевывает и проглатывает. Рассмотрим все ее составляющие: действие предполагает наличие субъекта, т. е. того, кто ест и в то же время объекта: то, что едят. Подобные валентностные свойства проявляются у синонимичных слов. Синонимический ряд, описывающий этот же процесс, включает лексемы: кушать, уплетать, закусывать, жрать. При выделении синонимов учитывается основной критерий – тип ситуации уплетать, значит, есть жадно, получая удовольствие от еды: Колька уплетал хлеб с такой жадностью, с какой дома не ел даже торта (В. Ярош. Особый вкус хлеба). Лексема кушать употребляется в ситуациях, где предусматривается более уважительное отношение к людям: Скажи, ты знаешь, в Москве кушают нашу икру? – и ткнула пальцами, испачканными рыбьей кровью, в бочонок с икрой (А. Ткаченко. Икра). Стилистически негативный оттенок имеет глагол жрать, употребляется в тех ситуациях, когда описывается нежелательное переедание, когда человек употребляет пищу не от того, что он хочет есть, а от того, что еды очень много. А потому и воевали трудно, что не всегда сытые были, а немец нажрется сала да колбас и пошел гвоздить (В. Климушкин. Чай с малиновым вареньем). Вышеперечисленные глаголы составляют ядро слота, эти глаголы могут сочетаться с любыми номинативными единицами. Глаголы с семантическим компонентом 'еда’ могут классифицироваться по признаку ‘качество пищи’. В этом случае проявляется наиболее тесная связь с семантическими полями, с особенностями приготовления еды и собственными свойствами. Выбор того или иного предиката обусловлен топологическими характеристиками. Понятие топологического типа предложил Л. Талми. Топологические типы как бы «вбирают в себя сложные наборы признаков эталонных форм, причем каждый топологический тип характеризуется некоторым определенным, свойственным лишь данному типу, набором измерений» (Рахилина 2001, с. 67). Употребление вареных жидких блюд, т.е. содержащих в своем составе сему ‘жидкий’, маркируется глаголом хлебать, и получают дополнительную сему ‘есть с удовольствием’ и стилистический разговорный оттенок. Чаще всего используется при описании жизни жителей села, в языке употребляется дериват, обозначающий часть действия – отхлебнул: – Эх ты! Горе, горе. Ну, бери ложку, хлебай. Чего уж там! Гришка стал хлебать. И такой вкусный был этот немецкий суп (А. Яшин. Вражий суп). Глагол обглодать используется в ситуации поедания мясных блюд, содержащих кость, чаще всего ею оказывается птица: обглодал крылышко «табака» (А. Егоров. Маринованное мясо «ке»);

Тут я попробовал на ужин вкуснейших копченых бараньих ребрышек. Вырежешь ножом ленту между двумя ребрышками, съешь ее и ребрышки, молодые, гибкие, не окрепшие, обгложешь (Б.Федоров. Рыбный пирог). Блюда, имеющие в своем составе признак ‘твердый’ вступают в отношения целое – часть: кусочек хлеба, булки, мяса – и имеются соответствующие предикаты, обозначающие части такого действия: отломил, надкусил, откусил. Процесс еды может быть представлен расчлененно, т.е. каждый этап эксплицируется в высказывании: Николай, наконец, облюбовал помидор, (1) ухватил его и (2) смачно втянул в рот прохладную ароматную влагу. (В. Кравченко. Без видимых причин). Компоненты ‘есть, не ощущая вкуса еды’, ‘есть невкусную пищу’, обычно используется при описании ситуации ощущения голода, такое значение эксплицируется в лексеме жевать, сокрушать или в связанном сочетании: Длинноногие, лобастые, как волчата, они могли сокрушать ненасытными челюстями окаменелости жмыха, корни репейника, все, что можно было бы без прямой угрозы здоровью положить на зуб (М. Усцелемова. Картошка). Расчленение действия на составные части подчинено авторскому замыслу и связано с акцентуацией внимания на каком-то явлении. В фокусе внимания читателя и автора могут быть: а) оценочный компонент, характеризующий то или иное блюдо, б) состояние героя, обычно это состояние щий то или иное блюдо, б) состояние героя, обычно это состояние голода, при описании военного и послевоенного времени, когда каждый кусочек хлеба был на вес золота. Другое действие, связано с употреблением напитков. Употребление напитков маркируется глаголом пить, имеющим значение «принимать, проглатывать какое-либо питье» (Ожегов 1994, с. 510). Синонимом выступает лексема хлебать. Дополнительные семы ‘немного’, ‘небольшими глотками’ появляются у слова прихлебывать. «Женщина радушно угощает нас и сама прихлебывает чай из деревянной ложки. У всех в руках широкогорлые кружки. Обжигаясь с непривычки, мы пьем или, вернее, хлебаем чай ложками, набиваем рот вкусным белым хлебом» (И. Усов. Запах хлеба). Синонимический ряд, с доминантой кормить включает предикаты угощать, потчевать, отличающиеся эмоциональным компонентом. Особо нужно отметить глагол потчевать, который тесно связан с речевыми актами и с глаголами говорения. Он заключает в себе две семы: ‘говорить’ и ‘угощать’: «Да вы пейте, - потчевала меня Верушка-сорожка. (Е. Носов. За долами, за лесами). Соединение этих сем находит отражение и в словаре В. Даля: «потчевать – просить покушать и попить, хлебосольно предлагать пить и есть, настойчиво требовать или упрашивать гостя, чтобы он пил и ел» (Даль, III, с. 456). СИЕ представляет собой иерархию значений, входящих в нее лексических единиц. При определении значения учитывается, то, что может быть воспринято, или то, что может обеспечить сенсорную информацию, способные сформировать зрительный образ. Характеристика способа употребления и способа приготовления дополняется перцептивной характеристикой, т.к. именно она участвует в формировании словесного образа. В сознании человека всегда находятся определенные схемы образов, и поэтому при воспроизведении какойто части восстанавливается весь образ или все модусы перцепции. Хотя в толковых словарях перцептивная характеристика дается только для естественного класса и печеных изделий, художественный текст воспроизводит все составляющие, относящиеся к восприятию окружающего мира: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус.

В художественном тексте происходит переосмысление признаков объекта. Как вторичная моделирующия система он накладывает свои особенности на восприятие и создает эстетический образ обычного бытового предмета. Т. к. в ХТ подчинено все единому замыслу автора, то объем понятия расширяется, и в него включаются аспекты, связанные с оценкой. Оценка характеризуется особой структурой, содержащей ряд элементов. «Эту структуру можно представить как модальную рамку, которая накладывается на высказывание и не совпадает ни с его логико-семантическим построением, ни с синтаксическим» (Вольф 1985, с. 12) Они относятся к признакам, которые не всегда воспроизводятся в толковых словарях, но эксплицируются в ХП для создания эмоциональноэкспрессивной атмосферы и национальной специфики концептов. Только положительную оценку имеют характеристики цвета, размера, вида, консистенции, звука. Цвет – самое ярко выраженное визуальное качество, воспринимаемое человеком и имеющее для него первостепенное значение. В.Виноградов говорил, что расширение этой группы слов было обусловлено стремительным процессом национализации языка и сближением с западно-европейским языком, для каждой эпохи были характерны свои прилагательные цвета, например, для древнерусского языка были характерны такие прилагательные цвета, как жаркий, крапивный, маковый, осиновый, смородиновый, то есть эталонными объектами в то время выступали названия растений (Виноградов 1972). В эпоху 60-80-х годов ХХ века акцент делался на объектах, обозначающих название металлов, растений, камней: поверх мяса золотисто переливался и шипел только что вынутый из масла лук;

янтарно-желтый суп из кабана;

шашлык с нежной медного цвета корочкой;

отодрал со спинки коричневую полоску с редкими янтарными капельками жира и с аппетитом начал есть;

цвет у блинов золотистый;

пирог был на погляд так хорош: пышный, золотистый на белом. В художественном тексте обе группы переплетаются и расширяются на основе уподобления другим тематическим группам. Чаще всего ею является группа, обозначающая явления природы: Блины будут, что твое солнце;

…Цвет у блинов золотистый, тоже солнечный и совершенно съедобный. Все, что имеет такой золотистый цвет, – все должно обязательно таять во рту (С. Залыгин. Блины). В отличие от цвета форма представляет собой менее однородное целое. Лингвистическая категория формы расплывчата и неопределенна. Большинство атрибутов, обозначающих твердые вещества, эталонны и определяются посредством геометрической формы предмета. Они реализуются на основе подобия и всегда ориентированы на какой-либо предмет, определяются через него. Форма предмета вводит читателя в круг социальных преобразований в стране посредством репрезентации социолектной семы: Пряник заслуживает восторгов. Это был солдат в мундире, в шапке, с ружьем, с саблей. Глаза, пуговицы, петлицы, нашивки – все было сделано из цветного теста, и вид у солдата был самый геройский (Д. Шашурин. Разломанный пряник). Таким образом, если «цвет обладает экспрессивным воздействием, то форма – коммуникативным. Форма дает широкое разнообразие ясно различимых моделей» (Арнхейм 1999, с. 313). Размер относится к градуальным атрибутам. Для их природы важны два аспекта: антонимичность и ориентация на медиум. Эти признаки определяются Ю.Д. Апресяном как третий случай антонимов (Апресян 1995, с. 23), а Дж Лайонзом как собственно антонимы. Основную группу градуальных параметров составляют антонимичные прилагательные большой – маленький с эмоционально-экспрессивным оттенком. В рассказах преобладает признак ‘большой’: Большие куски лежали тесно, в стынущем сливочном масле, покрытые пахучей золотисто-бурой коркой;

теплая большая, тяжелая лепешка. Следующий модус – тактильность представляется языковому сознанию еще более размытым, его атрибуты определяют как относящиеся к восприятию качества поверхности и консистенции: Вздрагивающий в белесых нашлепках жира петушиный холодец;

дрожал в разнокалиберных тарелках студень (Е. Карпов. Мои родственники). Слух, как и зрение, традиционно считается одной из основных перцепций в жизнедеятельности человека. Специфика звуковых атрибутов отличается от предыдущих тем, что эталоном являются не именования предметов, а именование самих звуков. «Специфика природных звуков и звуков человеческого языка имеют однопорядковую структуру» (Рузин 1994, с. 88), поэтому могут взаимо определяться. Этими вопросами занимается наука фоносемантика. Основные принципы номинации рассматривались в работах С.В. Воронина, И.Г. Рузина. На основе проведенных исследований было установлено, что «различные звучания соотносятся с их конкретными обозначениями в языке не непосредственно, а через систему звукоподражательных моделей» (Рузин 1994, с. 88): хрустел, скрипел, шипел. Еда получает звуковое оформление в процессе приготовления, и во время употребления еды: Картошка обжигала пальцы, лупилась с трудом, даже похрустывала на зубах;

жадно хрумкал макароны;

картошка звонко кипела;

мясо потрескивало и распространяло густой аромат;

переливался и шипел только что вынутый из масла лук. Таким образом, способность издавать звуки переводит неодушевленную вещь на иной уровень, в иное пространство, где голос вещи превосходит голос человека. С другой стороны, звукам, издающим едой, находится аналогия из живой природы, в частности такие же звуки издают домашние животные, что и репрезентируется с помощью сравнения: На слух блин тоже давал о себе знать – снятый со сковородки, он долго еще вздыхал, но только уже не громко и сердито, а тихо и ласково как зажмурившийся кот перед сном (С. Залыгин. Блины). Следующий модус перцепции описывает вкусовые качества еды, т.к. они являются одной из самых неразработанных и в лингвистике и в психологии. Достаточно небольшое количество языковых единиц, участвующих в формировании вкусовой оценки, не поддается четкому разграничению по шкале. Это может объясняться и неясным характером самой перцепции. Так, до сих пор физиологам и психологам «неизвестно, как именно химическая стимуляция органов вкуса преобразуется в электрические сигналы, поступающие в мозг. Неясна также локализация центров восприятия вкуса в коре головного мозга» (цит. по Рузин 1994, с. 89). Основными вкусовыми атрибутами являются сладкий, соленый, горький, кислый (их выделял еще Аристотель, добавляя вяжущий, резкий, острый). Иногда к четырем основным вкусам прибавляют вкус пресной воды (А. Голдштейн). Разнообразие вкусовых ощущений передается также с помощью «родительного качества». Как указывает В.В. Виноградов, «в широком употреблении этого родительного качества рельефно выступает тенденция заменить оп ределение указанием отношения определяемого к тому отвлеченному представлению, с которым связывается представление о тех или иных качествах (Виноградов 1972, c. 159). Например, вкус шоколада, вкус незрелых яблок, или предикативное сочетание с родительным качества: кефир по вкусу напоминал кефир нашего детства. В ХТ вкусовой модус входит в состав речевого события и отражает его тональность. употребляются раздельно, они Все перечисленные модусы перцепции не взаимосвязаны и носят «обобщенно перцептивный характер» (Найссер 1981, с. 51). Предметность образа – не некая внутренняя организация хаоса, а органическая связь отраженных в нем пространственно-временных и интенсивных характеристик. Каждый из вышеперечисленных слотов фреймовой структуры участвует в определении номинативной единицы. Обязательными компонентами, которые получают отражение в лексикографических словарях, для естественного класса являются перцептивные характеристики;

для съестного – способ приготовления + перцептивные характеристики;

для напитков – способ приготовления. Как видно, способ употребления эксплицируется только в тексте, т.к. отражает особенности менталитета того или иного народа, а также выполняет функции, связанные с замыслом автора.

2.3. Фрагмент языковой картины мира, репрезентируемый семантической изотопией «еда» Рассмотрев основные лексические единицы и их составляющие, мы можем очертить границы некоторого фрагмента действительности, который получает свое выражение в текстах соответствующего периода. Развивая мысль Лейбница, который писал, что наличие какого-либо слова в языке «показывает, что данная идея заслуживает быть отмеченной» (Лейбниц 1983, с. 432), мы можем отметить, что значимость какой-либо идеи для этноса велика, если эта идея воплощается в языке в виде определенных лексических средств. С их помощью можно реконструировать языковую картину мира, поскольку семантика «кор релирует со структурой мышления и способом познания внешнего мира у того или иного народа» (Михайлова 1998, с. 180). Семантические единицы, связанные с кухней также могут отражать существенные моменты картины мира. Мы используем денотативные признаки и частотность употребления в текстах, поскольку именно они являют собой базовое знание, и относят их к «базовому опыту носителей русского языка» (Михайлова 1998, с. 181). Выделим две родовые изотопии, которые наиболее часто встречаются в текстах. Это изотопии вареное и печеное с системой номинативных единиц. Их доминирование устанавливается на основе сопоставления или отношения между количеством номинативных единиц и структурой (наполняемостью фреймов), а также некоторых экстралингвистических социальных составляющих: а) географическое положение страны: плодородные почвы и мягкий климат определили земледельческий вид деятельности;

б) особенности русской печи, которые определили приемы тепловой обработки. Изотопия вареное включает в себя разветвленную систему номинативных единиц, которые имеют дифференциальный признак ‘ингредиенты’. К ней относятся следующие лексические единицы: суп, уха, щи, окрошка, борщ, солянка, каша, пельмени, вареники. Большая их часть имеет прототипические свойства для нашей культуры. В.И.Карасиком отмечена такая тенденция, что «чем более значимой для общества является та или иная ценность, тем более вероятна вариативная детализация норм, связанных с этой ценностью...» (Карасик 2002, с.123). «Это то конкретное разнообразие, которое дается природой и которое культура, завладевая им посредством видового утверждения, делает интеллигибельным» (Барт 2003, с.130). Каждая из перечисленных лексических единиц имеет какой-то альтернативный компонент, который отличает его от других единиц, они подразделяются по принципу наличия / отсутствия. Наличие альтернативных компонентов находится в прямой зависимости от социального фактора (от условий, которые определяют компонентный состав блюда). Например, выделяют суп с макаронами, лапшой, тушенкой, со свининой, с корейкой (преимущественно для мирного времени) и суп с сараной, с крапивой, с лещиками и др. (преимущественно для голодного или военного времени) Детализация охватывает не только номинации, но и то, что их определяет и является органической частью фреймовых характеристик. Разветвленная номинативная система коррелирует со сложной структурой, заключающейся в сложном способе приготовления, эксплицирующемся в лексемах со значением части: почистить, нашинковать, порезать, сварить, кипеть, закипать и т.д. Глаголы кипеть, закипать в переносном значении могут обозначать и чувства людей, т.е. с помощью единиц, обозначающих еду, расширяются границы других изотопий, а изотопия «еда» расширяет свои рамки посредством взаимодействия с разными областями действительности. О национальном характере изотопии ‘вареное’ свидетельствует наличие во фрейме ‘способ употребления’ особой лексемы хлебать, отхлебнуть, и соответствующей единицы – похлебка, которые имеют лимитирующую сему ‘вареное’. Эти лексемы стилистически маркированы и относятся к сфере просторечия, благодаря чему «со всей очевидностью проявляется исконно русское мировосприятие». Наиболее разветвленную номинативную структуру имеет изотопия ‘печеное’. Огромное количество названий маркируется этнографическими данными. Названия многих лексических единиц находится в прямой зависимости от территориальных составляющих. Такие лексемы, как шаньги, пряглы, пирог рыбник, ржаной хлеб были характерны для северных областей и Сибири. На юге были ватрушки, пироги с вишней, белый хлеб из пшеничной муки. Еще сложнее система приготовления, эксплицируемая на основе оппозиции: маркированное / немаркированное. Каждое действие маркировалось не только предикативной единицей: заквасить, замесить, раскатать, лепить, делать, потолочь, размолоть и др., но и номинативной: тесто, опара, квашня. Процесс приготовления получает метафорическую реализацию в результате взаимодействия с другими изотопиями. О сложности и длительности процесса свидетельствует лексема затеять. Все печеные изделия выступают символом жизни, добра, поэтому в языковой и текстовой структуре репрезентируется предикат сдабривать. Сам хлеб в отличие от всех остальных имеет своего рода конструкцию: он состоит из корки, корочки и мякиша, по этим основным составляющим определяли качество выпеченных изделий. Преобладание вареного и печеного обусловливает и некоторые признаковые характеристики, связанные с перцептивными модусами. В оппозиции горячее/холодное доминирует признак ‘горячее’ (из 1200 единиц горячему отводится 789 единиц), т.к. в горячем виде вареная еда сохраняет свои лучшие качества. При выделении этих составляющих мы руководствуемся только данными ХТ. Другая оппозиция репрезентируется не на основе эксплицитных свойств, а исходит из структуры, способа приготовления блюда. В оппозиции кислое /сладкое преобладало кислое, т.к. основными ингредиентами для щей, солянки, служили квашеные кислые продукты. Любовь к кислому может быть обусловлено и некоторыми факторами географического порядка. На территории России произрастали ягоды и фрукты с кислинкой: рябина, калина, самый любимый сорт яблок – антоновка. Исходя из анализа основных составляющих, можно сделать вывод о том, что русская кухня была эндогенная, т.е. для приготовления использовались местные продукты. Если сравнить полученные результаты и традиционную русскую кухню дореволюционного времени, то можно согласиться со словами Н.И. Костомарова: «Русская кухня вполне была национальна, то есть основывалась на обычае, а не на искусстве» (Костомаров 1993, с. 149). Как уже было сказано ранее, видовые единицы или видовые изотопии находятся у истоков интеллигибельности, культуры. Для этого еще необходимо превратить видовую материю в видовую функцию, о чем также писал К. Леви – Стросс: «Фактически существуют две истинных модели конкретного разнообразия: одна – в плане природы, модель разнообразия видов;

другая – в плане культуры, представленная разнообразием функций» (Леви-Стросс 2001, с. 210). Основной функцией и той и другой изотопии в плане природы является жизне обеспечивающая, в то время как функции в плане культуры формируется в процессе установления коммуникативной функции, возникающей в ходе переработки и потребления. Предмет питания вбирает в себя и транслирует некоторые ситуации, образует некоторую информацию, обладает значимостью, функциональной единицей некоторой коммуникативной структуры, «можно сказать, что в пище присутствует как означаемое «весь мир» (Р. Барт). Единицы СИЕ являются опорой коммуникативной системы, с помощью которой устанавливаются некоторые соответствия между едой и социальными процессами. Изменение социальной обстановки ведет за собой изменение в потребляемых продуктах: например, белый хлеб заменяется черным и наоборот. Еда выступает опосредствующим звеном между людьми, во время застолья люди лучше понимают друг друга, между ними налаживаются контакты. Застолье является также транслятором культурных традиций гостеприимства, передаваемых из поколения в поколение. Различные ситуации становятся источниками тематической наполненности изотопии еды. Выступая в роли ценности, еда включается в состав событий, основной тематикой которых являются долг и совесть, добро и зло, ответственность за совершенный поступок, забота о ближнем и др. Определение компонентного состава СИЕ находится в сфере коннотации, способствующей созданию интеллигибельности системы СИЕ. Таким образом, на основе количественных данных относительно номинативных, предикативных и признаковых единиц с семантикой «пища» и их сопоставления и включения в состав определенных событий можно выделить наиболее релевантные для данной культуры единицы, способствующие объяснению особенностей исторической эпохи. Включаясь в состав коммуникативного события, СИЕ приобретает этические функции, т.е. способствует регуляции поведения человека.

2.4. Концепт ‘хлеб’ как прототипический образ семантической изотопии «еда» Все выявленные нами семы нужно рассматривать не последовательно, а как части целого, «охватывать их целиком». Когда мы будем читать эти признаки по одной оси диахронно, а по другой синхронно, сверху вниз, мы получим смысловое содержание (Леви-Стросс 2001). Каждая единица, входящая в ту или иную изотопию, обладает не только теми усредненными свойствами, которые были нами представлены, но и большим количеством элементов, описывающих сугубо индивидуальные культурные свойства концепта, т.е. те элементы, которые остались в работе невоспроизведенными. Проблема концепта и концептуального анализа в современной лингвистике занимает одно из первых мест, поскольку возрастает интерес к исследованиям феномена культуры, включающего в себя все многообразие человеческой деятельности и ее опредмеченных результатов. Концептологический подход направлен на обобщение достижений культурологии, лингвистики, страноведения, этнологии и ряда других дисциплин. Наряду с концептами выступают ряд таких терминов, как лингвокультурема (Воробьев 1995), логоэпистема (Верещагин, Костомаров 1983), которые также осуществляют связь между языком и культурой. Разработкой теории концептов занимались А. Вежбицкая, Д.С. Лихачев, Н. Д. Арутюнова, Ю.С. Степанов, А. Аскольдов, В.И. Карасик, Л.О. Чернейко и др. Концепт в нашем исследовании понимается как «единица, призванная связать воедино научные изыскания в области культуры, сознания и языка, т.к. он принадлежит сознанию, детерминируется культурой и опредмечивается в языке» (Слышкин 2001, с. 9). Концепт характеризуется комплексом значений, которые приобретает языковой знак, выражая национально значимый смысл. Они включают в себя, помимо предметной отнесенности, всю коммуникативно значимую информацию. Прежде всего, это указания на место, занимаемое этим знаком в лексической системе языка: его парадигматические, синтагматические и словообразовательные связи - то, что Ф.Соссюр называет ‘значимостыо’ и что, в конечном итоге, отражает «лингвистическую ценность внеязыкового объекта» (Карасик 1996, с.

4), проявляющуюся «в соответствии с законом синонимической аттракции, в семантической плотности той или иной тематической группы, соотносимой с концептом» (Карасик 1996, с. 4). В качестве примера рассмотрим функционирование самого распространенного концепта ‘хлеб’ в дискурсе 60-80-х годов. В русской языковой картине мира границы концепта ‘хлеб’ очерчены, на первый взгляд, довольно четко. Это концепт, тесно связанный с национальным самосознанием. Как известно, в процессе национального развития в сознании индивидов образуются определенные лакуны, при множестве которых происходит изменение сознания этноса, так как национальный характер всецело соткан из истории и традиции. Понятие «хлеб» является сегментом не только языка, но и культуры. Его значение в различных мировых культурах обусловлено тем, что для многих стран хлеб является основным продуктом питания. Несмотря на определенную универсальность, это понятие национально окрашено, в связи с чем в нем «очень трудно провести границу между общечеловеческим и национально-культурным компонентом значения» ( Томахин 1988, с. 80). Рассказы периода 60-80 годов посвящены событиям недавно закончившейся войны, когда люди во всей полноте ощутили цену хлеба. В обществе утверждается понимание хлеба как ценности, отношением к которой начинают измерять качества личности. Этот процесс сопровождается изменением статуса хлеба в литературе того времени. Одним из основных способов изображения отношений между людьми становится демонстрация их отношения к еде, в первую очередь к хлебу. Экспликация основных предметных характеристик лексемы «хлеб» возможна на основе анализа ее сочетаемости с признаковыми именами: круглый, розовато-коричневый с аппетитными рубцами от огня, темный, горячий, особый, ржаной, целебный, пахучий, партизанский хлеб. Пожалуй, это один из продуктов, который имеет в своем составе номинативные обозначения частей: «корка, корочка, горбушка, краюшка, мякиш, ломтик, кусочек». Особым отношением к хлебу обусловлено большое количество наименований, бытовавших в народе. Признаком для их различения служила форма, размеры, начинка: каравай, кулабушки, буханки, пирожки, шанежки, пироги, ватрушки, лепешки, кули чи. Такое разнообразие дает возможность сделать вывод о том, что хлеб был самым распространенным продуктом в 30-80 годы. Каждая номинативная единица получает свою семантику исходя из бинарных оппозиций: праздничная/повседневная, причем праздники делились на религиозные, общественные, семейные. Семиотизация концепта ‘хлеб’ в культуре связана с переживанием субъектом его внешнего вида и состава, которое находится во взаимодействии с социокультурными изменениями в стране. Описание военного хлеба: хлеб этот хлебом лишь назывался. Муки в него клали ровно столько, сколько требовалось тяжелой фиолетово-зеленой массе древесной коры и гнилой картошки придать форму каравая (В. Шкаев. Ломтик хлеба), оказывает влияние на сознание реципиента и вырабатывает у него негативное оценочное отношение но не к хлебу а ко времени, которое исходя из описания маркируется как ‘голодное военное’. Репрезентация разветвленной системы наименований хлебных изделий в текстах выступает означаемым для социального фактора – ‘миграция в города’, а посредством перечисления наименований разновидностей хлеба, авторы стараются привлечь внимание к патриархальной сельской жизни с ее буйством еды. Репрезентация глубинных, подсознательных связей, связанных с рассматриваемым концептом, осуществляется в составе фразеологических единиц и художественного дискурса. Концепт ‘хлеб’ находится в центре большого числа пословиц, определяющих его редуцированное содержание. Развертывание и насыщение образа производится в речевой деятельности людей: Хлеб всему голова;

Хлеб хлебу брат;

Хлеб на стол, так и стол престол: а хлеба ни кусочка – и стол – доска;

Не будет хлеба, не будет и обеда. Когнитивное содержание концепта включает следующие признаки: ‘главный’, ‘живой’, ‘жизнь’. Другие составляющие активизируются в тексте и дополняют перечисленные компоненты, расширяя, таким образом, границы понятия. Традиционное осмысление концепта как ритуальной пищи, символизирующей «тяжелый жизненный период, связанный с голодом» эксплицируется в ситуации разрезания хлеба в тексте: Он резал хлеб. При этом занятии у него было важное и напряженное лицо, будто делил буханку на одинаковые пайки (И.

Шаров. Хлеб на краю стола). Такое поведение генерирует этические составляющие национальной личности: ‘ответственность’, ‘честность’: А вот живу, свой хлеб ем, сынок, прямо стою, никто не пригнет (И. Шаров. Хлеб на краю стола). Разрезание хлеба на части имеет также архаический характер и связывается с человеческой судьбой: «Бог наделяет ХЛЕБОМ человека, причем вместе с «долей» — куском ХЛЕБА — человек получает и свою «долю», вместе с «частью» ХЛЕБА и свое «счастье» (Славянская мифология 1995, с.226). Поскольку хлеб как повседневная бытовая еда начинает связываться с поверьями, традициями, т.е. с сакральным пространством, концепт получает мифолого-магическое расширение, а сам хлеб становится активным участником различных мифов. Хлеб выступает как граница между этим и потусторонним миром, инобытием, в нем содержится вся суть жизни, что выявляется в однокоренной конструкции «хлеб наш насущный». В нем содержится сила, энергия, т.к. «под видом этого хлеба вкушается плоть всего мира вообще. Ибо в истории этого хлеба, как и всякой частицы вещества, заключена история всей вселенной. Для того, чтобы он мог вырасти и получить теперешнюю форму, необходимо совокупное действие всего мирового механизма в его прошлом и настоящем» (Булгаков 1982, с.85). В высказывании: – Дед, из чего хлеб делают? / – Да как сказать? Сколько живу, по зернышку, по горстке его нам земля дарила. Значит, хлеб из земли. / – Дед, а я из чего? / – Из хлеба (И. Кириенко «Как испечь хлеб») сопоставляются земля и человек, т.е. хлеб – это то вещество, которое дает человеку земную силу. Здоровье, т.е. земная сила необходима для работы, хлеб в этом случае получает интенциональную природу и переосмысляется как заработок, средство к существованию в пословицах: свой хлеб есть;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.