WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи УШАКОВ Сергей Валентинович СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ АНАЛИЗ ЭТНОПОЛИТИЧЕСКОГО КОНФЛИКТА (на ...»

-- [ Страница 2 ] --

пища, одежда, внешность, территория, сказания, наряду с другими вещами, составляют общепризнанный «пакет» характеристик, становится возможным конструирование этничности. Почему именно эти, а не другие элементы становятся частью этого пакета – предмет бесконечных дебатов, но причины, вероятно, стратегические, романтические или и те и другие»138. Эта мысль, по нашему мнению, интересна тем, что в каждом конкретном случае исследования того или иного этнополитического конфликта постоянные и переменные факторы социокультурного пространства, обуславливающие динамику его протекания, будут не только различны, но, возможно, и противоположны, т.е. в одном случае те или иные параметры будут постоянными, а в другом – переменными. И, следовательно, нет необходимости искать единственную «истинную» причину развития конфликтных ситуаций «на все времена». В то время как модель классического типа служит для объяснения множества событий (зависимых переменных) сведением их к определенному состоянию одного фактора (независимой переменной), мультикаузальная модель объясняет одно событие (зависимую переменную) обусловленностью состоянием нескольких факторов (независимых переменных), что позволяет учитывать многообразие социокультурнных оснований, которые повлияли на свершение конкретного события. В этих условиях социокультурная модель этнополитических конфликтов обладает значительным эвристическим потенциалом: «фокус изучаемой реальности общества лежит не в сложившемся результате, например, в сложившейся структуре общества (что может рассматриваться как предмет социологии) и не в сложившейся культуре (что может рассматриваться как предмет культурологии). Фокус перемещается в точку, где предметы социологии и культурологии переходят друг в друга, где Lipshutz R.D. Seeking a State of One s Own: an Analytical Framework for Assessing Ethnic and Sectarian Conflicts // они аспекты сложного, динамичного знания об обществе, аспекты общества»139. М. Росс и Дж. Ротман отмечают: «Одна из наших рабочих гипотез заключается в том, что вместо того, чтобы считать, что одна теория перечеркивает другую как правильная неправильную, с точки зрения многообразия форм человеческого поведения гораздо полезнее рассматривать эти теории как частичные, имея в виду то, что при определенных условиях каждая из этих теорий может найти подтверждение»140. Пример теоретически конструктивного синтеза показывает А. Турен: «нет больше оснований противопоставлять К. Маркса М. Веберу. Один привносит в сегодняшнюю социологию идею о том, что общественная жизнь основана на центральном отношении господства (экономического, политического идеологического), другой – идею, согласно которой действующее лицо ориентируется на ценности. Комбинируя эти две идеи, мы получаем определение общественного движения: действующие лица, противопоставленные друг другу отношениями господства и конфликта, имеют одинаковые культурные ориентации и борются между собой за общественное управление этой культурой и диктуемыми ею формами деятельности»141. Для выявления особенностей новой социокультурной ситуации и адекватных способов ее описания следует использовать как традиционные так и современные теоретические конфликта разработки профессора в области Д. Сэндоула, исследования подробно этнополитических конфликтов. В этой связи обращает на себя внимание модель этнополитического рассматриваемая в монографии В.А. Авксентьева142. Социальный конфликт в целом и этнический конфликт в частности автор предлагает анализировать как Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. (Социокультурная динамика России) Т.1. Новосибирск: “Сибирский хронограф” – 1997. – С.12. 140 Цит. по: Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. Ставрополь, Изд-ва СГУ. С. 133. 141 Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. - М., 1998. - С. 20. 142 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. Ставрополь, Изд-ва СГУ.

многоуровневое и многофакторное явление. «Развивая концепции К. Уолтца, Р. Норта и других авторов, Д. Сэндоул считает необходимым анализировать конфликты, их причины и условия на четырех уровнях: а) индивидуальном, включающем биологию, физиологию, психологию человека;

б) социетальном, включающем модель политические, экономические конфликтов, и социальные автора, процессы;

в) международном;

г) глобальном/экологическом уровне»143. Многоуровневая этнополитических данного предоставляет возможность рассматривать каждый уровень социокультурного поля этноса в качестве взаимозависимых оснований, определяющих динамику развития событий: «Независимо от того, на каком уровне происходит конфликт межличностном, межгрупповом, межорганизационном или международном факторы, функционирующие на каждом из этих четырех объяснительных уровней, могут оказывать влияние на конфликт (хотя с учетом того, на каком уровне происходит конфликт, можно говорить об их «весомости»). И если причины и условия конфликта имеют многоуровневый характер, то и попытки справиться с этим конфликтом тоже должны иметь многоуровневый характер»144. Предлагаемая Д. Сэндоулом модель основана на конструктивном и разностороннем использовании обширного научного арсенала и научного инструментария общей и этнической конфликтологии. При анализе различных сторон этноконфликтного процесса исследователь предлагает использовать те подходы и модели, которые содержат в себе эвристической потенциал, независимо от их современности или традиционности. Таким образом, на современном этапе развития теоретической этнологии на смену структурным и функциональным моделям, системному представлению о социокультурной жизни и ее динамике приходят плюрализм исходных принципов организации Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы.. - С. 136. Цит. по: Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. Ставрополь, Изд-ва СГУ. С. 136.

144 опыта, отсутствие универсальной системы соотнесения истинности или ложности искусстве, высказываний, социальных множественность науках, массовой возможных культуре. В эквивалентных плюральном, интерпретаций одного и того же события. «Эти черты обнаруживаются в бесформенном, «ризомном» пространстве культуры постмодерна, выявление структуры и границ общества как целого теряет смысл»145. Мы считаем, в что для полноценного С позиций анализа этнополитических подхода конфликтов, мало говорить только о способах и парадигмах научных исследований этой области. социокультурного необходимо обосновать как возможно само существование плюрального, не системного, не целостного социокультурного мира этноса, и, прежде всего, в условиях конфликта. Для этого нужны новые исходные допущения о природе социокультурной реальности, часть которых будет сочетаться с прежними по принципу дополнительности (например, относительность понятий «структура» и «процесс»), а часть вытеснит некоторые из предшествующих (например, представление о тотальной системности социокультурной жизни этноса). Необходима также разработка нового терминологического аппарата, описывающего сложные социокультурные процессы, которые не укладываются в рамки представлений динамических традиционной этноконфликтологии. процессов Примером подобного рода может служить заимствование термина «ризома» для обозначения социокультурных вероятностного, многомерного, неоднонаправленного характера. Продуктивной может оказаться концепция маргинального социокультурного пространства, существующего между определенными культурными порядками этноса. Поскольку практически любой культурный объект (в том числе и этнос), социокультурный порядок, социальное взаимодействие предстают как Орлова Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.: Изд-во МГИК, многомерные, то следует выявить не только социокультурные основания, обусловливающие динамику этнополитических конфликтов, но и предложить адекватную модель многомерного социокультурного процесса. «Как показывает анализ применения современных социальных технологий – результат соединения общественной науки с управленческой практикой, в неустойчивых системах задуманный проект может вызвать совершенно непредсказуемые последствия».146 Т.е. необходимо теоретическое построение социокультурной модели этнополитического конфликта, отображающей поведение многомерных динамических Особую нестационарных единиц (личность, группа, сегодня этнос, область культуры) в изучение культурной многомерном подвижном окружении. важность объектах: приобретает в детальное и микроизменений, происходящих в обществе, культуре этносе, а также других «Постепенно социальной антропологии начало формироваться представление о том, что изучение микродинамики культуры позволяет увидеть процессы порождения и распада различного рода социокультурных объектов»147. Практический смысл постановки этих проблем может быть понят как выражение новой ситуации, в которой общество и культура пытаются обнаружить продуктивные связи традиции и инновации, сохранения и обновления социальных форм. Более того, подобное знание позволяет изменений более в достоверно этноса, связано, судить чем по о природе социокультурных распространенном жизни смысле, спекулятивные меньшей мере, реконструкции. «С «национальностью», как и с «народом», в широко «этническом» нормальным образом, смутное представление, что в основе того, что воспринимается как «совместное», должна лежать общность происхождения, 1994. С. 185. 146 Указ. соч. С. 256.

хотя в реальности люди, которые рассматривают себя как членов одной национальности, не только иногда, но и весьма часто гораздо дальше отстоят друг от друга по своему происхождению, чем те, кто причисляет себя к различным и враждебным друг другу национальностям. … Реальные основы веры в существование «национальной» общности и выстраивающегося над ней общественного действования весьма различны»148. Автор настоящего исследования, считает, что на смену классическому представлению о четко структурированных динамических формах культуры этноса - линейной, эволюционной, цикличной - приходит качественно иное их понимание. Наиболее подходящим термином, описывающим современные социокультурные процессы, особенно в период конфликта, является термин «ризома». Эта метафора впервые была использована Ж. Делезом Ф. Гватари149 и означает определенный способ роста корня растения, который не является ни одиночным, ни пучкообразным развитие цепочки линиями и ответвлением «Ризома Она от единого вторгается стебля, в но представляет собой раздробленное множество разнородных образований, обеспечивающих эволюционные «дивергентными» растения. образует развития. чужие между и «поперечные порождает связи» несистемные неожиданные различия, неспособные четко противопоставляться друг другу по наличию или отсутствию какого-либо признака»150. Использование понятия «ризома» в этноконфликтологии позволяет описывать беспорядочное, с точки зрения классической науки, возникновение множественности разнонаправленных тенденций возможного развития конфликтной ситуации. Современные социокультурные процессы в этнополитическом пространстве не Орлова Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.: Изд-во МГИК, 1994. С. 70. 148 Weber M. Wiritschaft und Gesellchaft. 5. Aufl. Tubigen: Mohr. (Siebeck), 1985. S. 242. 149 Deleuze G., Gualtari F. Capitalisme et schisophrenie. Vol. II. Mille Plateaux. P. 1980. 150 Ильин И. П. Постмодернизм. Словарь терминов. М.: INTRADA. 2001. С. 254.

имеют превалирующего направления, распространяются без регулярности, и не дают возможности однозначно предсказать следующее движение. Если в рамках классического подхода при осмыслении процессов, происходящих в обществе и культуры, большое значение придается оппозиции «центр периферия», которая по сути дела выполняет роль организующего принципа, сохраняющего целостность системы, и ограничивающего принципа, регулирующего его подвижность, то идея «ризомы» указывает на то, что сам этот центр «неструктурирован» и в некотором смысле существует и внутри, и вне системы. Социокультурная жизнь этноса предстает здесь как социально и пространственно сегментированное и фрагментарное динамическое поле, а не как набор организованных социальных систем. В этом поле выделяются макрои микродинамический уровни (от геополитики до повседневности). «Нация в такой трактовке выступает как новый, характерный для современного общества, способ связывать воедино, в целостном восприятии, пространство, время и человеческую солидарность. Особенность этого соединения и заключается в том, что оно неосуществимо без воображения, опосредующего и обосновывающего коллективную связь, без унифицирующего воображения, создающего культурно целостные воображаемые сообщества, которые к тому же имеют ценностный характер»151. Децентрирование снимает идею доминирования государства и авторитета в обществе и обуславливает представление о неиерархизированном существовании различных сообществ этноса в ситуации конфликта. «Исходя из этой закономерности, следует признать ошибочными, вредными и опасными попытки предотвратить именно возникновение этнополитических конфликтов, Баньковская С.П. Воображаемые сообщества как социологический феномен. Вступ. ст. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма – М., 2001.- С.10.

загнать их во внутрь, решить их с помощью силы или угрозы ее применения и навсегда положить им конец. Но не менее ошибочным можно считать и покорное, бездеятельное наблюдение за развитием этнополитических конфликтов»152. При падении авторитета власти индивид высвобождается изпод влияния любых групп принадлежности (напр. тейпа), но одновременно, лишаясь их поддержки маргинализируется и становится заложником различных деструктивных сил. Утрата центром способности регулировать этнополитические отношения дала толчок центробежным политическим процессам, поискам новых форм институционального упорядочения отношений между этническими группами, «их» (как они стали оценивать) территорией и государством. взаимодействия институтов «Исключительно Соответственно федерального высокая конкретного меняются центра в и представления традиционных в доходах, о принципах регионе. политических свойственная этноса конфликтно опасном дифференциация современным обществам, причем как горизонтальная (между странами и местностями), так и вертикальная (между слоями и классами), приводит к росту недовольства и поискам «врагов», как правило, среди других этнических групп. Демографический бум способствовал образованию многочисленной прослойки молодежи в общей структуре населения. Скапливаясь в больших городах, масса безработных молодых людей составляет «горючий материал», питательную среду для националистов и экстремистов всех мастей»153. По мере того как этот процесс ширится, все более напряженным становятся отношения между теми, Картунов А.В. Маруховская О.А. Этнополитические конфликты: основные тенденции развития //Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – Москва-Ставорполь: Изд-во СГУ, 2002. – С.34. 153 Глухова А.В., Красова Е.Ю. Политико-психологические контрверзы этнических конфликтов // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18;

Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. С.42.

кто продолжает быть интегрированным в локализованные группы, и теми, кто благодаря детерриториализации перешел в статус неорганизованной «массы». Многообразие вариативность типов рациональности, форм, ценностный релятивизм, их жизненных этнокультурных идентичностей, динамическая смесь порождают для современных людей ситуацию, при которой возрастает ненадежность этнокультурных ориентиров при выборе жизненного пути. «Согласно конструктивистской точке зрения, в основе конфликтов, которые принято называть этническими, могут лежать реальные, хотя и не обязательно этнические по своей природе проблемы»154. Современный человек живет в атмосфере постоянного конфликта с фрагментами разновременного исторического и личного прошлого. Он живет в «мозаично-цитатном» или «интертекстуальном» мире, где конфликтуют различные идеологические конструкты, определяемые столкновением ценностей, от выбора которых зависит его смысложизненная ориентация. В этом мире человек сам становится плюралистичным, не сводимым ни к какому объединенному принципу. «Этнический патологии, конфликт дисфункции является следствием и признаком следствием социальной реальных социальных систем, общественных противоречий и катаклизмов, зачастую находящихся вне контроля людей или социальных групп»155. Такая ситуация оказывается для людей неосвоенной: культурные формы еще не сложились, культурный стиль «еще не задан, участники процесса должны находить его самостоятельно, им неоткуда его перенять»156. Символическая борьба при этом представляет собой легитимирующее навязывание сложившегося порядка доминирования и Авксентьев В.А. Проблемы теории и моделирования этнических конфликтов // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18;

Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. С.29. 155 Авксентьев В.А. Проблемы теории и моделирования этнических конфликтов // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18;

Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. С.29. 156 Welsch W. Postmoderne – Pluraletat als ethischer und politischer Wert. S. 26.

подтверждает присвоение доминирующими политического капитала, т.е. отношения силового насилия, преобразуются в отношения символического насилия, которое принимается обществом в качестве одного из условий своего существования. «Категории восприятия, оценивания, мышления и выражения социальной реальности всегда отнесены к агенту, который ими обладает, т.е. непременно включает в себя самоидентичность (представления о позиции самого агента) и идентичность (представления о позициях других агентов)».157 На Северном Кавказе такие религиозно-политические организации, как Исламская партия возрождения, Исламский джамаат Дагестана, ваххабитские группы в Чечне, входившие в состав Конгресса народов Ичкерии и Дагестана, вынашивали проект «исламизации» всего Кавказа и даже предприняли попытку создания исламского государства в Чечне и Дагестане, используя альтернативную систему символов. С позиции социокультурного подхода идеологическое противостояние является одной из сторон, переживаемого Российским обществом системного кризиса. Поэтому необходимо при анализе этнополитического конфликта учитывать роль цивилизационно-культурной идентификации народов Северного Кавказа и чеченского этноса в частности, также как оценка геостратегических приоритетов страны в целом, является непременным условием преодоления кризиса цивилизационной региона. и социокультурной идентичности северокавказского «Этническая вражда является симптомом прогрессирующего системного коллапса и общественной дезинтеграции…В этом смысле этническое насилие является самой серьезной формой коллективного насилия, являющегося результатом Качанов Ю.Л. Политическая действительности. М., 1995. – С. 167.

топология:

структурирование политической распада самих властных структур, которые необходимы для осуществления мер по предотвращению насилия»158. В ситуации ценностного конфликта, во многом определяющего возникновение конфликта этнополитического, появляются лидеры, для которых подвижность, процесс оказывается доминирующим модусом существования, и за которыми идут другие люди в поисках новых смыслов, утратив собственную идентичность. Для обозначения такого рода феномена Ж. Делез и Ф. Гватари используют метафору – «номады» (ведущие кочевой образ жизни) – обозначающую социальные единицы, которые населяют некое пространство и определяют его свойство. оно Номадическое находится пространство между этого не является и неограниченным: структурированным развертывания всегда неосвоенным пространствами. становится Освоение «неосвоенного» (номадического) пространства приводит к тому, что основным механизмом конфликта политическая институциализация участников конфликта посредством предоставления им новых «понятных» идей, символов, статусов. «Формирование символических структур присуще самой природе институтов: они должны быть выделены в культуре, их функции должны быть представлены в обществе в символической, распознаваемой форме. Такая символизация необходима, поскольку придает устойчивую и доступную для массового восприятия форму тем социально значимым функциям, которые выполняют институты в поддержании социокультурных порядков»159. Согласно Ж. Делезу и Ф. Гватари пространственная организация человеком своего мира, основывается на представлении о том, что явление Marshall M.G. Systems at Risk: Violence, Diffusion, and Disintegration in the Middle East // Wars in the Midst of Peace: The International Politics of Athnec Conflict / Ed by Carment D., James P. - Pittsburg, PA, 1997. P. 89 159 Орлова Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.: Изд-во МГИК, 1994. С. 70.

территориальности исторически вторично по отношению к первично неразграниченному, «детерриториализированному» пространству. Понятие территориальности «обозначает совокупность процессов и разного рода механизмов, посредством которых живые существа провозглашают, маркируют и защищают территорию своего общения, для того, чтобы не допустить на нее посторонних»160. В применении к человеку, добавляются «мотивированные познавательные структуры, которые человек демонстрирует по отношению к окружающей его среде обитания, на которую он предъявляет право собственности и которой он пользуется по преимуществу частным образом»161. Предполагается, что на первой, детерриториальной, стадии индивид выступает как представитель общественных желаний, намерений, движений и потому его поведение не ограничено индивидуальной идентичностью. Территориальная стадия характеризуется началом кодификации социальной жизни, ограничением свободного сканирования пространства каждым из представителей сообщества, установлением территориальных границ и структур: «прослеживается общая тенденция, называемая политологами «реваншем специфики над общим», т.е. доминирование («высокой») малой культурой, этнической локализма традиции над на над общенациональной преобладание подчинившихся центризмом, субъектов, центробежной ориентации в культуре и политике над центростремительной»162. Соответственно, этнос разделяется организованному пространству, и субъектов желания, которым в нем не остается места и они оттесняются в маргинальные по отношению к структурированным 160 области:

«основа политического доминирования Гелд Дж. Основы поведенческой географии. М., 1990. С. 98. Там же.- С. 99. 162 Глухова А.В., Красова Е.Ю. Политико-психологические контрверзы этнических конфликтов // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18;

Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. С.42.

заключается в механизмах по преимуществу символического порядка, когда самое важное политическое действие скрыто, и оно состоит, главным образом, в том, чтобы навязывать системы классификаций социального мира, которые имеют специфическое свойство быть могущественными или, лучше сказать, символически эффективными, то есть вовсе не истинно существующими, но способными представить себя таковыми в той степени, когда те, кто их применяет, имеют средства вынудить произойти то, что они объявляют как желанное или как непременно должное произойти».163 Маргинальное же положение носителя желания характеризуется тем, что он добровольно не уступает место другим: «для развертывания конфликта необходимо такое изменение взаимодействия этнических групп или среды этого взаимодействия, при котором существующий политический статус одной из них будет восприниматься ее членами как далее неприемлемый»164. Соответственно складывается релятивизм, и определенная идеология, мира и людей оправдывающая личности, в обществе для и ценностный культуре, фрагментарность «маргинальность», децентрированность Ф. Гватари существования эту подвижность, незакрепленность переживаний и представлений. Ж. Делез и применяют метафорическую модель рассмотрения современной социокультурной ситуации, полагая, что для нее характерна детерриториализация. По нашему мнению она в большей мере характерна для описания конфликтной ситуации и в этой связи активно может быть использована в политической конфликтологии. В условиях детерриториализации происходит маргинализация целых культурных групп, теряющих свое место по отношению к существующей иерархии социальных институтов, что приводит к попытке создать иные 163 Цит. по: Шампань П. Делать мнение: Новая политическая игра. М., 1997. – С. 20-21. Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. Ставрополь, Изд-ва СГУ. – С.212.

социальные институты, альтернативные прежним и на этой основе организовать социокультурное пространство в соответствии с новой системой ценностей.Это и приводит к конфликту между различными этническими группами данного социокультурного пространства. Итак, структурированному классическому типу пространства с четкими динамическими траекториями на современном этапе противостоит иная его модальность – бесструктурная, что особенно проявляется в условиях этнополитического ситуации, как конфликта. Понятие поле, «номадическое из пространство» позволяет представить качественные и динамические свойства данной неоднородное множеств, состоящее нецентрированных обуславливает ризоматических факт существования которых вариативность возможного развития событий. Этим социокультурным параметрам соответствует представление о «маргинальном» субъекте, находящимся в околоструктурной зоне. Структура перестает рассматриваться как неизменная целостность;

вводится допущение о возможности ее деконструкции и перехода в плюралистичное образование – ризому, которая «прорастает» в ранее неосвоенное пространство. «Структурные свойства социальных систем – по определению Э. Гидденса – являются одновременно и средой, и результатом той активности, которую они постоянно воспроизводят и организуют. Структура не есть нечто внешнее по отношению к индивидам. В определенном смысле она оказывается скорее внутренней, чем внешней по отношению к различным формам активности. Структуру нельзя отождествлять с препятствиями, она всегда имеет как ограничивающие, так и стимулирующие свойства… Момент действия выступает также и моментом воспроизводства структуры в контексте повседневной социальной жизни».165 В Цит. по: Качанов Ю.Л. Политическая топология: структурирование политической действительности. М., 1995. – С. 171.

свою очередь, такое пространство перестает быть неосвоенным, поскольку приобретает своеобразные условные формы и границы. По нашему мнению, повседневная самоорганизация социальной жизни этноса и микродинамика культуры выступают в качестве еще одного социокультурного самоорганизации основания которого этнополитических обнаруживаются при конфликтов, разведении механизмы концептов системного мира социума и жизненного мира культуры. Такое разведение позволяет понять, как люди продолжают существовать в условиях, когда разрушаются социальные системы (конфликт), и создается новый структурный порядок для решения социально значимых проблем. С точки зрения социокультурного подхода не выполнение социальной системой своих функций приводит к тому, что она дифференцируется на более простые компоненты, на мелкие маргинальные первичные группы, способные к выживанию. Поскольку внутри системы социальных отношений всегда существуют «несистемные» элементы – деятельность людей, не имманентная данным отношениям, не являющаяся воплощением и продолжением их внутренней логики, то подобные элементы с течением времени могут порождать изменения. Если с точки зрения теории социальных систем конфликт представляется периодом беспорядка и аномического кризиса, то с точки зрения социокультурного анализа можно говорить о разрыве связей, которые люди по каким-то причинам не смогли или не захотели поддерживать, для того, чтобы создать нечто другое, более эффективное и соответсвующее определенному этапу развития. «Когда социальная система исчерпывает свой функциональный потенциал, перестает быть средством решения социально значимых проблем, существование в маргинальном пространстве может быть полезнее для индивидов и культуры, чем упорядоченное воспроизведение устаревших структур»166. На определенной стадии становления, в определенных условиях члены этнических групп начинают считать, что, выделившись в самостоятельную экономическую, политическую, государственную единицу, они получают больший выигрыш, чем в состоянии зависимости от той крупномасштабной социально-политической системы, к которой они принадлежат. Для ряда групп, особенно немногочисленных, характерно стремление не столько к политическому или экономическому, сколько к культурному самоопределению. Таким образом, в определенных условиях можно ожидать активизации этнической идентификации, усиления культурной значимости этнических групп, интенсификации тенденций таких групп к самоопределению в различных формах, вплоть до экстремистских методов. Аномический беспорядок может освободить энергию, ранее связанную бесплодными, неэффективными видами социально санкционированной активности и стать ферментом инноваций, спасительных для индивидов, для новых форм социальности, для их культурного утверждения. Соответственно разрушение социальной системы может стимулировать интенсивные поиски культурного характера. Поскольку элементы культуры, такие как знания, навыки, принципы построения отношений с индивидами, оценочные критерии и т.п. сохраняются индивидами в их активности и представлениях, то дезинтегрированность «Номадическая» специфичных не социальных систем не уничтожает как поисковой культурной активности, а иногда способствует ее интенсификации. личность должна априори рассматриваться неконтролируемое социальное зло, поскольку в обществе сосуществуют разные социальные пространства с их особыми системами ценностей, правил смыслообразования, условиями жизнеобеспечения.

Орлова Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.: Изд-во МГИК, 1994. С. 188.

Подводя итоги, мы можем сказать, что предлагаемая социокультурная модель этнополитического конфликта дает возможность рассматривать целостную картину функционирования этнополитического пространства в современных условиях. В результате исследования, проведенного в первой главе диссертации, можно сделать некоторые обобщения и выводы:

- этнополитический конфликт является одним из возможных, но не обязательным результатом проявления этнической общностью своих адаптивных способностей, выход из которого предполагает выявление постоянных и переменных социокультурных факторов, влияющих на динамику этнополитических конфликтов, что позволит адекватно их анализировать в зависимости от места, времени и других составляющих. Общим для всех этнополитических конфликтов является наличие этнического фактора или признаков, которые могут восприниматься в качестве этнических, и этот этнический всякая иная фактор означает для самих – участников рассматриваемых конфликтов основную линию конфликтного взаимодействия, вследствие чего идентификация человека социально-профессиональная, политическая, региональная или имущественная – отходит на второй план - - если однофакторная модель этнополитического конфликта служит для объяснения множества соотносимых событий (зависимых переменных) путём их редукции к одному определённому фактору (независимой переменной), мультикаузальная модель объясняет одно событие (зависимую переменную) обусловленностью состоянием нескольких факторов (независимых переменных);

акцент на многоуровневом и многофакторном характере этнополитического конфликта является наиболее адекватным с позиции социокультурного подхода;

механизмы социокультурной динамики этнополитических процессов обнаруживаются при разведении концептов системного мира социума и жизненного мира этноса, методологическое значение которых состоит в том, что внутри системы социальных отношений всегда существуют «несистемные» элементы, и если система не выполняют своих функций и происходит ее разрушение, то подобные «несистемные» элементы с течением времени могут порождать изменения, создавая новый структурный порядок для решения социально значимых проблем. Описание жизненного мира этноса возможно в понятиях ризома, номада, номадическое пространство, маргинальность и т.д. - требование отслеживать всю совокупность общественной жизни является продуктивным для понимания этнополитических конфликтов и перспективным с точки зрения социокультурного подхода, поскольку собственно источником этнополитического конфликта может послужить любой из аспектов социальной жизни (конфликты могут быть экономическими, социальными, классовыми, внешнеи внутриполитическими, правовыми, территориальными, межнациональными, языковыми, продовольственными, трудовыми, словом, возникнуть практически в любой сфере жизни. Во второй главе необходимо на основе многофакторного подхода, учитывающего совокупность разноуровневых социокультурных факторов, показать возможность рассмотрения этнополитического конфликта в северокавказском регионе, и в частности на территории Чеченской Республики.

ГЛАВА II. ЭТНОПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ В ЧЕЧЕНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ И ЕГО СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ §1. Геополитические факторы конфликта идеологий на Северном Кавказе Этнические конфликты в нашей стране в конце 80-90-х годов ХХ века во многом были резонансом на необходимые, но крайне противоречивые и непоследовательные политико-экономические преобразования, проводившиеся союзным, а затем - российским федеральным центром и не учитывавшие социокультурные и ментальные особенности народов России. Особенно важным такой учёт был бы на Юге России, где проживают народы, принадлежащие к различным культурно-хозяйственным типам, имеющие разные традиции государственности и неодинаковый опыт проживания в едином государстве совместно с другими народами. В результате одной из сторон, переживаемого Россией системного кризиса, стал кризис цивилизационно-культурной идентификации народов Северного Кавказа. Поскольку этнополитические процессы, протекающие в современном мире, в современной науке часто рассматриваются как инструмент в геополитическом противостоянии региональных цивилизационных центров, то осознание геополитического положения Юга России, оценка геостратегических приоритетов страны в целом, является непременным условием преодоления кризиса цивилизационной и социокультурной идентичности северокавказского региона. Дискредитация социалистической привела к идеологии, составлявшей цивилизационномировоззренческую основу системной целостности советского народа как наднациональной общности, сегментации культурного пространства бывшего СССР. Новая социокультурная ситуация современного этапа развития общества сделала невозможной монополизацию политической системы одной идеологией и создание единой национальногосударственной идеологии: «дискредитация марксизма-ленинизма как объединяющей идеологии, а также универсалистских идеологий как таковых привела к выдвижению на первый план националистических и этнократических доктрин и соответствующих движений»167. Поскольку федеральная власть утратила инициативу в поле производства идеологической продукции, то, как следствие, во многих звеньях региональной власти, оказавшейся вне поля общезначимых символических значений или высших смыслов, на которых строились классические идеологии, имеет место тенденция присвоения властных полномочий частными лицами, имеющих те или иные влиятельные позиции в социальной структуре. На Кавказе указанные процессы имеют большую специфику, которая все отчетливее проявляется в содержании традиционной восточной общности, которая восстанавливает традиционный тип общественного поведения людей, традиционные способы организации власти. «Несомненно, у каждого народа есть такие обычаи и традиции, которые следует учитывать в национальной политике. К ним можно отнести и ношение оружия как часть верхней одежды у многих кавказских народов, и свадебные ритуалы, и разное отношение к смерти, специфическая система семейных отношений и место женщины в них и т.д.»168. Поскольку фундаментальные компоненты национальной культуры оказывают все большее влияние на формирование системы политических убеждений и политической идеологии в Глухова А.В. Красова Е.Ю. Политико-психологические контроверзы этнических конфликтов / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.41. 168 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – с.416.

целом, то этническая принадлежность оказывается сильнейшим, и одновременно наиболее общепринятым и легитимированным индикатором различий. Индивиду крайне сложно сменить сопутствующие этничности признаки (часть или все ниже перечисленные), такие как язык, нарицательное имя, миф об общем происхождении, привязанность к определенной территории, религию, общую систему ценностей, известную групповую солидарность. Сами по себе глубокие различия не таят никакой опасности, однако, экстремисты националистического толка «не ограничиваются констатацией этих реально существующих фактов – они вносят сюда оценочный момент, когда отношения между поколениями, в семье, манера обращения, употребление в пище тех или иных продуктов становятся характеристикой нечистоплотности, неразборчивости и ущербности тех или иных народов»169. Сознательное генерирование этнополитических конфликтов увеличивает рост числа его участников, потенцирующих свой политический капитал, упрочивающих свое политическое влияние: «Начиная со второй половины 1980-х гг. в России наблюдался лавинообразный распад единой национальной идеологии, ее фрагментации и замена на целую мозаику микроидеологий, вырабатываемых самыми различными (прежде всего) этническими группами. Это не составляло специфику только нашей страны, а отражало глобальное явление, охватившее мир в последние десятилетия и получившее название постмодернизма… В результате современная духовная и политическая жизнь общества теряет прежнюю идеологическую однородность, заставляя человека искать свою нишу в этом мире плюрализма»170. В геополитическом плане, по нашему мнению, проблема 169 заключается в том, что этнические группы, наиболее Там же. Иванова С.Ю. Мультикультурализм: идеология и политика социальной и этнокультурной стабильности полиэтнических обществ. / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.200.

последовательные в своих претензиях, вознаграждаются теми региональными геополитическими центрами, которые заинтересованы в распространении своего влияния на сопредельные территориально-культурные образования. В многонациональном предпосылкой этнической и группы государстве оправдывать эти свои процессы легитимацией служат для культурной определенной «Для политико-правовой экстремистские действия.

понимания природы конфликта важным является то, что с ростом этнического самосознания существенно меняются мотивы деятельности людей. На первичном уровне И развития тогда в превалируют мотивы самовыражения, выдвигаются самоутверждения. этноконфликтной ситуации требования моноидеологического характера, направленные на единообразие образцов культуры - исключительности языка и религии, политических привилегий для данного этноса и т.п.»171. В этом случае можно вычленить совокупность тех черт, которые придают этнической идеологии негативный характер: «сочетание традиций и инноваций всегда более легко осуществимо в рамках идеологического производства, чем в ходе общественной практики. При этом легкость в оперировании понятиями архаики и модерна в рамках конкретной идеологической конструкции может привести к исчезновению из нее положительного содержания вообще, вытесненного в ходе поиска приемлемого синтеза «своего» и «чужого» взаимоисключающими друг друга идеологическими постулатами»172. В годы кризисов, войн и иных общественных потрясений этническое сознание в своем стремлении понять происходящее Глухова А.В. Красова Е.Ю. Политико-психологические контроверзы этнических конфликтов / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.44. 172 Уланов В.П. Полифония этнонациональных идеологий: в поисках «культурной» модели модернизации / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.316.

неизменно обращается к традиционным смыслообразующим категориям. Особенно привлекательными оказываются ранее отвергнутые формы мышления и стереотипы поведения, определяющие на предыдущих этапах политическую культуру народа. Возрождение же традиционных форм и смыслов политической деятельности принимает более жесткий и радикальный характер и в связи с процессами глобализации: «Реакцией на столь агрессивное воздействие современной глобализации и ее проводников на социокультурную сферу жизни различных этносов и регионов, к счастью, выступает не только растущая тревога, но и реальное сопротивление. В ряде цивилизаций (исламской, индийской, китайской), как констатируют аналитики, возникла сильная тенденция к отстаиванию своей самобытности, опирающаяся на культурное достояние в его символической, ценностной и институциональной формах»173. В политической жизни проблема противостояния универсальной идеологии сменяется проблемой противостояния универсальной цивилизации. Процесс глобализации как продукт западной цивилизации и, в определенном смысле, объективный процесс несет в себе и деструктивные тенденции, особенно для социокультурной структуры, сложившейся в иных цивилизациях и регионах. Б. Ерасов отмечает, что под воздействием современной глобализации «в собственно цивилизационном плане отмене или изъятию подлежит вся культура и история народа с его накопленным опытом, сложившимися структурами общения, жизненными устремлениями, представлениями о мире и о себе. Насильственная смена ценностей, норм и смыслов часто ведет к ниспровержению прежней символики, на которой в значительной степени Степанов Е.И. Регионализация этноконфликтологии в России как альтернатива современному глобализму // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – МоскваСтаврополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. держалось общество»174. В результате возникает целый спектр идеологий на основе геополитических доктрин: «стремление сокрушить все прежние принципы и традиции общежития различных этносов, накопленные прежними поколениями, в интересах якобы выстраивания «новой системы глобальной регуляции» усугубляется в российской действительности поддержкой западными институтами движений этнических меньшинств в ущерб более крупным геокультурным единицам национального, конфессионального или цивилизационного плана»175. В геополитическом отношении Кавказ рассматривается далеко не однозначно. Современная культура Северного Кавказа исторически сформировалась в результате сложного взаимодействия кавказской горской, исламской и русской (российской) цивилизаций и культур, модернизационных процессов ХХ века. Каждая геополитическая концепция содержит в себе совершенно определенную иерархию ценностей, на основе которых и формируются частные политические идеологии, которые используются различными клановыми группами для достижения своих целей, прежде всего – власти. С позиций постмодернизма за властью не стоит никакой высший социальный, исторический или нравственный смысл, поскольку она представляет или защищает лишь свои собственные интересы – интересы тех, кто устроился во власти. «Постмодернистская ситуация, собственно, и означает, что классическая презумпция, заставляющая рассматривать власть как превращенную форму той или иной «высшей необходимости», больше никого не убеждает: ни самих властвующих, ни подвластных»176. В этих условиях Цит. по: Степанов Е.И. Регионализация этноконфликтологии в России как альтернатива современному глобализму // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – МоскваСтаврополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.292. 175 Там же – С.294. 176 Панарин А.С. Политология. М., 1997. – С. 103.

тенденции глобализации, борьба за установление однополярного мира и стремления народов к воссозданию многополярного мира оказывают непосредственное влияние на поиск народами России, включая и Северный Кавказ, своей идентичности177. Кавказ - это регион, где обозначились барьер и в то же время многовековое взаимодействие христианства, в первую очередь православия, ислама и буддизма;

здесь проходили доминантные торговые пути. С точки зрения геополитики, Кавказ стоит на рубеже океанического и континентального миров, поэтому данный регион всегда оказывался в центре борьбы между великими державами древности, средневековья и нового времени, которые стремились реализовать не только свои военно-стратегические и экономические интересы, но и распространить свои цивилизационно-культурные, ценностные системы. В науке принято говорить о палеокавказской общности народов региона, т.е. наличии кавказского субстрата, который лежит в основе кавказской языковой семьи178. Правда, ряд исследователей (Г.А. Климов и др.179) ставят под сомнение генетическое родство всех кавказских языков, обращают внимание не на изолированность, а близость иберийско-кавказских языков индоевропейским. Дополнительные аргументы в пользу этой точки зрения дают адыго-славянские (М.В. Федорова) и вайнахо-славянские (А.Д. Вагапов)180 древнейшие языковые параллели, что позволяет авторам ставить вопрос о более широкой языковой общности – евразийской181. Для анализа специфики геополитического статуса Северного Кавказа применяется также методология, разработанная в рамках теории локальных Кавказ: проблемы геополитики и национально-государственные интересы России. Ростов н/Д, 1999. 178 См.: Гасанов М. Р. Палеокавказская этническая общность и проблема происхождения народов Дагестана. Махачкала, 1994.

177 179 Там же.

См.: Вагапов А. Д. Славяно-нахские лексические параллели. Грозный, 1994;

и др. 181 Николаева Н. А., Сафронов В. А. Истоки славянской и евразийской мифологии. М., 1999.

цивилизаций, признающей полицентричность всемирно-исторического процесса, под которыми понимается развивающийся, но устойчивый в своих основных типологических чертах и архетипах духовный, социокультурный и хозяйственный этнорегиональный комплекс. Его систематизирующие факторы: религиозно-нравственное мировоззрение, система экзистенциальных ценностей и табуирования, природно-ландшафтные условия и способы хозяйствования, формы государственно-политической Они проявляются в организации, самоуправления и правоотношений. определенных пространственно временных рамках уникально, разновекторно, получают различную иерархию, что и находит выражение в рождении и развитии самобытных региональных цивилизаций, индивидуальность которых заключается, прежде всего, в особенностях мышления, восприятия окружающей среды, действительности, способах ее отображения, в ценностных приоритетах, характере труда и социальной практики. В 1990-е годы обозначились первые шаги применения цивилизационного подхода к истории Кавказа, при сохранении традиций системного анализа, характерного для исследований в рамках формационной методологии. Р.Г. Абдулатипов, Г.У. Кцоева и другие идеологи «Кавказского дома»182 попытались обосновать гипотезу о «кавказской цивилизации», «едином кавказском суперэтносе», основанных на общей исторической ментальности. Согласно данной концепции горские народы Кавказа, испытав воздействие различных цивилизаций, религий и культур, создают к XV - XVI вв. кавказскую горскую цивилизацию183, характеризующуюся полиэтничностью, религиозным синкретизмом (синтезом местного язычества с элементами христианства и различными течениями ислама);

сочетанием высокогорья, предгорий и равнин, которое определяет взаимосвязь террасного земледелия, альпийского Абдулатипов Р. Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность // Научная мысль Кавказа. 1995. № 1;

Кцоева Г.У. Кавказский суперэтнос // Эхо Кавказа. 1994.- № скотоводства и наездничества;

психологическими чертами, закрепленными в своеобразных этических горских кодексах, преобладанием негосударственных форм самоорганизации. Термин «кавказская горская цивилизация» отличен от термина «северокавказская», так как пространственно она охватывает некоторые районы Закавказья, корреспондируется с горскими анклавами в других регионах мира, но отличается от них, прежде всего, своими нравственноэтическими кодексами (адыгэ хабзэ, апсуара, намис и др.). Концепцию северокавказской цивилизации, проблему ее типологии развивают А.А. Аникеев и др184. На протяжении истории существовали различные альтернативы трансформации кавказской горской цивилизации, поскольку пространство Северного Кавказа (включая Предкавказье) было контактной зоной кавказской горской цивилизации как с кочевым миром, так и с русской православной цивилизацией. Но горские народы ходом исторического развития оказались втянутыми в глобальное противостояние и атлантистской империи Англии, и континентальной Российской империи, а также Франции, Германии, которые в разные периоды оспаривали гегемонию России в этом регионе. Роль буфера между этими соперниками безуспешно пыталась играть Османская империя. «С незапамятных времен Кавказ рассматривался как один из важнейших геостратегических регионов, отделяющих Восточную Европу от азиатских степей, православие от ислама, как барьер между Византийской, Османской, Персидской и Российской империями и арена борьбы империй и межнациональных конфликтов»185.

Черноус В. В. К вопросу о горской цивилизации // Россия в XIX - начале XX вв. Ростов н/Д, 1992. 184 Аникеев А. А., Крикунов В. П., Невская В. П. Северокавказская цивилизация: проблемы типологии // Актуальные проблемы историографии и методологии истории. Ставрополь. 1997;

Северокавказская цивилизация: история, культура, экономика, социология, философия. I-II. Пятигорск, 1996;

Северокавказская цивилизация: вчера, сегодня, завтра. Пятигорск, 1998;

и др. 185 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. М.,2001. – С.10.

К началу XX в. Северный Кавказ был в значительной степени интегрирован в социокультурную систему Российской империи. В советский период можно говорить о северокавказской (южнорусской) субцивилизации в рамках советской модели индустриального общества186. Тем не менее, Кавказская горская цивилизация по системообразующим факторам была типологически отличной от русской187. Последняя определялась православным типом духовности и экзистенциальными ценностями (что делало комплиментарными отношения с армянами, грузинами и большей частью осетин), равнинными природно-ландшафтными условиями, относительно суровым как климатом, общинно-артельными формой национальной формами хозяйственной не деятельности в условиях мобилизационного типа развития, государственностью доминантной самоорганизации, абсолютизирующей формальный закон. В XVI-XVII вв. их диалог носил ознакомительный и технологически взаимообогащающий характер. Важную роль в диалоге играло казачество, через которое обе цивилизации как бы «вплавлялись» друг в друга188. Как отметил X. Сохроков, «если отбросить обиды и попытаться беспристрастно взглянуть в глубь веков, то можно заметить сознательный и добровольный выбор наших предков, искавших защиты у московских правителей, геополитически представлявших в те времена одну из самых мощных в материальном и культурном плане цивилизаций»189. В XVIII первой половине XIX в. русская цивилизация стала ядром полиэтнической, поликонфессиональной (православно-мусульманской при доминировании православия) трансрегиональной российской цивилизации. При широком См.: подробнее: Черноус В. В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно цивилизационного диалога // Научная мысль Кавказа, 1999.- № 3. 187 См. подробнее: Патракова В. Ф., Черноус В. В. Русская (российская) цивилизация // Российская историческая политология. Ростов н/Д, 1998. 188 Черноус В. В. Роль казачества в диалоге русской и кавказской горской цивилизаций // Россия: прошлые, сегодняшние реалии и перспективы развития. Новочеркасск, 1994. 189 Сохроков X. Живая судьба народов // Эльбрус (Нальчик). 1999.- № 2.- С.6.

распространении языковой ассимиляции, которая по существу сделала регион двуязычным, более глубокое проникновение не произошло, в местный уровень быт русских этнокультурных стандартов хотя культурных заимствований и взаимовлияний остается высоким и будет сохраняться в будущем. Именно присутствие российской (русской) культуры в регионе определяет во многом общие культурные черты. Северный Кавказ в результате вхождения в состав российского государства и участия в его культурном диалоге, в том числе с русским языком и культурой обрел черты той общности, которые позволяют говорить о нем как об историко-культурном, а не только экономико-географическом регионе. Нынешние трудности на Северном Кавказе усугубляются тем обстоятельством, что исторически Россия, точнее русскоязычная российская культура утрачивает в этом регионе безраздельное доминирование, что по существу означает конец однозначной «русификации» и «европеизации». «В отличие от западной христианской базирующейся на единой для нее историко-культурной и религиозной инфраструктуре, многообразие и разломы коренятся в самой инфраструктуре кавказского культурно-цивилизационного круга»190. Этнический национализм, стимулируемый в таком сложном культурноцивилизационном пространстве международными юристами и политическими философами из различных фондов и гуманитарных миссий, действительно является мощным дестабилизирующим обстановку в стране фактором. Выделяя «чеченский фактор» в общерегиональном проблемном контексте, В.А. Тишков говорит: «Именно здесь проявился феномен массового выхода части населения из правового пространства и возник район вооруженного сепаратизма, неконтролируемый российскими властями. Именно тут радикальный этнический национализм и религиозный экстремизм обрели откровенно Гаджиев К.С. Указ. соч. – С.41.

насильственные и варварские формы, бросив вызов не только государству, но и общественным устоям, традиции и ценностям местного населения»191. В культурном пространстве Северного Кавказа более значимыми становятся как местные этнические культуры, так и культурные мировые системы, связанные с исламской или «восточной» традицией. «Такая политика имела своим результатом кризис русского национального самосознания. В результате сформировалась генерация «россиянцев», страдающих комплексом государственной и национальной неполноценности, лишенных патриотизма, оторванных от своих корней, готовых практически к принятию любого вида асоциальной деятельности. Создание отталкивающего образа России и русского народа, а их культуры как вторичной, якобы своего рода лишь ретранслятора европейской в полиэтническом государстве не могло не носить деструктивного характера. Если ранее принадлежность к великой супердержаве и ее достижениям в разных сферах деятельности, культуре была предметом гордости всех народов, в том числе Северного Кавказа, то теперь объективно возникла потребность дистанцироваться от «не престижной», тупиковой социокультурной системы и ее влияния как условия этнического самосохранения»192. Нахождение Чечни, других точек Северного Кавказа и Закавказья в «сейсмически активной зоне», между мощными Североевразийской и Западноазиатской геополитическими платами, предполагает постоянную, пульсирующую конкуренцию России, Турции, Персии, других субъектов Пути мира на Северном Кавказе. Независимый экспертный доклад под редакцией В.А. Тишкова. М., 1999.- С.7. 192 Черноус В.В. Социально-политический процесс на Юге России: от вспышки ксенофобии к регенерации этнокультурного взаимодействия и осознанного единого гражданства // Ксенофобия на юге России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления / Южнороссийское обозрение Центра системных региональных исследований и прогнозирования ИППК при РГУ. Вып. 6. Отв. редактор В.В. Черноус – Ростов-на-Дону: Издательство СКНЦ ВШ, 2002. - С. отношений за преобладание в этом регионе. Однако «уход» из этого региона России предполагает (при резком безусловном росте междоусобиц) вовсе не «свободный» статус его обитателей, но переход под геополитический контроль новых растущих центров силы в лице тех же Анкары и Тегерана. На сегодняшний день «идеальная цель Турции состоит в том, чтобы объединить вокруг себя все новые тюркоязычные страны для реализации идей пантюркизма и создать более или менее дееспособный противовес российскому влиянию в Кавказо-Каспийском регионе и Центральной Азии»193. Теократический характер Саудовского государства, состав и взгляды его правящей элиты, процесс принятия решений и возможности расходования огромных денежных средств, также превращают Саудовскую Аравию в одного из ведущих международных «игроков» на российском Северном Кавказе. Как отмечал Р. Джабаров, «в 1992-1994 годах на территории Чечни, КабардиноБалкарии, Карачаево-Черкесии, Башкирии и Дагестана саудовские организации через созданные ими структуры приступили к открытию целой сети подпольных полувоенных лагерей якобы для изучения основ мусульманской религии. На самом же деле в лагерях осуществлялась интенсивная идеологическая и военная подготовка молодежи – «будущих защитников ислама»… Эти лагеря в скором времени под руководством иностранных миссионеров и инструкторов превратились в центры по подготовке исламских боевиков»194. Смысл их активности состоит в том, чтобы превратить российский Северный Кавказ в составную часть мусульманского мира, а в геополитическом отношении включить ее в «расширенный Ближний и Средний Восток». Попытки реализации этой цели представляют в настоящее время и в перспективе наиболее серьезную угрозу национальным интересам России, стабильности и миру на Северном Кавказе. «В результате чеченское общество Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. М.,2001. – С. оказалось (вернее, позволило себя сделать) заложником крайне малой части «протагонистов насильственного сценария» и довольно мощной когорты участников новых геополитических соперничеств, осуществляющих глобальную «декоммунизацию», а также «доисламизацию», «деколонизацию» и борьбу против «последней империи»195. Интерпретация чеченского кризиса как проявления национально-освободительного движения чеченского народа и как попытки его подавления имперскими силами была и остается популярной как части российских, так и подавляющего большинства зарубежных экспертов. «Сыграв, несомненно, свою весьма негативную роль в этом процессе, данная идеология, тем не менее, должна быть оценена, по нашему мнению, лишь как фактор, усугубивший собственные ошибочные – особенно с позиций обеспечения процесса демократизации общественных процессов и отношений в России – действия основных и непосредственных инициаторов и участников чеченских событий»196. По оценке директора Института этнологии и антропологии РАН В. Тишкова, жесткое «возрождение» чеченства наступило в условиях глубоких общественных трансформаций последнего времени. «Оно происходило в драматической и фантастической (мифологизированной) формах, сконструированных из доступного историко-этнографического материала (чаще всего малодостоверного), литературных и паранаучных фантазий и намеренных политических предписаний. Чеченство стало не просто первичной идентичностью, но и особой ролью, замешанной на нескольких элементах: а) националистическом нарциссизме, б) комплексе жертвенности (виктимизации) Цит. по: Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. М.,2001. – С.258. Степанов Е.И. Уроки вооруженного конфликта в Чечне: глобальный и региональный аспекты / Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.108. 196 Там же.-С. 194 и в мессианской идее «гробовщиков империи», «освободителей Кавказа» и «авангарда исламизма»197. Риторика самоопределения была и остается основным эмоциональным и политическим аргументом для дальнейшего процесса «освобождения Кавказа»: «После первой чеченской войны в чеченском командовании наметился политический раскол. Часть полевых командиров не хотела прекращать вооруженные действия и предпочитала вариант экспорта «освободительной революции» на весь Северный Кавказ. За этим стояла идея, что Чечня может добиться полной независимости только после освобождения всего Северного Кавказа и получения выхода к двум морям – Каспийскому и Черному»198. Но в случае гипотетического обретения независимости Чечня с большой степенью вероятности превратилась бы в инфраструктурный тупик. В этом случае очень многое теряет не только Россия - теряет в первую очередь Северный Кавказ. Он, возможно, навсегда выбывает из числа значимых инфраструктурных коридоров на новом формирующемся «южном» маршруте Европа – Азия: «Что касается Кавказо-Каспийского региона, то вслед за нефтью и газом одним из главных его ресурсов становится выгодное географическое положение, обеспечивающее ему возможность быть транспортным коридором, связывающим Европу с Азией, Запад с Востоком»199. Транспортные линии, в том числе трубопроводы, нефть и газ из Прикаспия, Центральной Азии, товарные потоки пойдут по другим маршрутам. А в Чечне очень многие не безосновательно связывают надежды на благополучное будущее именно с прохождением по территории республики «трубы»: «В вопросе о выборе наиболее приемлемых маршрутов транспортировки Бабин И.А. Миростроительство в контексте культуры мира / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.252. 198 Степанов Е.И. Указ соч. – С.108. 199 Гаджиев К.С. Указ. соч. – С.425.

каспийской нефти столкнулось множество интересов. В конечном счете, обозначились три направления, по которым нефть потечет на мировые рынки. Это, во-первых, северное направление через территорию России, во-вторых, западное направление через территорию Грузии, Турции и Ирана, в-третьих, южное направление по территории Ирана, Афганистана и Пакистана»200. В результате выигрывают Турция, частично страны Закавказья и во многом Иран. Послевоенный чеченский национализм также остался этническим по своей сути: «если раньше он был основан на идеологии приниженности – «исторической несправедливости», коллективной травме депортации и дискриминации, то теперь – на идеях превосходства, т.е. стал национализмом шовинистического толка. Он не утратил своей «антиимперской» формы, но дополнительно обрел идеи религиозного экстремизма и исключительности»201. Политические представления чеченских лидеров являются лишь поводом для этнической мобилизации, и служат целям, которые формируются далеко за пределами самой Чечни: «Согласно концепции радикального вайнахского мессианизма, историческое предназначение чеченского народа усматривается в том, что он призван зажечь «огонь свободы», повести за собой остальные кавказские народы, объединив их вокруг себя и под лозунгами религиозной кровнородственной, идентичности»202. Поскольку современный Кавказ – регион, где в настоящее время активизируются геополитические конфликты, которые увязывают с высоким уровнем социальных противоречий в сфере национально-государственного Там же. – С.425-426 Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны). – М.: Наука. 2001. – С.22. 202 Вартумян А.А. Развитие политического процесса и проблемы южнороссийской конфликтологии / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.313.

200 культурно-психологической устройства, то значимым фактором является также то, что в данном регионе активно контактируют этносы различных социокультурных типов и различных конфессиональных ориентаций (прежде всего христианства и ислама). При этом всё чаще ислам для рассматривается кавказских как специфическая как важнейший мобилизационная фактор нового идеология народов, национального самосознания, как основание для создания самостоятельных государственных образований. «В создавшейся на Кавказе после распада СССР ситуации внимание наблюдателей и исследователей привлекают прежде всего место и роль ислама как одного из факторов, определяющих геополитическое положение во всем южном направлении внешнеполитической стратегии России»203. В данном контексте резко повышается значение объективной рефлексии культурного статуса ислама в единстве с традиционными основаниями национального самосознания. Это обстоятельство (религия в единстве с традиционной культурой), все чаще рассматривают, как основную причину этнического экстремизма не только на Кавказе: «Мусульманские страны обладают огромными экономическими и финансовыми ресурсами. За последние десятилетия они создали целый ряд правительственных и неправительственных организаций, крупнейшей из которых является Организация Исламская конференция (ОИК). Действуют Исламский банк развития, Исламский фонд развития и др. В дополнение к этому следует учесть также тот факт, что на исламский мир работает демографический фактор»204. Относительно природы национализма в западной литературе распространен подход, согласно которому существует два типа наций «этнические» и «гражданские». В первом случае речь идет о восточном типе национализма, основанном на «народном духе», культуре и общем Гаджиев К.С. Указ соч. - С.255.

происхождении. Ему присущи идеалистические и мессианские устремления. Во втором случае можно говорить о «рациональном», «гражданском» национализме, основанном третьим сословием на ценностях политического и экономического характера. В. Коротеева, анализируя взгляды Г. Гердера, Х. Кона, Л. Гринфельд, Р. Брубейкера и Э. Смита, показывает базовое различение «этнических» и «гражданских» «национализмов». Согласно этой схеме «этнический» национализм распространен в Азии. В его основе лежит замедленное экономическое развитие и связанный с этим комплекс неполноценности, который компенсируется через идеи этнической избранности, «особого пути» и мессианизма. Гражданский же национализм порождается свободными выбором и «предполагает моральное и политическое первенство индивида»205. Становление европейских наций происходило в религиозно индифферентном виде: «Не антирелигиозный и не неорелигиозный, а иррелигиозный характер Вестфальского мира 1648 г., придавший новый облик и значение европейскому нормативному порядку, создал идейное, а позднее и политическое пространство для появления и легитимного существования центра между любыми возможными противоположностями, возникавшими в лоне европейской цивилизации, - религиозным фундаментализмом и секуляризмом, консерватизмом и радикализмом, космополитизмом и рационализмом, капиталом и трудом»206. Таким образом, в Европе соглашение между католиками и протестантами впервые открыло то, что политика может быть не воспитанием и практикой добродетели, не реализацией идеи «благой» жизни, а собственно технологией улаживания конфликтов, абстрагирующейся от Там же. Коротеева В. Существуют ли общепризнанные истины о национализме? // Pro et contra. 1997. Т.2 - № 3. - С. 188. 206 Капустин Б.Г. Мораль и политика в западноевропейской политической философии / От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политической философии). М., 1994. – С. 7.

204 религиозных ценностей. Политическая проблема становилась технологической, а политическая деятельность представлялась европейцам чем-то таким, что заключает свои нормы лишь в себе. Таким образом, субъектом политики в Западной Европе является государство как нация. Коллективистский этнический национализм, коренящийся в глубоком комплексе неполноценности, поощряющем веру в то, что уникальность нации следует искать вовсе не в ее достижениях, а в самой сущности – это национализм азиатского типа. «В связи с актуализацией проблемы этнических противоречий и конфликтов исследователи обратили внимание на то, что «западный» и «восточный» «национализмы» имеют серьезные типологические различия. Первый сопутствовал буржуазным революциям и успешному процессу формирования сильных наций-государств. Второй же проявился в обществах, которые в основном не проходили данную стадию политической модернизации и идентифицировались на культурной основе. При этом природа западного национализма эндогенна: он возник вследствие успешного преодоления внутренних препятствий, мешающих суверенитету (например, политики родовой знати), его социальным субъектом было третье сословие, преимущественно буржуазия. Восточный же национализм, напротив, являлся порождением экзогенных факторов, поскольку служил обоснованием борьбы против внешнего, чужеземного правления (турецкого, габсбургского или российско-советского). Главным его носителем, особенно в переходных процессах конца ХХ века, выступает интеллигенция (творческие работники, студенчество, духовенство) как представители среднего класса. Это существенным образом повлияло на то, что восточный национализм в большей степени обуславливается этническими факторами, чем его предшественник на Западе»207. Б. Андерсон в работе «Воображаемые сообщества», выявляя специфику национализма, пишет: «Я вовсе не утверждаю (нет необходимости об этом и говорить), будто появление национализма к концу XVIII в. было «произведено» эрозией религиозных убеждений или будто сама эта эрозия не требует сложного объяснения. Не имея в виду и того, что национализм каким-либо образом исторически «сменяет» религию. Я всего лишь предполагаю, что для понимания национализма следует связывать его не с принимаемыми на уровне самосознания политическими идеологиями, а с широкими культурными системами, которые ему предшествовали и из которых – а вместе с тем и в противовес которым – он появился»208. Андерсон проводит мысль, что национализм (в нашем случае «восточный») это скорее не идеология в классическом европейском смысле: «На мой взгляд, все станет намного проще, если трактовать его так, как если бы он стоял в одном ряду с «родством» и «религией», а не «либерализмом» взгляд на или «фашизмом»209. связан с По мнению В. Коротеевой, подобный этничность попытками «либерального сознания» выработать четкую собственную позицию перед лицом усиливающихся глобальных националистических тенденций. В итоге это выливается в попытки отделить более приемлемые формы национализма от менее приемлемых. В свою очередь «Миф гражданской нации» порождает понятие «либерального «сторонников национализма», либеральной направленное традиции к на преодоление стремления «коллективисткой» Глухова А.В. Красова Е.Ю. Политико-психологические контроверзы этнических конфликтов / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.41-42. 208 Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. – М., 2001, - С.35. 209 Там же - С.30.

доктрине, возводящей ее национальную принадлежность в ранг основных ценностей индивида»210. В целом же в западных социальных науках и общественном мнении все отчетливей проявляется тенденция к отказу от положительного восприятия «гражданского национализма». По мнению автора настоящего исследования, в современный период становления новых отношений между этносом, религией и государством и образования более или менее устойчивых социальных форм этих отношений именно этнос неизбежно становится субъектом религии. Говоря об этносе как о субъекте религии в меняющемся контексте такого региона как Северный Кавказ и учитывая его необычайное религиозно-культурно-этническое разнообразие, следует отметить такую черту этноса, как его относительную устойчивость в рамках корреляции «этнос – религия». «Немаловажную роль в формировании нации и национальной идеи играет религия. Ирония состоит в том, что мировые религии в силу своей универсальности призваны стирать этнические, языковые, политические и иные различия между людьми и народами. Но, тем не менее, факты говорят о существовании определенной связи между религией и национальным самосознанием»211. Как термин самосознания или самоидентификации, этнос является потенциальным субъектом религии, но не обязательно ее актуальным субъектом, что приобретает особое значение в регионах, отмеченных религиозным многообразием, и что особенно важно учитывать в прогнозах динамики религиозной жизни региона. Именно в этом смысле возможно говорить о «религиозном потенциале» отдельных этносов. В этносе в его отношении к религии можно видеть такой случай самосознания (одновременно и религиозного, и этнического), который в каждой данной исторической ситуации и, в каждом данном месте исключает другие способы Коротеева В. Существуют ли общепризнанные истины о национализме? // Pro et contra. 1997. Т.2 - № 3. - С. 196. 211 Гаджиев К.С. Указ соч. - С.255.

самоидентификации: «в определенных ситуациях тот или иной народ избирает этническую религию, чувствуя свое отличие от соседних народов и государств. Например, Иран сохранял свою идентичность в отношении окружающих народов и стран, сначала оставаясь приверженным зороастризму, а затем, после обращения в ислам, разработав собственную – шиитскую версию»212. Новые отношения между религией и этносом, которые складываются в ХХ веке, отношения настолько новые, что было бы методологически неверно их описывать как с точки зрения традиционной западноевропейской модели, так и с точки зрения, еще не сформулированной, новой российской модели. Этнос на Северном Кавказе фактически стал субъектом и заложником религиозного самосознания. «Исламский экстремизм» и «исламский терроризм» зачастую подпитывается архаичными формами социального поведения горских народов, такими как абречество, обычай кровной мести и т.п.. Все эти факторы в значительной степени укрепляют позиции исламизма, одновременно используя его идеологические конструкты для оправдания своей политической практики и мобилизации верующих на джихад против «неверных». «Различают три толкования джихада. Во-первых, «большой джихад», означающий борьбу каждого отдельно взятого верующего с самим с собой, против собственного внутреннего врага, против собственных страстей, наклонностей, пороков…Во-вторых, «внутренний малый джихад», то есть война в самом исламском мире (дар эльислам), имеющая своей целью борьбу против врагов в пределах самой общины верующих мусульман или, иначе говоря, против вероотступников… И, наконец, в-третьих, «внешний малый джихад», направленный против неверных во внешнем мире, за пределами самого исламского мира, Там же. - С.254.

составляющем дар эль-харб, или «сферу войны»213. Иными словами, мы считаем, что и отличительной блокируется особенностью с терроризмом религиозно-политического национально-этнической терроризма в регионе выступает то обстоятельство, что он теснейшим образом переплетается направленности, который нередко использует «исламское» прикрытие, а трансформация идейно-политической базы, форм и методов деятельности радикальных исламистов в немалой степени происходит под внешним воздействием. Проблема взаимоотношения религии и этноса в идеологическом процессе зачастую носит противоречивый характер - существуют две ведущие и, не согласующиеся между собой, объединительные тенденции в геополитике региона - панисламистская и пантюркистская. Вряд ли они могут реализоваться, поскольку традиционно конкурируют между собой. Тем не менее, даже попытки их осуществления способны создавать, и создают принципиально новые силовые величины в обширном регионе и оказывают влияние на мировую политику. Панисламизм апеллирует к наднациональному уровню, а «мусульманский национализм», который лежит в основе пантюркизма, собственно к национальному. Сторонники теории исламской солидарности из организации «Братья мусульмане» в Иране, Саудовской Аравии призывают всех мусульман объединиться вне национальных рамок, тогда как идеологи «мусульманского национализма» в лице Турции, Ирака, отчасти Ливии выступают за обособление мусульман региона на этнорелигиозной основе и выделение данной общины в самостоятельное государственно-политическое образование. В основе теории пантюркизма лежит религиозно-шовинистическая доктрина о создании Великого Турана. Ее тремя основополагающими постулатами являются объединение народов по их этнической принадлежности Гаджиев К.С. Указ соч.. - С.263.

к тюркам, приверженность исламу, а также общность языка, исторической культуры и восточного менталитета. «На политическую жизнь Чечни все более растущее влияние оказывают разного рода радикальные исламские организации, такие, как «Братья мусульмане», «Джаамат ислами», Исламская молодежь» и др., получавшие щедрую финансовую и другую материальную поддержку от саудовских, пакистанских, ливанских и иных организаций»214. Это означает, что в республике обозначился в то время курс на «построение безнационального исламского государства». Вероятно, не лишены оснований доводы тех авторов, по мнению которых руководители Чеченской Республики для идеологического укрепления своих позиций «вступили в политический флирт с отдельными руководителями суфийских общин кадырийского тариката»215. Это привело к фактическому расколу в среде верующих на два конфликтующих лагеря – приверженцев традиционных толкований и различных вариантов фундаментализма, прежде всего ваххабизма. Идейные установки этого течения были сформулированы богословом и правоведом М. Ибн Абдул-Ваххабом ат-Тамими, родившемся в 1703 году в центральной части Аравийского полуострова. «Его проповеди, с которыми он стал выступать с конца 30-х годов XVIII в., отличались крайней нетерпимостью ко всем нововведениям в исламе и проникновению в него национальных религиозно-обрядовых традиций вроде культа святых, культа предков, почитания святых мест и т.п.»216. Духовный эгалитаризм ваххабитов, проповедующих равенство верующих перед Аллахом, естественным образом сочетается в их учении с призывами к социальному равенству и справедливости, что и послужило эффективным средством мобилизации на борьбу против несправедливости и беззакония:

Там же. - С.263. Цит. по: Гаджиев К.С. Указ соч. - С.259. 216 Гаджиев К.С. Указ. соч. - С.260.

214 Ваххабиты также не признают дервишество и суфийские ордена. Поэтому они называют «муваххидун» («единобожники»), то есть отвергающие любые попытки «придать Аллаху товарищей», поклонение мусульманским святым и героям»217. Если ваххабиты символизируют новый, «исламский порядок», то тарикатисты, несмотря на аналогичные призывы к введению шариатского устройства общества, воспринимаются частью «старого порядка», старой системы. «Тарикат - метод мистического познания в исламе, зародился в Х-ХI веках на Ближнем Востоке. Организационно тарикатское движение опиралось на институт «учитель-ученик». Центральной фигурой был наставник, которому беспрекословно подчинялся ученик (мюрид), как единственному проводнику по пути познания истины. На базе этих отношений постепенно сформировалась иерархическая система религиозных школ, которые получили название суфийских братств»218. В целях подтверждения правоты смысла той или иной религиозной ветви и возникают фанатичные, экстремистские направления, которые ради доказательства своей приверженности религиозной доктрине доходят до абсурда и сфера религиозного конфликта расширяется до рамок политической сферы, поскольку «любая реальная политика практически всегда строится на идеологических гибридах и содержит в себе изрядные дозы эклектики. Политики общество, руководствуются в мирное время необходимостью раздираемое действия, а не в чистотой военном идеологических принципов»219. Тем не менее, тейпово-вирдовое чеченское противоречиями, противостоянии с федеральным центром сумело сплотиться посредством идеи мусульманского единства. Этому в существенной степени способствовала Там же. Там же. - С.261. 219 Радаев В. Об истоках и характере консервативного сдвига в российской идеологии. С. 13.

217 ваххабитская доктрина, которая отличается рационализмом и доступностью, обладает четкой, почти неопровержимой внутренней логикой. Декларируя строгое следование буквальным положениям Корана и Сунны, ваххабиты порой весьма умозрительно реконструируют модель «чистого ислама» (особенно ее социально-политические аспекты) на базе избирательного подхода к священным текстам. «В ваххабизме центральное место занимают два системообразующих элемента – такфир и джихад. Суть такфира (от арабского куфр») – обвинение в неверии мусульман (а не представителей других вероисповеданий, которые по самому определению считают кяфирами – неверующими), не согласных с учением ваххабитов, объявленным единственно правильным. Иными словами, всех тех мусульман, которые не приемлют их специфическое толкование ислама, ваххабиты рассматривают в качестве вероотступников»220. Тем не менее, ваххабизм позволяет преодолевать элитарность и замкнутость суфизма, как бы «модернизировать» ислам, очистив его от мистики, суеверий и патриархальных традиций, против которых восстает сознание современного человека. Другой привлекательной чертой ваххабитской идеологии является как ее способность транслировать оболочку протест против традиционных форм социальной организации, поэтому ваххабизм можно рассматривать идеологическую процесса социальной модернизации и выделения индивида из системы клановых связей, до сих пор цементирующих чеченское общество. Быстрое социально-имущественное расслоение людей в последние годы, смещение морально-нравственных ориентиров и нарушение процесса социализации наиболее болезненно сказывается на молодежи, порождая у них протест против устоявшихся, традиционных форм социальной организации. Суфийские братства, органически вплетенные в систему традиционных связей, Гаджиев К.С. Указ. соч.. - С.263.

оказались не способны сыграть роль выразителя подобного протеста. Ваххабитское же требование строгого поклонения одному лишь Аллаху объективно освобождает индивида от власти патриархальных тейповых (родовых) традиций, обеспечивая высшую религиозную санкцию свойственного особенно молодежи стремлению к самостоятельности и самоопределению в рамках новых, современных форм социальной солидарности. Отечественный исследователь И. Севостьянов считает, что «главным действующим лицом в исламском экстремизме является агрессивное мессианство конфессионально-политического толка, нацеленное на слом гражданских обществ мусульманского и сопредельного ему пространств, внешнюю экспансию в форме панисламизма, обострение коллизий вдоль линии соприкосновения религий, прежде всего ислама и христианства»221. Он также полагает, что «исламский экстремизм обслуживает интересы радикальной части исламского мира, используется клерикальными, политическими, экономическими кругами и порой государственными структурами для различного рода «разборок» на мусульманском пространстве и за его пределами»222. Севостьянов в этой связи выделяет наиболее характерные черты исламского экстремизма: непримиримость к гражданскому светскому обществу и стремление к его замене исламским, устроенным по шариату;

недопустимость раздельного существования религии и государства, мечеть и государство должны быть вместе;

отрицание единства глобальной цивилизации наряду с противопоставлением исламской зоны остальному миру;

нетерпимость к международному праву, отрицание таких его ключевых положений, как территориальная целостность, незыблемость государственных границ, и т.д.;

опора на методы дестабилизации ради достижения своих целей при Севостьянов И. "Исламский фундаментализм" и исламский экстремизм - это совсем не одно и то же // Международная жизнь. - 1996. - № 5. - С. 32. 222 Там же.

использовании, где возможно, легальных путей к власти;

готовность союзничать со всеми силами, в первую очередь с национализмом, сепаратизмом и все в большей мере с социальным популизмом 223. Известный отечественный терролог Е.Г. Ляхов, в частности, подчеркивает, что немаловажным отличием терроризма 90-х гг. от терроризма 70-х гг. ХХ в. является его усиливающаяся исламизация, а наиболее питательной средой проявления терроризма в наши дни становится уже не идеология, а национальные, этнические и религиозные интересы, в частности исламский фундаментализм224. Ю.П. Кузнецов считает, что «в целом исламский экстремизм несет ответственность за 80% террористических актов в мире и в конце ХХ в. на мировой арене действовали почти 150 исламских организаций террористической направленности»225. Но причины возникновения этнорелигиозного экстремизма в Чечне кроются не только в этнографии и истории, а прежде всего в современных факторах:

- во-первых, значительная часть чеченцев оказалась подверженной националистической идеологии, к которой добавилась романтика и логика вооруженной борьбы, а затем и «великой победы». Героическая мифология сослужила свою мобилизационную службу в период военных действий, но оказалась беспомощной во время послевоенной реконструкции и бесполезной для налаживания отношений с противоположной стороной конфликта;

- во-вторых, попытка как бы заново построить концепцию чеченской идентичности на основе ислама столкнулась с непреодолимыми препятствиями.

См.: Севостьянов И. "Исламский фундаментализм" и исламский экстремизм - это совсем не одно и то же // Международная жизнь. - 1996. - № 5. - С. 32-33.

224 Цит. по.: Мельков С.А. Исламский фактор и военная политика России. - М.: Изд-во Военного Университета, 2001. - С. 14-15.

Кузнецов Ю.П. Террор как средство политической борьбы экстремистских группировок и некоторых государств. - СПб., 1998. - С. 31.

Активизация в Чечне традиционного ислама суфийских братств происходила среди населения, которое по характеру советского наследия было в значительной мере атеистичным или, по крайней мере, плохо образованным в религиозном плане. Заключающий в себе общегуманистическое и миротворческое начала тарикатистский ислам не смог проявить себя в должной мере. Воинская мифология и враждующие вооруженные группы «подмяли» под себя слабый и разрозненный муфтият. Таким образом, можно сделать вывод о том, что исламский радикализм, как, впрочем, и его крайние формы, не является основным, главным звеном, обусловливающим региональный сепаратизм. Однако он в существенной степени усиливает действие ключевых, в первую очередь социокультурных и политических факторов. В результате этого взаимодействия возникает своеобразный резонанс стратегий социально-политического поведения и религиозно-идеологических предпочтений, который буквально разрушает основы государства. В процессе реорганизации политического пространства России на федеративных началах и по мере децентрализации государственной власти качественно меняется сама сущность региональной политики. Изменившиеся условия требуют новых подходов к региональным проблемам и новых форм воздействия государства на процессы, протекающие в регионах, т.е. необходима своеобразная внутренняя геополитика, учитывающая социокультурные особенности регионального устройства, на основе специально разработанных форм федерализма. В следующем параграфе необходимо проанализировать возможные конституэнты национальной государственности Чеченской Республики и эксплицировать скрытые проблемы федерализма как формы государственного устройства.

§2 Федерализм и национальная государственность Чеченской Республики: особенности этнополитического процесса Понятие «этнополитический процесс», в самом общем виде фиксирует взаимосвязь между политикой и этничностью, которая определяет соответствующую динамику его развития. Как пишут исследователи: «следует отметить отсутствие какой-либо определенности в вопросе о предметном содержании этнополитических процессов. Видимо, это связано с тем, что соответствующее явление еще не В стало объектом полноценного всякое этнополитологического анализа. подобной ситуации терминологическое определение неизбежно носит «рабочий» характер и не может претендовать на строгую концептуальность»226. Так, Д.В. Драгунский под этнополитическим процессом подразумевает «процесс взаимодействия достаточно больших групп населения, каждая из которых характеризуется, с одной стороны, определенно артикулированной этнической идентичностью, а с другой – определенными (реально наличествующими или желаемыми) институтами суверенитета»227. По мнению автора, выражаемые этими группами этнические требования неизбежно становятся политическими, а политические, экономические или другие требования приобретают этническую окраску, при реализации которых используются механизмы этнической мобилизации. Схожей позиции придерживается А.Ю. Коркмазов: «Этнополитический процесс как социальный феномен представляет собой совокупность динамичных, взаимосвязанных действий этносов, направленных на последовательное решение вопросов общественно-политической жизни, в первую очередь власти и государства с Смирнов А.Н. Этнополитические процессы на Северном Кавказе: особенности и основные тенденции. М., 2001. - С.32.

использованием различных способов принятия решений, управления и функционирования»228. На наш взгляд, этнополитический процесс нельзя интерпретировать только лишь как политический срез этнической действительности. В основе этнополитических процессов лежат механизмы адаптации этноса к политическим условиям существования, под которыми можно понимать не только включенность в систему государственнополитических деятельность отношений, любых но и по геополитическую отношению к ситуацию, данному а также внешних сообществу политических сил. Для ряда групп, особенно немногочисленных, характерно стремление не столько к политическому или экономическому, сколько к культурному самоопределению. Таким образом, в определенных условиях можно ожидать активизации групповой этнической идентификации, усиления культурной значимости этнических групп, интенсификации тенденций таких групп к самоопределению в различных формах, вплоть до экстремистских методов. Этнополитические процессы, протекающие в русле социокультурной адаптации, зависят и от того, как различные элементы культуры, социальной и политической структуры адаптируются друг к другу, как взаимодействуют между собой различные трансперсональные аспекты этноса, надэтнические и внеэтнические, вненациональные структуры (религиозные, экономические и другие инвариантные к структуре конкретного этноса). Кроме этого следует учитывать и комплекс традиционных правовых норм и представлений, сохраняющих присутствие свою социальную клановых значимость элементов в в современных социальной условиях, структуре. родовых, Индивидуальная направленность федерализма закономерна для России как Драгунский Д.В. Этнополитические процессы на постсоветском пространстве и реконструкция северной Евразии // Полис, 1995.- №3. – С.40.

многосоставного, многосубъектного образования и народ которой состоит из десятков разноконфессиональных, разноцивилизационных, но автохтонных этносов, идентифицирующих себя в рамках конкретных территорий. Спецификой федеративных отношений в России является тот факт, что здесь помимо регионов, еще не устоявшихся и не ставших субъектами исторического процесса, есть народы, которые как субъекты истории давно состоялись. Это не просто народы, но это коренные народы, в прошлом имевшие свою государственность и сегодня претендующие на ее восстановление. В условиях глобализации общественной жизни федеративная форма государственного устройства, призванная найти баланс между централизацией и разнообразием, становится особенно актуальной, а социокультурная составляющая федерализма приобретает первостепенную роль, поскольку социокультурное пространство этноса включает в себя все социальные институты: коллективы, корпоративные объединения, государственные и общественные структуры: «Значение социально-культурной составляющей федерализма в последние десятилетия, особенно по мере набиравших темпы процессов глобализации и интернализации хозяйства, намного возросло. социокультурное представляя измерение некую пронизывает «осевую (или всю политическую жизнь, собой «стержневую») вертикаль», пересекающую насквозь всю систему горизонталей отношений многомерного реального и аналитического пространства политической жизни, и выполняя в нем по аналогии жизни с кибернетикой и биологией собой функцию некого способ «информационного кода» или «матрицы генотипа»229. Социокультурные основания этноса представляют определенный производства общественной жизни в виде некой совокупности человеческого См.: Коркмазов А.Ю. Этнополитические процессы и их специфика на Северном Кавказе.

Автореферат дисс. канд. полит. н. Ставрополь, 1997.

потенциала, социальных условий и культурной среды. Но «культур слишком много, и если бы каждая из них образовала свое государство, то такое количество жизнеспособных государств просто не уместилось бы на Земле. Поэтому в большинстве своем культуры не смогут осуществиться в том брачном союзе между нацией и государством, заключить который призывает их националистическая теория»230. В странах с пестрым национальным составом населения и компактно размещенными этническими меньшинствами федерализм служит чаще всего не столько целью создания общества на определенных принципах, сколько средством сохранения территориальной целостности. В то же время, опыт показывает, что федерализм, только как форма государственного устройства, вовсе не может служить панацеей для решения «национального вопроса», поскольку территориальность питает, а не удовлетворяет требования общин, т.к. дает этническим и конфессиональным меньшинствам набор мощных политических рычагов для реализации своих политических интересов, облегчает региональным политическим элитам доступ к материальным и пр. ресурсам. На определенной стадии становления, в определенных условиях члены этнических групп начинают считать, что, выделившись в самостоятельную экономическую, политическую, государственную единицу, они получают больший выигрыш, чем в состоянии зависимости от той крупномасштабной социально-политической системы, к которой они принадлежат. Поэтому вопросы о форме государственного устройства до сих пор лежат в основе конфликтов: «на территории постсоветской России начались процессы национального и государственного строительства, которые в одних случаях Цюрхер К. Мультикультурализм и этнополитический порядок в постсоветской России // Полис, 1999. №2. – С.46.

оказались успешными и ненасильственными, в других - успешными, но насильственными, в третьих – катастрофическими»231. Следовательно, объектом социокультурного анализа должна выступать не только этничность сама по себе, но и пути институционализации этничности в многонациональном государстве и его многонациональных составляющих. Федерализм, жестко фиксируя этнолингвистические границы, создает и укрепляет триаду «территория, государство, все идентичность» более основу что национального государства, что только усиливает групповую мобилизацию и сепаратистские устремления. «Становится очевидным, дезинтеграция крупных полиэтнических государств и рождение новых независимых государств не гарантирует сокращение количества и ослабления интенсивности этнополитических конфликтов»232. Специфическая структура внутреннего мира этнического сообщества состоит в том, что оно ориентируется на поиск модель форм социальной исключительности. Поэтому технологическая «демократического порядка», несущая с собой унификацию и стандартизацию, не может быть безболезненно имплантирована в структуры традиционной повседневной самоорганизации этнических сообществ, не может подменить собой эти структуры. В этой связи особую значимость приобретает проблема модернизации в этнических ареалах Северного Кавказа с точки зрения соотношения элементов «традиционализма» и «модернизма» как двух основных моделирующих факторов региональной структуры российского Геллнер Э. Пришествие национализма: Мифы нации и класса // Путь: Международный философский журнал. – 1992. - №1. – С.41. 231 Цюрхер К. Мультикультурализм и этнополитический порядок в постсоветской России // Полис, 1999. №2. – С.47 232 Картунов А.В., Маруховская О.А. Этнополитические конфликты: основные тенденции развития. // Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.32-33.

социополитического пространства. «Принято рассматривать федеративные отношения в России в виде колебаний «централизация – децентрализация», «унитаризация – федерализация», «интеграция – дезинтеграция, деградация». На мой взгляд, конструктивнее рассматривать федеративные отношения не в этих бинарных противопоставлениях, а в категориях эффективной или неэффективной политики»233. Такой подход, на наш взгляд, вполне соответствует современным теоретико-методологическим конструктам, в которых переосмыслена функция традиции в историческом процессе, которая рассматривается не только как носитель некоего консервативного начала, но и инновационного потенциала. При этом фокус анализа сосредотачивается на процессах социокультурного развития, поскольку для российского «большого» общества и его северокавказской периферии характерен мобилизационный тип развития, осуществляющийся за счет сознательного вмешательства в механизмы функционирования общества и сопровождающийся изменениями в институциональной сфере. Концепция модернизации, разработанная западными учёными в первой половине ХХ века, совершенно не учитывает это обстоятельство, поскольку структуры «демократического порядка» - это социальная технология человеческого общежития индустриального («конвейерного») типа. Как и всякая технология, демократический порядок построен на универсализированной нормативной и элементной основе. Критикуя данные позиции, Ф. Барт отметил, что западные антропологи «часто действуют слишком узко как (самозваные) адвокаты и апологеты этнических групп и исходящих от них жалоб. Они игнорируют более глубокий анализ процессов коллективного принятия решений, который происходит на среднем Дробижева Л.М. Федеративные и межнациональные отношения в Российской Федерации / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18:

уровне и который может порождать политику и действия, не имеющие ничего общего с волей народа и общеразделяемыми интересами тех людей, которых это касается»234. Попытки же выделить некоторые универсальные структурные принципы, определяющие упорядочение людьми их отношений с окружением во времени, привели лишь к накоплению случайного количества найденных структур и обнаружению их относительности. «Особенно важным является то, каким образом институционализированы в данном обществе (и институционализированы ли вообще) этнические группы»235. Более того, когда эти структуры были более или менее отграничены друг от друга, между ними обнаруживается свободное, «маргинальное» пространство с неопределенными формой и внутренними характеристиками. Существование такого рода маргинальных культурных пространств на социально-институциональном, индивидуальном, дискурсивном уровне рассматриваются как пустоты между структурами, освобождающее место для проявления культурно «несвязанных» импульсов и желаний людей. «Особенно тяжелыми этнические конфликты могут быть в тех случаях, когда этнокультурные различия являются сильно политизированными, а государственные и общественные институты ослаблены. В таких государствах политические антрепренеры смогут без труда осуществить этническую или иную культурную (например, религиозную) мобилизацию»236, т.е. культурно обусловленная мобилизация этноса и становится возможной за счет существования этих маргинальных культурных пространств. Локальные институты, характеризующие специфические условия Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.196. 234 Barth F. Ethnic Groups and Boundaries. The Social Organization of Culture Differences. Bergen/London, 1969. P. 24-26. 235 Авксентьев В.А. Проблемы теории и моделирования этнических конфликтов // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18;

Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. - С.29. 236 Там же. - С.29.

жизнедеятельности этноса, способны выступать в качестве посредников при разрешении конфликтов, сохранять или создавать устойчивое равновесие, обеспечивать интегративное многообразие и размытые пограничные зоны между «мы»-группами. Институты можно определить как оформленные и повторяющиеся образцы взаимодействия людей. Согласно классическому определению Д. Норта, они представляют собой «правила игры в обществе или, более строго, изобретенные людьми ограничения, которые придают форму человеческим интеракциям. Соответственно, они структурируют побудительные причины межличностного обмена - политического, социального и экономического. Институциональное изменение определяет формы эволюции общества во времени и потому является ключом к пониманию изменения исторического»237. Поэтому следует учитывать, что социокультурные основания в политической системе и политическом этнополитического конкурентный или процесса, характер их процессе определяют такие отношений (консенсусный, тип личности составляющие этнополитического процесса: набор и поведение участников конфликтный);

доминирующий (индивидуальный, общинный);

конфигурация политических институтов;

вектор общественного развития и его скорость (циклическое, линейное, маятниковое). «То есть, в отличие от большинства исследующих этнополитические конфликты авторов, отправной точкой для которых служат реальные и имманентные черты этнических групп, необходимо начать с анализа существующих институциональных рамок, упорядочивающих отношения между государством, территорией и этническими группами»238. В реальной политической жизни именно власть и государственная бюрократия превращают культурные различия в основу для политической North D.C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge, 1990. Р.6 Цюрхер К. Мультикультурализм и этнополитический порядок в постсоветской России // Полис, 1999. №2. – С. 237 дифференциации между народами. Как отмечает Т. Сиск, «соблазн создания этнически однородного государства по принципу «наша страна для нашей нации» сегодня в гораздо большей степени, чем когда-либо, рассматривается многими этническими кланами и группами как ответ на их неспособность сосуществовать с другими в общем государстве»239. Однако это происходит только при определенных обстоятельствах, которые можно разделить на три категории. Во-первых, это наличие и соперничество элит, в результате чего создается базовая динамика для появления этнического конфликта. Хотя сам конфликт появляется при определенных условиях, которые имеют более широкий политический и экономический контекст, чем просто этнические моменты или групповые ценности. Для элит этническая идентичность сама становится ресурсом состязательности, а не некой заданностью, на службу которой они призваны. «Гораздо чаще этнический фактор служит лидерам, а не лидеры служат этнической общности. Именно поэтому элиты изобретают и конструируют историкокультурную традицию, чтобы утвердить свои статус и легитимность»240. Второе важное обстоятельство связано с отношениями между элитами и государством: лояльного являются ли эти отношения чаще всего отношениями содействует сотрудничества или отношениями противоборства и конфликта. «Если это отношения характера, государство укреплению этнических общностей и даже может спонсировать «этническое возрождение». Если элиты периферийного плана подвергают сомнению или вытесняют центральную власть из регионов, населяемых отличительными этническими группами, государство может подавлять или отказывать в признании существования подобных групп»241. Третье, это наличие систем Цит. по: Этнические проблемы современности. Вып.5. Проблемы гармонизации межэтнических отношений в регионе. Материалы научной конференции (14 –15 сентября 1999 г.). Ставрополь, 1999.- С.3. 240 Hobsbawm E., Ranger T., eds. The Invention of Tradition. Cambridge, 1983. 241 Breuilly J. Nationalism and the State. Chicago, 1982.

коммуникации и прежде всего СМИ, которые позволяют государственной бюрократии и городским интеллектуальным активистам осуществлять «обучение этничности» и мобилизацию, особенно среди сельских общин, где чувство «служения нации» представляется приличной химерой на фоне повседневных забот и коммунальной солидарности. О ключевой роли государства в процессе модернизации и появлении этнического национализма как политизированной формы идентичности в своих работах отмечали Карл Дойч, Эрнест Геллнер, Эрик Хобсбаум242, поскольку один из наиболее распространенных в современном мире вид этнополитического конфликта – конфликт между этнической группой и государством, на территории которого проживает эта группа. При этом в конфликт может быть вовлечена значительная часть этнической группы, особенно если эта группа – этническое меньшинство, в то время как большая часть «титульного» этноса может оставаться, по крайней мере в течение определенного времени, относительно безучастной к развитию событий. Узловыми категориями, на которых строится система политической культуры этноса, являются понятия «власть» и «закон». Социокультурные основания позволяют выстроить определенную логику познания предметного поля этнополитики и упорядочить, систематизировать этнополитологические категории. Исходным политическим отношением в этом плане выступает взаимоотношение власти и влияния, предпосылкой которого являются ценности господствующей культуры и которое отражает «первичную клеточку» анализа политического механизма интеграции, поддержания целостности и регулирования социальными общностями на некий консенсус или согласие («общественный договор») людей на основе пересечения их социальных Deutsch K. Nationalism and Communication. Cambridge, 1953;

Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford, 1983;

Hobsbawm E. Nations and nationalism since 1780. Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990.

интересов. Отношения власти и влияния, господства и подчинения между управляющими и управляемыми, властвующими и подвластными связаны всегда с контролем и распределением определенных ресурсов, основывающихся на доминирующей в данной культуре системе норм и ценностей. Этническая специфика властных отношений проявляется в своеобразных для каждой культуры манерах поведения, титулах, эпитетах и обычаях. Поскольку Северный Кавказ - территория с особыми местными обычаями и традициями, отличающимися от других частей России, то следует учитывать, насколько формирующиеся соответствуют институты традиции: власти и нормы их функционирования чеченского «Этнотерриториальная структура общества исследована сравнительно поверхностно, однако имеет огромный потенциал в формировании менталитета чеченцев, их этнонациональных элементов. Выглядит она следующим образом: куп (община) – сектор (союз нескольких купов) – сельская община – районная община. Подобная структура базируется на восстановлении исходных принципов устройства традиционного чеченского общества»243. Характер политических ориентаций предполагает, что руководству политических группировок принадлежит значительная работа в определении стратегии и тактики: процесс «национального возрождения» Чечни неизбежно сопровождается реанимацией тейповых, джамаатских, ущельных, фамильных и других патриархальных связей. В этих связях главенствуют представители коррумпированных властных, военных, банковскокоммерческих структур, которые образуют кланы, контролирующие власть и ресурсы. Авторитарность и зтническая закрытость клановых структур является одной из причин ущемления представителей «нетитульного» населения. «Позиция национальных лидеров Чечни привела к тому, что были подорваны, Вартумян А.А. Развитие политического процесса и проблемы южнороссийской конфликтологии / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология смяты отношения не только с официальной Россией, но и деформировано доверие русскоязычного населения. Именно конфронтационная политика ко всему русскому, российскому, политическая нестабильность привели к тому, что из полумиллионного населения русских в Чечне к 2001 г. осталось не более 29-25 тыс. (в основном в районах, бывших до 1957 г. в составе Ставропольского края)244. Политический процесс внутри Чеченской Республики отличается преобладанием клановых интересов: нынешняя система власти в Чечне основывается на зыбком соглашении между несколькими тейпами, усилившими свое влияние в результате очередного передела власти. Между ними распределены сферы деятельности и доходы. Во внутриполитической жизни Чечни продолжают играть главнейшую роль три ведущих тейпа: Мелхи (давший наибольшее количество полевых командиров, в руках которых сосредоточены оружие и подчиненные им опытные боевики), Беной (контролирующий нефтяной бизнес), Аллерой (выходцем из которого является А. Масхадов.). Как организация, гибко сочетающая землевладельческий и кровно-родственный принципы, тейп оказался очень устойчивым и способным жить в современных условиях. Прежде всего, оказалось, что в кризисных ситуациях тейп смог взять на себя обязанность защищать личность и гражданское достоинство человека. Это очень важный сдерживающий фактор в условиях современной Чечни. Уже в силу этого тейп оказался вовлеченным в политическую жизнь. В условиях Чечни, где советская номенклатура оказалась не у дел, инициативу тейповых собраний вначале старались перехватить старые партийно-номенклатурные кадры. Но в начале 1990-х годов члены тейпов часто выступали против собственных коррумпированных советских чиновников. В период неустойчивого равновесия в тейпах все больше возрастала разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.312.

общедемократическая тенденция. Бурно обсуждался вопрос об опоре на тейп при строительстве национального государства. Причина же неудачи подобной практики состояла в особенностях гражданско-правового сознании населения и политиков, определяющем влиянии криминально-коррумпированных сил и связей, которые использовали в своих интересах политическую мобилизацию по этническому и джамаатскому (местническому) принципу. Тем не менее, в последнее время все чаще поднимается вопрос о необходимости учета тейповой структуры чеченского общества при формировании органов власти. Традиционно тейп возглавлял «тейпанан хьалханча» - предводитель тейпа или, как принято говорить, «тхьамада» (старейшина), который нес полную ответственность за проступки члена тейпа и моральную ответственность за свое неправильное решение по отношению к нему. В свою очередь члены тейпа должны были беспрекословно слушаться предводителя как блюстителя чести всего рода. Хозяйственный и правовой жизнью тейпа руководил он же, почет и уважение к нему были первым долгом для всех остальных. Так, в частности, утверждается, что традиционная структура управления с равномерным представительством тейпов в законодательном органе (парламенте) - залог внутренней сплоченности чеченского общества. Президент, чья выборность не противоречит чеченскому институту военачальника, становится выразителем общенациональных интересов и, опираясь на решения Совета страны, получает возможность для осуществления самых решительных и эффективных действий, направленных на благо страны. И у него не будет никакой оппозиции, потому что ни один чеченец не посмеет открыто выступить против решения своего тейпа, на котором основываются действия президента. В это же время предпринимаются попытки усиления роли Совета страны (мехк - кхелы) в руководстве Чечней, Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003.

что объясняется бессилием правоохранительных органов государства перед проблемами роста преступности, антиобщественных нравов, других негативных явлений современного чеченского общества. В силу этих особенностей традиционная тейповая структура чеченского общества оказывает и будет оказывать в перспективе существенное влияние на общественно-политическую обстановку в республике. Проблема роли традиционных институтов важна в контексте вопроса о государственном самоопределении этнических сообществ, и в частности Чечни. Принципиально важным аспектом этой проблемы является требование учета разнообразия традиционных форм самоуправления и самоорганизации различных регионально-этнических сообществ. Так, например, кроме тейповой организации, чеченский тукхум, в отличии от рода, не имел официального главы, равно как и своего военачальника. Руководящим органом тукхума был совет старейшин, который состоял из представителей всех тейпов, входящих в данный тукхум, на равных по положению и почету правах. Более высокое положение занимал только Совет страны (Мехк - кхел). Чеченские мехк-кхелы еще столетия назад решали вопросы, связанные с землевладениями и землепользованием, торговлей и обороной, правами женщины, занимались проблемами воинской этики и кровной мести. Такой подход ставит перед российской антропологией и этнологией задачу детального изучения форм социальной памяти и, в частности, традиционных форм социальной самоорганизации регионально-этнических сообществ не только по способу внутренней организации, но и межэтнических взаимоотношений. Наличие противоречий между традиционным устройством северокавказских республик и федеральным законодательством свидетельствует не только о необходимости более гибкого подхода к вопросам правовых систем в сложном по культурному – С.270.

и религиозному составу населения государстве, но требует учитывать и современные достижения в области правового регулирования: «Хотя роль традиционных институтов социального регулирования в регионе достаточно значительна, она уже никогда не сможет заменить систему современного права, по которой прожило несколько последних поколений и желает жить современное поколение граждан»245. Т.е. для долговременной национальной политики реального сохранения этносов, населяющих Россию, создания им благоприятных условий для саморазвития, государственные ориентиры должны быть избраны типологически более индивидуализированные, нежели унифицированные, европоцентристские. Например, при всей специфике землепользования в регионе регулирование земельного вопроса в режиме федерально-регионального совместного законотворчества является одним из ключевых моментов обеспечения долгосрочной стабильности на Северном Кавказе. Особые законы и нормы о земле необходимы для горных районов, которые бы учитывали культурно-хозяйственные традиции и мировой опыт земельных реформ в районах высокогорья (Анды, Тибет и др.). При известных потерях и трансформациях, которые претерпели культуры народов Кавказа, многие коренные основы традиционного быта и мировоззрения сохранились и продолжают оказывать сильное воздействие на формирование этнокультурного облика народов. Некоторые традиционные институты были разрушены насильственно, некоторые отмерли в силу своей невостребованности и архаичности. Однако это не умоляет их роли в формировании этнического сознания. «На Северном Кавказе возможно сосуществование государственной и традиционной правовых систем при последней как дополняющей. Правовой плюрализм, который существует и развивается во многих странах, в этом регионе может оказаться более Пути мира на Северном Кавказе. Независимый экспертный доклад под редакцией эффективным, чем «единое правовое пространство»246. Откладываясь в исторической памяти народа и, являясь частью стереотипного поведения на определенном историческом этапе, можно предположить, что при наличии сходных внешних условий возможно возрождение некоторых обычаев, и даже целых институтов. Несомненно и то, что возрожденный институт будет иметь качественно иную специфику, и может быть вызван неудовлетворенностью имеющейся системой: «любое объяснение как этнополитической стабильности, так и «горячего» этнополитического конфликта, должно начинаться с анализа институтов, определяющих взаимоотношения между различными «мы»группами. Эти взаимоотношения могут принимать форму либо параллельного, либо конкурентного, либо интегративного многообразия. Учитывая, что мы имеем дело с особыми «мы»- группами, проживающими на одной территории и в рамках единого государства, только последняя альтернатива способна обеспечить традиционных обстоятельствами:

- национальное устройство сегодняшней России является следствием российской, а затем советской колонизации приграничных зон;

однако, когда государство пытается расширить свои владения и распространить свои правила и нормы на вновь приобретенное пространство, оно, как правило, склонно инкорпорировать некоторые из местных институтов. Это происходит потому, что учредить новые институты значительно сложнее, чем включить в способ управления уже имеющиеся;

- включение периферии администрацией практически всегда бывает неполным;

центр способен преуспеть в регулировании через свои институты В.А. Тишкова М. 1999. -С. 13. 246 Там же. 247 Цюрхер К. Указ. соч. – С.54.

прочный этнополитический институтов порядок»247. объясняется Устойчивость несколькими местных стратегических областей политики, но другие аспекты общественной жизни нередко оказываются вне сферы центрального управления;

- существующие местные институты приспосабливаются и, в конечном счете, могут слиться с новоустановленными, но даже в этом случае и те, и другие сохраняли свои организационные характеристики. - на местном уровне действуют формальные и неформальные институты, которые в состоянии не допустить трансформации потенциального насилия в открытое;

эти институты модифицируют или блокируют структурные/ «допускающие» условия, предотвращая тем самым сползание к войне. «Иначе говоря, растет потребность в общих институтах, которые могли бы обеспечить интегрированное многообразие, являющееся для многонациональных и поликонфессиональных республик и краев в составе Российской Федерации условием их этнополитического равновесия»248. Среди подобного рода институтов наиболее эффективны следующие: источники социетального влияния, которые в случае бессилия государства могут выступать в качестве посредников и обеспечивать каналы коммуникации, помогая этническим группам избежать дилемм безопасности и недостатка информации (например, в Дагестане при возникновении ситуации потенциального конфликта эту функцию нередко берет на себя мусульманское духовенство);

- неформальные соглашения о разделе власти, способные сбалансировать соперничество этнических групп по вопросу о доступе к ресурсам и власти;

- формальные соглашения о разделе власти, подобные тем, что практикуются в Дагестане, где действует коллективный орган Иванова С.Ю. Мультикультурализм: идеология и политика социальной и этнокультурной стабильности полиэтнических обществ. / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.204.

Государственный совет -и используется принцип пропорционального этнического представительства в парламенте;

- транснациональные сети доверия, власти или выгоды, достаточно влиятельные, чтобы подавить этнические притязания;

подобные сети, в большинстве случаев имея интернациональный характер, и в известной степени содействуя общественной безопасности, довольно часто складываются в теневой или даже криминальной экономике. Рынок всегда был интегрирующим, трансэтническим институтом. Однако на современном этапе рынки, как правило, представляют собой теневую или криминальную зону, из чего следует нестандартный вывод: при определенных условиях теневая и криминальная деятельность может укрепить стабильность в районах этнополитического риска;

- многосоставная структура идентификации и лояльности, которая препятствует созданию эксклюзивных этнических идеологий, идентификаций и лояльностей: во всех этнических группах Северного Кавказа (за исключением чеченцев и лакцев) большинство рассматривало себя в качестве представителей одновременно и России, и своих титульных республик;

т.е. этнические сообщества Северного Кавказа все еще имеют различные, но взаимосовместимые рамки идентификации и лояльности. «Мультикультурализм возможно рассматривать как социокультурный феномен с точки зрения имеющихся в нем возможностей удовлетворения потребностей людей и этнических сообществ, сохранения их культурных ценностей, ознакомления с культурами других народов и достижения оптимального сочетания интересов всех субъектов культурного пространства»249. В результате можно сформулировать несколько выводов, которые, по нашему мнению, характеризуют этнополитический процесс на Северном Кавказе в целом и Чеченской Республики в частности:

Там же. – С.201.

- в северокавказских этнических сообществах сфера политики не отделена резко от областей общественных и личных отношений, т.е. от социокультурной составляющей жизнедеятельности этноса: принадлежность к тому или иному вирду и тейпу, верность тому или иному тарикату играет определенную роль не только в религиозной, но и в политической ориентации чеченцев;

- во всех политических отношениях, действиях и взаимодействиях социокультурное выступает, с одной стороны, как условие или среда той или иной политической активности, с другой стороны, обеспечивая цикл воспроизводства политической жизни, культура определенным образом подытоживает результаты опыта политической деятельности, продуктом чего является развитие старых или становление новых политических традиций;

- эмоциональные и символические аспекты политики оттесняют на второй план поиски решений конкретных вопросов и общих проблем: насколько можно судить по событиям последнего десятилетия, менталитет и уровень политикоправовой культуры чеченского общества таковы, что даже идеально составленная конституция вряд ли станет в обозримом будущем регулятором общественных отношений в республике. Конституция будет служить скорее ориентиром для наиболее продвинутых слоев общества, которым (как и центральной власти) так или иначе придется считаться с национальными обычаями и традициями, не укладывающимися нередко в конституционные рамки;

- на Северном Кавказе возможно сосуществование государственной и традиционной правовых систем в качестве последней как дополняющей. «Главное - это улучшение правления, а не административные переделы. В некоторых республиках имеются позитивные политические инновации в области коллективного правления и общинного представительства, хотя принцип этнических курий или партий имеет серьезные ограничители и может нести конфликтогенный потенциал»250. - федерализм все более становится способом управления полиэтничным регионом, и для России должна быть принята модель «одно государство – разные региональные модели и власти». средствами, процессов «Единственно и надежными с и эффективными демократизации способами совпадающими отношений, задачами становятся общественных внимательное изучение и оценка настроений и поведения населения, устремлений его различных групп и слоев и адекватное их выражение в соответствующих законодательных актах, управленческих решениях и политических действиях, призванных их соотнести и согласовать»251. §3. Политологический анализ повседневной самоорганизация социальной жизни чеченского этноса Взаимодействие формальных и неформальных социально-политических институтов регулирующих жизнь этноса и связывающих этнические сообщества с современными социально-политическими технологиями ставит проблему взаимоотношения унификации и стандартизации норм и форм социальной жизни и социальной исключительности, на которую претендует каждое этническое сообщество. В реальном социальном пространстве можно выделить две формы культуры – гуманитарную и технологическую.

Дробижева Л.М. Федеративные и межнациональные отношения в Российской Федерации / Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технология разрешения. Вып.18: Этническая и региональная конфликтология. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.196. 251 Степанов Е.И. Уроки вооруженного конфликта в Чечне: глобальный и региональный аспекты / Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – Москва-Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С.96.

Технологическими являются те формы и явления социокультурной жизни, которые могут быть стандартизированы и унифицированы, например, нормы права, язык, другие нормативные структуры, регулирующие коллективную жизнь людей, технологические системы жизнеобеспечения людей («абстрактные системы») и т.п. Гуманитарные - это те формы культуры, которые существуют в эксклюзивных, неповторимых обликах, те формы, с которыми связано существование исключительных, нестандартных, индивидуально-неповторимых явлений социокультурной жизни. Носителем таких форм культуры выступает человеческая личность или человеческое сообщество. Сосуществование в едином социальном пространстве гуманитарных и технологических форм культуры порождает целую цепь противоречий, конфликтов и проблем. «Процесс воспроизводства соединяет новые ситуации с существующими состояниями жизненного мира – и как раз в семантическом измерении знаний или содержаний (культурного наследия) – так же, как и в измерениях социального пространства (социально интегрированных групп) и исторического времени (следующих друг за другом поколений) Этим процессам культурного воспроизводства, социальной интеграции и социализации соответствуют структурные обществе компоненты следует жизненного мира – культура, общество и личность»252. Чтобы точнее обозначить место гуманитарных форм культуры в выделить следующие уровни социокультурной стратификации:

- личностный, где стратой является личностный мир отдельного человека, включая сюда как ту его сферу, которую принято называть внутренней жизнью личности (социальный, пол, религиозность и т.п.), так и ту, что образована Там же. - С.141.

предметным строем личностного мира (любимые вещи, родные места и т.п. предметные элементы личностной самоидентификации);

- межличностный, которому принадлежит семья или какая либо другая первичная малая группа, взятые со свойственной им ценностной самодостаточностью и со свойственными им исключительными и интимновнутренними (не для постороннего глаза) укладами взаимоотношений;

- общественный, где стратой выступает этническое или земляческое (региональное) или подобное тому сообщество людей, взятое с присущими ему исторически сложившимися, традиционными формами повседневной внутренней самоорганизации. М.Н. Кучуков, дополняет представление о структуре национально-этнического самосознания следующими компонентами: 1) история этноса как представление народа о своем прошлом, настоящем и будущем;

2) традиции, которые играют роль хранителя социальных ценностей;

3) этнические представления, которые в содержательном плане состоят из: а) представлений об этнической специфике в статусе знаний всего того, что составляет мы и окружающие они;

б) отношения к этой специфике при помощи формирования ценностного отношения к другим народам, выражающегося в образовании стереотипных образов этноса, где эталоном выступает свой этнос;

в) представлений о будущем этноса и, в соответствии с этим, мнений и убеждений, находящих выход в поведении и деятельности человека, социальных групп и этноса в целом. В контексте такой дифференциации представляется разумным обращение к повседневным практикам жизни, микродинамике культуры, в которых разнородное уживается вопреки теоретическим, моральным, политическим и т. п. дилеммам и оппозициям: «культурные образцы толкования, ценностей и выражений служат в качестве ресурсов для достижения согласования участниками интеракции, которые вырабатывают общее определение ситуации и хотели бы в его рамках достичь консенсуса о чем-либо»253. Поскольку порядок человеческих действий не определяется однозначно рациональными структурами, а реализуется в форме уклада повседневности, характеризующейся собственными масштабами и ритмами, то повседневность следует рассматривать как массовое творчество форм жизни, как социогенетический процесс цивилизации, включающий порядок господства и подчинения, воспитания и образования, труда и отдыха: «обыденного знания повседневной жизни достаточно, чтобы наладить взаимоотношения с людьми, культурными объектами, социальными институтами, т.е. с социальной реальностью»254. На современном этапе теоретического осмысления обыденность все чаще рассматривается уже не просто в качестве важной, но одной из многих проблем гуманитарного анализа, а в роли тотального условия, исходной предпосылки человеческого бытия и познания вообще. На первый план выходят вопросы, связанные с исследованием состояний транзитивности, которые сопряжены со стагнацией, маргинализацией национально-этнического сознания и его инволюцией в сторону архаических и, казалось бы, давно преодоленных и изжитых форм. В своем буквальном прочтении повседневность - это то, что проходит «по-всем-дням», то есть устойчиво повторяется. Устойчиво повторяющееся, может быть истолковано и как необходимость, имеющая (или претендующая) на статус коренного условия человеческого бытия. При переводе на понятийно-категориальный уровень основного значения слова «повседневность» получается не что иное, как универсальная основа всей 253 Там же. – С.137. Шюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль: Тексты. Под ред. В.И. Добренькова. - М., 1996. - С. 528-529.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.