WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«МОСКОВСКИЙ ОРДЕНА ДРУЖБЫ НАРОДОВ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи ТАУНЗЕНД Ксения Игоревна ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПЕРЕВОДОВ АНТИЧНЫХ АВТОРОВ /на материале ранних ...»

-- [ Страница 3 ] --

Обилие таких заимствований подтверждает наличие переводческой сверхзадачи и установку Чосера-переводчика почерпнуть из латинского оригинала идейный, сюжетный, лексический и др. материал для своих сочинений. Неслучайно также, на наш взгляд, что данный перевод завершает первый период творчества и предшествует созданию основных произведений поэта, которые перекликаются параллельными местами с переводом Чосера. Объяснить этот факт одним лишь интеллектуальным и художественным влиянием латинского оригинала на среднеанглийского переводчика было бы не совсем верно, так как мы знаем из биографии поэта, что он, к примеру, встречался с Петраркой и был под впечатлением его работ, а также произведений Боккаччо, французской литературы, поэзии Овидия, Гомера и т.д. И разумно предположить, что влияние этих авторов на Чосера могло быть более сильным и значимым, чем влияние Боэция. Однако ни одного из этих авторов Джеффри Чосер не переводил лично на английский язык (исключением является “Роман о Розе”, который Чосер частично перевел с французского еще до создания своей первой поэмы), и, как следствие, ни с каким другим произведением, кроме “Романа о Розе”, у Чосера нет такого количества параллельных фраз, как с сочинением Боэция “Об утешении философией”. Да, в некоторых произведениях, особенно в “Кентерберийских рассказах”, у Чосера часто встречаются пересказы и переложения сюжетов, сочинения по мотивам, перекликающиеся с баснями Эзопа, “Тезеидой” Боккаччо, “Метаморфозами” Овидия, “Божественной комедией” Данте [Sources and analogues of Chaucer's Canterbury Tales, 1941]. Подобная практика использования чужих и разных “бродячих” сюжетов в собственном творчестве была довольна распространена во времена Чосера в разных культурах, что, вероятно, было продиктовано необходимостью сюжетного материала для формирующихся национальных литератур. “В Средние века изобретение сюжета было не столь поощряемо, большее значение имела манера изложения, а не новизна рассказа, таким образом, Чосер был далеко не единственным в новом использовании того, что он черпал в своем чтении или … иными словами в разливании молодого вина в старые мехи” [Elliot, 1969. с. 51 – перевод наш К.Т.]. В этом смысле средневековое понимание авторства сильно отличается от современного (что еще раз подчеркивает необходимость изучения средневековых творений в контексте эпохи), и, исходя из него, заимствование Джеффри Чосером из своего перевода латинского сочинения в авторские произведения было вполне естественно. Рассмотрение среднеанглийского перевода “Об утешении философией” с точки зрения решаемой Чосером экстрапереводческой сверхзадачи, которая заключалась в дальнейшем использовании этого текста как материала для творчества на родном языке, снимает целый ряд вопросов и критических замечаний в адрес национального английского поэта. Так, вопервых, беспочвенным становится сравнение языка и стиля перевода и поэтических произведений Чосера и, как следствие, противопоставление их;

во-вторых, снимаются вопросы, почему Джеффри Чосер переводил Боэция не в стихотворной форме, как, например, “Роман о Розе”, и почему он так близко следовал латинскому оригиналу в отличие от других своих переводов. Этого требовала от него заранее поставленная им самим сверхзадача по превращению перевода в “рабочую тетрадь” или “черновик” поэта и писателя. Ведь любое более свободное обращение с латинским оригиналом неизбежно повлекло бы за собой бльшие потери частей текста и содержания, что, в свою очередь, сократило бы материал для авторского заимствования. Здесь следует обратиться к справедливому замечанию В.Н. Комиссарова о том, что “цель перевода составляет важный компонент переводческой ситуации”, и о необходимости учета “влияния такой цели на выбор стратегии переводчика” [Комиссаров, 2002. с. 137]. Хотя у нас отсутствуют прямые свидетельства самого Джеффри Чосера о поставленной им сверхзадаче для перевода “Об утешении философией” Боэция, однако выбранная им стратегия максимально близкого воспроизведения оригинала в переводе и многочисленные факты последующего заимствования из этого перевода в оригинальные произведения являются весомым косвенным доказательством наличия подобной экстрапереводческой сверхзадачи. Выражаясь в современных терминах, среднеанглийский перевод Чосера возможно было бы условно классифицировать как филологический перевод, “как можно более полно отражающий не только содержание, но и форму оригинала” [Комиссаров, 2002. с. 144] с последующей целью создания литературных произведений. Слово “условно” намеренно подчеркнуто нами из-за невозможности сравнения современного состояния языка и коммуникативной ситуации в Англии XIV века: недостаточность ресурсов среднеанглийского языка не позволяла во многих случаях воспроизвести форму оригинала, не были еще определены нормы и узус ПЯ, большой культурный разрыв препятствовал часто более полному отражению содержания оригинала и т.д. Классификация перевода Чосера как филологического среднеанглийского английского поэта. В заключении попытаемся провести диахроническое сравнение двух переводов “Об утешении философией” Боэция, выполненных королем Альфредом в IX веке и Джеффри Чосером в XIV веке. Хотя в древнеанглийском тексте переводчик достаточно свободно обращается с оригиналом, а английский национальный поэт, напротив, близко следует латинскому тексту, оба переводчика поступают так исходя из поставленной сверхзадачи перевода. Для короля Альфреда целью выполнения перевода была дальнейшая проповедь христианства для укрепления веры своего народа, а также позиций церкви и государства. Исходя из этого, его переводческая стратегия заключалась в христианизации языческого оригинала и повествовании о недавно прославленном церковью святом Северине. Для Джеффри Чосера целью выполнения перевода была необходимость оценить в процессе работы возможности родного языка и культуры по отношению к классическому латинскому сочинению и возможна перевода лишь как с точки зрения цели создания великого источника творчества почерпнуть из текста перевода идейный, интеллектуальный, сюжетный, фразовый и лексический материал для своего творчества. Исходя из этого, его переводческая стратегия заключалась в близком следовании оригиналу Боэция для последующего заимствования в свои собственные литературные произведения. Итак, наличие конкретной экстрапереводческой сверхзадачи объединяет эти два столь различных перевода в истории английского языка и культуры. Важно также отметить, что характер поставленной переводчиком сверхзадачи определялся личностью самого переводчика, его ролью в истории и судьбе своего народа. Так, для короля Альфреда, правящего монарха и главы религиозного государства, перевод становится кафедрой проповедника веры и высоких нравственных идеалов. А для Джеффри Чосера, национального гения Англии и “отца английской поэзии”, перевод превращается в “рабочую тетрадь” великого английского поэта и писателя. Итак, на разных исторических этапах развития языка и культуры личность самого переводчика играла огромную роль в определении целей и задач перевода. Неутешительной представляется, на наш взгляд, неизбежность вывода о превратности современных суждений и оценок исторических переводов. Ни перевод короля Альфреда, ни перевод Джеффри Чосера не рассматриваются относительно поставленной сверхзадачи (вопрос о наличии которой и вовсе игнорируется), и редко когда какой-либо из этих переводов анализируется в контексте эпохи, породившей его. К данным историческим переводам, напротив, неадекватно применяются современные методы и критерии оценки, которые исходят, на наш взгляд, из высокомерного убеждения в том, что достижения прошедших веков не могут быть столь же научны и весомы, как современные. Так как если бы они были столь же “качественны”, то они происходили бы в рамках современных парадигм и концепций. Однако хотелось бы возразить, что гуманитарное познание не есть то же, что технический прогресс. И выдающиеся переводчики разных исторических эпох, не имея теории, духом и гением постигали то, что современные методы делают доступным многим. Таким образом, можно сделать следующие диахронические обобщения: 1. При переводе классического латинского сочинения на древне- и среднеанглийский и культуры. 2. Определение и характер такой сверхзадачи перевода во многом зависит от личности переводчика и ее роли в истории своей страны. 3. Во избежание необъективного заключения исторические переводы необходимо анализировать и оценивать относительно культуры и эпохи, породившей их, а также относительно поставленной переводчиком сверхзадачи. Рассмотрев выполненный Джеффри Чосером перевод сочинения Боэция “Об утешении философией”, нельзя не отметить ту огромную роль, которую данный труд сыграл в развитии национальной культуры Англии. Как мы имели возможность убедиться, среднеанглийский перевод не только сделал античное произведение доступным современникам поэта, но и обогатил на много поколений английский язык и литературу. наличие экстрапереводческой сверхзадачи представляется неизбежным на заре развития общенационального языка 3.3. Перевод как особый вид литературного творчества эпохи английского Ренессанса Эпоха Возрождения или Ренессанс, зародившись в Италии, ознаменовала собой переходный период от средневековья к Новому времени в разных европейских странах. И как любое явление подобного масштаба, Ренессанс был связан и отчасти обусловлен глобальными социально-экономическими, геополитическими, идейными и духовными переменами в истории европейской цивилизации. Крушение последнего оплота великой Римской империи – Византийской империи (захват Константинополя турками в 1453 году);

кризис папской власти и римскокатолической церкви;

разрушение феодальных основ общества в сферах собственности, производства, права;

рост национального обособления одних государств и стремление к консолидации других;

зарождение и бурный рост буржуазии как общественного сословия;

смена Птолемеевой модели мира на систему Коперника;

изобретение пороха, навигационного компаса и книгопечатания;

великие географические открытия – все это лишь небольшая часть той массы факторов и явлений, способствовавших зарождению и развитию эпохи Возрождения. В совокупности Ренессанс представляет собой “всеобъемлющее движение европейского мышления и воли к самоосвобождению, к подтверждению естественных прав разума и чувств, к покорению нашей планеты как места деятельности человека, к созданию, как для государств, так и для отдельных личностей управляющих теорий, отличных от средневековых” [(Britannica) – перевод наш К.Т.]. Неудивительно, ни что эпоха, ни охватывающая В столь Италии, масштабные на родине более мировоззренческие, идейные и культурные сдвиги, не имеет четких границ хронологических, этот географических. традиционно Возрождения, период принято считать продолжительным, с XIV по XVI века, так как обращение к греко-римской античности, неотъемлемая черта Ренессанса, имело там глубокие национально-исторические корни. В другие европейские страны: Францию, Испанию, Германию, Нидерланды, Англию – Возрождение пришло примерно к середине XV по конец XVI веков, и имело в каждой стране свои национальные особенности, сохраняя при этом общую тенденцию смены формаций, ценностей, укладов и взглядов. Такая смена не была, безусловно, резкой и окончательной, но прежняя средневековая цивилизация продолжала еще какое-то время существовать, где-то растворяясь, где-то смешиваясь с новой эпохой. Важно также отметить, что далеко не все перемены, произошедшие в эту эпоху, носили ренессансный характер: Крестьянская война в Германии, Буржуазная революция в Нидерландах, Реформация в Англии и другие социальные, политические, религиозные конфликты не являются ренессансными, но связаны с Возрождением, скорее, опосредованно. Культура Возрождения, будучи порождением своего времени, была обусловлена теми же глобальными изменениями и тенденциями развития и “отразила в себе специфику переходной эпохи. Старое и новое нередко причудливо переплеталось в ней, представляя своеобразный, качественно новый сплав” [БСЭ]. Основными ее чертами принято считать светский характер науки и искусства, гуманизм и возрождение идеалов классической античности (откуда вся эпоха и получила свое название). Начавшаяся в этот период секуляризация сознания общества придала светский характер наукам и искусству, которые, в свою очередь, сделали центральным объектом своего внимания и изучения человеческую личность, ее устремления и интересы. принципом Подобный гуманизма, антропоцентризм сочетавшим в стал себе основополагающим синкретический подход к различным философским и богословским системам взглядов, а также переосмысление и обращение к греко-римской античности. Последний фактор стал мощным стимулом для стремительного развития филологии и переводческой деятельности, так как возрождение античного наследия требовало прежде всего углубленного изучения греческого и латинского языков, тщательного анализа и упорядочения древних рукописей, а также точного перевода их на разные европейские языки. В целом гуманизм как новое мировоззрение повлек за собой огромный всплеск во всех областях культуры: педагогике, естествознании, географии, литературе, живописи, архитектуре и т.д. Многие выдающиеся деятели эпохи Возрождения активно исповедовали и претворяли в жизнь идеалы гуманизма. В Англии Ренессанс принято отсчитывать с конца XV века, когда почти тридцатилетняя война Алой и Белой Розы завершилась в 1485 году гибелью в бою Ричарда III из династии Йорков и воцарением его противника Генриха VII из династии Тюдоров. В связи с этим эпоху Возрождения в Англии еще называют эпохой Тюдоров, так как она приблизительно совпадает хронологически с периодом правления этой династии: Генрих VII (1485 – 1509);

Генрих VIII (1509 – 1547);

Эдуард VI (1547 – 1553);

Мария I (1553 – 1558);

Елизавета I (1558 – 1603). После окончания изнурительной для страны междоусобицы в наступивший мирный период расцвела национальная торговля шерстью и шерстяными тканями с Европой через порты Лондона и Антверпена. Это способствовало укоренению начатков промышленного производства в сельской местности, с одной стороны, и кризису аграрного сектора через сокращение сельскохозяйственных земель (т. н. политика “огораживаний” – enclosure), с другой стороны [Bindoff, 1977]. Все эти факторы в совокупности с гораздо меньшей, чем в современном мире, разницей между городом и деревней привели к быстрому росту и развитию городов, в особенности Лондона. “Политическая эмансипация городов из-под контроля феодальных магнатов совпала с их социальной эмансипацией от феодальных уз. В городе виллан становился свободным гражданином города, имеющего самоуправление. Общество стало более подвижным, и сила, которая заставляла его двигаться, была силой денег” [Bindoff, 1977. с. 41 – перевод наш К.Т.].

Помимо исторически сложившегося английского дворянства в сельской местности, в городах зарождалось новое, коммерческое сословие или буржуазия. И хотя в конце XV века эти тенденции носили зачаточный характер, они означали собой перемены, характерные для всей эпохи Возрождения. Социально-экономические, политические изменения создали предпосылки для нового мировоззрения, и культура Возрождения стала постепенно проникать в Англию с континента. Начало книгопечатания Вильямом Кэкстоном в 1475 – 1477 годах способствовало быстрому распространению идей Ренессанса. И уже в 1499 году Эразм Роттердамский, впервые посетивший тогда Англию, с восторгом отзывался в своих письмах о выдающихся английских гуманистах, которыми были Джон Коле, Вильям Гросин, Томас Линакр и Томас Мор [Lindsay, 1932]. Все они получили блестящее по тем временам образование в Оксфорде, а также под руководством своих наставников-гуманистов в Италии, много путешествовали по Европе и привезли к себе на родину не только идеи Ренессанса, но и греческие и латинские рукописи. Томас Линакр был известным врачом, практиковавшим в Лондоне и при дворе короля Генриха VIII, впоследствии он основал Королевский медицинский колледж. Он также преподавал греческий язык в Оксфорде, и был наставником принца Артура и пятилетней принцессы Марии, для которой написал знаменитую грамматику латинского языка. Остальные его работы – это переводы греческих трактатов по медицине. Вильям Гросин был выдающимся филологом и преподавал греческий в Оксфорде еще до 1488 года. Джон Коле стал поистине идеологом Реформации в Англии. Исповедуя принцип индивидуальности личности (вполне в духе Возрождения), он выступил 6 февраля 1511/12 года перед университетским советом, утверждая, что Реформация должна начаться в душе каждого отдельного человека, и так, совершившись в душах высшего духовенства, она постепенно проникнет во всю церковь, и никакие изменения в церковных уставах и правилах будут не нужны [Lindsay, 1932]. Джон Коле читал лекции по Новому Завету в Оксфорде в течение шести лет, а затем открыл школу святого Павла в Лондоне и преподавал там. Томас Мор, ученик Линакра, Гросина и Коле, близкий друг Эразма Роттердамского, обладал большим литературным даром и в 1516 году написал на латыни свое знаменитое сочинение “Утопия”, представив в художественной форме устройство идеального государства. Книга тут же получила широкое признание в разных странах Европы и была переведена на другие языки, а в 1551 году издана на английском. Сам Эразм Роттердамский, найдя в Англии понимание и поддержку друзей и покровителей, несколько лет читал лекции в Оксфорде и печатал свои сочинения. Видными английскими педагогами-гуманистами были Роджер Ашам и Томас Элиот, стремившиеся адаптировать на английской почве модели классического античного образования. Так, постепенно проникая с континента, культура Возрождения охватила сначала лучшие умы того времени, но Англия здесь не была исключением. Распространение ренессансной культуры в других европейских странах также начиналось с влияния интеллектуальной элиты общества, которая образовывала своего рода единую “космополитическую республику… Эта республика основалась в Европе, в Европе почти дикой, крайне воинственной и сравнительно неученой – в ней, но не из нее. Ее гражданами стал особый народ, который жил и трудился среди буйства оружия, политических конфликтов и религиозных столкновений, происходивших вокруг них. Республика разрасталась тихо и широко, пока едва ли не отличительной чертой любого хорошо образованного человека стало умение читать, писать и свободно говорить по-латыни и немного погречески” [Lindsay, 1932. с. 1 – перевод наш К.Т.]. Однако культура Ренессанса не оставила бы такого значимого следа в истории всей европейской цивилизации, если бы затронула только интеллектуальную верхушку общества. Распространение принципиально нового мировоззрения, неразрывно связанного с культурой Возрождения, стало возможно благодаря доступности идей Ренессанса простым согражданам выдающихся гуманистов той эпохи. И в этом основная заслуга принадлежит резко возросшей переводческой деятельности как самих просветителей-гуманистов, так и их менее именитых современников. Поэтому изучение переводов этого периода – “это изучение тех средств, благодаря которым Возрождение пришло в Англию” [Matthiessen, 1931. с. 3 – перевод наш К.Т.]. Среди первых переводов эпохи английского Ренессанса были разные французские сочинения, изданные на английском языке Вильямом Кэкстоном, так как объем национальной литературы был к тому времени сравнительно небольшим, и печатный станок, завезенный Кэкстоном в Англию в 1477 году, выпускал больше переводов как научных трактатов, так и художественных произведений. “Епископ Гэйвин Дуглас (1476 – 1522), к примеру, который перевел “Энеиду” Вергилия с латинского на свой родной шотландский в самом начале века, может считаться “первым великим переводчиком Ренессанса” в Великобритании…” [Dictionary of literary biography, 1993. с. xii – перевод наш К.Т.]. В 1525 году лорд Бернерс перевел на английский французские “Хроники” Фроссара и сочинения испанца Антонио де Гуэвара. Среди деятелей Реформации Вильям Тиндэйл (ок. 1494 – 1536) впервые перевел с греческого весь Новый Завет, а Пятикнижие Ветхого Завета – с древнееврейского8. Начавшееся на рубеже веков оживление переводческой деятельности переросло в настоящий расцвет перевода во второй половине XVI века, совпавший со временем правления Елизаветы I. Знаменитыми переводчиками-елизаветинцами стали Томас Гоуби, Томас Норт, Филемон Голланд, Джон Флорио. Известно, что великий английский драматург Вильям Шекспир пользовался как источником для нескольких своих пьес переводом Томаса Норта сочинения Плутарха “Жизнеописания знатных греков и римлян” и заимствовал множество цитат из этого перевода. Рассматривая всю историю переводческой деятельности в Англии, Дж. М. Коуэн выделяет два периода Ср. деятельность Мартина Лютера по переводу Библии на немецкий язык в 1521-1534 гг.

наивысшего расцвета: так называемый елизаветинский и современный (вторая половина XX века) [Cohen, 1962]. “Первый обычно называют елизаветинским, хотя он охватывает правление Генриха VIII и продолжается до середины XVII века, в который великие произведения классической античности, а также некоторые современные той эпохе книги, были привнесены в страну, которая еще отставала с литературной точки зрения, но язык которой находился в самой яркой и живой своей форме…” [Cohen, 1962. с. 9 – перевод наш К.Т.]. Итак, стремительное развитие переводческой деятельности XV – XVI веков и рост числа переводов способствовали проникновению идей Ренессанса в широкие слои общества. Однако, говоря о распространении культуры Возрождения в Англии, чрезвычайно важно, на наш взгляд, отметить и обратную зависимость роста переводческой активности, а именно сильно возросший интерес к чтению и огромную востребованность самых разных переводов со стороны нарождавшегося среднего класса английского общества. Этот период “совпал с появлением нового класса читателей в самой Британии. Новый разбогатевший купец или землевладелец эпохи Тюдоров, не имея знания ни латыни, ни французского средневековой знати и духовенства, требовал от новых печатных станков великих творений мировой литературы на своем родном языке…” [Cohen, 1962. с. 9 – перевод наш К.Т.]. Необходимо подчеркнуть, что ряд исследователей связывают этот социальный фактор рождения среднего класса с феноменом Ренессанса в целом, объясняя весь переход от одной эпохи к другой развитием нового сословия [Wright, 1935. с. 4]. Так, к примеру, вся культура Возрождения рассматривается как светский или даже языческий бунт против церковной монополии на науку, образование и искусство;

а Реформация, исходя из такой позиции, является духовным проявлением этого бунта;

на социальной шкале это выражается в соперничестве богатых горожан с феодальными лордами за землю и титул;

а политически – в увеличении Палаты общин за счет сокращения Палаты лордов и абсолютизма монархии. Оставив за рамками нашей работы дискуссионные проблемы истории европейской цивилизации, отметим лишь, что для нашего исследования отдельного перевода в истории страны и ее культуры принципиально важен сам факт выделения роли среднего класса в развитии Англии XVI века для рассмотрения как переводов, так и национальной литературной традиции этого периода. Для более полного понимания важной роли буржуазии в формировании вкусов и взглядов английского Ренессанса необходимо обратиться к истокам и эволюции нового сословия. Как уже было отмечено выше, бурный рост торговли шерстью и тканями в конце XV века был неразрывно связан с увеличением их производства на селе и в городе, и на общественной сцене появилось быстро растущее количество мелких и крупных оптовиков, старших мастеров, посредников, купцов и т.д. Отличительной чертой их была тесная связь с производством, так как разделение труда было довольно условным, и каждый из них обычно сочетал в себе функции и производителя, и поставщика, и закупщика. За оживлением коммерческой деятельности последовал стремительный рост городов, что особенно очевидно на примере Лондона, население которого составляло 75000 человек в 1500 году, 93276 – в 1563 г., 123034 – в 1580 г., 152478 – в 1593 г. и около 200000 человек в 1600 году (для сравнения, все население Англии 1600 года насчитывало приблизительно 4 460 000 человек) [Bindoff, 1977;

Wright, 1935]. Почти все представители династии Тюдоров покровительствовали растущему коммерческому сословию: Генрих VIII имел много советников и компаньонов из их числа, а при Елизавете I, прапрадед которой был лондонским купцом, многие выдающиеся государственные деятели были не знатного происхождения. Итак, между двумя традиционными классами: высшей английской знатью, дворянством и мелкими ремесленниками, крестьянством – развилась и быстро приобрела большой удельный вес в обществе “социальная группа, чьи помыслы и интересы Ее сосредотачивались образовали на доходах от предпринимательства. представители средний класс, буржуазию, сословие рядовых граждан” [Wright, 1935. с. 2 – перевод наш К.Т.]. Неудивительно, что мировоззрение и ценности нового слоя общества проистекали из его происхождения и сферы деятельности. “Пробиваясь вперед, он развивал новые идеи собственной значимости и вынашивал честолюбивое стремление к лучшим достижениям: материальным, духовным и интеллектуальным. В поддержку своих социальных амбиций елизаветинский бизнесмен развил философию успеха, которая выделяла накопительство, честность, трудолюбие и благочестие” [Wright, 1935. с. 1 – перевод наш К.Т.]. Эти основные черты английской буржуазии XV – XVI веков отражали ее сущность. Накопительство и трудолюбие были вполне в духе людей производственной и коммерческой сферы, добившихся всего своими силами. При благоприятных финансовых обстоятельствах эти качества вылились в стремление к роскоши, и преуспевающие горожане эпохи Тюдоров стали одеваться в шелка и бархат, есть на серебряной посуде, сносить свои старые и строить новые дома с витражами вместо простого стекла и резными лестницами, на стенах появились гобелены и картины. Подобная любовь к цвету, яркости, пышности нашла свое отражение в самых разных жанрах искусства той эпохи. Честность и благочестие составляли иную сторону сущности буржуазного сословия, которая заключалась в их убежденной религиозности, коренившейся в их происхождении и воспитании в простых набожных семьях. В рамках нашего исследования на передний план выходит отчетливая связь такой протестантской религиозности со стремлением к образованию. “Вера в учение, достигаемое либо посредством чтения хороших книг, либо путем школьного обучения, никогда не ослабевала в сознании среднего класса XVI – XVII веков, так как они твердо верили, что образование было средством спасения (духовного, экономического и социального), которое преподаст им образ жизни, ведущий к процветанию в коммерции, продвижению по социальной лестнице и, в конце концов, к месту одесную Бога с Авраамом и Исааком” [Wright, 1935. с. 78 – перевод наш К.Т.]. Именно поэтому английское общество эпохи Тюдоров взяло из рук церкви и государства опеку над школами: отдельные благотворители и целые купеческие гильдии начали открывать и содержать школы. Результатом был резкий рост грамотности населения, даже среди слуг, и лишь редкие семьи среднего класса не посылали своих детей в школу. Под влиянием этого нового сословия с его утилитарным подходом к жизни школьное образование того времени предлагало ученику не только академическую, но и практическую подготовку. Любовь к чтению и книгам также отражала образовательные устремления тюдоровской буржуазии. Исторически это подтверждается бурно растущей книжной торговлей XVI века: организованная в 1557 году в Лондоне Компания книгоиздателей объединила 97 издательств [Wright, 1935]. Конкуренция на рынке книжной продукции делала книги очень дешевыми и доступными для широких слоев общества, и литература самых разных жанров и качества стала пополнять домашние библиотеки и коллекции, за чем, естественно, последовало открытие публичных библиотек в XVII веке. В этом своего рода книжном буме, охватившем рядовых граждан, проступает также и коммерческий стимул для роста переводческой активности помимо общего культурного влияния эпохи Возрождения. При этом литературные вкусы общества проявлялись скорее в количестве, чем в качестве, и были продиктованы больше любознательностью ко всему новому и утилитарным прагматизмом читателей того периода. Итак, культура Возрождения так глубоко и широко охватила английское сознание XVI века отчасти благодаря обоюдной направленности разных сил общества: распространяя с континента свое влияние на интеллектуальную элиту страны, культура Ренессанса оказалась сильно востребованной нарождавшимся сословием английской буржуазии, которая легко впитала и ассимилировала ее в своем мировоззрении. Одно из проявлений Возрождения в Англии, а именно стремительное разрастание аудитории читателей как оригинальной, так и переводной литературы за счет среднего класса общества, сместило баланс всей цепи и первичной, и вторичной коммуникации /Автор Текст Получатель (Переводчик) Текст Перевода Получатель Перевода/ в сторону установки на получателя. Для нового английского буржуа писались книги, но еще больше выполнялось переводов самых разных жанров. Эта установка и автора, и переводчика XVI века на мировоззрение, вкусы, запросы среднего класса общества сформировала во многом литературную и переводческую традицию того времени и сделала сочинения и переводы эпохи Тюдоров отличными от всех остальных. Исследуемый нами перевод Джорджа Колвила произведения Боэция “Об утешении философией” наглядно иллюстрирует подобное влияние установки на получателя перевода на стратегию переводчика. Поэтому прежде чем непосредственно приступить к анализу самого текста перевода нам необходимо в практических целях кратко обрисовать собирательный образ представителя новой английской буржуазии, к которому можно апеллировать для понимания и объяснения различных решений переводчика XVI века. Итак, наш усредненный получатель перевода9 происходит из простой семьи, возможно, из сельской местности, но, занявшись ремеслом и торговлей при благоприятных условиях в стране, он начинает преуспевать в своем бизнесе и перебирается в город, возможно, в Лондон. Здесь ему открывается новый мир материальных и культурных ценностей, привезенных купцами со всех концов света. Торговые ряды и лавки полны предметов обихода и украшений из Европы, Азии и Китая, все это подетски удивляет и радует его, он начинает менять и улучшать свой быт. Его образование в церковно-приходской школе сводится к умению читать, писать и считать (чего вполне хватает для его профессиональной деятельности), но, мечтая о еще большем преуспевании для своих детей, он отправляет их в школу, где они, возможно, сидят за одной партой с детьми Составлено на основе фактического материала, приведенного в исследовании Л. Райта [Wright, 1935].

из дворянских семей, так как основной принцип получения образования заключался в способностях, а не знатности происхождения. Нашего рядового гражданина английского общества отличает сильное чувство собственного достоинства: он очень гордится своим родом занятий, обеспечившим ему новое, лучшее положение в жизни, и особенно гордится тем, что достиг всего сам, своими силами. В доме его родителей было, возможно, всего две книги: Библия и какой-нибудь альманах, но любознательность нашего предпринимателя активно стимулируется рассказами на торговых площадях и в пабах о других странах, путешествиях, разных чудесах, и он довольно часто покупает на рынке книги для своей домашней библиотеки. Вечерами, сидя у резного камина в своем новом доме, он с удовольствием берет в руки любую книгу: роман, трактат по навигации, коневодству, архитектуре, памфлет, историю стран и народов и т.д. Однако, руководствуясь утилитарными соображениями практичного человека, он прежде всего прочтет аннотацию, посвящение и предисловие (написанные как раз с учетом его психологии), чтобы выяснить, какой цели служит данная книга и какая от нее может быть практическая польза. Это утилитарное осознание полезности и поучительности своего чтения доставляет ему не меньшее удовольствие, чем само чтение. По складу мышления и мировоззрению он во многом продолжает оставаться простоватым провинциалом, не отличающимся критическим восприятием, с несколько грубоватым вкусом, предпочитающим остроту эмоций и яркость красок духовному содержанию, гармоничности, тонкости впечатлений. Но следует помнить, что наш собирательный портрет представляет наиболее динамичный и быстро развивающийся во многих отношениях слой общества;

кругозор его расширяется, деревенская хитроватость уступает место проницательности делового человека, его эстетические и духовные запросы растут. Потребуется не одно поколение в эволюции тюдоровского буржуа, прежде чем она завершится формированием привычного для наших дней среднего класса, основы современного западноевропейского общества. Итак, с учетом подобного усредненного получателя XVI века Джордж Колвил выполнял свой перевод с латинского на ранненовоанглийский. О самом переводчике почти ничего, к сожалению, не известно, кроме того, что, как следует из титульного листа книги, он перевел сочинение Боэция в 1556 году, Джон Кэйвуд был издателем английского перевода вышедшего еще одним тиражом через 5 лет, в 1561 году, в том же издательстве. В аннотации говорится, что его фамилия имеет двоякое написание и произношение: Колвил (Colvile) во французской манере и Колдевэл (Coldewel) в английской манере, на что также указывает самый обширный источник сведений об исторических личностях Англии – Словарь национальной биографии. “Колвил или Колдевэл, Джордж (1556), переводчик, студент Оксфорда (согласно Вуду;

его имя не упоминается в университетском списке Боуса) перевел сочинение Боэция “Об утешении философией”. (…) Латинский текст напечатан курсивом на внутренних полях книги, основной текст набран черным шрифтом. Перевод находится в Британском музее” [The compact edition of the dictionary of national biography, 1975. с. 417 – перевод наш К.Т.]. В предисловии к изданию 1897 года его редактор Э.Б. Бэкс также с сожалением констатирует отсутствие каких-либо иных сведений о переводчике [Bax, 1897]. Такая безызвестность самого Джорджа Колвила и “неудачное” время создания перевода, возможно, отчасти объясняют тот факт, что данный перевод не был исследован ни в XX веке, ни в предыдущих столетиях. “Неудачным” мы называем 1556 год потому, что основная масса исследований переводов [Matthiessen, 1931;

Cohen, 1962;

Winny, 1960;

Whibley, 1932] посвящена периоду елизаветинского расцвета литературной и переводческой деятельности, который условно ограничивают годами правления Елизаветы I (1558 – 1603). А малоизвестный перевод, формально выпадающий за эти хронологические рамки, остался вне поля зрения разных исследователей по обеим сторонам океана. И даже редактор издания XIX века Э.Б. Бэкс, являясь историком, посвятил свое предисловие биографии Боэция и значению его трудов для истории культуры европейской цивилизации [Bax, 1897]. Подобное отсутствие сведений о жизни и личности переводчика ограничивает возможности для понимания мотивации как создания перевода, так и конкретных переводческих решений, и в этом случае текст становится единственным источником фактического материала. Перевод Джорджа Колвила предваряют написанные им аннотация, посвящение, предисловие и пролог переводчика в традиции английской литературы XVI века. В аннотации очень кратко дается содержание произведения и говорится о том, что это сочинение переводное с латинского на английский. Однако наибольший интерес представляет самое первое предложение, предлагающее читателю утилитарное обоснование назначения и полезности этой книги, рассчитанное, как указывалось выше, на прагматичную психологию представителя среднего класса Англии эпохи Тюдоров. “The boke of Boecius, called the comforte of philosophye, or wysedome, moche necessary for all men to read and know, wherein such as be in aduersitie, shall fynde muche consolation and comforte, and such as be in great worldly prosperitie may knowe the vanitie and frailtie therof, and consequently fynde eternall felycytie.” (Colvile, 1) /Книгу Боэция, названную утешением философии или мудрости, весьма необходимо всем прочитать и знать, где те, кто в несчастье, найдут большое утешение и успокоение, а те, кто в огромном мирском благополучии, смогут понять тщетность и хрупкость его и, как следствие, найти вечное счастье. – перевод наш К.Т./ С самых первых строк после заглавия, даже прежде чем сообщить, о чем эта книга и из какой литературы, переводчик подчеркивает ее необходимость и полезность “для широкого круга читателей”, выражаясь современным языком. Помимо рекламно-коммерческой установки этим Колвил заявляет, на наш взгляд, свою установку на получателя из числа среднего класса, наш собирательный образ, который во всем руководствовался соображениями пользы, и которого, без сомнения, привлекала такая назидательная роль сочинения. “Буржуазия вырабатывала определенный критерий оценки, и этим критерием (…) была полезность. Первое требование, убийства и которое другие предъявлялось к книге, было, чтобы она служила какому-нибудь полезному назначению. Памфлеты, описывающие преступления, рекомендовались как предупреждения и так воспринимались читателями. Почти постоянно заявка на поучительность делалась в тех книгах, которые искали благоволения у значительного среднего класса” [Wright, 1935. с. 100 – перевод наш К.Т.]. За аннотацией следует посвящение этого перевода ее величеству королеве Марии I Тюдор (1553 – 1558), во время правления которой и был создан перевод. Цель этого посвящения переводчик излагает достаточно ясно: “…I (of my selfe unworthy, both for lacke of wytte and eloquence) toke upon me after my rude maner, to translate the same worke out of Latyn, into the Englysshe tounge, and so to dedicate the same unto youre hyghnes, not thynkynge it a thynge worthy for your grace, beynge so rudelye done, but that I, and also my translation, myghte obtayne more fauour of the readers, under the protecti and fauour of your name.” (Colvile, 4) /Я (о себе недостойный из-за нехватки и ума, и красноречия) взял на себя в своей грубой манере перевести этот же труд с латинского на английский язык, и тем посвятить его же Вашему Величеству, не считая его достойным Вашей милости, так как он так грубо выполнен, но надеясь, что я, а также мой перевод, могли бы снискать большее благоволение читателей под покровительством Вашего имени. – перевод наш К.Т./ Однако за простым благоговением верного подданного Джорджа Колвила, излагающего в длинных витиеватых предложениях посвящение своего перевода королеве, скрывается более широкая экстралингвистическая мотивация к созданию перевода. Подтверждение этому мы находим в первых строках предисловия: “There was a noble man, a consul of Rome named Boecius, this man was a catholike man and dysputed for the faith in the comon counsayle agaynste the herytykes Nestoryus and Euticen, and confuted them…” (Colvile, 5) /Был один знатный человек, консул Рима, по имени Боэций, этот человек был католиком и выступал за веру в общем собрании против еретиков Нестория и Евтихия и опроверг их учение… - перевод наш К.Т./ Церковный авторитет святого Северина выходит на первый план, так как именно с указания на него Джордж Колвил начинает биографию Боэция. Хотя сразу очевидны две грубые ошибки переводчика: причисление “последнего римлянина” к католикам является анахронизмом, так как разделение церквей произошло сначала в 867 году и окончательно в 1054 году, а Боэций жил на рубеже V – VI веков;

ересь Нестория и Евтихия была разоблачена церковью в первой половине V века еще до рождения Боэция, когда в 439 году Несторий, тогда константинопольский патриарх, был лишен сана и сослан в Оазис [СА]. Таким образом, “последний римлянин” никак не мог выступать публично и спорить с Несторием еще и по той причине, что последний уже умер (после 451 года) ко времени рождения Боэция (ок. 475). Однако эти ошибки вызваны, на наш взгляд, отнюдь не незнанием переводчика, но широким экстралингвистическим контекстом 50-х годов XVI столетия: политическими и религиозными факторами правления Марии I. Дочь Екатерины Арагонской и Генриха VIII, который объявил себя главой англиканской церкви и порвал отношения с папой римским, Мария Тюдор ревностно исповедовала католицизм и в 1554 году сочеталась браком с наследником испанского престола, который в 1556 году (год создания перевода Колвила) стал королем Испании Филиппом II. Помимо сближения с католической страной и личной веры королевы “вступление Марии Тюдор на престол сопровождалось восстановлением католицизма (1554) и католической реакцией, сопровождавшейся жестокими репрессиями против сторонников Реформации (отсюда ее прозвище Мария Кровавая)” [БСЭ]. Принимая во внимание эти факты, становится понятно, почему “последний римлянин” в предисловии Джорджа Колвила с первых строк был объявлен католиком, главная заслуга которого заключалась в борьбе с еретиками. Здесь переводчик отчасти опирается на церковный авторитет Боэция, а отчасти на политическую ситуацию в Англии XVI века, что, возможно, легло в основу мотивации к созданию перевода. Пролог переводчика представляет собой ораторскую речь на тему основной идеи оригинала о призрачности мирских благ и о необходимости предпочтения им благ духовных. О своей стратегии и понимании процесса перевода Колвил не сообщает ничего, только извиняется перед читателями за возможные опущения и ошибки в переводе, скромно объясняя их своим невежеством и небрежностью и оправдывая назидательной целью выполнения перевода. С точки зрения языка и стиля пролог является риторически грамотно построенной речью с инверсией для большей выразительности, эпитетами и парными синонимами, повторами, параллельными конструкциями, риторическими вопросами и восклицанием. Здесь следует вспомнить, что в 1551 году в Англии вышла в свет и стала популярной у современников книга Томаса Уилсона “Искусство риторики” (The Arte of Rhetorique), которая содержала традиционные положения, но была проникнута духом патриотизма, призывая к отказу от иностранных слов и романских заимствований в пользу исконных английских средств выражения [Matthiessen, 1931;

Wright, 1935]. С другой стороны, “труд переводчика был актом патриотизма” [Matthiessen, 1931. с. 3 – перевод наш К.Т.], приносящим на родину литературные творения других народов. Возможно, благодаря такому общему патриотическому настрою развивающегося национального самосознания, поэт Николас Гримальд в предисловии к своему переводу речей Цицерона (1558) применил положения риторики Уилсона к оценке перевода: “Вот посмотри, какое правило ритор предписывает соблюдать оратору в изложении своей речи: чтобы она была краткой и без лишних слов;

чтобы она была ясной и без непонятного смысла;

чтобы она была доказуемой и без отклонения от правды. Таким же правилом должно пользоваться в изучении и оценке перевода” [цит. по: Matthiessen, 1931. с. 29 - перевод наш К.Т.]. Без сомнения, осознание нужности своего труда по переводу сочинения Боэция “Об утешении философией” для своей страны и современников также послужило мотивом к созданию Колвилем данного перевода. Джордж Колвил выполнил свой перевод в прозе в форме диалога Боэция и Философии, сохраняя деление на книги как в оригинале, но опуская чередование метров и прозы: каждая новая реплика одного из двух главных персонажей, какой бы по объему она ни была, предваряется пометкой (Boecius speaketh/ Boecius/ Boe/ B или Phylosophy speketh/ Phylos/ Phil) с указанием, кто говорит. Следует отметить, что наряду с биографиями или автобиографиями и сатирой форма диалога была довольно распространена в литературе эпохи Тюдоров как в поэзии, так и в прозе [Dictionary of literary biography, 1993]. А так как оригинал не исключал такую возможность, переводчик следовал литературной традиции своего времени. В целом Колвил очень добросовестно отнесся к поставленной задаче и, как ясно показывает сам текст перевода, стремился ничего не упустить и донести до читателя по возможности все части содержания оригинала, но в литературной обработке, выражавшейся в добавлениях и примечаниях переводчика, в духе английского Ренессанса XVI века. “Неизбежно страдала точность перевода, не столько от потерь, сколько от добавлений новых фраз и идиоматичных выражений;

но результатом часто становилась передача идей автора в форме гораздо более близкой по духу мировоззрению английских читателей” [Winny, 1960. с. xv – перевод наш К.Т.]. Анализ подобных добавлений Колвила демонстрирует широкий прагматический спектр процесса и результата перевода середины XVI века: установку на получателя среднего класса, учет его мировоззрения, вкусов и фоновых знаний, соответствие литературной традиции своего времени, адаптацию текста к культуре ПЯ. Так как каждое предложение Джорджа Колвила, как правило, сочетает в себе разные типы добавлений переводчика, рассмотрим его перевод отдельного отрывка из оригинала Боэция почти полностью с целью выделения наиболее характерных групп добавлений переводчика. Таблица 1 латинский оригинал Боэция peregi, modos. английский перевод Колвила floryshing studye, made pleasaunte and beyng heauy and sad ouerthrowen in aduersitie, am compelled to fele and tast heuines and greif. 2.Ecce mihi lacerae dictant scribenda Beholde the muses Poecicall, that is to Camenae, Et veris elegi fletibus ora rigant. (…) saye: the pleasure that is in poetes verses, do appoynt me, and compel me to writ these verses in meter and y sorowfull verses do wet my wretched face with very waterye teares, yssuinge out of my eyes for sorowe. (…) 3.Gloria iuventae felicis olim veridis(que) Sometyme the ioye of happy and lusty delectable youth dyd comfort me, and causeth me to reioyse. (…) 4.Intempestivi funduntur vertice cani, Et tremit effeto corpore laxa cutis. (…) The hoer heares do growe untimely upon my heade, and my reuiled skynne trembleth my flesh, cleane consumed and wasted with sorowe. (…) 5.Eheu, quam surda miseros avertitur Alas Alas howe dull and deffe be the aure, (…) eares of cruel death unto men in misery to come and shutte up theyr carefull wepyng eyes. (…) Et flenteis oculos claudere saeva negat. that would fayne dye: and yet refusethe 1.Carmina qui quondam studio florente I that in tyme of prosperite, and Flebilis, heu, maestos cogor inire delectable dities, or verses: alas now Solatur maesti nunc mea fata senis. (…) nowe the course of sorowfull olde age 6.Nunc quia fallacem mutavit nubila Nowe for by cause that fortune beynge vultum, Protrahit ingratas impia vita moras. turned, from prosperitie into aduersitie (as the clere day is darkyd with cloudes) and hath chaungyd her deceyuable countenaunce: my wretched life is yet prolonged and doth continue in dolour. 7.Quid me felicem toties iuctastis O my frendes why haue you so often amici? (Boethius, lib. I, m. i) bosted me, sayinge that I was happy when I had honor possessions riches, and authoritie whych be transitory thynges. (Colvile, 11-12) С первого предложения Джордж Колвил вносит в свой перевод отсутствующие в оригинале элементы риторики о мимолетности земного счастья: латинское наречие “quondam” (некогда, однажды) соответствует английской фразе “in tyme of prosperite” (в период благополучия) с явной детализацией описания;

и аналогичным образом латинское прилагательное “flebilis” (достойный оплакивания) соответствует синонимической паре “heauy and sad” (отягощенный и грустный) с добавлением переводчика “ouerthrowen in aduersitie” (погруженный в пучину несчастья). В совокупности в 1-м предложении перевода появляется риторическое противопоставление prosperite/ aduersitie (благополучие/ несчастье), которое далее повторяется переводчиком в 6-м предложении, когда латинский глагол “mutavit” (сменила) соответствует английскому причастию “beynge turned” (сменившись) с добавлением переводчика “from prosperitie into aduersitie” (с благополучия на несчастье). Колвил словно продолжает риторическое рассуждение, начатое им в своем прологе, о хрупкости земных благ, когда в 7-м предложении, завершая перевод первого метра Боэция, для передачи латинской фразы “iuctastis me felicem” (вы шутили, что я счастлив) кроме английского “bosted me, sayinge that I was happy” (подшучивали надо мной, говоря, что я счастлив) добавляет от себя “when I had honor possessions riches and authoritie whych be transitory thynges” (когда я имел почет, имущество, богатства и авторитет, которые есть преходящие приобретения). Эту мысль переводчик повторяет в разных местах текста перевода при отсутствии соответствующих фраз в оригинале: ср. лат. Haec dixit, oculosque meos fletibus undanteis, contracta in rugam veste, siccavit. (Boethius, lib. I, pr. ii);

англ. These thinges she sayde, and with her clothes gathered together she wyped and dried my eyes drowned with wepyng, for the losse of worldlye goodes and such vayne temporall and transytorye thynges. (Colvile, 15). Здесь авторскую фразу “мои глаза, залитые слезами” Колвил развивает добавлением “из-за потери мирских благ и таких тщетных временных и преходящих вещей”. Следует отметить, что переводчик XVI века очень часто использует подобные добавления для развития значения оригинала. В предложении 2 латинское “fletibus” (слезами) передается английским “teares, yssuinge out of my eyes for sorowe” (слезами, истекающими из моих глаз от скорби). В предложении 4 латинское “effeto corpore” (на слабом теле) соответствует английскому “my flesh, cleane consumed and wasted with sorowe” (на моем теле, до конца охваченном и опустошенном скорбью). Такие добавления в данном случае не только придают бльшую экспрессивность значениям перевода по сравнению с оригиналом, но и создают риторический повтор темы скорби, усиливая тем самым мысль автора о том, что сейчас он пребывает в невзгодах. В совокупности используемые Колвилем элементы риторики: противопоставление “благополучие/ несчастье”, повторы тем о преходящем характере земных благ и о состоянии скорби самого Боэция – придают тексту перевода в отличие от оригинала назидательный характер, с одной стороны, и некоторую прямолинейность, с другой стороны. Чтобы понять причины этих действий переводчика необходимо вспомнить наш собирательный образ тюдоровского буржуа с его утилитарной психологией и религиозными чувствами. Тогда становится ясно, что назидательность повествования была для него гораздо предпочтительнее любого самого высокого художественного замысла автора. Аналогичным образом развитие и усиление значения оригинала переводчиком, создающее некоторую прямолинейность изложения, больше соответствует простоватому вкусу среднего класса XVI века, чем любые художественные образы. Неудивительно, что перевод Джорджа Колвила в целом демонстрирует опрощение до некоторой степени авторского замысла, которое выражается в снятии образно-метафорического компонента значения оригинала. Так, в 1-м предложении, когда Боэций говорит, что он “вынужден взяться за скорбные размеры” (maestos modos), подразумевая этим оплакивание своих невзгод, в переводе Колвила вместо упоминания поэтических форм выражения скорби использовано понятие “heuines and greif” (тяжесть и горе), что не противоречит идее автора, но не имеет никакой образной составляющей. В предложении 2 Камены Боэция предстают перед ним как живые люди, которые “заплаканы” (lacerae) и при этом “диктуют” (dictant) и “орошают лики слезами элегии” (elegi fletibus ora rigant). Переводчик XVI века в целях прагматической адаптации культурной реалии (Camenae) применяет прием генерализации и употребляет гипероним “muses Poecicall,” но тут же раскрывает образ фразой “that is to saye: the pleasure that is in poetes verses” (то есть удовольствие, которое есть в стихах поэтов). И уже это “удовольствие” (а вернее было бы вдохновение) не может “диктовать” или быть “заплаканным”, но просто “предписывает и принуждает” (appoynt and compel). А “элегии”, которые благодаря тому же приему генерализации превращаются в переводе Колвила в “скорбные стихи” (sorowfull verses), “орошают слезами лицо” уже самого Боэция, так как мифологические музы в английской культуре XVI века едва ли могли плакать. Приведенные примеры опрощения авторского замысла в переводе, несущие в себе потерю образно-метафорического компонента, связаны в большей степени с прагматической адаптацией античных поэтических и мифологических реалий. Однако и в других случаях, вне культурного поля греко-римской античности Джордж Колвил предпочитает раскрывать метафору автора. К примеру, в 6-м предложении латинское прилагательное “nubila” (хмурая, облачная) употреблено в функции подлежащего и обозначает изменчивую фортуну, переводчик раскрывает и денотативное, и коннотативное значение оригинала, используя сравнение “fortune beynge turned…(as the clere day is darkyd with cloudes)” (фортуна сменившись…(как ясное небо затягивается облаками)). Далее в метре 3 Боэций говорит о просветлении своего сознания как о возвращении силы глазам, имея в виду очи разума: “Luminibusque prior rediit vigor” (И очам вернулась прежняя сила). Колвил раскрывает авторскую метафору в переводе: “and my former strengthe of understandyng came agayn” (и моя прежняя способность к пониманию пришла вновь). Далее латинскую метафору “nebulis tristitiae” (тучи печали) переводчик XVI века поясняет “the cloudes, that is to saye the causes of my sorow” (тучи, то есть причины моей скорби). Те художественные образы, которые относятся к сфере философии и составляют идейную основу оригинала: явление Боэцию Философии в образе женщины, вид ее одежд и разрывание их разными философами – Джордж Колвил сохраняет в переводе, раскрывая символизм авторского замысла в примечаниях на полях текста. К примеру, “The discripti of Philosophy or wysedome, whyche for the goodlye resons thereof is compared to the beautye of a fayre wom …” (Colvile, 12) /Описание Философии или мудрости, которая по благочестивым причинам здесь сравнивается с красотой прекрасной женщины… – перевод наш К.Т./ Итак, во всем тексте перевода Колвил последовательно раскрывает метафоры оригинала разными способами: введением пояснений в скобках или внутри текста со словами “that is to saye” (то есть), примечаниями на полях или просто заменой образа понятием, которое он символизирует. При этом английский переводчик XVI века демонстрирует дифференцированный подход в раскрытии образов оригинала: символизм Философии он стремится максимально сохранить как составляющий основу художественного замысла автора, а мифологические, поэтические и др. образы оригинала Колвил адаптирует к фоновым знаниям английского получателя перевода. В целом последовательное раскрытие переводчиком образнометафорического компонента значения сочинения Боэция указывает на прагматическую ориентацию всего текста перевода на вкусы и уровень представителей среднего класса английского общества XVI века. Наш неискушенный в литературе тюдоровский буржуа едва ли мог самостоятельно раскрыть символизм художественных образов “последнего римлянина” и поэтому предпочитал полету фантазии назидательное разъяснение, которое и преподносит ему Джордж Колвил и на полях, и в самом тексте перевода. Однако опрощение художественного замысла автора и раскрытие образно-метафорического компонента необходимо рассматривать в сочетании с усилением эмоционального значения оригинала в переводе, что является, на наш взгляд, своеобразным приемом компенсации потери образности для середины XVI века. Как указывалось выше, установка на психологию и вкусы среднего класса общества требовала снятия образности и, как следствие, некоторой прямолинейности повествования, с одной стороны, но эта же установка на подобного получателя, с другой стороны, влекла за собой усиление эмоциональной окраски текста перевода. Иными словами, образность и метафоричность литературного произведения были слишком высоки для понимания нашего английского бизнесмена эпохи Тюдоров, а эмоциональная экспрессивность выражения заменяла собой потерю этих неотъемлемых компонентов художественного замысла автора. Усиление эмоционального значения перевода в отличие от оригинала выражается, в первую очередь, в большом количестве инверсий в тексте Колвила. Например, в предложении 2 - do appoynt;

do wet;

в предложении 3 - dyd comfort;

в предложении 4 – do growe;

в предложении 6 – doth continue;

всего 5 случаев употребления инверсии на 7 приведенных предложений. Кроме высокой частотности в тексте самого перевода инверсии нередко встречаются и в примечаниях переводчика на полях. Ср. примечание к античной реалии “поэтические музы” (muses Poecicall): “The poetes do faine that ther be IX Muses that do geue y‘ Poetes science to make versis in meter…” /Поэты охотно полагают, что существует 9 муз, которые действительно преподают этим поэтам науку писать стихи в размерах… - перевод наш К.Т./ Возможно, такая частотность употребления инверсий была обусловлена еще и требованиями художественного стиля XVI века, но нельзя отрицать, что прагматический аспект, охватывающий уровень и вкусы получателя того времени, влиял на формирование как литературной традиции, так и переводческой практики. Требования английского художественного стиля XVI века отражаются также в использовании переводчиком синонимии. Частотность употребления подобных пар слов в тексте перевода довольно высока, и в них встречаются почти все значимые части речи. К примеру (по таблице 1): глаголы (to fele and tast;

appoynt and compel;

is prolonged and continue);

существительные (dities or verses;

heuines and greif);

прилагательные (pleasaunte and delectable;

heauy and sad;

dull and deffe);

причастия (consumed and wasted). В одном только 1-м предложении Колвил употребляет 5 различных пар синонимов. В отличие от среднеанглийского синонимия в ранненовоанглийском середины XVI века гораздо реже употреблялась для толкования заимствованных слов, но использовалась больше как стилистический прием для украшения, ритма, иногда аллитерации и ассонанса. Такая роль синонимии как в оригинальной, так и переводной литературе имела важные последствия в развитии национального языка. “С течением времени двойные формы, перестав функционировать в качестве синонимов, дали богатый материал для выражения разнообразных оттенков значения” [Atkins, 1932. с. 452 – перевод наш К.Т.]. Усиление эмоциональной окраски перевода в отличие от оригинала выражается также в добавлении Колвилем собственных эпитетов. В предложении 2 латинское существительное “ora” (лики) соответствует в английском переводе “wretched face” (несчастное лицо);

а латинское словосочетание “veris fletibus” (горькими слезами) соответствует “with very waterye teares” (очень обильными слезами). В предложении 5 латинское сочетание “flentes oculos” (рыдающие очи) переводчик передает как “carefull wepyng eyes” (встревоженные рыдающие очи). В предложении латинскому существительному “iuventae” (молодости) 3 соответствует английское “delectable youth” (приятной молодости). Различные способы усиления эмоционального значения перевода в отличие от оригинала отражают, на наш взгляд, общее стремление английского среднего класса середины XVI века к яркости, цвету, пышности. Здесь хотелось бы позволить себе небольшое сравнение, что для нашего собирательного образа тюдоровского буржуа инверсии и переводческие эпитеты выполняли ту же роль в переводе, что и витражи, гобелены, резные лестницы в его новом доме. Помимо Колвилем большей эмоциональной эпитетов описания экспрессивности в текст что ситуации, добавление перевода являлось собственных привносило дополнительную детализацию отличительной чертой елизаветинского перевода вообще [Matthiessen, 1931;

Cohen, 1962;

Winny, 1960]. Подобная детализация выражалась не только в эпитетах, но особенно в использовании глаголов действия для передачи состояния или обобщения. Приведем несколько примеров: в предложении 1 латинское составное глагольное сказуемое “cogor inire” (я вынужден приступить) передается Колвилем как “am compelled to fele and tast” (я вынужден ощутить и вкусить), где латинский инфинитив “inire” (приступать), означающий начало абстрактного действия, заменяется переводчиком на два инфинитива конкретных действий “to fele” (ощутить) и “to tast” (вкусить). В предложении 5 латинское субстантивированное прилагательное “miseros” (несчастных), обозначающее состояние, передается также переводчиком “men in misery” (людей в несчастье) с добавлением действия “that would fayne dye” (которые готовы были бы умереть), дополнительной детализацией раскрывая значение оригинала. В другом месте при описании одежд Философии, на которых “in scalarum modum, gradus quidam insigniti videbatur” (казалось, заметны были некие ступени в виде лестницы), у Колвила состояние описывается через действие “were sene certayne degrees, wrought after the maner of ladders” (видны были некие ступени, сделанные в виде лестницы). В отдельных случаях не состояние, а действие в оригинале получает дополнительную детализацию в переводе. К примеру, лат.: “quidnam deinceps esset actura exspectare tacitus coepi” (молча я начал ждать, что же она будет делать потом) в переводе Колвила звучит как “I began pryuylye to loke what thyng she would saye ferther, then she had said” (Я начал молча смотреть, что она скажет после того, что она уже сказала). Если добавление Колвилем эпитетов было обусловлено прагматическим фактором учета вкусов конкретных получателей перевода, то дополнительная детализация описания, особенно состояний через действия, была вызвана отчасти лингвистическими факторами. Ранненовоанглийский язык середины XVI века интенсивно развивался в объеме своего словаря [Atkins, 1932], так как еще не полностью обладал возможностями для выражения разного рода абстракций и обобщений. Такая стадия развития национального языка, которая выразилась особенно отчетливо в переводной литературе через бльшую чем в оригинале детализацию описаний, имела важные последствия в общем контексте английской культуры XVI – XVII веков. Нередко подобная детализация носила явный сценический характер и сочеталась с развитием английской драматургии, тем самым предвосхищая рождение Шекспира. “Возможно, самым великим его /елизаветинского переводчика/ достижением, которое больше чем любое другое объясняет живость и яркость его работы, было то же, что и у современных ему драматургов. У него была удивительная способность к передаче конкретных деталей. Где только было возможно, он заменял абстракцию конкретным образом, обобщенное утверждение глаголом, который отражал картину действия” [Matthiessen, 1931. с. 4 – перевод наш К.Т.]. Перевод Джорджа Колвила иллюстрирует эту тенденцию развития языка и перевода, когда переводчик вносит в текст такие визуальные детали описания ситуации оригинала, что перед умственным взором читателя предстает живая наглядная картина, как на сцене театра. Вот отдельные примеры: латинский оригинал Боэция Quarum imagines neglectae speciem, solet, veluti caligo Таблица 2 английский перевод Колвила fumosas The kynde or beautye of the whyche quaedam vestures, a certayne darkenes or rather obduxerat. ignoraunce of oldenes forgotten hadde obscuryd and darkened, as the smoke is wont to darken Images that stand nyghe y smoke. (Colvile, 12) His ille chorus increpitus dejecit humi And after that philosophy had spoken maestior vultum… (Boethius, lib. I, pr. these wordes the sayd companye of the i) musys poeticall… caste downe their countenaunce (Colvile, 13) В первом примере латинское сравнение вида одежд Философии “veluti fumosas imagines solet” (словно дымные изображения был) получает в переводе Колвила дополнительную детализацию, напоминающую театральные декорации спектакля, “as the smoke is won to darken Images that stand nyghe y smoke” (как дым обычно затмевает изображения, которые стоят вблизи дыма). Во втором примере латинское местоимение “his” (от этих слов) в переводе Колвила превращается в слова драматурга в пьесе “and after that philosophy had spoken these wordes…” (и после того, как Философия произнесла эти слова…). Добавление переводчиком середины XVI века конкретных сценических деталей описания ситуации отражало to the grounde… vetustatis (Boethius, lib. I, pr. i) общее направление развития английского языка и литературы эпохи Возрождения. Еще одним проявлением влияния лингвистических факторов и литературной традиции на процесс и результат перевода было использование переводчиком английских идиоматических выражений, особенно в диалогах. Вот пример отрывка из диалога Боэция и Философии в переводе Колвила: латинский оригинал Боэция est quam querelae. Таблица 3 английский перевод Колвила medycyn then of anye bodye to bemone or lamente hym. Tum vero totis in me intenta luminibus: BOE.Then truelye she beholdynge me stedefastlye sayth, Tune est ille, ait, qui nostro quondam Philos. Arte not thou the same man that lacte nutritus, in nostris virilis educatus somtyme in thy youth was broughte up robur with my learnyng, and nourysshed with my doctryne, and becam than a stronge man therein? Atque talia contuleramus arma: quae And tuerentur. did not I giue the suche nisi prius abjecisses, invicta te firmitate knoweledge and instructions whiche (yf thou hadst not forgotten) woulde haue kept the safe and sound from thys aduersitie? Agnoscisne me? Quid taces? pudore, an stupore siluisti? knoweste thou not me? why speakeste not? Doeste thou holde thy peace for shame or for that thou art amasyd and astonyed? mallem pudore;

sed te, ut video, stupor oppressit. I had leuer thou were ashamed. But as me semeth thou art astonyed, alimentis, cuaseras? animi Sed medicinae, inquit, potius tempus Philos. But he hath nowe more nede of Cumque non modo tacitum, sed and when she sawe me not onely as one elinquem prorsus, mutumque vidisset, that had no tounge, but also utterly admovit pectori meo leniter manum. domme, she put her hand softelye unto (Boethius, lib. I, pr. ii) my brest to fele me… (Colvile, 14-15) Первая подчеркнутая в тексте перевода английская идиома “safe and sound” (целый и невредимый) не имеет прямого соответствия в оригинале и передает значение фразы “invicta firmitate” (непобедимой крепостью). Здесь речь идет об оружии Философии (arma), которое она дает своим последователям для защиты от невзгод;

переводчик раскрывает авторскую метафору и вместо “оружия” появляются “knoweledge and instructions” (знания и указания), которые могли бы сохранить Боэция “целым и невредимым”. Как указывалось выше, Колвил последовательно раскрывает образно-метафорическое значение оригинала, что в данной таблице подтверждает вторая реплика Философии, где ее “lacte” (молоко) соответствует английскому “learnyng” (учение), а ее “alimentis” (содержание, иждивение) – английскому “doctryne” (положения). Вторая подчеркнутая в тексте перевода английская идиома “holde thy peace” (ты хранишь молчание) передает латинский глагол “siluisti” (ты безмолвствовал), который употреблен в прошедшем времени Perfectum Indicativi Activi 2 S. и в контексте предложения означает, скорее, состояние немоты: “pudore, an stupore siluisti?” (от стыда или от оцепенения онемел?). Но и в этом случае Колвил детализирует описание состояния через глагол действия “holde thy peace”, как часть идиоматического выражения. Подобный пример детализации встречается также в первой реплике Философии “medicinae… potius tempus est quam querelae” (для лечения сейчас лучшее время, чем для оплакивания), когда латинское состояние “оплакивания” передается описанием действий в переводе “then of anye bodye to bemone or lamente hym” (чем чтобы кто-нибудь стенал или оплакивал его). Также в последней фразе таблицы “admovit pectori meo leniter manum” (мягко поднесла руку к моей груди) передается Колвилем с добавлением дополнительного действия: “she put her hand softelye unto my brest to fele me…” (она мягко положила руку мне на грудь, чтобы коснуться меня…). Использование в переводе исконных английских идиом отражало как определенную стадию развития национального языка, так и общий патриотический настрой формирующегося национального самосознания, который выразили Томас Уилсон в “Искусстве риторики” и другие гуманисты в отношении вопросов языкового употребления. В свою очередь идиоматичность текста перевода способствовала лучшей адаптации его в английской культуре и, несомненно, делала более понятным и близким для восприятия получателем перевода середины XVI века. “Очень важно помнить с самого начала, что елизаветинский переводчик писал не только для образованных, но для всей страны” [Matthiessen, 1931. с. 3-4 – перевод наш К.Т.]. Но лучше и отчетливее всего прагматическая адаптация перевода латинского сочинения к мировоззрению и уровню тюдоровского среднего класса проявилась в примечаниях переводчика на полях текста. Встречаясь почти на каждой странице, эти примечания иногда настолько обширны, что в совокупности могли бы составить отдельное произведение Джорджа Колвила. Однако для нашего исследования интересна, прежде всего, функция разных примечаний переводчика. Большая группа таких пояснений на полях нацелена на адаптацию античных реалий и раскрытие символизма художественных образов. К ней относятся приведенные выше пометки переводчика о поэтических музах и о явлении Философии в образе прекрасной женщины. Другая группа примечаний составляет своего рода словарь философских понятий и абстракций, созданный переводчиком для того, чтобы малознакомый с философскими сочинениями получатель перевода мог проследить логику философского рассуждения и не запутаться в понятиях. Приведем отдельные примеры: перевод Колвила примечания переводчика But, do dignities make him honorable *Honoure is a reuerence gyuen to and reuerend, that hath them? Is there another for a testymonye of his vertur such vertue in dignyties, that they maye Aristo. 4. Eticorum. put vertues in the mindes of them that haue dignities and expell vyce? Truelye *Reuerce is a decent, and cuenyente they be not wonte to expell vyce and gratytude or thankes wyckednes, but rather to augment the Tullius. same. (Colvile, 60) Здесь в тексте перевода Боэций устами Философии ставит вопрос, “делают ли почести достойным чести и уважения того, кто их имеет” и способны ли мирские почести “искоренить порок и принести добродетели в сознание тех, кто имеет почести” /перевод наш – К.Т./. А примечание переводчика на полях гласит: “Честь есть чувство уважения, данного другому за его свидетельство своей добродетели”;

и затем – “уважение есть достойная и подходящая благодарность или признательность” /перевод наш – К.Т./. Важно, что в дефиниции таких понятий, как честь и уважение Колвил опирается на признанные античные авторитеты: в определении чести переводчик ссылается на 4-ую книгу “Этики” Аристотеля, а определение уважения основано им на речах Марка Туллия Цицерона. Само по себе создание Колвилем такого “мини словаря” на полях следует, на наш взгляд, рассматривать в совокупности с большей чем в оригинале детализацией описания в переводе, так как оба факта обусловлены определенной стадией развития национального языка, а именно недостатком средств выражения для передачи абстрактных понятий и обобщений. Неслучайно обе эти черты: конкретность детализации и трудность употребления абстрактных наименований – характеризуют большинство переводов XVI века, которые “были не в состоянии передать те абзацы, где требовалось практическое знание абстрактных терминов. Нужные слова не легко было подобрать” [Matthiessen, 1931. с. 47 – перевод наш К.Т.]. А так как каждый этап развития языка неразрывно связан с его носителями через сферу прагматики, то в прагматическом ракурсе это показывает большой разрыв в уровне знаний и представлений о мире современников Боэция и англичан середины XVI века. Однако апелляция Колвила к трудам Аристотеля и Цицерона не только демонстрировала его широкий кругозор и хорошее знание общекультурного контекста оригинала, но и способствовала адаптации античной мысли в английской культуре эпохи Тюдоров. Третья группа примечаний переводчика – совсем иного свойства и представляет собой указания на христианских святых и отдельные факты их жизни, которые соотносятся с содержанием определенных частей текста перевода. Проиллюстрируем это на примерах: латинский оригинал Боэция английский перевод Колвила Aliis mista quaedam pro animorum And god dystributeth and geueth to qualitate distribuit: quosdam remordet, some folke nowe good, nowe euyll ne longa felicitate luxurient: alios duris thinges, accordyng to the qualitie of agitari sinit, ut virtutes animi patientiae theyr mind. And some good folke he usu, atque exercitatione confirment. greueth with aduersitie, leste that they Alii plus aequo metuunt quod ferre should ferre non possunt: hos, waxe proude, of long possunt: alii plus aequo descipiunt quod prosperitie. And other folke he in sufferethe to be vexed with harde thynges, that thereby they may confyrme the vertues of their mynde, by the use and exercyse of pacience. Some folke doo feare more then they ought to feare, y thing that they maye well suffer. And other dispisethe more then they oughte, the thyng that they cannot suffer, and god ledethe them into experience of them selfe… (Colvile, 110) experimentum sui, tristibus ducit. (Boethius, lib. IV, pr. vii) The pacience of Job, was confyrmed by ponisshement. S. Thomas fered to go preche in India. Saint Peter sayd, he wold not forsake God, to dye therfore. Говоря о примечаниях переводчика, мы намеренно включили в таблицу соответствующий текст латинского оригинала, чтобы показать, что у Боэция нет никаких даже косвенных упоминаний о христианских святых и ветхозаветных праведниках. Это античное философское рассуждение о том, что Бог “распределяет смешанно счастье и несчастье в зависимости от качества духа каждого” /перевод наш – К.Т./. И когда Колвил переводит дальше, что “одних добрых людей он обременяет несчастьем, чтобы они не возгордились от долгого благоденствия”, то на полях указывает “Терпение праведного Иова было подтверждено наказанием”. Следует отметить, что данное утверждение Колвила действительно соответствует как содержанию приведенного отрывка текста перевода, так и описанию жизни праведного Иова в Ветхом Завете и его трактовке в христианской традиции. Этим примечанием переводчик добавляет как бы еще один справедливый аргумент к доводам Философии. Аналогичным образом английской фразе в переводе о том, что “некоторые люди очень боятся, больше чем им следовало бояться того, что они могут сильно пострадать”, соответствует примечание Колвила, что “Апостол Фома боялся отправиться проповедовать в Индию”. И противоположный пример апостола Петра к тому, что “другие отвергают больше, чем им следовало то, что они не могут пострадать, и бог направляет их испытать самих себя…”. Здесь Колвил на полях указывает, что “Апостол Петр сказал, что не оставит Бога, даже если ему придется умереть”. Несмотря на очевидную связь содержания отрывков перевода и примечаний следует помнить, что Боэций не опирался на авторитет христианских святых и праведников в своем философском рассуждении, о чем свидетельствует текст оригинала. Однако подобное замечание имеет значение для современных переводов и переводчиков, но, вероятно, Джордж Колвил в середине XVI века не рассматривал свои добавления с позиции верности оригиналу. Такие примечания вызваны, на наш взгляд, соображениями прагматики данного конкретного перевода, то есть переводчик ориентировался, с одной стороны, на религиозное сознание и чувства получателей среднего класса, а с другой стороны, на политическую ситуацию в своей стране в правление Марии Тюдор. Четвертую группу примечаний несколько трудно классифицировать изза разнообразной тематики и необычности входящих в нее добавлений переводчика. Это своего рода очень короткие истории (из неизвестных источников) на тему отдельных отрывков содержания оригинала и перевода. Таких примечаний не много, но их характер лучше всего подтверждает ориентацию переводчика на мировоззрение и вкусы тюдоровской буржуазии и соответствующую адаптацию текста перевода. Приведем несколько примеров: латинский оригинал Боэция Novimus quantas dederit ruinas, Urbe flammata, patribusque coessis, Fratre qui quondam ferus interemto, Matris effuso maduit cruore, Corpus (et) visu gelidum pererans, Ora non tinxit lacrimis, sed esse Censor exstincti potuit decoris. (Boethius, lib. II, m. vi) английский перевод Колвила We haue wel know what hurte kynge Nero dyd in his tyme, he brennid y noble Citie of Rome, he slewe all the fathers the counsalors and senators, he in his wodenes, slewe his owne brother. He imbrewed or bathed hym selfe in his mothers bloude whome he kylled. He beholdyng euery parte of her colde deade body or corpus dyd neuer wepte, he was so hard hartyd, that it dyd not greue him to beholde as a huge, her goodlye dead corpus.* (Colvile, 47) * Nero brenned the Cytie of Rome to lerne therby, howe the Cytie of Troy brned. He killed his brother to th tente he hym selfe myghte raygne, without any doubt of hym, he kylled his mother and ripped her belye, to se the place wherin he was conceyued and laye.

Quid, quod diversarum gentium mores And what sayest thou to thys, that the inter se, atque instituta discordant;

ut maners and lawes of dyuers people do quod apud alios laude, apud alios not accorde emonge them selfe, so that supplicio dignum judicetur. Quo fit, ut the same thynge that some do prayse, si quem famae praedicatio delectat, other do disprayse and iudg worthy of huic in plurimos populos nomen ponyshmet, whereby it commeth to passe that yf any man delyteth to haue glory and renoune, It behoueth hym that it be not shewed in any wyse emongest dyuers people.** (Colvile, 48-49) ** The Sirians do take it for a prayse, to eat theyr partes, when they be deed, rather then wormes shoulde. The Jewes to marie, the next of their kin. The Tryualles to kyll their Father, when he is LX yeares olde and bren hym. В первом примере латинский оригинал повествует о злодеяниях императора Нерона: “мы знали, какие разрушения принес, сжегши город и убив патрициев, брата однажды в жестокости умертвив, обагрился истекшей кровью матери и, окидывая взглядом ее окоченевший труп, лицо не омочил слезами…” /перевод наш – К.Т./. Английский переводчик XVI века усиливает значение оригинала, как и везде в переводе, добавляя эпитеты и конкретные детали описания: “сжег знатный город Рим”;

“убил всех отцов, и консулов, и сенаторов” (хотя Боэций нашел достаточным указать сам факт убийства патрициев, а Колвил подчеркивает также количество жертв);

“созерцал все части ее холодного мертвого тела или трупа”. Таким образом, и без того ужасная картина преступлений Нерона в изложении Боэция превращалась перед умственным взором английского читателя в еще более леденящее душу описание в переводе Колвила. Но этого, вероятно, было недостаточно в понимании переводчика XVI века и он добавил на полях историю, которая вполне могла заставить нашего тюдоровского буржуа просто оцепенеть от ужаса. “Нерон сжег город Рим, чтобы этим узнать, как proferre, nullo modo conducat. (Boethius, lib. II, pr. vii) сгорела Троя. Он убил своего брата, чтобы самому править, без всякого сомнения он убил свою мать и разодрал ее чрево, чтобы увидеть то место, где он был зачат и лежал”. /перевод наш – К.Т./ Такое примечание переводчика опирается на те же факты, которые указаны в оригинале и переводе, но предлагает дополнительные детали произошедшего и свое объяснение мотивов преступлений Нерона. Хотя данное пояснение на полях затрагивает события из истории Рима, его едва ли можно отнести к группе культурных реалий и их прагматической адаптации переводчиком, так как примечания из области культуры (напр. о 9-и поэтических музах, о подвигах Геракла и странствиях Одиссея) основаны на античной мифологии, отраженной в литературе и других памятниках искусства. А эти страшные подробности злодеяний Нерона не имеют под собой ни мифологических, ни исторических оснований, но исходят, вероятно, из области слухов или страшных рассказов, передаваемых из уст в уста. Во втором примере в латинском тексте говорится о том, что “нравы и установления разных народов различаются между собой;

что считается достойным похвалы у одних, то у других – достойным кары” /перевод наш – К.Т./. Это обобщение звучит у Боэция в более широком контексте доводов Философии об относительности суждений и о том, что у других народов он бы не был признан виновным в государственной измене. Джордж Колвил почти ничего не добавляет в переводе, но на полях указывает: “Сирийцы действительно считают за похвалу съедать своих родителей после их смерти, чтобы не черви это сделали. Евреи – жениться на своих ближайших родственниках. Трибаллы – убивать своего отца, когда ему шестьдесят лет, и сжигать его”. И хотя такое примечание действительно иллюстрирует различие нравов и обычаев разных народов, неуместным представляется привнесенный переводчиком контраст, который создается между общим контекстом утешений Философии невинно осужденного Боэция и мрачностью каннибализма, кровосмешения и убийств, приемлемых у других народов. Возможно, этим Колвил хотел подчеркнуть, что существуют гораздо более серьезные проступки, чем те, которые вменялись Боэцию в вину. Однако следует отметить использование в тексте этого примечания инверсии (do take it for a prayse) и настоящего времени глаголов. Употребление инверсии призвано подчеркнуть реальность сообщаемых фактов, а настоящее время переносит действие в XVI век. При этом переводчик игнорирует тот факт, что упоминаемые им, например, трибаллы, фракийская народность, были почти полностью уничтожены еще Александром Македонским [СА]. В виду этого у английского получателя перевода могло возникнуть ощущение, что пока он у камина читает философское рассуждение Боэция, где-то в других народах практикуются такие страшные обычаи. Создание Джорджем Колвилем подобного эффекта своего перевода нельзя объяснить как в случайностью других или незнанием примечаний: исторических фактов, так группах мифологических, философских, христианских – переводчик демонстрирует хорошее знание предмета и даже может сослаться на труды Аристотеля или Цицерона. Единственное объяснение расположения таких “страшных историй” среди прагматически оправданных примечаний на полях можно найти в установке Колвила на вкусы и запросы английского получателя среднего класса. Как указывалось выше, наш тюдоровский буржуа в своем несколько грубоватом вкусе предпочитал остроту эмоций обоснованности исторических фактов и верности оригиналу. Исходя из такого прагматического фактора становится понятно, почему переводчик XVI века, аккуратно ссылающийся на античных ораторов и философов, вдруг помещает на полях своего труда этот страшный полувымысел, напоминающий овечью кровь, которую разливали на сцене тюдоровского театра для имитации убийства. Подводя итоги анализа исследуемого перевода Джорджа Колвила, следует заключить, что, сохраняя различные части содержания оригинала, переводчик последовательно привносит внутри текста и за его пределами собственные добавления: риторические повторы и противопоставления, пояснения значения художественных образов, эпитеты и конкретные детали описания, идиоматичные выражения, примечания из области мифологии, истории, философии, христианства и т.д. При этом разные виды добавлений создают в переводе различный коммуникативный эффект, отсутствующий в латинском оригинале. Так, риторика переводчика и раскрытие образнометафорического компонента значения сочинения Боэция придают переводу назидательный и несколько прямолинейный характер;

эпитеты, инверсии и бльшая, чем в оригинале, детализация описаний усиливают эмоциональное значение в переводе;

идиоматичность языка и примечания переводчика переносят латинский оригинал из ушедшей греко-римской античности в Англию эпохи Тюдоров. Однако все эти добавления Колвила обусловлены в той или иной степени одним и тем же прагматическим фактором, а именно установкой переводчика на мировоззрение, фоновые знания, вкусы и запросы получателей перевода, которые в большинстве своем составляли нарождавшуюся английскую буржуазию середины XVI века. В результате такой прагматической адаптации оригинала к культуре ПЯ произошло значительное видоизменение прагматического потенциала исходного текста в переводе. В целом это изменение выразилось в литературной обработке латинского сочинения с элементами “модернизации” в эпохе английского Ренессанса. А так как перевод Джорджа Колвила, как и любой другой перевод, был призван заменить собою оригинал в английской культуре XVI века, то такое “обновление” античного художественного произведения создавало для получателя перевода эффект, что перед ним предстал словно живой “последний римлянин”, но в тюдоровском платье. Такой “оживший” Боэций обращался к нашему английскому буржуа в привычной для того назидательной, несколько прямолинейной манере, в стиле английской литературной традиции XVI века, и при этом упоминая то жития святых, то страшные истории, которые наш тюдоровский бизнесмен, возможно, сам видел на деревянных подмостках сцены где-нибудь на торговой площади. С позиций теории перевода, безусловно, прав В.Н. Комиссаров, называя такую модернизацию оригинала при переводе “особым видом прагматической адаптации, далеко уходящей от исходного текста”, которую “нередко вообще нельзя назвать переводом, так как переводчик фактически создает новое произведение “по мотивам” исходного текста” [2002. с. 144]. Это вполне может быть применимо к современным переводам в современном мире. Однако для английского сознания середины XVI века подобная литературная обработка оригинала с соответствующей модернизацией исходного текста была, возможно, единственно верным способом передачи замысла автора. Если вспомнить наш собирательный образ тюдоровского буржуа, с учетом которого Колвил выполнял свой перевод, то становится очевидно, что такой получатель не смог бы понять и адекватно воспринять перевод, выполненный, выражаясь в современных терминах, на более высоком уровне эквивалентности. Неслучайно, перечисленные черты, характеризующие перевод Джорджа Колвила сочинения Боэция “Об утешении философией”, отличают в различной степени переводы последовавшего периода елизаветинского расцвета литературной и переводческой деятельности в Англии [Matthiessen, 1931;

Cohen, 1962;

Winny, 1960;

Whibley, 1932]. Исходя из этого большинство переводов XVI века “не являются переводами в современном смысле точного отражения оригинала. Главным стремлением Голланда и Норта была не скрупулезная передача классического стиля, но создание книги, которая поразит сознание современников. И они направляли все свое внимание на ассимиляцию черт оригинала и представление их во всей полноте перед английским читателем. (…) В их интерпретации Ливий и Плутарх не являются иностранной классикой, но вливаются в море английской литературы” [Matthiessen, 1931. с. 6-7 – перевод наш К.Т.]. Таким образом, сформировавшись на основе установки на конкретную группу получателей перевода, такая переводческая традиция способствовала обогащению национальной литературы и культуры в целом. Ярким примером здесь может служить использование перевода Томаса Норта Вильямом Шекспиром в своем творчестве. Хотя помимо прямого заимствования из перевода нам представляется более важным развитие национального самосознания, литературного языка и драматургии, которые подготовили благоприятную почву для появления гения Шекспира и в которых немалую роль сыграли многочисленные переводы, нацеленные на литературную обработку оригинала в духе английского Ренессанса. И перевод Джорджа Колвила сочинения Боэция “Об утешении философией” следует, на наш взгляд, рассматривать в рамках мировоззрения и вкусов английской буржуазии эпохи Тюдоров и господствовавшей в тот период литературной и переводческой традиции. Производя диахроническое сравнение трех переводов одного оригинала Боэция, выполненных королем Альфредом, Чосером и Колвилем, следует отметить, что по мере развития национального языка, литературы и культуры в целом снижается роль личности самого переводчика в определении сверхзадачи данного конкретного перевода. Король Альфред выделил проповедь о житии святого Северина в качестве сверхзадачи своего перевода и составил переводческую стратегию на основе христианской стороны истории личности Боэция. Джеффри Чосер под воздействием собственного литературного гения опирался на текст оригинала и определил в качестве сверхзадачи сделать текст перевода источником творческого заимствования для своих произведений. Подчеркнем, что ни у короля Альфреда в IX веке, ни у Чосера в XIV веке не было четко сформировавшейся и широко распространенной литературной традиции создания прозаических произведений и, как следствие, переводов в прозе. Каждому из них пришлось самому прокладывать путь к достижению цели своего перевода. К середине XVI века развитие литературы в прозе позволило Колвилу опираться на уже имеющиеся тенденции употребления языка и стиля. А социокультурный фактор формирования нового общественного слоя как получателя перевода со своим мировоззрением, уровнем знаний и вкусами определил сверхзадачу работы Колвила, которая заключалась в литературной обработке и модернизации оригинала в духе эпохи. Мы считаем возможным говорить о наличии сверхзадачи применительно к переводу Колвила, так как влияние установки на получателя в данном случае выходило за рамки традиционной прагматической адаптации текста перевода к фоновым знаниям читателя с целью облегчения понимания и достижения желаемого коммуникативного эффекта. Путем литературной обработки и определенной модернизации оригинала переводчик XVI века по сути создавал новое литературное произведение в форме перевода так, как хотел это видеть тюдоровский буржуа – получатель перевода. Таким образом, сверхзадача перевода Джорджа Колвила заключалась в подобной литературной обработке оригинала согласно вкусам и запросам читателей и определялась не столько самим В этой переводчиком, связи сколько социокультурными важным еще одно факторами заключение и о развивающейся литературной и переводческой традицией. представляется недолговечности функционирования художественного перевода в качестве собственно перевода. Выполненный в определенный исторический период и так воспринимавшийся своими современниками художественный перевод по прошествии времени перестает восприниматься их потомками как полноправная замена оригиналу и начинает выступать как художественное произведение, образец литературной традиции, стиля и вкусов той эпохи. К такому выводу приходит английский исследователь переводов и переводчик Дж. Коуэн: “Продолжительность жизни перевода редко превышает сотню лет, а те немногие, которые достигают большего долгоденствия, обязаны продолжительной любовью читателей скорее своим внутренним достоинствам, чем своей верности оригиналу. Мы сейчас не обращаемся к “Энеиде” Драйдена или “Илиаде” Поупа, чтобы познакомиться с произведениями Вергилия и Гомера, но ценим их как великие поэмы своего времени” [Cohen, 1962. с. 47 – перевод наш К.Т.]. С этой точки зрения перевод короля Альфреда является для его современных потомков древнеанглийским прозаическим произведением IX века, а перевод Джеффри Чосера – опытом национального поэта в прозе XIV века. Также и перевод функции Джорджа в Колвила предстает сейчас как яркий имеет образец смысл литературного произведения эпохи Тюдоров. Исходя из такой смены диахроническом измерении, возможно, рассматривать каждый отдельный перевод, выполненный в определенный исторический период, и как собственно перевод со своей сверхзадачей и стратегией по ее реализации, и как литературное произведение, отразившее конкретную традицию и этап развития национального языка и культуры.

3.4. Филологический перевод королевы Елизаветы I как форма аристократического досуга Всего около 40 лет отделяют два английских перевода “Об утешении философией” Боэция: перевод Джорджа Колвила (1556) и перевод королевы Елизаветы I (1593). Но, как мы указывали в предыдущем разделе, это был период расцвета литературной и переводческой деятельности, подъема английской культуры и национального самосознания. Сферу литературы озарило творчество Вильяма Шекспира (1564 – 1616), сэра Филиппа Сидни (1554 – 1586), Эдмунда Спенсера (1552 – 1599), Кристофера Марлоу (1564 – 1593). Резко увеличилось и количество переводов как с латинского и греческого, так и с других европейских языков. Среди работ по истории были: перевод Энтони Коупа в 1544 году сочинений Тита Ливия;

перевод Томаса Николса в 1550 году трудов Тацита;

перевод Александра Барклея в 1557 году “Югуртинской войны” Саллюстия;

перевод Томаса Норта в 1579 году (выполненный им с французского перевода Эмиота) сочинения Плутарха “Сравнительные жизнеописания”;

перевод Филемона Голланда в 1600 году “Римской истории” Тита Ливия.10 В области философии Джон Вилкинсон перевел с итальянского “Этику” Аристотеля в 1547 году. Популярностью пользовались переводы трактатов по придворному этикету, среди них перевод Томаса Гоуби (1561) с итальянского оригинала Кастильона “Придворный”;

перевод Джорджа Петти (1579) с французского перевода итальянского оригинала Гваззо “Вежливый разговор”;

перевод Вильяма Джоунса (1595) итальянского “Трактата о благородстве”. Не остались без внимания переводчиков и произведения иностранной художественной литературы, к примеру, такие как “Золотой осел” Апулея, переведенный с французского Вильямом Адлингтоном в 1566 году или “Лазарильо с Тормеса” Мендозы, переведенный с французского Дэйвидом Роулэндом, или “Эфиопика” Гелиодора, переведенная Томасом Андердауном в 1569 году. Из античных поэтов больше всего переводили Овидия, так как его “Метаморфозы”, “Элегии” и другие произведения представляли почти весь мир античной мифологии в поэтической форме. Английские поэтические переводы Овидия были разного качества, среди них переводы Артура Голдинга в 1565 году, Джорджа Турбервиля в 1567 году, Томаса Андердауна в 1577 году и Джорджа Чепмена в 1595 году. Последний из указанных переводчиков также перевел с греческого “Илиаду” Гомера в 1598 году. Однако, хотя вторая половина XVI века продемонстрировала увеличение числа поэтических переводов, они не обладали столь же высоким литературным достоинством, как прозаические переводы. Объяснялось это, возможно, тем, что “в XVI веке перевод в прозе подчинялся такой разумной традиции, что простой переводчик, не из числа великих, мог взяться за эту непростую задачу, не опасаясь явного поражения. Секрет поэзии не так легко можно было перенять, и многое из того, что казалось достойным похвалы в то время, предстает перед нами как ужасные бессмысленные стихи” [Whibley, 1932. с. 16 – перевод наш К.Т.]. Традиция елизаветинских прозаических переводов, на которую ссылается Ч. Уибли, не была ни осознана, ни описана никем из переводчиков или филологов эпохи Тюдоров. Тем не менее она отчетливо видна при сравнении разных работ того времени и независимо от языка, жанра и стиля оригинала делает все переводы в прозе XVI века в чем-то похожими друг на друга. В своем исследовании отдельных, наиболее ярких работ той эпохи Ф.О. Маттиессен [Matthiessen, 1931] анализирует, к примеру, перевод Томаса Гоуби итальянского сочинения Кастильона “Придворный” (1561) и выделяет в нем характерные черты, многие из которых отличают также перевод Джорджа Колвила “Об утешении философией” Боэция, рассмотренный нами в предыдущем разделе. Так, Ф.О. Маттиессен подчеркивает живость и яркость языка перевода, достигаемую за счет добавления переводчиком собственных эпитетов Указание переводов и дат приводится согласно [Winny, 1960;

Whibley, 1932].

(greedy desire, rotten life), использования сниженной лексики и эмоционально экспрессивных выражений для передачи нейтральных средств оригинала (untowardly assheads, they move a manne to vomit, get thee hence in the Dyvelles name), привнесения в текст перевода синонимов, глаголов действия для передачи состояний, большей детализации описания. При этом исследователь отмечает недостаточное владение средствами выражения абстракций, обобщений, философских понятий (как, например, передача итальянского “magnanimita” английским “stoutnesse of courage”) [Matthiessen, 1931. с. 8-53]. Результатом явилось, как и в случае перевода Колвила, перевоплощение оригинала в живое и яркое литературное произведение Англии XVI века, переоблачение итальянского придворного в тюдоровское платье и представление его как живого елизаветинца для живых современников Томаса Гоуби. Другой выдающийся переводчик второй половины XVI века Томас Норт выполнил перевод “Сравнительных жизнеописаний” Плутарха в 1579 году с французского перевода Эмиота, где путем использования столь характерных для индивидуального стиля Норта лаконичных ритмических фраз добился аналогичного результата. “Это не Плутарх. Во многих отношениях это антипод Плутарха. Норт создал новый шедевр на тему Плутарха. (…) Не просто слова, но и сам дух оригинала изменен” [Whibley, 1932. с. 10 – перевод наш К.Т.]. Еще один известный переводчик-елизаветинец Филемон Голланд был выдающимся филологом, прекрасно владел классическими языками и в своих переводах “Римской истории” Тита Ливия (1600), “Естественной истории” Плиния (1601), “О морали” Плутарха (1603), “Истории двенадцати цезарей” Светония и “Римской истории” Амиана Марцеллина (1609) обращался прямо к античному оригиналу. Как талантливый лингвист Голланд соавторствовал в переводах греческим и римским классикам в духе английского Ренессанса. “Он любил украшение стиля со страстностью эпохи украшения, и он украшал своих авторов всеми богатствами елизаветинского английского языка” [Whibley, 1932. с. 12 – перевод наш К.Т.]. Таким образом, прозаические переводы второй половины XVI века под влиянием сформировавшейся переводческой традиции отличались между собой не в зависимости от исходной культуры, языка, жанровых и стилистических особенностей оригинала, но в зависимости от индивидуального стиля переводчика-елизаветинца, который не был склонен “урезать свой по обыкновению пышный слог в отдаленных интересах академической точности” [Winny, 1960. с. xv – перевод наш К.Т.]. Благодаря такому подходу английские переводы эпохи Тюдоров пополнили богатое наследие елизаветинской литературы и культуры в целом. Сама королева Елизавета I (1558 – 1603) также отличалась незаурядным литературным дарованием, высокой образованностью, умом и преданностью своему народу, благодаря чему вся эпоха неслучайно получила ее имя. Родилась будущая королева 7 сентября 1533 года в замке в Гринвиче от второго брака Генриха VIII с Анной Болейн. Скандальные обстоятельства этого брака, для заключения которого английский король порвал с римской католической церковью и стал главой новой англиканской церкви в своей стране, и ввиду этого разное вероисповедание принцессы Елизаветы и ее старшей сестры по отцу Марии, которая после развода родителей была признана “незаконной”, в совокупности определили все превратности судьбы, пережитые будущей королевой в детстве и юности. В 1536 году, когда ее мать Анна Болейн была казнена по обвинению в адюльтере и предательстве, принцесса Елизавета также была признана “незаконной”, хотя, по счастью, это никак не отразилось на качестве и образе ее жизни. Она вместе с принцессой Марией оставалась при дворе и обе были поставлены после принца Эдуарда (сына от четвертого брака Генриха VIII с Джейн Сеймор) в праве престолонаследия. Впоследствии по смерти короля Эдуарда VI в 1553 году на английский престол взошла Мария I, и здесь протестантская вера принцессы Елизаветы в годы католической реакции в стране принесла ей новые невзгоды. По подозрению в заговоре с организаторами восстания 25 января 1554 года она была заключена на несколько месяцев в Лондонском Тауэре, а затем, когда никаких доказательств ее вины не было обнаружено, находилась под домашним арестом в Вудстоке. После смерти 17 ноября 1558 года Марии I двадцатипятилетняя Елизавета стала английской королевой. Несмотря на противоречивые обстоятельства ее детства и юности Елизавета I получила прекрасное образование и воспитание. Ее наставниками были выдающиеся гуманисты того времени Джон Чик, Вильям Гриндал и Роджер Ашам. Под их руководством она в совершенстве овладела искусством риторики, а также латинским, греческим, французским и итальянским языками. Известно, что знаменитый лингвист, педагог и гуманист Р. Ашам применял в обучении будущей королевы метод двойного перевода с латинского или греческого на английский и обратно на классический язык. В результате Елизавета I получила столь высокое образование в области классической филологии, что не раз выступала с речью на латыни в Кембридже (1564 г.) и в Оксфорде (1566 г., 1592 г.) перед ученым сообществом университетов. Любовь же к занятию переводом королева пронесла через всю свою жизнь. Одной из первых ее работ был прозаический перевод французского стихотворения королевы Маргариты Наварской “Зеркало грешной души”, выполненный в 1544 году и преподнесенный в качестве новогоднего подарка мачехе, королеве Екатерине Пар (шестой жене Генриха VIII). За ним последовал в 1548 году перевод другого произведения Маргариты Наварской “Божественное размышление христианской души о любви к Богу и Его Христу”. В другие годы она также перевела 90 строк “Триумфа вечности” Петрарки, вторую песнь хора из трагедии Сенеки “Геркулес на Эте”, сочинение Боэция “Об утешении философией” (1593), первые 178 строк послания Горация “Об искусстве поэзии” (1598) и трактат Плутарха “О любознательности” (1598). Собственные оригинальные произведения королевы Елизаветы I включают стихотворения, написанные на разные случаи ее жизни, и речи, составленные и отредактированные ею самой для публикации, “с помощью которых она создавала свой образ в народе и утверждала свою власть” [Crane, 1994. с. 86 – перевод наш К.Т.]. Важно отметить, что Елизавета I прекрасно владела искусством слова и умело использовала в своих речах разные стили для достижения разных целей. Так, к примеру, когда королева желала лично уклониться от принятия неизбежного решения о казни Марии Стюарт, она ответила письмом к Парламенту, где говорилось: “Your judgement [that she should execute Mary] I condemn not, neither do I mistake your reasons, but pray you to accept my thankfulness, excuse my doubtfulness, and take in good part my answer – answerless” [цит. по: Crane, 1994. с. 90]. /Ваше решение [что она должна казнить Марию Стюарт] я совсем не осуждаю, а также не заблуждаюсь насчет ваших оснований, но молю вас принять мою благодарность, извинить мою нерешительность и воспринять благосклонно в качестве моего ответа мое молчание (перевод наш – К.Т.)/. Подобное ритмическое построение сложного предложения с использованием параллельных синтаксических конструкций, глаголов мыслительной деятельности с разными оттенками значения, а также развертывание и противопоставление значений морфем (thankfulness, doubtfulness, answerless) с естественным акцентом на последнем значении как кульминационном в данном высказывании было вполне характерно для индивидуального стиля королевы Елизаветы I, когда она желала заставить подтекст говорить сам за себя. С другой стороны, при необходимости резко пресечь нежелательную для нее деятельность или полемику ее стиль становился отрывистым, откровенно прямолинейным с использованием кратких утверждений и разговорной лексики. Так, когда в 1566 году Парламент вновь обратился к Елизавете I с настойчиво повторяющейся во весь период ее правления просьбой либо выйти замуж, либо назначить себе наследника, королева написала ответ, который заканчивался словами: “And though I be a woman, yet I have as good a courage, answerable to my place, as ever my father had. I am your anointed queen. I will never be by violence constrained to do anything. I thank God I am endued with such qualities that if I were turned out of the realm in my petticoat, I were able to live in any place in Christendom” [цит. по: Crane, 1994. с. 88]. /И хотя я всего лишь женщина, у меня все же есть достаточно мужества, подобающего моему положению и которое всегда было у моего отца. Я ваша законная королева. Меня никогда насилием не заставят ничего делать. Я благодарю Бога, что я наделена такими качествами, что если бы меня выгнали из королевства в нижней юбке, я смогла бы жить в любом месте христианского мира. (перевод наш – К.Т.)/ Подобную прямоту и резкость высказываний в сочетании с просторечными метафорами (turned out … in my petticoat) Елизавета I не раз использовала в своих речах и письмах для выражения своего неприятия каких-либо событий или действий [Crane, 1994]. Венцом правления и пиком славы королевы стал 1588 год, когда английские войска разгромили Непобедимую армаду Испании. Знаменитое обращение Елизаветы I к своей армии при Тилбери представляет собой яркий пример высокого мастерства риторики. Вот небольшой отрывок: “I know I have the body of a weak and feeble woman, but I have the heart and stomach of a king, and of a king of England too, and think foul scorn that Parma or Spain, or any prince of Europe should dare to invade the borders of my realm” [Britannica, 1961]. /Я знаю, что телом я слабая и хрупкая женщина, но сердцем и мужеством я король, и при этом король Англии, и считаю омерзительным, что Парма или Испания, или любой государь Европы смеет вторгаться в пределы моего государства. (перевод наш – К.Т.)/ В этих словах Елизавета I эффектно использует идею о двойном естестве монарха: смертном физическом теле и бессмертном государственном теле;

при этом проводя параллель между военным вторжением и насилием над слабой женщиной. Вместе с тем отбор стилистических и лексических средств выражения показывает установку королевы на уровень и психологию получателя обращения. Повтор несложных синтаксических конструкций, употребление сниженной лексики (foul scorn) сделали речь доступной для восприятия на слух и понятной простому войску. Так, избегая дорогостоящих для казны и кровопролитных военных кампаний на чужой территории, прибегая только к оборонительным военным действиям, последовательно отстаивая особый путь англиканской церкви между традиционным католицизмом и крайним протестантизмом, не преследуя никого за религиозные убеждения, покровительствуя наукам и искусству, королева Елизавета I утверждала свою власть не огнем и мечом, но искусством слова с пером в руках и горячей любовью к своему народу в сердце. Скончалась последняя представительница династии Тюдоров 24 марта 1603 года, и на престол взошел Иаков VI, король Шотландии, который стал английским королем Иаковом I из династии Стюардов. К сожалению, королева Елизавета I не оставила ни дневниковых записей, ни предисловия, ни высказываний, записанных за ней, по которым можно было бы судить о ее мотивации к выбору и созданию перевода “Об утешении философией” Боэция. Здесь мы можем лишь строить предположения, опираясь на косвенные факты. Возможно, сочинение выдающегося римского государственного деятеля, приближенного ко двору, но в одночасье потерявшего все и находящегося на пороге казни, пробудило психологический интерес королевы, с детства познавшей все опасности близости к трону. Нельзя также исключать возможность творческой мотивации в желании Елизаветы I, пробовавшей себя в поэзии и некоторых жанрах прозы, перевести на родной язык блестящий образец античной литературы. Перевод английской королевы сочинения Боэция “Об утешении философией” сохранился в рукописи, написанной от руки частично самой Елизаветой I, частично под диктовку ее секретарем. Этот уникальный экземпляр 1593 года хранится в Британской библиотеке. В печатном виде перевод впервые увидел свет лишь в 1899 году благодаря стараниям Мисс Каролины Пэмбертон, издавшей его с предисловием и примечаниями для Общества ранних английских текстов [Pemberton, 1899]. Затем издание было перепечатано в 1975 году. В своем исследовании мы обращались к единственно доступному нам тексту К. Пэмбертон (1899). К сожалению, данное издание нельзя назвать критическим из-за иногда очевидных неточностей в транскрипции рукописного текста и отсутствия указаний на возможный вариант латинского оригинала, который могла использовать королева Елизавета I для своего перевода. Сама К. Пэмбертон приводит внизу страниц латинский текст только поэтических метров Боэция и одновременно указывает на ошибки в переводе королевы. Однако большая доля того, что редактор считает за неточности в переводе, может быть вызвана расхождениями именно в вариантах оригинала, а не погрешностью переводчика. В единственной обнаруженной нами попытке анализа перевода королевы Елизаветы I американский исследователь Дж. Б. Ридхау посвящает более трети своей статьи критике издания К. Пэмбертон и перечислению ошибок редактора как в транскрипции английской рукописи XVI века, так и в понимании латинского текста, указанного ею в сносках и примечаниях [Riddehough, 1946. c. 88-90]. Не имея намерения оспаривать справедливость или несправедливость обвинений Дж. Б. Ридхау в адрес редактора издания 1899 года, хотелось бы подчеркнуть, что на сегодняшний день это единственное типографское издание (вместе с репринтом 1975 года) рукописи Елизаветы I, и только благодаря нему и сам американский исследователь, и другие лингвисты могут обращаться к переводу королевы. Поэтому объективно оценить издание К. Пэмбертон со всей полнотой ответственности сможет, на наш взгляд, лишь тот, кто предпримет попытку осуществить критическое издание перевода 1593 года. При обращении непосредственно к изучению самого перевода с латинского королевы Елизаветы I останавливает на себе внимание очень близкое следование оригиналу как в передаче поэтических метров поэзией, так и в переводе отрывков прозы. Как указывалось в начале нашей работы, мы не будем отдельно анализировать поэтический перевод королевы, так как перевод поэзии представляет собой особую сферу переводческой деятельности, не являющуюся объектом нашего исследования. Однако Елизавета I настолько близко следует оригиналу Боэция в целом, что иногда понять поэтическую форму перевода можно только при сравнении с латинским метром. Поэтому мы считаем необходимым проиллюстрировать это на примере для демонстрации общей стратегии перевода королевы Елизаветы I, а также для указания некоторых прагматических аспектов подобных действий переводчика. Вот отрывок11 первого метра первой книги Боэция, приведенный построчно с английским переводом 1593 года: Carmina qui quondam studio florente peregi, 1. Righmes that my groing studie ons perfourmed Flebilis, heu, maestos cogor inire modos. 2. In teares, alas! cumpeld, woful staues begin. Ecce mihi lacerae dictant scribenda Camenae, 3. My muses torne, behold what write I shuld indites, Et veris elegi fletibus ora rigant. 4. Wher tru woful uerse my face with dole bedews. Has saltem nullus potuit pervincere terror, 5. Thes at lest no terror might constrain, Ne nostrum comites prosequerentur iter. 6. that felowes to our mone our way they shuld refrain. Gloria felicis olim viridisque iuventae, 7. The glory ons of happy griny Youthe, Solatur maesti nunc mea fata senis. 8. Now, fates of grounting Age, my comfort all. Venit enim properata malis inopina senectus, 9. Unlookt for Age hied by mishaps is come. Et dolor aetatem iussit inesse suam. 10.And Sorow bidz his time to add withal. Intempestivi funduntur vertice cani, 11.Unseasond hore heares upon my hed ar powrd Латинский текст набран курсивом, английский перевод – обычным шрифтом.

Et tremit effeto corpore laxa cutis. (Boethius, lib. I, m. i) 12.And loosed skin in feable body shakes. (Elizabeth, 1-2) Здесь Елизавета I стремится настолько близко воспроизвести поэтическую форму оригинала, что некоторые английские строки (например, 2;

5;

7) почти повторяют латинский порядок слов. Королева также следует насколько возможно синтаксису оригинала и передает отдельные грамматические конструкции и формы (например, латинскому обороту Accusativus cum infinitivo “aetatem iussit inesse suam” соответствует в 10-й строке английский Complex Object “bidz his time to add”;

а латинскому герундиву в аккузативе множественного числа со значением долженствования “scribenda” соответствует в 3-й строке английская фраза “what write I shuld”). В некоторых случаях переводчик передает даже морфологическую структуру слова, так, латинский префикс in- в словах “inopina” (нежданная), “intempestivi” (несвоевременные) соответствует в переводе английскому отрицательному префиксу un- в строке 9 “unlookt” (нежданный) и в строке 11 “unseasond” (ранний, преждевременный). Результатом такого близкого воспроизведения латинских метров стал английский перевод, который, как указывалось выше, иногда трудно воспринимать без обращения к античному оригиналу. Возможно, ввиду этого Дж. Б. Ридхау в своем критическом разборе весьма нелестно отзывается о поэтическом переводе Елизаветы I: “Все же нигде эта резкость не принимает столь отвратительную форму, чем когда знаменитая королева, чье имя связано со многими хорошими стихотворениями, пытается перевести поэтические отрывки сочинения “Об утешении философией”, или: “только человек с испорченным слухом может перевести…” [Riddehough, 1946. с. 92 – перевод наш К.Т.].Со своей стороны, мы считаем, что как прагматика, охватывающая цель любого коммуникативного акта и стратегию по ее реализации, подчиняет себе другие аспекты текста и перевода, так и морально-этическая сторона любой критики, охватывающая уважение к национально-историческому наследию и памяти любого народа, должна возобладать над желчностью иных замечаний. Исходя из прагматического принципа рассмотрения любого перевода в культурно-историческом контексте эпохи его создания, попытаемся ответить на вопрос, почему королева Елизавета I, сама успешно занимавшаяся поэзией всю свою жизнь, избрала тактику столь близкой передачи латинских поэтических форм в своем переводе. На наш взгляд, этому могло быть две причины. Во-первых, как указывает Ч.Уибли, вторая половина XVI века в Англии была эпохой экспериментов в литературе и особенно в поэтическом переводе. “Век, который желал ничего не оставить неизведанным, прилагал все усилия, чтобы привнести гекзаметры в английскую поэзию, и, так как Вергилий и Овидий сочиняли свои поэмы в гекзаметрах, некоторым переводчикам казалось вполне уместным последовать иноязычному примеру” [Whibley, 1932. с. 16 – перевод наш К.Т.]. Следует отметить, что “рождение” английских гекзаметров получило столь горячий отклик в литературных кругах Англии того времени, что новая поэтическая форма не просто использовалась для перевода античных поэтов, но стала объектом теоретического изучения, отраженного в трактатах и литературной критике. И хотя в случае перевода королевы Елизаветы I речь не идет непосредственно об имитации гекзаметров, вполне возможно предположение, что попытка столь близкого воспроизведения поэтических метров Боэция была предпринята переводчиком в порядке эксперимента, характерного для английской поэзии конца XVI века. Вторая возможная причина, на наш взгляд, заключается в том, что знаменитый наставник будущей королевы Роджер Ашам фактически инициировал эти эксперименты с английскими гекзаметрами, вставив отдельные строки в свою книгу “Токсофил” (1545) и составив ряд правил по употреблению этого поэтического размера. И хотя впоследствии Р.Ашам отверг как несостоятельные всякие попытки использования античных форм поэзии в английском стихосложении, нельзя исключать, что стремление к близкому воспроизведению латинских метров могло быть данью памяти Елизаветы I своему учителю. В конечном итоге, “мертворожденность” английских гекзаметров, как и некоторая натянутость столь близкого поэтического перевода королевы латинской поэзии Боэция были обусловлены интралингвистическими особенностями языка. “Что касается музыкальных сторон, елизаветинский английский, также как и более поздний английский, имел определенные выраженные ограничения. Это был язык, переполненный согласными, многие из которых резкие и неблагозвучные;

а именно преобладание согласных окончаний обедняло язык рифмами в противоположность итальянскому, который изобиловал словами с гласными окончаниями. Елизаветинский английский также обладал большим количеством редуцированных гласных, которые были ни долгие, ни краткие, и которые разрушали все попытки ареопагитов заставить язык влиться в классические формы” [Atkins, 1932. с. 464 – перевод наш К.Т.]. Помимо особенностей фонетического строя имитации античной поэзии препятствовал также фиксированный порядок слов аналитического английского языка в отличие от более свободного порядка слов синтетических языков. Однако, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что при рассмотрении близкого воспроизведения поэтических метров Боэция в переводе королевы Елизаветы I следует учитывать общий контекст литературных экспериментов в английской поэзии конца XVI века. Для нашего исследования подобный подход переводчика в передаче стихотворных частей оригинала представляет несомненный интерес, так как в совокупности с очень близким следованием латинскому тексту в прозаических отрывках демонстрирует общую стратегию Елизаветы I, нацеленную на максимально полное сохранение различных частей содержания и особенностей оригинала в переводе. Проиллюстрируем это сравнением двух текстов:

латинский оригинал Боэция 1.Haec dum mecum tacitus английский перевод королевы Елизаветы I ipse 1.While of al this alone in silence I reputarem, quaerimoniamque bethought me, and tearesful complaint lacrimabilem styli officio designarem, in stiles office ment, ouer my hed to adstitisse mihi supra verticem visa est stand a woman did apeare of stately mulier reverendi admodum vultus, face, with flaming yees, of insight oculis ardentibus et ultra communem aboue the comun worth of men;

of hominum valentiam perspicacibus, fresche coulor and unwon strengh, colore vivido, atque inexhausti vigoris, thogh yet so old she wer, that of our age quamvis ita aevi plena foret ut nullo she seamed not be one;

her stature modo nostrae crederetur aetatis, statura suche as skarse could be desernd. discretionis ambiguae. 2.Nam nunc quidem ad communem 2.For sume while she skanted her to the sese hominum mensuram cohibebat;

comen stature of men, strait she semed nunc vero pulsare caelum summi with croune of hed the heauens to verticis cacumine videbatur: quae cum strike, and lifting up the same hiar, the caput altius extulisset, ipsum etiam heauens hominum frustrabatur intuitus. 3.Vestes erant tenuissimis filis,subtili 3.Her wides th wer of smalist thrides, artificio, indissolubilique materiae parfaict for fine workmanship and knewe, was by her handes al wrought. perfectae;

quas uti post eadem prodente lasting substance, as, after by her selfe I cognovi, suis manibus ipsa texuerat. imagines neglectae solet, caligo 4.Quarum speciem, veluti fumosas 4.Whose forme, as to smoky imagis is quaedam wont, a certain dimnis of dispisid obduxerat. antiquitie ouerwhelmed. (Elizabeth, 2-3) vetustatis them selues she enterd, caelum penetrabat, respicientiumque begiling the sight of lookars on.

(Boethius, lib. I, pr. i) Как видно из приведенной таблицы, перевод королевы имеет то же членение на предложения, что и в оригинале, несмотря на то, что данные латинские предложения отличаются сложной разветвленной структурой. Иногда переводчик воспроизводит даже порядок слов оригинала (см. предложение 4). В своем переводе Елизавета I стремится сохранить отдельные грамматические конструкции, употребленные в сочинении Боэция. Например, в предложении 1 латинский оборот Nominativus cum infinitivo “adstitisse mihi supra verticem visa est mulier” соответствует английской конструкции “ouer my hed to stand a woman did apeare”, которая также состоит из существительного в номинативе “a woman” и инфинитива “to stand”, зависящих от личной формы глагола “did apeare”. Аналогичным образом переводчик воспроизводит в предложении 2 еще один оборот Nominativus cum infinitivo “pulsare caelum summi verticis cacumine videbatur”, которому соответствует английская конструкция “she semed with croune of hed the heauens to strike”. В обоих случаях королева переводит указанный латинский грамматический оборот английским сложным подлежащим. Также близко Елизавета I стремится передать лексические особенности оригинала. Это, в первую очередь, выражается в попытке воспроизвести различные оттенки значения. Так, в предложении 1 латинские синонимы “aevum” (время, вечность, жизнь) во фразе “ita aevi plena foret” и “aetas” (век, возраст) во фразе “ut nullo modo crederetur aetatis” переводчик передает в первом случае прилагательным “old” (so old she wer) и во втором – существительным “age” (that of our age she seamed not to be one). В предложении 4 еще одному латинскому синониму этого ряда “vetustas” (древность, прошлое, век) во фразе “neglectae vetustatis” соответствует английское существительное “antiquitie” (dispisid antiquitie). Далее по тексту другой латинский синонимический ряд: 1) “acies” (проницательность, зрение, взгляд) во фразе “cujus acies lacrimis mersa caligarat”;

2) “visus” (взгляд, физическое зрение) во фразе “visuque in terram defixo”;

3) “vultus” (лицо, выражение лица, взгляд) во фразе “meumque intuens vultum luctu gravem” – соответствует в английском переводе: 1) “sisght” (whose sisght, drowned in teares, was dimed);

2) “yees” (setteling my yees on ground);

3)“looke” (vewing my looke of hevy woe). Наряду с отражением различных оттенков значения оригинала в переводе Елизавета I также раскрывает в отдельных случаях внутреннюю форму слова, стремясь передать значения некоторых морфем. К примеру, в предложении 1 латинское прилагательное “perspicax” /*per+specio/ (oculis ardentibus et … perspicacibus) со значением “зоркий, прозорливый, проницательный” переводчик передает английским существительным “insight” /*in+sight/ (of insight aboue the comun worth of men) со значением “проницательность, способность проникновения в сущность”, что, надо признать, вполне соответствовало мифическому образу Философии у Боэция. Также в предложении 1 латинскому прилагательному “inexhaustus” /*in+exhaust/ (inexhausti vigoris) со значением “неистощимый” соответствует английское прилагательное “unwon” /*un+won/ (of unwon strengh) с аналогичным значением и всего слова, и отрицательного префикса un-. В предложении 4 латинскому глаголу “obduxerat” /*ob+duco/ (caligo … obduxerat) со значением “покрывать, обтягивать” соответствует английский глагол “ouerwhelmed” (a certain dimnis … ouerwhelmed), имеющий значение “накрывать, заполонять” и раскрывающий внутреннюю форму латинского слова. При передаче античных мифологических и культурных реалий королева редко применяет прием генерализации (ср. “Camenae” как “poetz musis”;

“lares” как “retired roomes”). В большинстве случаев переводчик сохраняет без пояснений разные культурные реалии оригинала, например: “Sirenes swite”;

“Stoike and Academique study”;

“Senat / Senates order”;

“Anaxagoras flight”;

“Hisperias waters”;

“boreas sent from his tracien den” и т.д. То же можно сказать и о передаче Елизаветой I художественного символизма Боэция. Большинство авторских образов встречаются в тексте перевода без каких-либо примечаний или раскрытия метафорического значения (см., например, описание явления Философии, приведенное в таблице). Аналогичным образом символизм одежд Философии сохранен в переводе так, как он представлен в оригинале: “of thes wides in the loweste skirtz, in the upper side a, was reade, al woven. And betwine bothe lettars, ladarwise, certain steps wer marked, by wiche from lowest to hiest element ascent ther was” (Elizabeth, 3). В этом примере образное значение греческих букв, их расположение по краям и соединение лестницей между собой никак не объясняется переводчиком ни в тексте, ни на полях перевода. С точки зрения стиля перевода Елизаветы I обращает на себя внимание тот факт, что вразрез с распространенной в английской литературе XVI века традицией королева не использует прием употребления парных синонимов в прозаическом тексте. Это объясняется, по нашему мнению, стремлением настолько близко следовать оригиналу, что исключало возможность любых добавлений со стороны переводчика. При этом интересны факты употребления Елизаветой I архаизмов как лексических, например, “skanted” /shrunk/ в предложении 1 или “wides” /vestures/ в предложении 3, так и грамматических, например, архаичная форма генитива “stiles office”;

“poetz musis”;

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.