WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«МОСКОВСКИЙ ОРДЕНА ДРУЖБЫ НАРОДОВ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи ТАУНЗЕНД Ксения Игоревна ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПЕРЕВОДОВ АНТИЧНЫХ АВТОРОВ /на материале ранних ...»

-- [ Страница 2 ] --

quas uti post eadem ее texuerat. fumosas quaedam Quarum imagines neglectae speciem, solet, prodente cognovi, suis manibus ipsa мастерства veluti неразрывного от свойства ткани, caligo которые, как я узнал после этого, она vetustatis сама соткала своими руками. Какой obduxerat. Harum in extremo margine то густой туман уже покрыл нечто из P, in supremo T vero legebatur забытого прошлого, и вид одежд ее intextum. Atque inter ultrasque litteras, словно дымные образы был. На in scalarum modum, gradus quidam нижнем крае их вплетение Р, а на insigniti videbatur, quibus ab inferiore верхнем – Т читалось. И среди ad superius elementum esset adscensus. находящихся по ту сторону букв, (Boethius, lib. I pr. i). показалось, что в виде лестницы были заметны некие ступени, которыми он был возведен от более низкой к более высокой стихии. (перевод наш – К.Т.) Как описывает Боэций, по внешнему виду Философия чем-то напоминала одну из римских богинь. При этом по замыслу автора прекрасные одежды, сотканные своими руками, означали все те идеи, теории и построения, которыми Философия озаряла своих верных учеников и последователей – великих греческих буквы философов, “Р”, о чем в дальше одеяние повествует из автор.

Изображение вплетенное философских умозаключений, символизировало собой “практику” или эмпирический опыт, т.е. то знание, которое достигается в результате физического восприятия объектов и явлений, а также повседневного жизненного опыта. Расположение этого символа на нижнем крае одежд Философии указывало на то, что эмпирическое познание стоит в самом начале пути к высшей Истине. Изображение буквы “Т”, вплетенное в верхний край одежд символизировало собой “теорию” или созерцание разумом метафизических обобщений, недоступных опытному познанию. Расположение теоретического знания наверху указывало на то, что всякий, стремящийся к достижению высшей Истины, должен подняться от эмпирического опыта до теоретического познания, мира идей и философских умозаключений. Поэтому перед Боэцием оказалась лестница, как он описывает, по которой он был возведен к высшим стихиям Философии. Итак, по замыслу автора образ явления Философии Боэцию имеет в общем контексте сочинения не только художественно-эстетическую функцию, но и несет в себе определенную аллегорическую нагрузку. Как показывает приведенный пример, эпизод содержит большое количество символов, которые являются частью концепции автора и играют важную роль в передаче коммуникативного эффекта. С одной стороны, в процессе перевода на английский в различные исторические периоды данный символизм было трудно сохранить, так как своими корнями он уходил в национальную мифологию и культуру оригинала и при сохранении в переводе требовал разъяснения и обилия сносок, что, конечно, сделало бы текст перевода тяжеловесным и непростым для восприятия. С другой стороны, английские переводчики едва ли могли опустить символизм Боэция из-за важной денотативной и коннотативной функции, которую он выполняет. Конечно, в каждом отдельно взятом случае переводческое решение о способе передачи того или иного фрагмента определялось более высоким уровнем задач и общей стратегии перевода. Однако, как было сказано выше, здесь мы попытаемся показать специфику оригинала с точки зрения возможности ее передачи в переводе. Важно подчеркнуть, что такое образное описание, насыщенное глубоким подтекстом, как в эпизоде явления Философии Боэцию, является далеко не единственным во всем произведении, но, напротив, иллюстрирует подход автора и его манеру изложения. Для сравнения приведем другой пример непосредственно из диалога Боэция и Философии: Ecce mihi lacerae dictant scribenda И вот истерзанные Камены диктуют Camenae, (Boethius, lib I. m. i) мне то, что должно быть написано. И элегии. Et veris elegi fletibus ora rigant. орошают лики горькими рыданиями …Quae ubi poeticas Musas vidit, nostro …Когда она (Философия) увидела assistenteis toro, fletibusque meis verba поэтических муз, стоящих рядом с dictanteis, commota paullisper, ac нашим ложем и диктующих слова стенаниям, и она, немного сверкающая toruis inflammata luminibus, Quis, моим inquit, has scenicas meretriculas ad рассерженная hunc aegrum permisit accedere? quae жестокими глазами, сказала: “Кто dolores eius non modo nullis foverent позволил, чтобы эти театральные remediis, verum dulcibus insuper блудницы не подошли исцеляют к этому alerent venenis? Hae sunt enim, quae больному? Те, которые скорби его не infructuosis affectuum spinis, uberem только fructibus rationis segetem никакими necant, средствами, но даже сверх того hominumque menteis faciunt morbo, кормят сладкими ядами? Ведь они non liberant. …Nunc vero Eleaticis, есть те, кто бесплодными терзаниями atque Academicis studiis attigistis чувств губит и плодородное умы поле людей enutritum. Sed abite potius Seirenes разума Musis curandum, делает usque in exitium dulces, meisque eum безумными, отнюдь не освобождает fanandumque их. …Теперь же занятиями в Элее и relinquite. His ille chorus increpitus, в Академии вы были вскормлены. Но dejecit humi maestior rubore vultum, отойдите лучше, сладкие Сирены, в Музам для заботы и посвящения. Тогда этот кричавший хор (Камен) опустил в землю печальный взор и покрасневший от стыда, скорбный вышел за порог (перевод наш – К.Т.). В данном эпизоде поэтические музы или Камены символизируют собой душевные страсти и эмоции, которые, как указывает Философия, мешают человеку подниматься по ступеням философского созерцания происходящих событий. В описании Боэция эти музы наделены всеми человеческими свойствами: они плачут, говорят, ходят и даже краснеют от стыда, что вполне соответствовало римской мифологии. Однако следует помнить, что мифология относится к той части фоновых знаний, которая является специфичной и индивидуальной для каждой отдельной культуры, поэтому передача мифологических образов в переводе сопряжена с особыми трудностями. Перевод же данного текста еще более осложнялся тем, что создаваемые автором образы не просто являются мифологическими персонажами, но и выступают как важная составляющая денотативного и коннотативного значения сочинения. При этом важно подчеркнуть, что тот символизм, который стоит за данными образами, не был индивидуально авторским, но также принадлежал общему контексту античной римской культуры. Прагматическая адаптация перевода осложнялась еще и тем, что оба компонента образа: мифологический и символьный – были тесно связаны друг с другом. Поэтому если предположить, что переводчик мог упростить образ поэтических муз лишь до их символа, т.е. эмоций и страстей, что, с одной стороны, передавало бы мысль автора, но, с другой стороны, это повлекло бы за собой нарушение сюжетной линии произведения, т.е. был бы опущен весь мифологический персонаж и его confessussque pr. i) verecundiam, самую погибель и оставьте его моим limen tristis excessit. (Boethius, lib I действия, так как один только символ не может ходить, говорить и т.д. Таким образом, одна из основных сложностей для перевода сочинения “Об утешении философией” заключалась в комплексном характере создаваемых автором образов, которые, во-первых, были взяты Боэцием из античной римской мифологии и, следовательно, требовали необходимой прагматической адаптации к культуре ПЯ;

и, во-вторых, сочетали в себе определенные символы, используемые автором для раскрытия своего замысла и передачи коммуникативной интенции.

Перечисляя потенциальные сложности для перевода данного произведения, следует отдельно подчеркнуть обширное привлечение Боэцием культурно-специфических элементов. На примере приведенных выше отрывков оригинала ясно показано, что немалую часть семантики текста составляют различные реалии римской цивилизации. Среди них можно выделить отдельные группы культурных понятий, относящихся к различным сферам: мифологические реалии, такие как “poeticae Musae”, “Camenae”, “Seirenes”, “Lares”, “Fortuna”;

отдельные факты из истории древнегреческой философии, например “Eleaticus”, “Academia”, “fuga Anaxagorae” (бегство Анаксагора), “venenum Socratis” (яд Сократа), “tormenta Zenonis” (мучения Зенона), которые служат в качестве основных аргументов Философии для укрепления воли Боэция;

реалии, обозначающие государственно-правовое устройство общества, такие как “respublica”, “coemptio”, “consul”, “Senatus”, “censor”, “praetor”;

географические названия, например “provincia Campania”, “Ravenna”, “Verona”, “Pons” (Черное море), ”Boreas” (северо-западный ветер), “Thracius” (фракийский), “Hesperius” (западный);

различные апелляции к римской истории, например “Respondissem Canii verbo: qui cum a C. Caesare Germanici filio conscius contra se factae conjurationis fuisse diceretur: Si ego, inquit, scirem, tu nescisses” (Boethius, lib. I pr. iv). “Я ответил бы словом Кания, когда Цезарь, сын Германика, сказал ему, что тот (Каний) был соучастником совершенного против Цезаря заговора, “Если я, - сказал Каний, - знал об этом, ты не знал” (перевод наш - К.Т.). В тексте оригинала нередки также ссылки на “римскую свободу” и “права свободных граждан”. Высокую частотность использования автором античных римских реалий нетрудно объяснить, особенно если вспомнить ту ностальгию по былой славе предков, которую переживал Боэций. Очевидно, что на протяжении всей своей жизни автор идеализировал историю и устройство Римской республики, и это становится одной из главных смысловых линий его сочинения “Об утешении философией”. Однако передать подобное ностальгическое отношение “последнего римлянина” к античному прошлому в переводе на английский во многом означало бы свести философское рассуждение автора к художественно-историческому сочинению из-за обилия толкований, сносок и примечаний по истории и культуре Римской цивилизации. При этом не следует забывать про тот христианский авторитет, которым обладал Боэций особенно в сознании средневековых переводчиков и который также необходимо было отразить в переводе. Итак, сочинение Боэция “Об утешении философией” является непростым для перевода произведением, так как автор стремится передать общечеловеческую идею о превосходстве духовного над материальным посредством автобиографической, мифологической, аллегорической, философской и исторической линий сочинения, которые все построены на основе достижений римской цивилизации и являются неотъемлемой частью национальной культурной специфики ИЯ. Все это, безусловно, требовало от переводчика не просто обширной прагматической адаптации оригинала к культуре ПЯ, но в первую очередь определения приоритетов в сохранении многочисленных смысловых и художественных линий сочинения, что могло быть выполнено только на уровне общей стратегии и задач каждого конкретного перевода.

ГЛАВА 3. ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ РАННИХ АНГЛИЙСКИХ ПЕРЕВОДОВ ЛАТИНСКОГО СОЧИНЕНИЯ БОЭЦИЯ “ОБ УТЕШЕНИИ ФИЛОСОФИЕЙ” В предыдущих главах мы последовательно рассмотрели междисциплинарное положение прагматики, связывающее лингвистику с другими гуманитарными дисциплинами, объекты и сферы ее исследования;

затем главенствующую роль прагматических факторов на всех этапах процесса перевода;

и, наконец, лингвокультурные особенности переводов с латинского в разные периоды развития английского языка, а также некоторые отличительные черты выбранного нами для исследования латинского оригинала. Данный обзор необходим был для выделения тех теоретических постулатов, из которых мы будем исходить в нашем исследовании, а именно: лингвистическая прагматика охватывает сферы как языкознания, так и других гуманитарных наук, а, следовательно, прагматический анализ требует учета лингвистических и экстралингвистических факторов в равной мере;

важными объектами прагматического исследования являются отправитель и получатель текста, взаимодействующие в процессе коммуникации, с их установками и фоновыми знаниями;

отличительной чертой прагматики перевода является тот факт, что, находясь в лингвистической и прагматической зависимости от конкретного оригинала, перевод выступает как самостоятельный коммуникативный акт в культуре ПЯ и в качестве такового может иметь собственную цель, не связанную с точным воспроизведением оригинала;

проявляясь на всех этапах процесса перевода, прагматика является основным критерием при оценке результатов перевода, т.е. как при установлении эквивалентности между оригиналом и переводом, так и при определении прагматической ценности переводов, выполненных в соответствии с определенной экстрапереводческой сверхзадачей;

особенности переводов с латинского на древне-, средне- и новоанглийский определялись не только лингвистическими, но и экстралингвистическими факторами, такими как, например, большое различие культур ИЯ и ПЯ, привилегированное положение латыни в английской культуре, культурно-исторические условия создания конкретных переводов и т.д.;

определение цели перевода и выбор стратегии по ее реализации также во многом зависел от культурно-исторической обстановки, господствующего мировоззрения, литературной и переводческой традиции. В настоящей главе мы проанализируем конкретные переводы с латинского на английский в свете вышеуказанных положений лингвистической прагматики и теории перевода в совокупности с особенностями переводов ранних эпох. Для данного исследования был выбран оригинальный текст Боэция “Об утешении философией” и его переводы на английский, выполненные соответственно королем Альфредом в IX веке, Джеффри Чосером в XIV веке, Джорджем Колвилем в середине XVI века и королевой Елизаветой I в конце XVI века. Прежде чем переходить к непосредственному анализу следует указать те причины, по которым были выбраны данные переводы, а также кратко указать, на что мы будем обращать особое внимание в процессе исследования, а что останется за рамками данной работы и почему. Причин отбора именно вышеуказанных 4-х переводов было несколько. Во-первых, данные переводы входят в выбранную нами область ранних текстов, так как были выполнены в донациональный и ранний национальный периоды развития английского языка и культуры. Здесь также имеет большое значение тот факт, что каждый из этих переводов принадлежит конкретному этапу в истории языка и культуры Англии: текст короля Альфреда – древнеанглийскому периоду;

перевод Чосера – среднеанглийскому;

переводы Колвила и королевы Елизаветы I – ранненовоанглийскому. Во-вторых, следует особо отметить, что указанные переводчики не только внесли свой собственный неоценимый вклад в развитие языка и культуры, как, например, король Альфред и Чосер, но и являлись яркими представителями преобладавшей в их время традиции, как, например, Колвил, или их имя обозначило собой целую эпоху в развитии национальной культуры, как, например, имя королевы Елизаветы I. Втретьих, немаловажным и, пожалуй, наиболее прозаическим критерием была доступность текстов переводов. Так, к примеру, еще один английский перевод данного сочинения Боэция, выполненный в 1654 году и указанный в разных каталогах под инициалами переводчика S.E.M., представляет собой переиздание самого латинского текста, воспоминания переводчика о первом знакомстве с оригиналом, различные отрывки литературной критики труда Боэция и т.д., но непосредственно перевод или какая-либо его часть отсутствуют [Houghton, 1931]. Как удалось установить английскому исследователю Хоутону, инициалы S.E.M. означают сэра Эдварда Спенсера, члена Парламента от графства Мидлсекс в середине XVII века, который в своем вступлении упоминает встречавшийся ему рукописный текст перевода “Об утешении философией” Боэция, посвященный матери его друга, но данный перевод также не сохранился до наших дней [Houghton, 1931. c. 161-162]. Все эти факты свидетельствуют о том, что ранних английских переводов указанного оригинала Боэция было выполнено в истории национального языка гораздо больше, чем мы, к сожалению, имеем возможность изучить, поэтому прозаический критерий доступности текстов играет немаловажную роль в любых диахронических исследованиях. И, наконец, в-четвертых, данные ранние английские переводы соответствуют указанным нами параметрам как прозаические художественные тексты (с отдельными поэтическими вставками только в переводе королевы Елизаветы I). А, следовательно, по причине не соответствия этим параметрам мы не рассматриваем поэтический перевод короля Альфреда отдельных метров сочинения Боэция, а также поэтический перевод Джона Уолтона, выполненный им в XV веке,5 так как поэзия представляет собой особый жанр литературы и особую сферу переводческой деятельности. Итак, наш анализ вышеперечисленных ранних английских переводов будет включать подробное рассмотрение культурно-исторической ситуации создания перевода, а именно возможных мотивов переводчика при выборе этого конкретного оригинала, господствующего мировоззрения в обществе, принятой литературной и переводческой традиции, социальноисторической обстановки и т.д. Учет всех этих факторов поможет нам проследить, что повлияло на коммуникативную интенцию переводчикаотправителя, какие факторы воздействовали на его установку на получателя перевода, как преломлялись данные прагматические отношения оригинала при переводе под воздействием коммуникативной ситуации ПЯ. Однако главной и наиболее важной целью нашего исследования будет стремление выявить на основе вышеперечисленных факторов выбранную переводчиком стратегию перевода, и исходя из этого мы попытаемся определить: а) насколько выбор той или иной стратегии зависел от лингвистических и экстралингвистических факторов;

б) в какой мере данная стратегия способствовала достижению цели конкретного перевода в сложившемся культурно-историческом контексте эпохи;

в) как или в каких языковых факторов проявилась та или иная переводческая стратегия в тексте конкретного перевода.

Сравнение данного поэтического текста с прозаическим переводом Чосера, созданным менее чем за сто лет до него, показало, что Джон Уолтон фактически выполнил не перевод, а переложение прозаического текста Джеффри Чосера в стихотворную форму (доказательство и примеры см. [Skeat, 1926. c. xvii-xviii]).

Прежде чем переходить непосредственно к самому анализу, необходимо оговориться, что мы не намерены рассматривать и оценивать переводы ранних эпох относительно современных критериев и требований, предъявляемых к переводам сегодня. Не отрицая достижений теории перевода наших дней, мы выступаем за дифференцированный подход к древним и современным переводам. В этой связи мы также не будем ни указывать, ни специально рассматривать ошибки и неточности, неизбежно встречающиеся в ранних переводах, по причине несопоставимости современных условий переводческой деятельности и обстановки работы переводчиков ранних исторических эпох. Выражаются эти различия, к примеру, в том, что, во-первых, в донациональную и раннюю национальную эпохи не существовало словарей и справочной литературы необходимого уровня, и переводчику приходилось полагаться на собственную память, знания, опыт. Во-вторых, не представляется возможным и целесообразным сравнивать квалификацию и уровень подготовки современных переводчиков и их предшественников в истории. И, в-третьих, не всегда возможно определить, является ли отдельный языковой факт в тексте перевода ошибкой / неточностью переводчика, или он обусловлен этапом развития ПЯ. Еще одно ограничение заключается в том, что в ходе анализа переводов различных периодов истории английского языка мы будем стремиться обращать наше внимание только на различные аспекты процесса и результата перевода, по возможности исключая из рассмотрения те различия в языковой стороне текстов, которые были обусловлены разными этапами развития языка и, следовательно, относятся более к истории языка. И, наконец, хотелось бы отдельно указать, что любое понимание и трактовка мировоззрения, обстановки древней эпохи не лишено некоторой доли субъективизма. Иными словами, отказываясь от подхода к историческим периодам с современными мерками, мы не можем ни полностью погрузиться в атмосферу древности, ни до конца понять и прочувствовать ее, от чего и возникает известного рода субъективный подход. Таким образом, наше исследование будет представлять собой лишь попытку к восприятию и обобщению того богатого наследия древних переводов, которое донесли до нас предшествующие поколения.

3.1. Христианизация языческого оригинала в переводе короля Альфреда Одним из наиболее древних из дошедших до наших дней переводов сочинения Боэция “Об утешении философией” является перевод на древнеанглийский короля Альфреда, выполненный в конце IX века н.э. Как указывалось выше, чтобы лучше понять и оценить стратегию конкретного перевода, необходимо обратиться к более широкому прагматическому контексту ситуации создания этого труда. Король Альфред (849 – 901) имел возможность заниматься литературной и переводческой деятельностью лишь в течение восьмидевяти лет с 884 по 892 в непродолжительный мирный период времени среди бесконечных военных походов и нападений иноплеменников. Кроме того, по свидетельству хроник, “из-за прискорбной небрежности его родителей или воспитателей, он оставался неграмотным до 12 лет или даже старше” [Giles, 1969. с. 32], хотя без сомнения, от природы он был наделен богатыми литературными дарованиями. Впоследствии король Альфред сожалел, что когда он был молод и имел достаточно времени и желания учиться, то не оказалось рядом с ним образованных людей, чтобы научить его, когда же он спустя много лет пригласил к себе ученых мужей из других стран, то уже не мог уделять время наукам из-за болезни и множества государственных дел. Такой упадок образованности в стране, что даже самому будущему королю не нашлось достойного учителя, побудил Альфреда собрать вокруг себя кружок ученых сподвижников и обратиться к переводу на древнеанглийский лучших образцов античной литературы. Однако, не полагаясь вполне на свое знание латыни, король Альфред поручил написать подстрочник к сочинению “Об утешении философией” своему другу и сподвижнику епископу Эссеру и по нему составил два варианта перевода: один целиком в прозе, другой передавал лишь некоторые метры Боэция стихом в духе англосаксонской поэзии [Tupper, 1969]. Сохранившиеся древнеанглийские рукописи хранятся в Оксфорде. В 1698 году, как указывают современные издания, исследователь текстов Ролинсон составил точную транскрипцию перевода короля Альфреда, а другой выдающийся лингвист того времени, Джуниус подготовил специальные шрифты, и так впервые древнеанглийский текст был издан в Англии. В 1829 году перевод короля Альфреда был переиздан Кардэйлом с добавлением подстрочника на современном английском языке. В своем исследовании мы обращались к изданию Самуэля Фокса, 1901, в котором он воспроизводит вышеупомянутый древнеанглийский текст с собственным современным английским подстрочником, примечаниями и словарем. Наш выбор издания Фокса был обусловлен не только доступностью, но и тем фактом, что в полном собрании трудов короля Альфреда на современном английском языке также использован подстрочник С.Фокса. Язык перевода представляет который собой заложил уэссекский основу диалект древнеанглийского языка, формирования наддиалектного литературного койне [Ярцева, 1985]. Что касается жанровостилистической принадлежности перевода, то следует учесть, что у короля Альфреда почти не было сложившихся образцов литературных жанров. Как было отмечено в предыдущей главе, литература большинства языков начиналась с развития поэзии и только затем уже прозы, поэтому это представляло определенные сложности для древнеанглийских прозаических переводов. И хотя в эту эпоху уже, безусловно, существовали религиознодидактические сочинения и хроники, однако при переводе Боэция королю Альфреду пришлось самому создавать образец нового жанра.

Поскольку прозаический перевод является наиболее полным по сравнению со стихотворным переводом отдельных метров Боэция, а также отвечает заданным параметрам объектов нашего исследования, как прозаический нерелигиозный текст, в данной работе мы будем рассматривать только его, оставив в стороне поэтический перевод для последующего изучения. Итак, в своем прозаическом переводе король Альфред не сохраняет структурную организацию оригинала, но разбивает собственный текст не на книги, а на главы с предварительным кратким содержанием каждой из 42-х глав. Начинает он данный труд с небольшого вступления, которое условно можно назвать кратким программным прологом переводчика, где он сообщает о себе в третьем лице, что был переводчиком данной книги, и пишет6: “… hwilum he sette word be worde. hwilum andit of andite. swa swa he hit a sweotolost & anditfullicost ereccan mihte for m mislicum & manifealdum weoruld bisum e hine oft er e on mode e on lichoman bisodan” (Alfred, 1). /Иногда он передавал слово словом, иногда – значение значением, когда он мог как можно проще и как можно яснее объяснить его, ведь различные и многочисленные повседневные дела часто отвлекали его перо и разум (перевод наш – К.Т.)/ Такое заявление переводчика является немаловажным для нас, так как сопоставление результата перевода и первичной перевода. Далее король Альфред дает краткое содержание всех 42-х глав, которые в совокупности составляют прозаический перевод пяти книг сочинения Боэция “Об утешении философией”. И здесь особенно интересно обратить внимание на первые несколько глав, которые раскрывают сущность переводческого замысла: установки поможет понять мотивацию конкретных переводческих решений и на основе этого выявить общую стратегию “I. rest hu otan ewunnon Romana rice. & hu Boetius hi wolde berdan. & eodric a anfunde. and hine het on carcerne ebrinan. II. Hu Boetius on am carcerne his sar seofiende ws. III. Hu se Wisdom com to Boetie rest inne on am carcerne. & hine onan frefrian.” (Alfred, 1) /I. Сперва, как готы завоевали империю римлян, и как Боэций желал освободиться от них, а затем Теодорик узнал об этом и отдал приказ заключить его в темницу. II. Как Боэций в тюрьме сокрушался о своей тяжелой доле. III.Как мудрость впервые явилась Боэцию в тюрьме и начала утешать его (перевод наш – К.Т.)/ Очевидно, что первая глава является той важной частью переводческой адаптации оригинала к культуре ПЯ, где читателю сообщается о том, кто был Боэций, в какое время он жил и почему был казнен. Однако данное краткое содержание первой главы повествует о том, что Боэций якобы стремился к свержению власти остроготтов, что в свою очередь должно противоречить утверждениям самого автора в его автобиографическом сочинении. Чтобы исключить возможность трактовки этой фразы, как переводческой ошибки, надо обратиться непосредственно к самой первой главе. Здесь следует обратить особое внимание на описание личности Теодорика и историю казни самого Боэция. В первой главе король Альфред пишет: “ …se eodric ws Amulina. he ws Cristen. eah he on am Arrianiscan edwolan urhwunode” (Alfred, 2) /Теодорик был из рода амалиев, он был христианином, но упорствовал в арианской ереси (перевод наш – К.Т.)/ Итак, король Альфред интерпретирует личность императора Теодорика в сугубо религиозном ключе, как явствует, во-первых, из центрального во всем описании момента о еретическом характере веры Древнеанглийский текст здесь и далее приведен нами с использованием современного шрифта.

Теодорика. Возможно, данные сведения о Теодорике король Альфред получал из некоего доступного в его время источника, который вполне мог носить религиозный характер. Однако для нас важен сам факт предпочтения переводчиком такого источника перед оригиналом, где автор ни разу не упоминает, каких убеждений и верований был император, т.е. для задуманного автором коммуникативного эффекта сочинения “Об утешении философией” не являлось принципиально важным, был ли Теодорик арианином или ортодоксом. Между тем очевидно, что любой элемент прагматической адаптации оригинала к культуре ПЯ ориентирован прежде всего на рецептора перевода, и в данном случае это означает, что король Альфред заранее давал установку читателю на интерпретацию текста перевода в религиозном ключе. Исходя из этого, вновь вернемся к уже упомянутому противоречию в истории жизни Боэция, когда автор в оригинале отрицал какое-либо стремление свергнуть господствующий в его время режим, а переводчик, напротив, уже в кратком содержании первой главы ясно указывал на подобную попытку со стороны Боэция. Для ответа на вопрос, чем это могло быть вызвано, обратимся к тому описанию жизни автора, которое предлагает читателю король Альфред в первой главе своего перевода: “a ws sum consul. we heretoha hata. Boetius ws haten. se ws in boccrftum & on woruld eawum se rihtwisesta. Se a oneat a manifealdan fel e se cnin eodric wi am Cristenandome & wi am Romaniscum witum dde. he a emunde ara enessa & ara ealdrihta e hi under am Caserum hfdon heora ealdhlafordum. a onan he smeaan & leornian on him selfum hu he rice am unrihtwisan cnine aferran mihte. & on rht eleaffulra and on rihtwisra anwald ebrinan. Sende a diellice rendewritu to am Casere to Constantinopolim. r is Greca heah bur & heora cnestol. for am se Casere ws heora ealdhlaford cnnes. bdon hine t he him to heora Cristendome & to heora ealdrihtum efultumede. a oneat se wlhreowa cnin eodric. a het he hine ebrinan on carcerne & wr nine belucan.” (Alfred, 2) /В то время жил один консул, что мы называем херетоха, по имени Боэций. Он был самым сведущим в книжном учении и в мировых делах. И он заметил то многочисленное зло, которое король Теодорик причинял христианству и римским сенаторам. Тогда он вспомнил об известных и древних правах, которые они имели при кесарях, их древних правителях. Затем он начал узнавать и размышлять в себе, как он мог избавить царство от нечестивого короля и передать его под власть верных и праведных мужей. Поэтому он втайне посылал письма кесарю в Константинополь, который есть главный город греков, и там живет их король, потому что этот кесарь был наподобие их древних правителей;

они умоляли его, чтобы он пришел к ним на помощь из уважения к их христианской вере и древним правам. Когда жестокий царь Теодорик узнал об этом, он отдал приказ заточить его в тюрьму и заключить в темнице. (перевод наш – К.Т.)/ Для современного сознания подобные действия императора Теодорика могут показаться вполне оправданными, когда он пресек действия государственного деятеля, который вел тайные переговоры с главой соседнего государства для смены власти в своей стране. Однако переводчик IX века, как показывает приведенный отрывок, рассматривал эти события исключительно с позиции церкви. Данное описание тюремного заключения Боэция носит определенно религиозный христианства, образом характер, верности что и подтверждают праведности постоянные упоминания и императора Юстиниана, нечестивости Теодорика. Все это в совокупности с явно негативным еретического короля остроготтов должно было настроить получателя перевода на восприятие текста с точки зрения христианской религии. А тогда переписка Боэция с греческим императором становится единственно верным и правильным шагом: ведь этим он добивался избавления от господствующей ереси и утверждения истинной веры, а значит его тюремное заключение и казнь следует рассматривать как мученичество. Нам известно, что история личности Боэция имела две различные трактовки: как античного ученого-эрудита и государственного деятеля, и как святого Северина. Из приведенных выше эпизодов следует, что король Альфред еще до начала непосредственно перевода ориентирует читателя именно на церковный авторитет Боэция, что ясно доказывает первая глава, написанная самим переводчиком и выражающая его установку на получателя. Учитывая это, несложно понять и объяснить то возникшее противоречие между утверждением автора в оригинале о своей непричастности к переписке с Константинополем и историей, приводимой переводчиком в переводе. Ясно, что если Боэций никогда не пытался вступить в тайный контакт с императором Юстинианом, то чем тогда можно доказать его борьбу за истинную христианскую веру против еретикаарианина. Тогда религиозная роль Боэция потеряла бы свой смысл, с чем не мог согласиться переводчик IX века, который сделал церковный авторитет святого Северина своим главным приоритетом в переводе. А отрицание этих фактов самим Боэцием король Альфред, возможно, воспринял не буквально, а иносказательно, хотя в этом отношении мы можем лишь строить предположения. Таким образом, анализ первичной прагматической адаптации сочинения Боэция “Об утешении философией” к древнеанглийской культуре показывает, что переводчик воспринимал личность автора и его жизнь исключительно в религиозном понимании и подобным же образом интерпретировал его коммуникативную интенцию, а, следовательно, с самого начала стремился ориентировать читателя на восприятие Боэция как церковного авторитета. Обратимся теперь к самому тексту перевода и посмотрим, как король Альфред продолжает линию христианизации языческого оригинала. Первое и главное, что обращает на себя внимание, это то, что в переводе на древнеанглийский Боэцию является не Философия, а Божественная Мудрость, о чем было сказано в кратком содержании третьей главы. Вот как об этом пишет переводчик: “a ic a is leo. cw Boetius. eomriende asuen hfde. a com ar an in to me heofecund Wisdom. & min murnende Mod mid his wordum erette. & us cw.” (Alfred, 4) /…когда я, говорил Боэций, в скорби сочинял эту песнь, тогда пришла ко мне божественная мудрость и приветствовала мой печальный разум такими словами, и сказала так … (перевод наш – К.Т.)/ При сравнении этого отрывка с эпизодом явления Философии Боэцию, приведенным выше, становится очевидно, что, превращая языческую Философию в христианскую Божественную Мудрость, король Альфред опускает весь лирический образ и его символизм, а вместе с этим и важные денотативные и коннотативные компоненты содержания оригинала. Возможно, из-за таких “пропусков” отдельных отрывков латинского сочинения ряд исследователей классифицируют перевод короля Альфреда как “вольный с опущениями и дописками” [Семенец, Панасьев, 1989. с. 106]. Оценка любого перевода как вольного означает признание его, по выражению А.Д. Швейцера, “перетрансформированным” и, как следствие, отступающим от того уровня эквивалентности, которого “возможно достичь при данных условиях переводческого акта” [Комиссаров, 2002. с. 148] /подчеркнуто нами – К.Т./. Однако, когда подобная оценка распространяется на древнеанглийский перевод IX века, для нас представляется очевидной ее несправедливость, так как в ней как раз не были учтены вышеупомянутые прагматические условия создания перевода короля Альфреда. Одно из них состояло в том, что история личности Боэция сочетала в себе несовместимое: античного автора языческого оригинала и христианский идеал святого Северина. Очевидно, что переводчик IX века не мог отразить обе ипостаси взаимоисключающего характера, поэтому, определив в качестве приоритета религиозную составляющую, король Альфред последовательно производил необходимую прагматическую адаптацию текста перевода. И с этой точки зрения, подобное перевоплощение античной Философии в древнеанглийскую “heofecund Wisdom” /Божественную Мудрость/ является логическим продолжением христианизации языческого оригинала, начатой переводчиком в первой главе в описании исторического контекста создания автором данного сочинения. Далее мы попытаемся показать, что, принимая конкретные переводческие решения на разных уровнях, переводчик IX века руководствовался прагматической целью христианизации языческого оригинала исходя из религиозного сознания общества Средних веков. В целом едва ли какие-то лингвистические факторы препятствовали более близкой передаче оригинала. Синтаксический уровень не мог представлять большой сложности для переводчика с латинского на древнеанглийский, так как оба языка являются синтетическими с относительно свободным порядком слов, зависящим скорее от логических и стилистических факторов, чем от грамматических предписаний. Как было указано, текст Боэция насыщен различными формами конъюнктива, и хотя в древнеанглийском конъюнктив бывает только настоящего и прошедшего времени, однако почти также как и в латинском он употребляется в придаточных времени, условия, следствия и для передачи косвенной речи. Сложные синтаксические конструкции, соответствующие латинскому Аccusativus cum intinitivo, встречаются еще в Беовульфе. Возможно, что такие древнеанглийские формы и конструкции были не столь частотны, как в латинском, но нельзя исключать тот факт, что в переводной литературе они могли встречаться гораздо чаще. Все это в совокупности означает, что при переводе сочинения Боэция король Альфред мог отчасти сохранить синтаксис оригинала, однако он отказался от этого, построив свой перевод совсем иначе. На уровне семантики, как показывает анализ текста Боэция, оригинал изобиловал различными античными реалиями, совершенно незнакомыми современникам короля Альфреда, особенно если вспомнить тот низкий уровень образованности даже в высших слоях общества, на который ссылался сам король. Сохранить все или большинство таких реалий в переводе на древнеанглийский означало бы наполнить текст перевода пояснениями, примечаниями, сносками, что существенно затруднило бы его восприятие. Косвенным подтверждением подобной сложности при переводе могут служить разъяснения короля Альфреда в написанной им самим первой главе таких простых реалий, как географическое положение Италии, Константинополя;

должность кесаря. Ср.: “Italia rice is betwux am muntum & Sicilia” /Италия, страна которая между горами и Сицилией/;

“Caserum heora ealdhlafordum” /кесари, их древние правители/. Если переводчик IX века считал необходимым пояснять для своих современников такие простые вещи, то трудность передачи других культурных реалий (praetor, censor, coemptio, Pons), которыми изобилует оригинал, становится очевидна. Однако известно, что проблемы перевода культурных реалий возможно разрешить на более высшем прагматическом уровне. А как показал анализ введения и первых страниц перевода, король Альфред, с одной стороны, осознавал сложности перевода, возникавшие изза различия культур ИЯ и ПЯ, и, с другой стороны, владел некоторыми приемами прагматической адаптации оригинала к среде ПЯ. Действительно, когда Боэций в своем сочинении сравнивает философские положения с движением небесных светил, которые автор описывает на основе античной астрономии и мифологии, переводчик IX века в своем переводе апеллирует к фоновым знаниям читателей о древнеанглийской мифологии, где солнце всегда было женского рода, а луна – мужского. Например: латинский оригинал Боэция O stelliferi conditor orbis, Qui perpetuo nixus solio Rapido caelum turbine versas, Legem(que) pati sidera cogis, Ut nunc pleno lucida cornu, древнеанглийский перевод короля Альфреда Eala u scippend heofones & eoran. u e on am ecan setle ricsast. u e on hrdum frelde one heofon ymbhweorfest. & a tunlu u edest e ehyrsume & a sunnan u edest Totis fratris et obvia flamis, Condat stellas Luna minores, Nunc obscuro pallida cornu, Phoebo proprior, lumina perdat. (Boethius, lib. I, m. v) e ehyrsume. & a sunnan u edest heo mid heore beorhtan sciman a eostre adwrc wre sweartan nihte. swa des eac se mona mid his blacan leohte t a beorhtan steorran dunnia on am heofone. e eac hwilum a sunnan heore leohtes bereafa onne he betwux us & hire wyr. (Alfred, 6-8) В таблице выделены древнеанглийское личное местоимение 3-го лица ед. ч. женского рода “heo” (она), относящееся к существительному “sunnan” (солнце);

и притяжательное местоимение 3-го лица ед. ч. мужского рода “his” (его), относящееся к существительному “mona” (луна);

а также последняя фраза “onne he betwux us & hire wyr” (когда он /луна/ находится между нами и ней /солнцем/). Обращает на себя внимание довольно близкое следование оригиналу в приведенном отрывке перевода. Так, латинскую первую строку поэтического метра “o stelliferi conditor orbis” (о создатель усеянного звездами небосвода) король Альфред переводит как “eala u scippend heofones & eoran” (о ты, создатель неба и земли). Далее латинский текст “qui perpetuo nixus solio rapido caelum turbine versas” (покоящийся на вечном престоле, ты вращаешь небо быстрым кругом) древнеанглийский переводчик передает как “u e on am ecan setle ricsast. u e on hrdum frelde one heofon ymbhweorfest” (ты, который правит на вечном престоле, ты, который быстрым вращением поворачивает небо) и т.д. Такое обращение к создателю неба и земли, как и вся поэтическая интерпретация роли и функции Бога во вселенной, как это описывает античный оригинал Боэция, не противоречили христианской трактовке, поэтому король Альфред довольно близко воспроизводил текст оригинала в переводе. Здесь необходимо вспомнить о переводческом прологе, где переводчик утверждал, что по возможности передавал то слово словом, то значение значением и объяснял его. В совокупности с приведенным примером это показывает его стремление к точному воспроизведению оригинала настолько, насколько это не противоречило поставленной им сверхзадаче по христианизации языческого текста. Вот другой пример, приведенный в виде таблицы, с подстрочником на русском языке:

латинский оригинал Боэция древнеанглийский перевод короля Альфреда Carmina qui quondam studio florente lio e ic wrecca eo lustbrlice peregi, son. ic sceal nu heofiende sinan. & Flebilis, heu, maestos cogor inire modos. mid swie uneradum wordum Ecce mihi lacerae dictant scribenda esettan. eah ic eo hwilum ecoplice Camenae, funde. ac ic nu wepende & isciende of Et veris elegi fletibus ora rigant. (Boethius, lib I. m. i) большим усердием, взяться за скорбные размеры. Вот мне истерзанные диктуют то, что должно быть написано, eradra worda misfo. (Alfred, 4) которые буду раньше с я, изгнанник, петь и некогда с радостью пел, теперь я, неподходящими словами составлять. Камены Хотя я готовностью сочинял, теперь же я, плачущий и рыдающий, отхожу от нужных слов. /Песни, которые некогда я сочинял с /Песни, Теперь я, увы, жалкий вынужден скорбный, И К.Т.)/ орошают лики горькими (перевод наш – К.Т.)/ рыданиями элегии. (перевод наш Как видим, переводчик предлагает вариант довольно близкий оригиналу, как бы придерживаясь своего заявления в программном прологе. Из перевода данного отрывка явствует, что король Альфред прекрасно понимал текст оригинала, однако как и во многих других случаях он опускает в переводе мифологический образ Камен и латинские литературно-поэтические понятия “размер”, “элегия”, как культурные реалии, чуждые получателю на ПЯ. Это еще раз показывает, что переводчик IX века имел возможность и стремился точно воспроизвести оригинал, но проверял правильность каждого конкретного своего решения на уровне прагматики, т.е. с точки зрения его соответствия избранной стратегии перевода. Косвенным подтверждением понимания античного сочинения королем Альфредом может служить тот факт, что при переводе он пользовался подстрочником Эссера и консультировался с ним самим, поэтому объяснить переводческие замены и опущения ошибкой или неверным толкованием текста едва ли возможно. Важно также подчеркнуть, что король Альфред пытался передать художественно-поэтический характер оригинала в переводе. Согласно описанию Дж. К. Адамса (см. гл. 1), древнеанглийский текст также имеет прагматическую контекст в структуру художественного ситуации между произведения, когда и Божественная Мудрость и Боэций-рассказчик образуют внедренный коммуникативной читателем. Боэцием-автором этого древнеанглийским Переводчик достигает путем повествования от первого лица и постоянных ссылок на Боэция, как на автора: “a ic… cw Boetius” /когда я, говорит Боэций/ или “a eode se Wisdom near. cw Boetius…” /тогда подошла Мудрость ближе, говорит Боэций…/. При этом отличительной чертой перевода IX века, с точки зрения стиля, является определенное опрощение художественных образов или иными словами обнажение их внутренней формы, что достигается либо путем опущения мифологического персонажа вообще, как, например, Камены, либо путем снятия символизма с образа, как, например, в описании Философии как Божественной Мудрости. Еще одним примером, подтверждающим такое опрощение образов, является эпизод обращения Философии к поэтическим музам в переводе на древнеанглийский: “a clipode se Wisdom & cw. Gewita nu awerede woruld sora of mines eenes Mode. foram e sind a mstan sceaan. Lta hine eft hweorfan to minum larum.” (Alfred, 4) /Тогда Мудрость обратилась и сказала: Отойдите сейчас же вы, презренные мирские заботы, от разума моего ученика, так как вы есть величайшие враги. Дайте ему снова обратиться к моим поучениям. (перевод наш – К.Т.)/ Здесь, как мы видим, нет ни хора Камен или поэтических муз (где идея хора была взята автором из античных трагедий), ни Сирен, а “театральные блудницы” в оригинале превращаются в “презренные мирские заботы” в переводе. В целом, сравнивая данный отрывок из древнеанглийского перевода с соответствующим эпизодом в сочинении Боэция (см. анализ оригинала), можно сказать, что переводчик передает общее содержание оригинала, опуская при этом важные денотативные и коннотативные элементы текста. И такое сохранение общей направленности сочинения, т.е. попытка передать коммуникативную интенцию автора в переводе без сохранения авторских способов ее передачи, и приводит, по нашему мнению, к некоторому опрощению авторского замысла в переводе. Подобные действия переводчика IX века, возможно, были обусловлены большим различием культур ИЯ и ПЯ, а также разрывом в уровне знаний современников Боэция и английского общества на рубеже I – II тысячелетий. Таким образом, анализ древнеанглийского перевода короля Альфреда демонстрирует дифференцированный подход переводчика к воспроизведению разных частей содержания оригинала: те элементы, которые не соответствовали христианской трактовке личности Боэция (языческий образ Философии, история доноса на “последнего римлянина”), король Альфред опускает в переводе, а те элементы, которые не вступали в противоречие с христианским мировоззрением, переводчик IX века стремился по возможности точно воспроизвести в тексте перевода. Объяснение такому дифференцированному подходу короля Альфреда мы находим в широком культурно-историческом контексте эпохи создания данного перевода. Древнеанглийский перевод “Об утешении философией” Боэция был выполнен королем Альфредом наряду с такими работами, как “Монологи”, “О видении Бога” Августина Блаженного, “Обязанности пастыря” папы Григория I. Подобный выбор произведений для перевода был обусловлен, с одной стороны, религиозным сознанием английского общества IX века и, с другой стороны, необходимостью дальнейшего укрепления позиций церкви и государства трудами правящего монарха – короля Альфреда. Поэтому канонизация святого Северина, состоявшаяся на рубеже VIII – IX веков, пробудила интерес к его жизни и творчеству. Для короля Альфреда, человека глубоко верующего, не раз посещавшего с паломничеством Рим и основавшего монастыри у себя на родине, христианский авторитет Боэция лег в основу прагматической мотивации перевода. Такой подход объясняет все те пояснения и опущения переводчика, из-за которых древнеанглийский перевод часто несправедливо называют вольным (подчеркнуто нами – К.Т.). Ведь для религиозного сознания IX века личность Боэция и его произведение могли рассматриваться только с позиции церкви. Исходя из этого король Альфред определил в качестве сверхзадачи христианизацию языческого оригинала в переводе. Стратегия по реализации такой цели заключалась в последовательной прагматической адаптации античного сочинения с учетом христианского получателя перевода. К примеру, в древнеанглийском тексте отсутствует история доноса на Боэция, занимающая почти треть первой книги. Король Альфред не мог сохранить автобиографический характер произведения, так как, во-первых, это означало бы введение в текст и объяснение большого количества чуждых англосаксонской культуре реалий. Во-вторых, в том, описание чтобы событий из жизни автора могло о воспрепятствовать заключался достижению коммуникативного подчеркнуть эффекта, который утверждение извечное превосходстве духовного над материальным, божественного над земным, о высшем предназначении человека, независимо от времени, места и условий его жизни. И, наконец, самая главная причина подобного опущения состояла в том, что в сознании современников Альфреда святой Северин пострадал от еретика-арианина, исповедуя истинную веру, а значит, подробности доноса на него не имеют большого значения. Соответственно те части содержания оригинала, которые могли быть восприняты христианским получателем перевода как доказательство веры святого Северина, король Альфред воспроизводил по возможности близко к тексту оригинала. Итак, перевод “Об утешении философией” на древнеанглийский язык, выполненный королем Альфредом в IX веке, является для той эпохи образцом правильно выбранной переводческой стратегии, когда переводчик стремится воспроизвести прагматический потенциал оригинала в переводе, проверяя верность каждого своего решения с позиций прагматики. Перенос античного философско-светского сочинения на религиозно-христианскую почву с соответствующими преобразованиями замысла автора – явление невозможное для современного перевода, однако весьма оправданное с точки зрения религиозного сознания IX века. Именно благодаря установке на христианского получателя, с учетом его мировоззрения и фоновых знаний, коммуникативный эффект перевода короля Альфреда соответствовал насколько возможно коммуникативной интенции автора. Произошло своего рода смещение целевой установки, но именно это и сделало данный перевод прагматически адекватным. Таким образом, утверждение о “вольности” данного перевода представляется ошибочным, так как при этом не была учтена коммуникативная ситуация в Англии IX века.

3.2. Перевод как источник творчества Джеффри Чосера Джеффри Чосер (1340? – 1400), великий поэт и один из первых национальных писателей Англии, явился в непростое время для своей страны, а в особенности для ее языка и культуры: во многих сферах царило смешение стилей, средств, традиций, а сама страна была, скорее, провинцией европейской цивилизации. Лондон второй половины XIV века не насчитывал и 40 000 жителей, а второй по величине город Кент имел около 20 000 населения (для сравнения, в Париже того времени проживало более 80 000 человек). Но гений Чосера оценивается не только по сравнению с его эпохой, но, главное, по его великому вкладу в формирование общенационального языка и литературы, по созданию бессмертных литературных произведений, по его бесконечной преданности своей стране, ее традициям и культуре. Не случайно спустя три столетия в 1700 году Джон Драйден назвал Чосера “отцом английской поэзии”, к которому он относится “с таким же благоговением, как греки к Гомеру, или римляне к Вергилию” [цит. по: Geoffrey Chaucer. A critical anthology, 1969. c. 63 – перевод наш К.Т.]. Родился Джеффри Чосер в Лондоне приблизительно в 1342 – 1343 гг. [Britannica] в семье процветающего виноторговца и поставщика королевского двора. Такое положение его отца обеспечило Чосеру место пажа у графини Елизаветы Алстерской, родственницы Эдуарда III. В подобном окружении будущий поэт получил надлежащее образование и завязал связи для дальнейшей карьеры;

известно, что он свободно владел французским, а также знал латынь и итальянский. В 1359 году, сражаясь в армии Эдуарда III во Франции, Чосер был взят в плен, но король выкупил его и поставил на дипломатическую службу, которую он нес в течение 10 лет, возглавляя миссию в Испании и исполняя поручения в Италии, Фландрии и Франции. В 1366 году Чосер женился, как полагают, на Филиппе Пэн, которая также служила у графини Елизаветы Алстерской. В 1374 он был назначен инспектором таможни лондонского порта по сборам с шерсти и кожи и поселился в башне над Олдгейт в Лондоне, где написал ряд своих известных произведений. В 1386 году был членом парламента. В конце жизни в 1391, уже овдовев, он заступил на должность помощника лесничего в королевском парке графства Сомерсет. Скончался Джеффри Чосер 25 октября 1400 года и был похоронен в Вестминстерском Аббатстве, что было особой почестью для представителя среднего класса. С тех пор Англия помнит и чтит заслуги Чосера не только как дипломата и государственного служащего, но как великого национального поэта. “Поэт и паж офранцуженного двора, сам француз по имени, которого Эсташ Дешан именует “благородным Жефруа Шосье”, почтительный ученик Овидия и Гомера, которого король в своих указах именует по-латыни “слуга наш армигер Гальфридус Чаусер”… - он рано осознал себя английским писателем – Джеффри Чосером. Он с самого начала просто и уверенно стал писать на родном английском языке,” – справедливо заметил комментатор и переводчик И.А. Кашкин [цит. по: Чосер, 1996. с. 828]. Творческое наследие Чосера достаточно обширно и включает в себя поэмы (в предположительном порядке написания [Britannica]): “На смерть герцогини Бланш”, “Храм славы”, “Птичий парламент”, “Троил и Хризеида”, “Легенда о славных женах”, “Кентерберийские рассказы”;

стихотворения “Анелида и Арцит”, “Жалоба пустому кошелю”, “Правда”, “Благородство”, “Фортуна”, “Великое шатание”, “Былой век”;

а также прозаические переводы сочинения Боэция “Об утешении философией” и “Трактата по астролябии” Мессахаллы. Понять и по достоинству оценить как литературное наследие, так и переводческую деятельность любого национального гения эпохи Средневековья возможно, на наш взгляд, при рассмотрении его творчества в контексте исконной культурной среды, взрастившей его, с одной стороны, и влияния на него европейской традиции, с другой стороны, так как именно этими факторами во многом определялся как выбор идей, сюжетов, стилей и средств выражения в авторских сочинениях, так и выбор переводческой стратегии и ее реализация в переводе. После Норманнского завоевания 1066 г. древнеанглийский язык, самый развитый национальный язык в северной Европе, был вытеснен из высших сфер общественной жизни французским и латинским. Как следствие этого были утеряны некоторые только зарождавшиеся поэтические и в особенности прозаические жанры, термины искусства и управления, многие абстрактные понятия и обобщающие наименования, все, что Д.С. Бруер называет “культурной сверхструктурой” [Brewer, 1967]. Разрыв между древне- и среднеанглийским был настолько сильным, что ряд лингвистов, как показывает В.Н. Ярцева [указ. соч.], подняли вопрос об отсутствии преемственности между этими “языками”. Не разделяя столь крайнюю точку зрения, следует указать на вполне обоснованную позицию как В.Н. Ярцевой, так и Д.С. Бруера, что к XIII веку среднеанглийский язык, хотя и сильно обеднённый по сравнению с древнеанглийским, вновь встал на путь пополнения всех сфер и обогащения новыми идеями, терминами, абстрактными понятиями, “которые были встроены в сохранившийся основной язык и приспособлены к его целостной, хотя и изменяющейся, сущности” [Brewer, 1967. с. 9 – перевод наш К.Т.]. Результатом явилось развитие литературы: ко времени Чосера на севере и на западе Англии вновь расцвела аллитерационная поэзия, а на юге и на востоке страны более популярными стали так называемые рифмованные романы, на которых, как убедительно доказывает Д.С. Бруер, воспитывался юный Чосер, и которые послужили первым источником его литературного вдохновения. употреблен (Термин согласно “рифмованные Д.С. Бруеру романы” для (rhyming romances) исконного называния англосаксонского поэтического жанра в противовес французскому термину “куртуазная поэзия”). Однако эти национальные жанры ещё не обладали ни интеллектуальным потенциалом, ни глубиной познания, ни литературным статусом, как в более развитых национальных литературах других стран Европы. Поэтому столь велика роль Чосера не только в развитии и упрочении позиций родного языка, но и в заимствовании и укоренении на английской почве черенков французской, итальянской, классической римской и средневековой латинской литературы. “Правда заключается в том, что Чосер унаследовал определенный английский стиль, который он обогатил своими заимствованиями из французского, итальянского и латинского” [Brewer, 1967. с. 1 –перевод наш К.Т.]. Чтобы проследить этот процесс обогащения английской культуры через деятельность Чосера в ней, рассмотрим жизнь писателя относительно культурных и исторических событий XIV века, приведенных в таблице7:

год 1300 1304 1313 1320 1321 1326 1327 1330 1337 1340 1342 13481358 13591360 1362 1366 1369 1370 1372 1374 1375 1378 1381 события жизни Чосера культурные события рождение Машо рождение Петрарки рождение Боккаччо рождение Виклифа смерть Данте рождение Тревизы рождение Гауэра исторические события коронация Эдуарда III начало Столетней войны с Францией создание Очинлекской рукописи рифм. романов рождение Чосера создание Боккаччо военная служба, выкуп из плена плен, создание “Видение пахаре” миссия в Испанию эпидемия чумы и смерть герцогини Бланш рождение Лидгейта путешествие в Италию инспектор таможни 2 путешествие в Италию смерть Виклифа смерть Петрарки смерть Боккаччо коронация Ричарда II крестьянское восстание рукописи о Петре“Декамерона” Приведено с сокращениями из сборника [Writers and their background: Geoffrey Chaucer, 1974].

103 1386 1391 1399 1400 член парламента помощник лесничего убийство Ричарда II и коронация Генриха IV смерть 25 октября Все перечисленные события оказали как прямое, так и косвенное воздействие на литературную и переводческую деятельность Джеффри Чосера. Однако мы сознательно не указываем в таблице даты создания сочинений и переводов Чосера, так как в работах большинства исследователей его творчества встречаются существенные разногласия относительно датировки почти всех произведений поэта, за исключением, пожалуй, самой ранней поэмы “На смерть герцогини Бланш”, которая была написана вслед за трагическим событием в 1369 году. Между тем хронология оригинальных произведений и переводов Чосера (в особенности дата создания перевода Боэция “Об утешении философией”) является весьма важной для данного исследования как один из показателей роли перевода в творчестве поэта. Проблема точной датировки и хронологии работ Чосера неразрывно связана с проблемой установления авторства произведений. “Работы Чосера, написанные еще до эры книгопечатания, дошли до нас в массе рукописей, выполненных, в основном, в столетие, последовавшее за его смертью. Ни один из этих текстов не написан рукой самого поэта, и, несмотря на большой объем работы с пером в руках, которого требовала от Чосера его должность на таможне, не было еще обнаружено ни единой строчки или даже подписи его рукой” [Hammond, 1933. с. 51 – перевод наш К.Т.]. Благодаря усилиям целого ряда исследователей в XIX- XX веках, как показывает Э.П. Хэммонд, перечень подлинных произведений великого английского поэта был определен почти полностью на основании совокупности факторов. Так, к примеру, факт перевода Чосером сочинения Боэция упоминается, во-первых, самим Чосером в Прологе к “Легенде о славных женах”, строке 405, где один из аргументов в защиту поэта перед богом любви звучит так: “He hath in prose translatid Boece” (Он в прозе перевел Боэция) [цит. по: Hammond, 1933. с. 55];

во-вторых, “De Consolatione Philosophiae” в переводе Чосера указывается в каталогах рукописей Тинна 1542 г., Бэйля 1548 г., Лилэнда 1557 – 59 гг. [Hammond, 1933]. В-третьих, принадлежность данного перевода Чосеру, как и авторство его произведений были установлены при сравнительносопоставительном анализе различных рукописей XIV века по единству слога, языка, индивидуального стиля, используемых рифм и приемов стихосложения. Естественно, что, установив подобным образом список подлинных произведений Чосера, исследователи рукописей были вынуждены применять совокупность косвенных (и некоторых даже относительных) факторов для определения хронологии работ. Согласно Э.П. Хэммонд, датирование сочинений Чосера производилось на основании следующих критериев: 1) упоминания в самом произведении какого-либо события или лица, или места, по отношению к которому можно установить примерную дату;

2) ссылки в одном сочинении на другие в предположительном порядке их создания;

3) намек поэта на свою молодость или старость;

4) тон сочинения, соответствующий событиям в жизни Чосера;

5) показатель зрелости или незрелости моделей, поэтического с стиля, техники на перевода, использование простых или сложных стихотворных форм;

6) смена поэтических например, французских итальянские. Неудивительно, что при очевидной спорности иных критериев датировки одной и той же работы у разных исследователей будут отличаться в пределах десятилетия. К примеру, самая ранняя дата перевода Боэция приводится в Оксфордском словаре английского языка как 1374 год, а самая поздняя – у Д.С. Бруера [Writers and their background: Geoffrey Chaucer, 1974] как 1382 – 85 гг. Другой исследователь рукописей Чосера и составитель полного собрания сочинений поэта - Вальтер Скийт придерживается мнения, “что мы едва ли можем ошибиться в датировании его (перевода) … около 1377 – 1380;

или, округляя, около 1380 или несколько раньше” [Skeat, 1926. c. xix – перевод наш К.Т.]. При изучении отдельных аспектов текста перевода такое различие в датах может оказаться значительным. Это касается, в первую очередь, вопроса лексических и семантических заимствований из языка оригинала, которыми так богат перевод Чосера. Как пишет Дж. Мерсэнд, “из всех слов, впервые встречающихся у Чосера в данной работе, 55 являются словами латинского происхождения;

еще 20 прибавилось бы, если перевод был выполнен в 1374 году, как считают составители большого Оксфордского словаря” [Mersand, 1939. с. 67 – перевод наш К.Т.]. В статистическом отношении разница в цифрах весьма существенна. Не имея перед собой ни цели, ни достаточных оснований оспаривать даты тех или иных исследователей, возьмем за основу критерий более соответствующий задачам нашей работы, а именно, критерий влияния на всех уровнях данного перевода на оригинальные произведения Чосера. Таким образом, мы будем рассматривать создание перевода Боэция не на временном отрезке, а в рамках творчества английского поэта относительно других его сочинений. И здесь периодизация литературной деятельности Чосера по источникам влияния на нее представляется особенно важной. Традиционно в творчестве Джеффри Чосера выделяют три основных периода [БСЭ]: 1. французский, названный так по причине сильного влияния на поэта французской куртуазной литературы. В этот период Чосер частично перевел “Роман о Розе” и написал в 1369 году свою первую поэму “На смерть герцогини Бланш” французской балладной октавой т.е. восьмистрочной строфой пятистопного ямба;

2. итальянский, связанный с неоднократными поездками Чосера в Италию, где, как предполагают, он не только познакомился с произведениями Данте, Боккаччо, но и, возможно, встречался с самим Петраркой. Всё это дало богатый материал для творчества, и принято считать, что в этот период Чосер написал все свои основные сочинения до “Кентерберийских рассказов”;

3. английский, условно названный так потому, что в нем отчетливо проступает уже сформировавшаяся индивидуальная “английская” манера Чосера, в которой написано, пожалуй, самое выдающееся произведение – “Кентерберийские рассказы”. Что касается перевода Чосером сочинения Боэция “Об утешении философией”, то его следует отнести к концу первого, французского периода творчества по целому ряду причин. Во-первых, обращение Чосера к этому труду неразрывно связано с французской поэмой “Роман о Розе”, оказавшей длительное и многоплановое воздействие на всю европейскую литературную традицию [Brewer, 1967]. Поэма была начата Гильомом де Лори в начале XIII века и представляла собой прекрасную куртуазную любовную историю;

впоследствии в 1270 году Жан де Мен продолжил незаконченную поэму, привнеся в нее мотивы антиклерикальной сатиры, бытовой и социальной комедии, а также популяризованное научное знание и философские рассуждения, которые он во многом позаимствовал у Боэция. И это не случайно, так как сам Жан де Мен переводил “Об утешении философией” с латинского на французский, а Джеффри Чосер, как полагают, был знаком с французским переводом. В.Скийт выражает распространенную точку зрения, что “… “Об утешении философией” оказало вначале опосредованное влияние на Чосера, через использование этого сочинения Жаном де Меном в поэме, озаглавленной “Роман о Розе”, а также впоследствии – прямое воздействие через собственный перевод Чосером этого произведения” [Skeat, 1926. c. х – перевод наш К.Т.]. Таким образом, знакомство с трудом Боэция и пробуждение интереса английского поэта к нему произошло благодаря популярной в XIV веке французской поэме, а значит и перевод “Об утешении философией” на среднеанглийский становится неразрывно связан с французским периодом творчества Чосера. Во-вторых, еще одним доказательством отнесения этого перевода к началу литературной деятельности Чосера служит тот факт, что все основные произведения поэта содержат в себе отчетливые следы воздействия на них сочинения Боэция, выражающиеся в идейных, сюжетных, фразовых и лексических заимствованиях, а также в прямых указаниях на “последнего римлянина”. “В конце концов, основной интерес в вопросе о чосеровском переводе Боэция представляет то влияние, которое этот труд оказал на его последующие работы, благодаря такому близкому знакомству с текстом, которое он через него приобрел. Я уже указывал, что нам не следует ожидать подобного влияния на его ранние работы;

и что в случае поэмы “На смерть герцогини Бланш” это влияние было косвенным, через Жана де Мена. Но в других поэмах, а именно в “Троиле и Хризеиде”, “Храме славы”, “Легенде о славных женах”, некоторых балладах и в “Кентерберийских рассказах”, влияние Боэция прослеживается часто, и мы вполне можем предположить, что это влияние было прямым и непосредственным …” [Skeat, 1926. c. xxvii – перевод наш К.Т. ]. Это означает, что все основные произведения Чосера были написаны после его перевода Боэция (о чем единодушно свидетельствуют большинство исследователей [см. Brewer, 1967, 1969;

Elliot, 1969;

Machan, 1989]), и, соответственно, создание данного перевода творчества. Итак, перевод “Об утешении философией” предваряет основное творчество Чосера, а стимулом к его созданию послужила французская поэма “Роман о Розе” и перевод Жаном де Меном сочинения Боэция. Однако это была далеко не единственная причина, по которой Чосер решил лично приступить к переводу с латинского прославленного сочинения. Здесь следует вспомнить, что в Англии XIV века велись непрекращающиеся схоластические споры о божественном предопределении и свободе воли человека, т.е. если Бог предвидел все, то какое значение имеют действия и выбор личности, а если воля человека свободна, то что тогда предопределено Богом. В своем сочинении Боэций выражает доводами предшествовало итальянскому и английскому периодам Философии свое решение данной дилеммы, но, согласно Джеффри Шеперду [Shepherd, 1974], “Об утешении философией” не оказало заметного воздействия на логические и богословские диспуты. Однако Чосер не оставил без внимания мнение Боэция и по-своему откликнулся на актуальную для его времени дискуссию: в 4-ой книге поэмы “Троил и Хризеида” он вкладывает в уста Троила монолог о свободе воли и человеческом неведении предопределенного Богом будущего, который Чосер почти полностью позаимствовал из прозы III книги V своего собственного перевода Боэция. Как следует из сказанного, культурная мотивация Чосера к созданию этого перевода заключалась в том, что сочинение “Об утешении философией” предлагало переводчику “основные спорные вопросы, которые он представляет в форме вопроса, возражения и противопоставления, улавливая неуклюжим английским языком тон современной ему схоластической полемики” [Shepherd, 1974. с. 274 – перевод наш К.Т.]. Помимо культурной можно обозначить еще и литературную творческую мотивацию Чосера как национального писателя к созданию перевода сочинения Боэция. Сюжетная линия первых поэм “На смерть герцогини Бланш”, “Храм славы”, “Птичий парламент” основана на форме сновидения, как способе объединения и общения реального и воображаемого миров (по примеру “Романа о Розе”). А сочинение “Об утешении философией” представляет собой смешанную форму не только в плане чередования прозы и стихотворных метров, но и по развитию сюжета. “Боэций показал, как в художественном стиле возможно серьезное понимание отношений между неизменным и преходящим мирами, и как художественный персонаж, Философия, может быть главной героиней, которая участвует в обоих мирах, и в то же время, разгневанная или нежная, является наставницей поэта в метафизике и в его собственном процессе понимания” [Dronke, 1974. с. 155 – перевод наш К.Т.]. Вполне вероятно, на наш взгляд, что Чосера вдохновила такая художественная форма общения вечного и земного напрямую, а не через сновидение, что легло в основу литературной мотивации к созданию перевода. В процессе творчества Чосер отходит от жанра сновидений, и в его “Кентерберийских рассказах” уже присутствует вся жанровая палитра: куртуазный роман, яркий фабльо, жития святых, аллегорические сказки, басни, проповеди и т.д. Итак, представляя иную сюжетную форму, сочинение Боэция показало, как художественное эмоционально произведение убедительным, может придать сделать философское знание литературному произведению интеллектуальное содержание и статус, чего так не хватало зарождавшейся английской национальной литературе [Brewer, 1967]. Нельзя также исключать и психологическую личностную мотивацию Чосера в обращении к Боэцию. Как считает Д.С. Бруер, “Чосер выделяется своим интересом у чисто внутренней жизни личности (где основное внимание уделяется личным отношениям и абстрактным рассуждениям), чем к общественным, социальным, институционным вопросам, которые так волновали его современников Лэнгленда и даже Гауэра” [Brewer, 1969. с. 15 – перевод наш К.Т.]. Без сомнения, предмет сочинения Боэция целиком и полностью отвечал психологическим запросам личности Чосера. Таким образом, в основу создания перевода “Об утешении философией” на среднеанглийский легла культурная, литературная творческая и психологическая мотивация переводчика XIV века, а также влияние французской поэмы “Роман о Розе”, отчасти основанной на сочинении “последнего римлянина”. Однако, говоря о французском влиянии в мотивации английского поэта к созданию перевода Боэция, мы хотим сразу исключить версию, встречающуюся в работах ряда исследователей [Семенец, Панасьев, 1989;

Jefferson, 1965;

Tatlock, 1950], о том, что Чосер пользовался французским текстом “Об утешении философией” при составлении собственного перевода. Доказательство заключается в тщательном сравнении и изучении манускриптов XV века, и здесь приведем мнение одного из авторитетнейших исследователей рукописей Чосера – Вальтера Скийта: “Я бы оставил без внимания, как невозможное и ненужное, иногда встречающееся предположение, что Чосер, возможно, обращался к некой французской версии в надежде обрести помощь при переводе. Не существует никаких достоверных следов чего-то подобного, и внутренние факты, на мой взгляд, свидетельствуют решительно против этого”.[Skeat, 1926. c. xiv – перевод наш К.Т.]. Разделяя такую позицию, приведем пример небольшого отрывка из латинского оригинала и параллельное ему место в среднеанглийском переводе Чосера: At ego cujus acies lacrymis mersa And I, of whom the sighte, plounged in caligarat, ne dignoscere possem, quae teres, was derked so that I ne mighte nam haec esset mulier tam imperiosae not knowen what that womman was, of auctoritatis, obstupui, visuque in terram so imperial auctoritee, I wex al defixo, quidnam deinceps esset actura, abaisshed and astoned, and caste my expectare tacitus coepi. (Boethius, lib. I sighte doun to the erthe, and bigan stille pr. i) for to abyde what she wolde don afterward. (Chaucer, bk. I, pr. i, 55-59) Как видно из приведенных отрывков, Чосер близко следует именно латинскому оригиналу, воспроизводя в своем переводе синтаксическую структуру с двумя косвенными вопросами (what that womman was;

what she wolde don afterward), абсолютным причастным оборотом Ablativus Absolutus (caste my sighte doun to the erthe), придаточным цели ne finale (so that I ne mighte not knowen). Кроме того, В. Скийт считает рукопись библиотеки Кэмбриджского университета MS.Camb.Ii.3.21 наиболее достоверной, где за латинским метром или отрывком прозы следует соответствующий ему среднеанглийский текст, и указывает, что на полях латинского оригинала часто встречаются пометки и глоссы на латыни, которые в точности соответствуют глоссам и примечаниям в переводе Чосера. Подобного мнения, что великий английский поэт XIV века переводил именно с латинского оригинала Боэция “Об утешении философией”, придерживаются и многие другие исследователи [Britannica;

Elliot, 1969;

Machan, 1989], поэтому мы сразу исключим из рассмотрения возможность использования Чосером любого французского перевода и ограничимся лишь указанием на то, что творчество и переводческая деятельность Жана де Мена вдохновили Джеффри Чосера к созданию собственного перевода на английском языке. Производя сравнительно-сопоставительный анализ текстов перевода и оригинала, мы будем избегать оценки качества перевода XIV века в современных терминах, как “вольный”, “буквальный”, “точный” и т.д. Здесь хотелось бы еще раз подчеркнуть, имея в виду пример необъективной оценки перевода короля Альфреда, неадекватность современных критериев коммуникативной ситуации любого донационального периода развития языка. Применительно к переводу сочинения Боэция “Об утешении философией”, выполненному Чосером в XIV веке, современные критерии оценки приводят, на наш взгляд, к не вполне обоснованным суждениям в отношении перевода и переводчика Средневековья. Ср., например, мнение Дж. Тэтлока: “Из-за своих попыток воспроизвести смысл в точности (что он /Чосер/ и делает довольно хорошо) его вариант /перевода/ одновременно многословен и неуклюж, редко легок и удачен как его поэзия” [Tatlock, 1950. с. 83 – перевод наш К.Т.]. К сожалению, такие характеристики перевода, а также отзывы о Чосере как о “компиляторе” [Ellis, 1989], далеко не единичны [Machan, 1989]. При этом явно не принимается в расчет тот факт, что Джеффри Чосер прославился прежде всего как великий поэт, а развитие поэтических форм в донациональную эпоху любого языка всегда предшествовало развитию прозы. В виду этого неправомочно сравнение поэзии Чосера с его прозаическим переводом Боэция, так как среднеанглийский поэт действительно чувствовал себя гораздо легче и свободнее в рамках стихотворных размеров, чем на страницах прозы. Подчеркнем, что причина подобного явления заключалась не в мастерстве переводчика, а в стадии развития национального языка. И это всего лишь один пример того, как игнорирование прагматики в оценке перевода приводит к необъективным суждениям, особенно в диахроническом измерении. иной Следовательно, период, только можно при с глубоком наибольшей изучении всех прагматических аспектов процесса и результата перевода, выполненного в исторический достоверностью определить стратегию переводчика, роль данного перевода в истории языка и культуры и избежать превратности оценок. Выше мы уже указали на ряд экстралингвистических моментов, важных с точки зрения прагматики перевода, и теперь при анализе самого текста Чосера мы попытаемся рассмотреть его в “системе координат” коммуникативной ситуации XIV века, т.е. относительно других прозаических переводов великого английского поэта и в контексте влияния данного конкретного перевода на все творчество Джеффри Чосера. Говоря о средневековых переводах в прозе, следует сразу оговориться, что различие между переводом и переложением или художественным пересказом было весьма условным. И это утверждение целиком и полностью применимо к деятельности Чосера, однако, выдвинув тезис о правомочности сравнения среднеанглийских прозаических переводов только с прозой, мы рассмотрим перевод “Об утешении философией” на фоне всех прозаических работ Джеффри Чосера, так как, во-первых, все они или заявлены самим английским поэтом как перевод, или определенно указывают на и передают известный оригинал;

во-вторых, работы в прозе довольно малочисленны по сравнению с поэтическими произведениями;

втретьих, ряд исследователей творчества Чосера для изучения языка и стиля объединяют перевод сочинения Боэция и прозаические работы. Итак, помимо перевода “Об утешении философией” (первого опыта Чосера в прозе) другие прозаические “Рассказ произведения и включают: о “Трактат Мелибее” по из астролябии”;

священника” “Рассказ “Кентерберийских рассказов”. Существует еще одна работа в прозе “Экваторы планет”, но авторство ее довольно спорно, и по этой причине мы исключим эту работу из нашего рассмотрения.

“Трактат по астролябии” является прозаическим переводом Чосера средневекового латинского научного труда “Устройство и действие астролябии” (Compositio et Operatio Astrolabii) Мессахаллы. В предисловии, которое, по свидетельству М. Шло [Schlaugh, 1967], является редким образцом оригинальной, а не переводной прозы Чосера, переводчик заявляет сразу, что “будет избегать “замысловатости выражения и трудных предложений” ради маленького Льюиса, десятилетнего мальчика, для которого и выполнялся данный перевод, и что он позволит себе словесные повторы, чтобы лучше разъяснить смысл …” [цит. по: Schlaugh, 1967. с. 143 – перевод наш К.Т.]. Для нашего исследования чрезвычайно важен сам факт заявленной установки на юного получателя перевода и последующее подчинение переводчиком всего текста этому прагматическому фактору через постоянные адаптации стиля научного изложения к возрасту и уровню читателя. Практически это выражается в использовании Чосером простых предложений и частых повторов, неформальности стиля (насколько позволяла форма и тематика трактата), редкости эпитетов и парных синонимов (столь любимых среднеанглийскими авторами), а также в намеренном отсутствии аллитерации и других украшательных звуковых приемов [Schlaugh, 1967]. И, наконец, самым заметным средством привлечь и удержать внимание юного читателя является частое употребление Чосером обращений, местоимений первого и второго лица как способа установления прямых отношений с мальчиком: к примеру, “твоя астролябия”, “не забудь про это, маленький Льюис” и т.д. [Schlaugh, 1967. с. 147]. При этом “Трактат по астролябии” Чосера представляет собой, по мнению М. Шло, весьма достойный образец средневековой научной прозы. Итак, все эти факторы ясно свидетельствуют о том, что переводчик XIV века прекрасно осознавал важную роль такого прагматического фактора перевода, как установка на получателя и, отдавая должное главенству прагматики, сумел успешно подчинить имеющиеся лексические, синтаксические и стилистические средства выражения этому прагматическому аспекту. “Рассказ священника” – один из двух прозаических повествований в “Кентерберийских рассказах” – основан на латинских трактатах “О покаянии” монахов-доминиканцев XIII века Раймонда Пеннафорте и Гуильельмо Перальдуса, а также на “Собрании пороков и добродетелей” брата Лорана (1279) [Чосер, 1996. с. 792]. Сочетание двух оригиналов в одном переводе является в данном случае вполне естественным, так как “Рассказ священника” представляет собой проповедь как бы в двух частях: первая – говорит о необходимости покаяния и передает частично соответствующий трактат;

вторая – повествует и предостерегает от семи смертных грехов и соответствует части другого латинского трактата. Как и при переводе “Трактата по астролябии” Чосер активно использует повторения и однокоренные слова, чтобы лучше разъяснить смысл, однако в данном переводе это делается в дидактических целях жанра проповеди. М. Шло приводит пример перекликающегося повторения слов “penitence” (раскаяние) и “penitent” (кающийся) в разрез с латинским оригиналом [Schlaugh, 1967. с. 149]. Кроме жанровых ограничений проповеди не следует также забывать, что, выполняя перевод, Чосер должен был придать ему художественную форму рассказа в соответствии со своим авторским замыслом. Это объясняет, на наш взгляд, частые отступления от оригинала, сатирические вставки, употребление парных синонимов для придания определенного ритма прозе. В целом данная прозаическая работа, являясь переводом Если при ли, переложением переводе “Трактата или адаптацией, соответствует, по по астролябии” Чосер производил свидетельству М. Шло, общему тону и стилю “Кентерберийских рассказов”. переводческие адаптации с учетом фоновых знаний и уровня восприятия получателя, то в “Рассказе священника” его свободное обращение с оригиналами было обусловлено требованиями стиля рассказа в рамках единого собрания повествований, т.е. переводчик был вынужден поменять жанрово-стилистическую принадлежность оригиналов. Но для нас более интересен прежде всего сам факт подобного слияния перевода и оригинального творчества Чосера, что, с одной стороны, было частым явлением в Средние века, а, с другой стороны, характеризует отношение самого английского поэта к переводу как к одному из источников своего творчества. “Рассказ о Мелибее” – второе прозаическое повествование в “Кентерберийских рассказах” – “представляет собой не совсем точный перевод с французского книги “Жизнь Мелибея и дамы Разумницы” (Le livre de Melibee et de dame Prudence), приписываемый Жану де Мену. “Этот текст, в свою очередь, является пересказом латинского трактата “Книга утешения и совета” (Liber consolationis et consilii) Альбертано ди Брешиа” [Чосер, 1996. с. 765]. Таким образом, Джеффри Чосер выполнял перевод уже второго порядка. Рассказ имеет форму разговора Мелибея со своей женой Разумницей, где каждая реплика диалога представляет собой по объему и по стилю красноречивую ораторскую речь. Это единственный из всех “Кентерберийских рассказов”, написанный от лица самого автора, и здесь опять важен тот факт, что Чосер вкладывает в свои уста именно переводное сочинение в прозе. Очевидное приукрашивание оригинала в переводе, возможно, было обусловлено жанром ораторского красноречия. “Чосер не только воспользовался ресурсами своего оригинала, но и во многих случаях явно усилил их эффект” [Schlaugh, 1967. с. 153 – перевод наш К.Т.]. В качестве подтверждения М. Шло приводит примеры и сохранения добавления прозаических переводчиком повторов, перевода авторских дублетов, слов, и а собственные также его перекликающихся Чосера имеют широкое использование эффекта ритмизованной прозы. Итак, три вышеуказанных разную стилистическую принадлежность: научный трактат, проповедь, ораторское красноречие;

однако везде переводчик принимает конкретные решения исходя из заранее поставленной цели, сформировавшейся под влиянием прагматических факторов: установки на адресата или авторского художественного замысла. Крайне важен и тот факт, что два последних перевода демонстрируют само отождествление Чосера-переводчика с Чосером-автором через органическое слияние перевода и оригинального творчества. В отличие от других прозаических переводов Чосера перевод “Об утешении философией” обращает на себя особое внимание благодаря весьма близкому следованию оригиналу Боэция. Это выражается на всех уровнях, приведем пример параллелизма некоторых синтаксических конструкций: латинский оригинал Боэция среднеанглийский перевод Чосера 1. Et dolor aetatem iussit inesse suam 1. …and sorrow hath comaunded his (Boethius, lib. I, m. i). \Accusativus age to be in me (Chaucer, bk. I, m. i, cum infinitivo\ 10). \Complex Object\ 2. Ecce mihi lacerae dictant scribenda 2. For lo! rendinge Muses of poetes Camenae (Boethius, lib. I, m. i). endyten to me thinges to be writen \gerundivum, Accusativus\ (Chaucer, bk. I, m. i, 3-4). \Object+Imperative Construction\ 3. Has saltem nullus potuit pervincere 3. At the leeste, no drede ne mighte terror, Ne nostrum comites overcomen tho Muses, that they ne wey… (Chaucer, bk. I, m. i, 5-6) \Clause of purpose\ Помимо передачи синтаксических конструкций Чосер сохраняет в переводе и грамматические формы: в примере 1 латинское “iussit” /Perfectum Indicativi Activi 3 Singularis/ соответствует среднеанглийскому “hath comaunded” /Present Perfect/;

в примере 2 латинское “dictant” /Praesens Indicativi Activi 3 Pluralis/ соответствует среднеанглийскому “endyten” /Present Indefinite/;

в примере 3 латинское “potuit pervincere” /Perfectum Indicativi Activi 3 Singularis “posse” + Infinitivus Praesentis Activi/ prosequerentur iter (Boethius, lib. I, m. weren felawes, and folweden my i). \ne finale\ Infinitive соответствует среднеанглийскому “mighte overcomen” /Past form of “may” + Indefinite Infinitive/. Кроме сохранения синтаксических конструкций и грамматических форм приведенные примеры демонстрируют также передачу междометий: латинское “ecce” и среднеанглийское “for lo”;

и вводных слов: латинское “saltem” и среднеанглийское “at the leeste”. В целом подобное сохранение синтаксических оборотов и грамматических форм характерно для всего перевода Чосера, а передача междометий и вводных слов служит, на наш взгляд, наглядным примером близкого следования оригиналу. Однако такая близость сочинения Боэция и перевода Чосера отнюдь не является “слепой”, подражательной, но, напротив, вызвана более высокой целью и задачей перевода, определившей всю стратегию переводчика. Доказательством дифференцированного подхода Чосера в передаче разных частей содержания оригинала служит прагматическая адаптация латинских реалий. Налицо явная градация реалий оригинала по принципу их значимости для возможного воспроизведения прагматического потенциала текста. Так, иные термины и понятия переводчик сохраняет с пояснениями или без них в переводе как отражающие национальный самобытный дух оригинала, но их немного;

к другим – Чосер применяет прием генерализации и заменяет гипоним гиперонимом в случаях, когда они не несут в себе особую смысловую нагрузку. латинский оригинал Боэция I, m. i) среднеанглийский перевод Чосера bk. I, m. i, 16) 1.Du malefida fortuna… (Boethius, lib. 1.Whyl Fortune, unfeithful… (Chaucer, 2.Hanc si Threicio Boreas emissus ab 2.…yif thanne the wind that highte antre verberet… (Boethius, lib. I, m. iii) Borias, y-sent out of the caves of the contree of Trace, beteth this night… (Chaucer, bk. I, m. iii, 8-9) 3.Emicat et subtilo vibratus lumine 3.…than shyneth Phebus y-shaken with Phoebus miranteis oculos radiis ferit sodein light, and smyteth with his (Boethius, lib. I, m. iii) bemes in mervelinge eyen (Chaucer, bk. I, m. iii, 11-12) Muses of poetes… 4.…lacerae Camenae… (Boethius, lib. 4.…rendinge I, m. i) 5.…elegi fletibus ora (Boethius, lib. I, m. i) (Chaucer, bk. I, m. i, 3) rigant… 5….drery vers of wrecchednesse weten my face (Chaucer, bk. I, m. i, 4) i, 49) 6.dulces Seirenes (Boethius, lib. I, pr. i) 6. ye mermaidenes (Chaucer, bk. I, pr. 7. ille chorus increpitus (Boethius, lib. 7. this companye of Muses y-blamed I, pr. i) (Boethius, lib. I, m. ii) (Chaucer, bk. I, pr. i, 52) smothe water of the see;

(Chaucer, bk. I, m. ii, 13-14) 9. …Hesperias sidus in undas casurum 9. the sterre aryseth … to fallen in the (Boethius, lib. I, m. ii) westrene wawes;

(Chaucer, bk. I, m. ii, 14) 10. …respicio nutricem meam, in cuius 10. I beholde my norice, Philosophie, in ab adolescentia Laribus versatus whos houses I hadde conversed and pr. iii, 4-5) fueram, Philosophia (Boethius, lib. I, haunted fro my youthe;

(Chaucer, bk. I, pr. iii) Если в примерах 1 и 3 переводчик сохраняет без пояснений латинские мифологические реалии “fortuna” и “Phoebus” как уже, возможно, знакомые среднеанглийскому читателю, то в примере 2 римские географические названия “Boreas” (северо-западный ветер) и “Thracius” (фракийский) уже идут с объяснениями переводчика “the wind that highte Borias” (ветер, который называется Борей) и “the contree of Trace” (страна фракийская). Во второй части таблицы представленные примеры иллюстрируют использование Чосером приема генерализации и замены в переводе латинских мифологических реалий “Camenae” на ср.-англ. “Muses of poetes”;

“Seirenes” на ср.-англ. “mermaidenes”;

“Lares” на ср.-англ. “houses”;

8. Flamina sollicitent aequora Ponti 8. …windes moeven and bisien the греческого поэтического термина “elegi” на ср.-англ. “drery vers of wrecchednesse” (печальные стихи несчастья);

обязательного элемента античного театра “chorus” на ср.-англ. “companye of Muses”;

географического названия “Pons” (Черное море) на ср.-англ. “the see”. При этом примеров замены культурного гипонима общим гиперонимическим понятием больше, чем примеров сохранения мифологических, культурных, географических наименований в переводе, что показывает стремление переводчика адаптировать текст к родному языку и культуре. Однако, чтобы понять дифференциацию Чосера в прагматической адаптации разных групп реалий, необходимо сравнить его приемы передачи мифологических, культурных и др. наименований с передачей философских понятий и терминов, на которых в сущности построен оригинал Боэция. И здесь мы обнаруживаем стремление переводчика сохранить все элементы философского содержания латинского сочинения из-за их кардинальной значимости в передаче коммуникативного эффекта текста. Приведем несколько примеров: латинский оригинал Боэция среднеанглийский перевод Чосера 1. Harum in extremo margine P, in 1. In the nethereste hem or bordure of supremo vero T legebatur intextum. thise clothes men redden, y-woven in, a (Boethius, lib. I, pr. i) Grekissh P, that signifyeth the lyf Actif;

and aboven that lettre, in the heyeste bordure, a Grekissh T, that signifyeth the lyf Contemplatif. (Chaucer, bk. I, pr. i, 21-23) 2. Nunc vero Eleaticis atque 2. But ye withdrawen me this man, that attigistis hath be norisshed in the studies or scoles of Eleaticis and of Achademicis in Grece. (Chaucer, bk. I, pr. i, 46-48) 3. Cuius hereditate cum deinceps 3. The heritage of which Socrates – the Epicureum vulgus, ac Stoicum, heritage is to seyn the doctrine of the Academicis studiis enutritum. (Boethius, lib. I, pr. i) ceterique pro sua quisque parte raptum whiche Socrates in his opinioun of ire molirentur meque reclamantem, Felicitee, that I clepe welefulnesse – renitentemque, velut in partem praedae, whan that the poeple of Epicuriens and traherent, vestem, quam meis texueram Stoicens and many othre enforceden manibus, discederunt, abreptisque ab ea hem to go ravisshe everich man for his panniculis, totam me sibi cessisse part – that is to seyn, that everich of credentes, abierent. (Boethius, lib. I, pr. hem wolde drawen to the defence of his iii) opinioun the wordes of Socrates - … (Chaucer, bk. I, pr. iii, 21-27) В примере 1 переводчик раскрывает символический смысл одежд Философии путем объяснений, что греческая буква “П” означает практику или эмпирический опыт (that signifyeth the lyf Actif), а греческая буква “Т” – теоретическое знание (that signifyeth the lyf Contemplatif). Аналогичным образом в примере 3 Чосер поясняет символическое разрывание одежд Философии эпикурейцами и стоиками, как использование ими разных положений учения Сократа в свою пользу. В начале фразы примера 3 переводчик предлагает помимо толкования даже собственный термин для обозначения понятия “счастье” в философии Сократа: говоря о наследии последнего как о его понимании счастья, Чосер отказывается от романского “felicitee” в пользу англосаксонского “welefulnesse” (that I clepe welefulnesse). Пример 2 иллюстрирует пояснение культурно-философского плана, которое заключается в указании на то, что под элеатскими и академическими занятиями следует понимать древнегреческие философские школы (Парменида в Элее и Платона в Афинах). Таким образом, все вышеприведенные примеры передачи разных групп реалий и наименований ясно показывают стремление переводчика XIV века сохранить предметно-логическое содержание оригинала, указание на ту же ситуацию и в ряде случаев способы ее описания в переводе. При этом Чосер дифференцированно подходит к передаче разных компонентов содержания текста: если при переводе мифологических, культурных реалий и античных географических названий он предпочитает воспользоваться приемом генерализации, то при передаче философских понятий и описаний он стремится сохранить по возможности все компоненты значения, включая образно-метафорический компонент. С одной стороны, такое выделение философской направленности как главной составляющей сочинения Боэция указывает на осознанную цель переводчика воспроизвести прагматический потенциал оригинала в переводе. С другой стороны, применяемые Чосером способы прагматической адаптации культурных реалий, пояснения и толкования с целью раскрыть символизм в авторском замысле показывают его установку на получателя перевода, его фоновые знания, учет лакун в среднеанглийском языке и культуре. Итак, близко следуя латинскому оригиналу Джеффри прагматики. Эта же тенденция проступает еще отчетливее при анализе стилистической адаптации перевода к среднеанглийскому языку и культуре. Как известно, произведение Боэция “Об утешении философией” построено на чередовании прозаических отрывков и поэтических вставок, и в целом принадлежит к возвышенному стилю художественного изложения с элементами риторики, что вполне соответствовало предмету сочинения и задачам автора. Переводчик Джеффри Чосер предпочел выполнить свой перевод целиком в прозе, хотя, как мы уже указывали, он чувствовал себя гораздо свободнее в поэзии как по причине своего выдающегося дарования, так и по причине большей XIV развитости века. поэтических это жанров в среднеанглийском языке Разрешить кажущееся в переводе, воспроизводя синтаксические всего конструкции, соображениями грамматические формы и предметно-логическое содержание текста Боэция, Чосер руководствовался прежде несоответствие возможно, подчеркнув еще раз явную нацеленность Чосера на максимально близкое воспроизведение оригинала. Такая цель перевода (о причинах возникновения которой будет сказано ниже) могла быть лучше достигнута в прозаической форме, так как едва ли какой из сложившихся к XIV веку среднеанглийских поэтических жанров (аллитерационная поэзия, рифмованные романы) мог адекватно передать элегический стих, гекзаметры и пентаметры, позаимствованные Боэцием из трагедий Сенеки, и при этом выразить философские аллегории, элементы античного научного знания – все то, что было так естественно для римской литературы, но еще не успело развиться в средневековых английских жанрах. Здесь следует отдать должное пониманию переводчика, который сумел объективно оценить возможности родного языка и культуры. Однако, руководствуясь соображениями прагматики в вопросах стилистической адаптации перевода к литературе ПЯ, Чосер использует традиционные англосаксонские поэтические приёмы с целью придания возвышенного художественного стиля среднеанглийскому тексту произведения Боэция. Так, особенно при передаче стихотворных метров прозой переводчик широко использовал следующие приемы: 1) аллитерация и ассонанс;

2) ритмизованная проза;

3) парные синонимы и перекликающиеся родственные слова. Аллитерация и ассонанс часто встречаются в английской национальной поэзии еще со времен Беовульфа. А вот несколько примеров из перевода Чосера “Об утешении философией”: … and drery vers of wrecchednesse weten my face with verray teres. At the leeste, no drede ne mighte overcomen tho Muses, that they ne weren felawes, and folweden my wey, that is to seyn, whan I was exyled;

they that weren glorie of my youthe, whylom weleful and grene, comforten now the sorrowful werdes of me, olde man. (Chaucer, bk. I, m. i, 4-9) Heres hore ben shad overtymeliche upon myn heved, and the slake skin trembleth upon myn empted body. (Chaucer, bk. I, m. i, 5) Выделенные жирным шрифтом согласные иллюстрируют, что, во-первых, для аллитерации Чосер применял иногда сочетания согласных (drery – drede);

во-вторых, в рамках одного предложения и для соединения предложений переводчик использовал чередование аллитераций разных согласных (ср. drery – vers – weten – verray – drede – weren – folweden – wey);

в-третьих, аллитерация согласных употребляется вместе с ассонансом гласных (подчеркнуто в примерах), что усиливало эффект обоих поэтических приемов. Спорным, правда, является вопрос о произнесении начального “h” во времена Чосера, однако примеры аллитерации и ассонанса столь часты в переводе, что даже в меньшем количестве не оставили бы сомнений в намеренном их использовании переводчиком. Курсивом выделены в примерах повторы слов, которые также создавали эффект созвучия. Изучению ритмизованной прозы Джеффри Чосера посвящена работа М. Шло [Schlaugh, 1967], в которой исследователь выделяет 3 основных ритма, применяемых переводчиком “Об утешении философией”, и демонстрирует их на примерах их текста перевода. (Знак “x” означает безударный слог, а знак “ ’ ” – ударный). Эти основные типы ритма выглядят следующим образом [Schlaugh, 1967. с. 156-157 – перевод наш К.Т.]: 1. Ровный ход (cursus planus) - ‘xx’x (дактиль + трохей) …and he shal be asschamid of the encres of his name (Chaucer, m. vii);

2. Медленный ход (cursus tardus) – ‘xx’xx (два дактиля) …lat hym looke upon the brode shewynge contrees of the hevene (Chaucer, m. vii);

3. Быстрый ход (cursus velox) – ‘xx’x’x (дактиль + два трохея) …goth by diverse tonges… (Chaucer, m. vii). При этом, по наблюдению М. Шло, данные типы ритмов встречаются как в переводе поэтических метров, так и отрывков прозы и всегда находятся в конце всего предложения или отдельных придаточных предложений. “Очевидно, так как мы не можем возродить голос Чосера, читающего свою прозу вслух, мы не можем достоверно утверждать обо всех ее ритмических достоинствах, особенно в случае романских заимствований, которые в то время имели неустойчивое ударение. Тем не менее ясные примеры ритмизованной прозы в пределах данного соответствующего контекста столь многочисленны, что не оставляют сомнений в том, что автор в определенной степени возвышал свой стиль сознательно” [Schlaugh, 1967. c. 158 – перевод наш К.Т.]. Употребление парных синонимов еще не выделилось в чисто стилистический прием в среднеанглийском языке XIV века, но использовалось то для толкования иноязычной лексики, то для украшения, то для ритма. Как и его современник Тревиза в переводе “Поликроникон”, Чосер активно употребляет парные синонимы в своем переводе “Об утешении философией” для разных целей: латинский оригинал Боэция imagines neglectae solet, caligo среднеанглийский перевод Чосера 1. Quarum speciem, veluti fumosas 1. …the whiche clothes a derknesse of quaedam a forleten and dispysed elde hadde obduxerat. dusked and derked, as it is wont to derken bi-smokede images. (Chaucer, bk. I, pr. i, 17-19) 2. Hae sunt enim, quae infructuosis 2. Forsothe, thise ben tho that with affectuum spinis, uberem fructibus thornes and prikkinges of talents or rationis segetem necant. (Boethius, lib. affecciouns, I, pr. i) whiche that ne ben fructefyinge nor profitable, destroyen the corn plentevous of frutes of resoun;

(Chaucer, bk. I, pr. i, 37-40) 3. …illi vero circa diripiendas inutileis 3. …and they ben ententif aboute sarniculars occupantur. (Boethius, lib. I, sarpulers or sachels unprofitable for to pr. iii) taken. (Chaucer, bk. I, pr. iii, 53) В примере 2 латинское существительное “affectus” (чувство, страсть, волнение), уже полтора века известное в английском языке в значении “впечатление или движение ума каким-либо образом;

умственное состояние, вызванное неким влиянием;

эмоция или чувство” (OED), в переводе используется Чосером в заимствованном из оригинала значении “в vetustatis (Boethius, lib. I, pr. i) особенности чувство как противоположность разуму;

страсть, стремление”, которое OED впервые фиксирует в 1398 году в произведении Тревизы, т.е. более десятка лет после создания Чосером перевода Боэция. Для того чтобы сделать семантическое заимствование более понятным, переводчик употребляет его в паре со среднеанглийским “talent” (намерение, стремление), таким образом используя парную синонимию для объяснения нового значения. В этом же примере латинское прилагательное “infructuosus” (бесплодный) заимствуется переводчиком из оригинала, но без отрицательного префикса in-, в среднеанглийском виде “fructefyinge” (совр. fruitful), которое OED впервые фиксирует в этом же значении “дающий хорошие результаты;

благотворный, прибыльный, вознаграждающий”, но в боле позднем произведении Чосера “Рассказ священника”. Для толкования этого прямого заимствования переводчик употребляет его в паре с синонимом “profitable” (выгодный, прибыльный). Примеры 1 и 3 иллюстрируют употребление парных синонимов для украшения и возвышения стиля: два англосаксонских глагола “dusked and derked” используются переводчиком для аллитерации, особенно в сочетании с родственными словами “derknesse” и “to derken”;

а слова “sarpulers or sachels” вмещают в себе приемы аллитерации и ассонанса. Обращает на себя внимание употребление нескольких пар синонимов в рамках одного предложения, что в свою очередь свидетельствует о высокой частотности употребления их Чосером для разных целей. Как видим, все указанные способы стилистической адаптации перевода – аллитерация, ритмизованная проза, парные синонимы – очень часто встречаются в среднеанглийском тексте, но важно подчеркнуть, что Джеффри Чосер в действительности соблюдал меру в использовании этих приемов, как она понималась для возвышенного художественного стиля английской литературы XIV века. Доказать это можно путем сравнения стиля перевода Чосера с современными ему произведениями, как это делает М. Шло: “Доступные данные указывают в целом, что Чосер планомерно использовал известные риторические и поэтические приемы, когда он работал над переводом Боэция, но он не использовал их сверх меры. Чтобы убедиться в его ограничении надо лишь сравнить начало перевода Боэция с Прологом и первыми страницами сочинения Томаса Уска “Свидетельство любви”, столь очевидно построенного на работе Чосера. У Уска мы найдём чрезмерную насыщенность эффектами ритма, аллитерации, повтора, перекликающихся слов и инверсии обычного порядка слов, в целом создающих впечатление явной ненатуральности. (…) По сравнению с таким типичным для Уска отрывком вычурной прозы обращение Чосера со стилистическими средствами выражения похвально сдержанно. И мы вполне можем заключить, что он был знаком с разными украшательными приемами, описанными и использованными его предшественниками, но употреблял их без избыточности” [Schlaugh, 1967. с. 161 – перевод наш К.Т.]. Для нашего же исследования принципиально важен сам факт использования Чосером для стилистической адаптации своего перевода “Об утешении философией” традиционных стиля, англосаксонских которые приемов в возвышенного художественного употреблялись английской литературе его предками и современниками. Это ясно показывает, что в своем близком следовании латинскому оригиналу переводчик руководствовался в первую очередь соображениями прагматики перевода, стремился воспроизвести прагматический потенциал латинского текста, видоизменяя его в переводе, делая его более близким для восприятия английского читателя. А с точки зрения языковой ситуации в Англии того времени - это смелая и успешная попытка передать все достоинства классического латинского сочинения средствами развивающегося среднеанглийского языка XIV века. Любовь и творческое отношение поэта к родному языку нашли яркое отражение в отборе им лексических средств при переводе “Об утешении философией”. Здесь Чосер особенно остро ощутил недостаточность ресурсов английского по сравнению с языком оригинала. Еще в самой первой своей поэме “На смерть герцогини Бланш” он, по свидетельству Д.С. Бруера, “признает ограничения выбора слов, когда вкладывает в уста Черного рыцаря слова: “Me lakketh both Englyssh and wit” (898) /Мне недостает ни английского, ни остроумия/. Всю свою жизнь Чосер осознавал нехватку английских средств выражения как преграду к поэтическому творчеству. И все же еще в своей ранней поэме он начинает восполнять недостаток и “обогащать” или “увеличивать” английский “в рамках преимущественно англосаксонской манеры” [Brewer, 1967. с. 24 – перевод наш К.Т.]. Если таково было положение дел в авторских произведениях, то при неизбежном сопоставлении словаря двух текстов при переводе с латыни Чосер-переводчик столкнулся с еще большими трудностями. Дж. Мерсэнд [Mersand, 1939], проведя статистическое исследование вокабуляра Чосера, приводит следующие данные: общий словарный запас всех произведений поэта составляет 8072 слова, из которых 4189 слов (51,8 %) являются словами романского происхождения, и 3883 слова (48,2 %) – не романского (англосаксонского, скандинавского и т.д.) происхождения. Неудивительно, что перевод “Об утешении философией” Боэция насчитывает самое большое количество романских слов – 1345, или 49,85 % от общего словарного состава текста. Важно отметить, что из 4189 романских слов Чосера 1180 слов были зафиксированы Оксфордским словарем английского языка впервые именно в его произведениях. И опять самое большое число из них – 247 слов – было впервые употреблено Чосером в переводе Боэция “Об утешении философией”. (Для сравнения: в поэме “Троил и Хризеида” – 181;

в “Трактате по астролябии” – 53;

в “Рассказе о Мелибее” – 23 [Mersand, 1939].) Это отражает общую тенденцию, когда на ранних этапах развития национального языка переводы с латыни содержат в себе большее количество заимствований и неологизмов чем оригинальные произведения. Однако подчеркнем, что собственно заимствований из латинского оригинала в среднеанглийском переводе не более 75 (от 55 до 75 слов в зависимости от даты создания перевода, как указывалось выше), хотя Дж.

Мерсэнд не учитывал в своем исследовании семантические заимствования, когда в переводе Чосера уже известное в языке слово приобретало еще одно значение. Вот несколько примеров: латинский оригинал Боэция среднеанглийский перевод Чосера that I shal seyen, the 1. …his versibus de nostrae mentis 1. and she … compleinede, with thise perturbatione conquesta est. (Boethius, wordes lib. I, pr. i) perturbacioun of my thought. (Chaucer, bk. I, pr. i, 62-64) 2. Quis dedit ut pleno fertilis anno 2. …and who maketh that plentevouse autumnus gravidis influat uvis. autompne, in fulle yeres, fleteth with hevy grapes. (Chaucer, bk. I, m. ii, 1718) 3. …uberem fructibus rationis segetem 3. …destroyen the corn plentevous of necant … (Boethius, lib. I, pr. i) fruites of resoun;

(Chaucer, bk. I, pr. i, 40) В примерах 1 и 2 среднеанглийские слова “perturbacioun” /совр. perturbation/ (волнение, расстройство, смятение) и “autompne” /совр. autumn/ (осень) являются собственно заимствованиями из латыни и впервые зафиксированы Оксфордским словарем в переводе Чосера. В примере 3 среднеанглийское “fruit” (плод) уже хорошо было известно английскому читателю в прямом значении “растительные продукты вообще, пригодные к употреблению в пищу людьми и животными” с 1175 года (OED), но, по свидетельству словаря, в переводе Чосера это слово впервые употреблено в переносном значении, как “плоды разума” по аналогии с оригиналом Боэция. Касаясь вопроса различных заимствований в языке великого английского поэта, важно подчеркнуть, что источник заимствования удалось обнаружить только примерно у 10 % слов [Mersand, 1939], во всех остальных случаях, как единодушно признают разные исследователи [Mersand, 1939;

Davis, 1974], Чосер привнес в литературный английский язык слова и выражения, уже употреблявшиеся его современниками в (Boethius, lib. I, m. ii) разговорной речи в разных сферах общественной и культурной жизни. И здесь первая фиксация слова словарем в произведении Чосера означает лишь, что оно не встречается ни в каком другом их дошедших до нас литературном источнике до него. Такое отрицательное свидетельство отнюдь не теряет своей значимости, особенно когда количество подобных слов превышает 1000, не считая новых значений уже имевшихся в языке единиц. Это становится еще более важно, если учесть, что большинство этих слов и значений сохранилось в современном английском языке в том или ином виде. Не последняя роль в адаптации иноязычных элементов принадлежит переводу “Об утешении философией” на среднеанглийский, так как в процессе работы Чосер-переводчик мог путем сопоставления с латинским оригиналом по-новому оценить форму, значение, употребление соответствующего романского слова из обихода своих современников. Однако нельзя не согласиться со справедливостью утверждения Н. Дейвиса [Davis, 1974], что вклад писателя в развитие языка не следует оценивать по статистическому принципу используемых им элементов романского происхождения и что одна лишь этимология слова не дает представления о его частотности, комбинаторности, стилевой отнесенности, его ассоциациях и коннотациях. “Отзываясь о стиле Чосера, критики еще со времен Хокклива рассуждали о его “красноречии”, и фразу Кэкстона “обогатил, украсил и сделал ясным” принято считать еще одной похвалой “увеличению” Чосером английского словаря, по выражению XIV века, новыми учеными или модными словами из французского или латинского. Без сомнения, отчасти это так;

но существуют иные способы обогащения языка кроме привнесения в него слов из другого языка, и “красноречие” Чосера заключалось в не меньшей степени в “величественной красоте”, с которой он использовал имевшиеся средства родного языка” [Davis, 1974. с. 71 – перевод наш К.Т.]. В качестве примера Н. Дейвис приводит употребление Чосером англосаксонского слова “welefulnesse” для передачи латинского “felicitas” (счастье) в переводе “Об утешении философией”:

“…the heritage is to seyn the doctrine of the whiche Socrates in his opinioun of Felicitee, that I clepe welefulnesse…” (Chaucer, 22-23). Примечательно, что самого слова “felicitas” нет в соответствующем месте латинского текста, и переводчик использует вышеуказанную фразу в виде пояснения культурной реалии “наследие Сократа”. Очевидно, что “felicitee” уже появилось в среднеанглийском ко времени Чосера, но во всем переводе сочинения Боэция переводчик использует “welefulnesse” (31 раз) для передачи латинского “felicitas”, а среднеанглийским “felicitee” только однажды передаёт латинское “beatitudo” (счастье, блаженство), которому во всех остальных случаях соответствует среднеанглийское “blisfulnesse” [Davis, 1974]. Н. Дейвис приводит также некоторые другие примеры дифференцированного подхода Чосера в выборе близких по значению слов, когда великий английский поэт предпочитает исконное англосаксонское слово иноязычному заимствованию. Аналогичным образом Д.С. Бруер [Brewer, 1967] приводит пример предпочтения Чосером в своих поэтических произведениях английского “wonder” в противовес романскому “marvel”. Это показывает стремление Джеффри Чосера к упрочению позиций родного языка, к сохранению и развитию самобытности национальной английской литературы, к творческому, а не слепо подражательному использованию иноязычных элементов в языке. Однако при переводе классического латинского сочинения на только формирующийся общенациональный английский язык такое стремление Чосера-переводчика передать все достоинства оригинала “в рамках преимущественно англосаксонской манеры” [Brewer, 1967] обнажило особенно ясно недостаточную развитость лексического состава языка перевода. Проиллюстрируем это на примерах: Intempestivi funduntur vertice cani… Heres hore ben shad overtymeliche (Boethius, lib. I, m. i) upon myn heved… (Chaucer, bk. I, m. i, 11) Paene caput tristis merserat hora the sorowful houre hadde almost dreynt meum. (Boethius, lib. I, m. i) senectus… (Boethius, lib. I, m. i) myn heved. (Chaucer, bk. I, m. i, 18) hasted by the harmes… (Chaucer, bk. I, m. i, 9) Venit enim properata malis inopina For elde is comen unwarly upon me, …ut nullo modo nostrae crederetur …in no manere, that she were of oure aetatis… (Boethius, lib. I, pr. i) obduxerat. (Boethius, lib. I, pr. i) elde… (Chaucer, bk. I, pr. i, 8) elde hadde dusked and derked. …caligo quaedam neglectae vetustatis a derknesse of a forleten and dispysed (Chaucer, bk. I, pr. i, 18) …caligo quaedam neglectae vetustatis a derknesse of a forleten and dispysed obduxerat. (Boethius, lib. I, pr. i) elde hadde to dusked goon and in-to derked. foreine (Chaucer, bk. I, pr. i, 18) Tendit in externas ire tenebras… …mintinge (Boethius, lib. I, m. ii) derknesses… (Chaucer, bk. I, m. ii, 3) Как видно из таблицы, в переводе Чосера двум латинским словам: vertex (макушка, вершина, голова) и caput (голова, разум, человек) соответствует одно среднеанглийское слово heved (голова);

трем латинским словам: senectus (старость, старческий возраст), aetas (жизнь, век, эпоха, старость) и vetustas (древность, прошлое, давность) соответствует одно среднеанглийское elde (возраст);

а двум латинским словам: caligo (густой туман, тьма, мрак) и tenebrae (сумерки, темнота, мрачное место) соответствует одно среднеанглийское derknesse (темнота). Важно отметить, что случаев употребления вышеуказанных слов в переводе гораздо больше, чем мы приводим в таблице, но каждый раз они соответствуют одному из перечисленных латинских эквивалентов. Этот список можно было бы продолжить, включив туда такие среднеанглийские слова, как hevene, compleinte, sterre, folye, wikkede и т.д., причем каждому из них соответствует по две-три лексические единицы латинского языка. Немаловажен и тот факт, что все перечисленные среднеанглийские и латинские слова выражают обыденные понятия и являются стилистически нейтральными.

Нетрудно себе представить, что довольно частая повторяемость одних и тех же слов в переводе (чего нет в оригинале) создает эффект монотонности и однообразия, из-за чего среднеанглийский текст подчас опрометчиво оценивают как скучный и громоздкий. (подчеркнуто нами – К.Т.) Тем не менее все это однозначно показывает большой разрыв в уровне развития исходного языка и языка перевода, их понятийного аппарата и лексического состава. Сопоставительный анализ текстов оригинала и перевода свидетельствует явно не в пользу среднеанглийского языка в данном случае, демонстрирует его неспособность передавать различные оттенки значения. Однако особо подчеркнем, что такая оценка состояния языка ни в коем случае не распространяется на мастерство переводчика. Осмелимся предположить, что великий поэт Джеффри Чосер, внесший бесценный вклад в становление и развитие национальной английской литературы, владел искусством слова намного лучше подавляющего большинства своих современников. А значит, при переводе сочинения Боэция “Об утешении философией” на среднеанглийский в конце XIV века он использовал все имеющиеся ресурсы родного языка. Именно в виду недостаточности как лексических, так и стилистических средств выражения среднеанглийского, а также отсутствия по большей части понятийного аппарата для выражения философского, религиозного, научного познания, изложенного в латинском оригинале, Чосер-переводчик не имел другого выбора кроме как заимствовать фразы, слова, понятия, значения и обращаться к французской лексике с целью точнее передать смысл переводимого сочинения. Хотя необходимо еще раз отметить, что великий английский поэт сделал все возможное для сохранения и передачи прагматического потенциала “Об утешении философией” исконными английскими средствами. Отсюда можно заключить, что при переводе сочинения Боэция с латинского на среднеанглийский Чосер руководствовался соображениями прагматики перевода, когда близко следуя оригиналу и заимствуя из него на разных уровнях, с одной стороны, он, с другой стороны, совершал каждый свой выбор согласно англосаксонской традиции. Таким образом, осознавая с раннего творчества недостаток культурной “сверхструктуры” родного языка, отсутствие интеллектуальной глубины и высокого общественного статуса родной литературы, Джеффри Чосер подверг среднеанглийский XIV века сознательному тесту через перевод “Об утешении философией” Боэция с целью выявления культурных и языковых лакун, обогащения английского языка новыми формами и средствами выражения, отбора подходящих элементов разговорной речи своих сограждан для формирующегося общенационального литературного языка. Результатом подобного “теста языку” для самого переводчика явилось то огромное влияние, которое данный труд по переводу оказал на его собственное творчество, о чем единодушно свидетельствуют самые разные исследования самых разных аспектов литературной деятельности Джеффри Чосера [Brewer, 1967;

Skeat, 1926;

Shepherd, 1974;

Dronke, 1974;

Tatlock, 1950;

Elliot, 1969;

Ellis, 1989;

Machan, 1989;

Davis, 1974]. Однако при этом исследователи литературных произведений Чосера-поэта недоумевают по поводу качества его перевода “Об утешении философией” по сравнению с языком и стилем его собственных работ, как указывалось выше, а исследователи переводческой деятельности Чосера-переводчика видят в близком следовании оригиналу Боэция “компиляцию” собственного текста и глосс [Machan, 1989]. И в том, и в другом случае ошибочным, на наш взгляд, является противопоставление данного перевода творчеству Чосера. Тим Мейчен в своем исследовании [Machan, 1989] говорит о единстве подходов и методов в работе переводчика и писателя того времени, о сходстве в средневековом понимании авторства и верности оригиналу, о повышении посредством литературного выполнения статуса переводов. оригинальных Разделяя произведений позицию подобную рассмотрения любой средневековой работы в культурном, языковом и литературном контексте эпохи, хотелось бы особо подчеркнуть, что помимо безусловной важности всех вышеперечисленных факторов, перевод “Об утешении философией” не следует противопоставлять произведениям поэта из-за наличия большой значимости и тесной взаимосвязи данного перевода и оригинального творчества в деятельности Чосера. Иными словами, творчество было необходимо для перевода настолько, насколько этот перевод был значим для творчества. К моменту создания перевода сочинения Боэция “Об утешении философией” с латинского на английский творческий гений Чосера определил сверхзадачу для данного перевода как источника поэтического творчества на родном языке. Последовательной реализацией этой сверхзадачи стало близкое следование оригиналу с целью превращения перевода в “черновик” или “рабочую тетрадь” поэта и писателя. Именно из своего перевода “Об утешении философией” Джеффри Чосер заимствовал в большинство своих сочинений то целые монологи и сюжеты, то отдельные идеи, фразы и выражения. Приведем несколько примеров:

Таблица 1 латинский оригинал Боэция Nam si cuncta prospicit Deus, neque falli ullo modo potest, evenire necesse est quod providentia futurum esse praeviderit. Quare si ab aeterno non facta hominum modo, sed etiam consilia, voluntatesque praenoscit, nulla erit arbitrii libertas: neque enim vel factum aliud ullum, vel qualibet среднеанглийский перевод Чосера For yif so be that god loketh alle thinges biforn, ne god ne may nat ben desseived in no manere, that mot it nedes been, that alle thinges bityden the whiche that the purviaunce of god hath seyn biforn to comen. For which, yif that god knoweth biforn nat only the werkes of men, but also hir conseiles and hir поэма Чосера “Троил и Хризеида” For som men seyn, if god seth al biforn, Ne god may not deceyved ben, pardee, That moot it fallen, though men hadde it sworn, That purveyaunce hath seyn bifore to be. Wherfor I seye, that from eterne if he Hath wist biforn our thought eek as our dede, exsistere poterit voluntas, nisi quam nescia falli providentia divina praesenserit. Nam si res aliorsum quam provisae sunt, detorqueri valent, non jam erit futuri firma praescientia: sed opinio potius incerta: quod de Deo nefas credere judico. (…) Ajunt enim, non ideo quid esse eventurum, quoniam id providentia futurum esse prospexerit: sed e contrario potius, quoniam quid futurum est, id divinam providentiam latere non possit: eoque modo necessarium est, hoc in contrariam relabi partem. Neque enim necesse est contingere quae providentur: sed necesse est, quae futura sunt, provideri. Quasi vero, quae cujusque rei caussa sit, praescientia ne futurorum necessitatis, an futurorum necessitas providentiae, laboretur. At nos illud demonstrare nitamur, quoquo modo sese habeat ordo caussarum, necessarium esse eventum praescitarum rerum, etiam si praescientia futuris rebus eveniendi necessitatem non videatur inferre. (Boethius, lib. V, pr. iii) willes, thanne ne shal ther be no libertee of arbitre;

ne, certes, ther ne may be noon other dede, ne no wil, but thilke which that the divyne purviaunce, that may nat ben desseived, hath feled biforn. For yif that they mighten wrythen awey in othre manere than they ben purveyed, than sholde ther be no stedefast prescience of thing to comen, but rather an uncertein opinioun;

the whiche thing to trowen of god, I deme it felonye and unleveful. (…) For, certes, they seyn that thing nis nat to comen for that the purviaunce of god hath seyn it biforn that is to comen, but rather the contrarye, and that is this: that, for that the thing is to comen, therfore ne may it nat ben hid fro the purviaunce of god;

and in this manere this necessitee slydeth ayein in-to the contrarye partye: ne it ne bihoveth nat, nedes, that thinges bityden that ben purvyed, but it bihoveth, nedes, that thinges that ben to comen ben y-porveyed: but as it were y-travailed, as who seyth, that thilke answere procedeth right as thogh men travaileden, or weren bisy to enqueren, the whiche We have no free chois, as these clerkes rede. For other thought nor other dede also Might never be, but swich as purveyaunce, Which may not ben deceyved never-mo, Hath feled biforn, withouten ignoraunce. For if ther mighte been a variaunce To wrythen out fro goddes purveyinge, Ther nere no prescience of thing cominge;

But it were rather an opinioun Uncerteyn, and no stedfast forseinge;

(…) They seyn right thus, that thing is not to come For that the prescience hath seyn bifore That it shal come;

but they seyn, that therfore That it shal come, therfore the purvyaunce Wot it biforn with-outen ignoraunce;

And in this manere this necessitee Retorneth in his part contrarie agayn. For needfully bihoveth it not to be That thilke thinges fallen in certayn That ben purveyed;

but nedely, as they seyn, Bihoveth it that thinges, whiche that falle, That they in certayn ben purveyed alle. I mene as though I thing is cause of the whiche thing:

- as, whether the prescience is cause of the necessitee of thinges to comen, or elles that the necessitee of thinges to comen is cause of the purviaunce. But I ne enforce me nat now to shewen it, that the bitydinge of thinges ywist biforn is necessarie, how so or in what manere that the ordre of causes hath it-self;

al-thogh that it ne seme nat that the prescience bringe in necessitee of bitydinge to thinges to comen. (Chaucer, bk. V, pr. iii, 22-39) laboured me in this, To enqueren which thing cause of which thing be;

As whether that the prescience of god is The certayn cause of the necessitee Of thinges that to comen been, pardee;

Or if necessitee of thing cominge Be cause certeyn of the purveyinge. But now ne enforce I me nat in shewinge How the ordre of causes stant;

but wel wot I, That it bihoveth that the bifallinge Of thinges wist biforen certeynly Be necessarie, al seme it not ther-by That prescience put falling necessaire To thing to come, al falle it foule or faire. (TC., bk. IV, 974-989;

997-1022) Таблица 2 “Рассказ монаха” из “Кентерберийских рассказов” Of Hercules the sovereyn conquerour Singen his workes laude and heigh renoun;

For in his tyme of strengthe he was the flour. He slow, and rafte the skin of the leon;

He of Centauros leyde the boost adoun;

латинский оригинал Боэция Herculem duri celebrant labores. Ille Centauros domuit superbos, Abstulit saeuo spolium leoni Fixit et certis uolucres sagittis, Poma cernenti rapuit draconi Aureo laeuam grauior среднеанглийский перевод Чосера Hercules is celebrable for his harde travailes;

he dauntede the proude Centaures, half hors, half man;

and he birafte the dispoylinge fro the cruel lyoun, that is to seyn, he slowh the lyoun and rafte him his skin. He smoot the briddes that highten Arpyes with certein matallo, Cerberum traxit triplici catena. Victor immitem posuisse fertur Pabulum saeuis dominum quadrigis. Hydra combusto periit ueneno, Fronte turpatus Achelous amnis Ora demersit pudibunda ripis. Stravit Antaeum Lybicis harenis, Cacus Euandri satiauit iras Quosque pressurus foret altus orbis Saetiger spumis umeros notauit. Ultimus caelum labor inreflexo Sustulit collo pretiumque rursus Ultimi caelum meruit laboris. (Boethius, lib. IV, m. vii) arwes. He ravisshede apples fro the wakinge dragoun, and his hand was the more hevy for the goldene metal. He drow Cerberus, the hound of helle, by his treble cheyne. He, overcomer, as it is seyd, hath put an unmeke lord foddre to his cruel hors;

this is to seyn, that Hercules slowh Diomedes, and made his hors to freten him. And he, Hercules, slowh Ydra the serpent, and brende the venim. And Achelous the flood, defouled in his forhed, dreynte his shamefast visage in his strondes;

this is to seyn, that Achelous coude transfigure him-self in-to dyverse lyknesses;

and, as he faught with Hercules, at the laste he tornede him in-to a bole;

and Hercules brak of oon of his hornes, and he, for shame, hidde him in his river. And he, Hercules, caste adoun Antheus the gyant in the strondes of Libie;

and Cacus apaysede the wratthes of Evander;

this is to seyn, that Hercules slowh the monstre Cacus, and apaysede with that deeth the wratthe of Evander. And the bristlede boor markede with scomes the shuldres of Hercules, the whiche shuldres the heye cercle of hevene sholde He Arpies slow, the cruel briddes felle;

He golden apples rafte of the dragoun;

He drow out Cerberus, the hound of helle;

He slow the cruel tyrant Busirus, And made his hors to frete him, flesh and boon;

He slow the firy serpent venimous;

Of Achelois two hornes, he brak oon;

And he slow Cacus in a cave of stoon;

He slow the geaunt Antheus the stronge;

He slow the grisly boor, and that anoon, And bar the heven on his nekke longe. (MnkT, 3285-3300) thriste. And the laste of his labours was, that he sustened the hevene upon his nekke unbowed;

and he deservede eftsones the hevene, to ben the prys of his laste travaile. (Chaucer, bk. IV, m. vii, 20-43) Таблица 3 латинский оригинал Боэция Tu numeris elementa ligas, ut frigora flammis, Arida conveniant liquidis… (Boethius, lib. III, m. ix) среднеанглийский перевод Чосера поэма Чосера “Птичий парламент” Thou byndest the Nature, the vicaire of the elementis by noumbres almyghte Lord, proporcionables, that the That hot, cold, hevy, coolde thinges mowen lyght, moyst and dreye accorde with the hote Hath knyt by even thinges, and the drye noumbres of acord… (PF, thinges with the 379-381) moyste… (Chaucer, bk. III, m. ix, 20-23) В таблице 1 приведена лишь небольшая часть монолога Троила, главного персонажа поэмы “Троил и Хризеида”, о свободе воли и божественном предопределении. Однако отметим, что весь монолог почти полностью позаимствован Чосером из прозы III книги V сочинения Боэция. Параллельные места подчеркнуты в таблице в среднеанглийском переводе и тексте поэмы. Сравнение двух среднеанглийских текстов показывает, что Чосер вкладывает в уста своего героя идеи, порядок и логику их изложения, фразы и обороты из своего же перевода Боэция, но облеченные в поэтическую форму. При этом он опускает в поэме собственное примечание из текста перевода (выделенное курсивом), как разъясняющее смысл латинского оригинала, но неуместное в монологе поэтического персонажа. В целом же данный монолог наглядно показывает насколько близко Чосер воспроизводит текст собственного перевода в своей поэме, что подтверждает использование им среднеанглийского перевода в качестве “черновика” для своих авторских произведений. В таблице 2 приведены первые две строфы описания сюжета о 12 подвигах Геракла, которые позаимствованы Чосером из метра VII книги IV сочинения Боэция, а три последующие строфы, повествующие о гибели героя, основаны на начале девятой книги Овидия “Метаморфозы”, согласно В.Ф. Брайану и Дж. Демпстеру [Sources and analogues of Chaucer's Canterbury Tales, 1941]. “Отсутствуют, однако, перекликающиеся с Овидием фразы, чтобы доказать, что Чосер руководствовался напрямую именно этой версией мифа”, замечают исследователи, приводя соответствующий текст Овидия [Sources and analogues of Chaucer's Canterbury Tales, 1941. с. 629 – перевод наш К.Т.]. Этого нельзя сказать о сочинении Боэция, когда Джеффри Чосер заимствует описание подвигов Геракла из собственного перевода с латыни, хотя и не так близко, как в монологе Троила. Здесь примечательно, на наш взгляд, что в поэтических строках “Рассказа монаха” английский поэт опирается больше на свои глоссы в переводе, поясняющие культурные реалии. Это показывает прагматическую направленность как перевода, так и поэмы на популяризацию античной мифологии в среднеанглийской культуре. В таблице 3 в поэме “Птичий парламент” в шутливом птичьем гомоне, приветствующем появление богини Природы, Чосер перефразирует предложение из своего перевода сочинения Боэция о божественной функции физического мира вокруг нас. Итак, все указанные выше заимствования из среднеанглийского перевода “Об утешении философией” в разные поэмы Чосера различаются по объему и тематике: монолог Троила перекликается с современной поэту схоластической полемикой;

“Рассказ монаха” излагает в поэтической форме античный миф;

в поэме “Птичий парламент” философская мысль о божественном назначении природы встроена в общую сюжетную линию произведения. Хотя примеров подобного заимствования гораздо больше, чем мы имеем возможность привести в данной работе, всех их объединяет общий источник – среднеанглийский текст перевода Чосера и его функционирование в качестве “рабочей тетради” великого английского поэта.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.