WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ОРДЕНА ДРУЖБЫ НАРОДОВ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

ТАУНЗЕНД Ксения Игоревна ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПЕРЕВОДОВ АНТИЧНЫХ АВТОРОВ /на материале ранних

английских переводов латинского сочинения Боэция “Об утешении философией”/ Специальность 10.02.20 – сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель – кандидат филологических наук, профессор М.Я. Цвиллинг Москва 2004 2 ОГЛАВЛЕНИЕ Введение ……………………………………………………………………... 3 Глава 1. Лингвистическая прагматика в парадигме языкознания и теории перевода ………………………………………….. 9 1.1.Междисциплинарный характер исследований в сфере лингвистической прагматики ……………………………………… 9 1.2.Прагматика перевода ……………………………………………………. 21 Глава 2. Лингвокультурологический аспект английских переводов античных латинских текстов ………………… 41 2.1.Специфика переводов с латинского на разных исторических этапах развития английского языка и культуры ………………………….. 41 2.2.Лингвокультурные особенности латинского оригинала Боэция “Об утешении философией” ……………………………………… 59 Глава 3. Прагматический аспект ранних английских переводов латинского сочинения Боэция “Об утешении философией” ………... 78 3.1.Христианизация языческого оригинала в переводе короля Альфреда ………………………………………………. 83 3.2.Перевод как источник творчества Джеффри Чосера ………………...100 3.3.Перевод как особый вид литературного творчества эпохи английского Ренессанса …………………………………………… 147 3.4.Филологический перевод королевы Елизаветы I как форма аристократического досуга …………………………………... 191 Заключение ……………………………………………………………….. 218 Библиография ……………………………………………………………. 224 Цитируемая литература и принятые сокращения ………………….. 233 Приложение………………………………………………………………... Введение Вторая половина XX века ознаменовала собой общую тенденцию к интеграции гуманитарных познаний в современной науке в целом и в лингвистике в частности. Это стало возможным благодаря комплексному подходу к центральному объекту исследования в языкознании – языку, выходу за пределы рассмотрения его как знаковой системы sui generis и изучению языка как деятельности людей в познании и преобразовании мира. Результатом явилось расширение объекта исследования путем включения в него целого спектра феноменов и фактов, охватывающих языковые проявления человеческой личности и общества, и, как следствие, разработка междисциплинарных направлений исследования, таких как психолингвистика, социолингвистика, паралингвистика, прагмалингвистика, теория дискурса и т.д. И в этой связи лингвистическое переводоведение оформилось в самостоятельную дисциплину и получило стремительное развитие как изучающее межъязыковую коммуникацию во всей совокупности собственно языковых и экстралингвистических факторов. При этом в теории перевода было доказано и научно обосновано, что прагматические аспекты, охватывая весь процесс и результат межкультурной коммуникации, доминируют над различными другими аспектами собственно лингвистического характера. Через призму прагматики в современном переводоведении рассматриваются как сам процесс перевода, так и его результат, а также различные теоретические вопросы (проблема переводимости, установление эквивалентности оригинала и перевода, определение понятия “перевод” и другие). Однако, несмотря на очевидный приоритет прагматического подхода в изучении различных сторон переводческой деятельности, его применение в переводоведении прагматические обнаруживается аспекты в основном при синхронном и в рассмотрении современных переводов. В диахроническом измерении учитываются недостаточно, противоположность научно обоснованным теоретическим положениям о главенстве прагматики предпочтение отдается текстологическим и лингвосемиотическим аспектам перевода. В результате игнорирование таких прагматических факторов, как мировоззрение и фоновые знания получателей перевода, господствовавшая литературная и переводческая традиция, этап развития и возможности языка перевода по отношению к языку оригинала, приводит к односторонности заключений и оценок исторических переводов, выполненных на ранних этапах развития национального языка и культуры. Наблюдаемое применение современных критериев оценки к переводам ранних эпох, отказ от рассмотрения их в культурно-историческом контексте создания не только умаляет ту роль, которую данные переводы выполнили в истории своей нации, но и сужает область их изучения, искажает реальные факты и тем самым обедняет диахронические исследования в переводоведении (см. примеры критики ранних переводов: Семенец, Панасьев, 1989;

Ellis, 1989;

Machan, 1989;

Riddehough, 1946;

Tatlock, 1950). Подобное различие в подходах к рассмотрению современных и исторических переводов, где в случае первых изучаются прагматические аспекты всех элементов цепи межъязыковой коммуникации, а в случае последних – наоборот – лингвистические стороны исследуются вне коммуникативной противопоставлению такое ситуации эпохи и их создания, диахронного как приводит ракурсов к в и синхронного двух переводоведении. В то время как современная теория языка опровергает противопоставление подходов нецелесообразное препятствующее адекватному пониманию и характеристике обеих систем, их взаимного обогащения и пополнения. Такое состояние исследований переводов в истории указывает на необходимость проверки и подтверждения ведущей роли прагматических аспектов текста и перевода в диахроническом измерении, что определяет актуальность настоящей работы.

В этой связи при проведении данного исследования изучение каждого из ранних переводов проводилось с учетом культурно-исторического контекста эпохи, породившей его, а также различных языковых и экстралингвистических фактов, важных с точки зрения прагматики перевода. В соответствии с этим цель данной диссертации заключается в определении на диахронической шкале характера зависимости результата перевода от прагматических факторов его создания. Поставленная цель достигается путем решения следующих задач: характеристика различных прагматических факторов, влияющих на процесс и результат перевода;

выявление и описание лингвокультурных особенностей переводов античных авторов на разных исторических этапах английского языка;

определение переводческой стратегии авторов отдельных исторических переводов;

исследование культурно-исторического контекста создания конкретных переводов и выделение экстралингвистических фактов и явлений, важных с позиций прагматики;

установление роли различных прагматических аспектов перевода в диахронии. Научная новизна диссертации состоит в том, что: • диахроническое • на основании исследование изучения о ранних переводов аспектов проводится в комплексном рассмотрении коммуникативной ситуации их создания;

прагматических результате предлагается исторических собственное переводов;

• выделяется ведущая роль прагматики перевода в диахроническом измерении. Материалом для данного исследования послужили ранние английские переводы одного латинского оригинала. Путем использования минимального количества исходных текстов была предпринята попытка заключение конкретных некоторого ограничения и в рассмотрении лингвосемиотических, сторон текстов для текстологических лингвокультурологических выделения прагматических аспектов переводов, так как весь спектр влияния переводов античных авторов на развитие английского национального языка и культуры невозможно охватить в одном исследовании. В диссертации проводится анализ древне-, среднеи ранненовоанглийских переводов латинского художественного сочинения. Объем исследуемого материала составляет примерно 30 авторских листов. За основу был взят перевод античного нерелигиозного прозаического текста. Поэтические, религиозные и научные латинские оригиналы и их переводы, а также средневековая латинская литература остаются за рамками данной работы, как представляющие отдельные сферы переводческой деятельности. На различных стадиях работы в соответствии с поставленными задачами применялись следующие методы: сопоставительный анализ текстов оригинала и переводов;

описательно-аналитический метод необходимый для обзора критики переводов, а также культурно-исторических фактов, повлиявших на процесс и результат перевода;

сравнительно-исторический метод;

элементы контрастивного анализа латинских и английских лексических единиц и грамматических конструкций;

элементы контекстологического анализа. Теоретическая значимость диссертации заключается в предпринятой автором попытке распространения современного лингвопрагматического подхода к изучению межъязыковой коммуникации на исследование исторических переводов, что развивает диахроническое направление в переводоведении теорию перевода. и представляет собой некоторый вклад как в сравнительно-историческое и сопоставительное языкознание, так и в Практическая ценность настоящей работы определяется тем, что ее выводы могут найти применение в теоретических курсах по языкознанию и истории перевода, а также на занятиях по истории английского языка и культуры. В соответствии с поставленной целью и способами ее достижения выбрана структура диссертации.

Работа состоит из введения, трех глав, заключения, библиографии, списка цитируемых источников и принятых сокращений и приложения. Во введении приводится обоснование выбора темы настоящего исследования, ее актуальность и научная новизна, рассматриваются материал и методы, использованные в работе, отмечаются ее теоретическая и практическая значимость. В главе 1 рассматриваются принципы, категории и объекты изучения лингвистической прагматики, их междисциплинарный статус и роль в процессе коммуникации. Отдельно разбираются концепции переводоведения о влиянии прагматических факторов на процесс и результат перевода, а также на критерии оценки его качества. Глава 2 посвящена описанию и анализу лингвокультурологических особенностей выявленной английских специфики переводов проводится античных авторов на разных анализ исторических этапах развития национального языка и культуры. С учетом лингвопрагматический латинского оригинала Боэция “Об утешении философией” применительно к потенциальной возможности его перевода на английский язык. Основной задачей главы 3 является изучение разных переводов данного латинского сочинения на древне-, средне- и ранненовоанглийский, выявление переводческой стратегии каждого конкретного перевода и определение на основе выявленной стратегии и культурно-исторического контекста эпохи наличия экстрапереводческой сверхзадачи. Исследование ранних английских переводов с учетом прагматических целей их создания завершается диахроническим обобщением о приоритете прагматических аспектов перевода не только на синхронной, но и на диахронной оси. В заключении подводятся основные итоги проведенного исследования. Библиография содержит перечень использованной литературы, включающий 107 наименований. В списке цитируемой литературы и принятых сокращений приводится указание изданий текстов оригиналов и переводов, отдельных художественных произведений, а также словарей и энциклопедических изданий как источников цитат для материала исследования. В приложении в виде таблицы представлены для иллюстрации краткие отрывки латинского оригинала и соответствующих частей текстов всех исследуемых переводов с подстрочником на русском языке.

ГЛАВА 1. ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРАГМАТИКА В ПАРАДИГМЕ ЯЗЫКОЗНАНИЯ И ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА 1.1. Междисциплинарный характер исследований в сфере лингвистической прагматики Изучение прагматики выделилось в отдельную область сравнительно недавно, однако это не означает, что вопросы, решаемые в процессе прагматического исследования, оставались вне поля зрения ученых предшествующих поколений. Еще в эпоху греко-римской античности риторика, составлявшая неотъемлемую часть образования тогда, ставила перед собой задачу достижения целенаправленного и эффективного воздействия речи на слушателей. Ярким примером того стали блестящие выступления Марка Туллия Цицерона (106 – 43), а также его теоретические рассуждения на эту тему, изложенные в трактатах по истории и теории ораторского искусства - “Об ораторе” (55), “Оратор” (46), “Брут” (46). Средневековые теории языка также прямо или косвенно касались вопросов риторики, которая в некотором роде являлась прототипом прагматики до ХХ века. Знаковая теория Ф. де Соссюра (1857 – 1913) определила семиотический подход к языку, что повлекло за собой разработку вопросов семантики. Однако вскоре возникла необходимость ограничить и упорядочить описания значений слов и высказываний, что стало возможно при введении понятия контекста. Таким образом, бурное изучение семантики помогло выделить прагматику в отдельное направление исследования. В 30-х годах ХХ века Ч. У. Моррис ввел сам термин (от греческого pragmatas – дело, действие), сделав его частью своей семиотической теории, где прагматика была отделена от семантики и синтактики, как изучающая отношение знаков к их интерпретаторам. “Поскольку интерпретаторами большинства (а может быть и всех) знаков являются живые организмы, достаточной характеристикой прагматики было бы указание на то, что она имеет дело с биотическими аспектами семиозиса, иначе говоря, со всеми психологическими, которые биологическими наблюдаются и при социологическими явлениями, функционировании знаков” [Моррис, 1983. с. 63]. Как отдельная область лингвистических исследований прагматика окончательно сформировалась в 60-х - начале 70-х годов XX века под воздействием теории речевых актов Дж. Л. Остина, Дж. Р. Серла, З. Вендлера, и других, а также работ Г. П. Грайса, Л. Линского, П. Ф. Стросона (см. библиографию). Круг вопросов, которые охватывает прагматика, достаточно широк: от анализа употребления отдельных слов или даже морфем, например, интерпретация дейктических слов (“тогда”, “там” и т. д.) и индексальных компонентов (значение приставок в глаголах “приезжать”, “подъезжать”), до изучения дискурса, с аспекте;

который предполагает – как “связный текст в совокупности событийном экстралингвистическими речь, рассматриваемую прагматическими, целенаправленное социокультурными, психологическими и др. факторами;

текст, взятый в социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания” [Арутюнова, 1990. с. 136]. Этот широкий спектр вопросов объединяется наличием общих категорий и объектов прагматического анализа, где центральным понятием является речевой акт или акт коммуникации, который подразумевает присутствие следующих компонентов: 1. субъект речи или отправитель;

2. адресат речи или получатель;

3. высказывание или текст, как продукт речевого акта;

4. цель коммуникации, которая достигается высказывания при соответствии коммуникативного эффекта коммуникативной интенции отправителя;

5. контекст или коммуникативная ситуация, включающая в себя фоновые знания коммуникантов, отношения между ними, время, место, условия общения. Основной задачей прагматики является изучение взаимодействия всех вышеперечисленных элементов коммуникации в процессе речевого акта. Такая цель прагматического анализа открыла совершенно иной угол рассмотрения проблем, изучавшихся различными разделами языкознания, и выявила сферы соприкосновения лингвистики с другими гуманитарными дисциплинами, развивая тем самым синтетический подход к языку. “Выдвинув в качестве объединяющего принцип употребления языка говорящими в коммуникативных ситуациях и прагматической компетенции говорящих, прагматика охватила многие проблемы, имеющие длительную историю изучения в рамках риторики и стилистики, коммуникативного синтаксиса, теории и типологии речи и речевой деятельности, теории коммуникации и функциональных стилей, социолингвистики, психолингвистики, теории дискурса и других, с которыми прагматика имеет обширные области пересечения исследовательских интересов” [Арутюнова, 1990. с. 390]. Перечислив основные объекты прагматического исследования и обозначив прагматику как междисциплинарную сферу исследований, объединяющую языкознание и другие гуманитарные науки, необходимо подробнее остановиться на том, какие конкретно аспекты изучает прагматика в данных компонентах речевого акта. Субъектом речи может быть автор как устного, так и письменного текста. Для прагматического анализа важно то, что каждого отправителя характеризует наличие определенной коммуникативной интенции для достижения конкретной цели, в соответствии с чем субъект речи мобилизует свои лингвистические и экстралингвистические ресурсы, которые активно взаимодействуют на уровне дискурса. “В разных дискурсах язык используется для выражения особой ментальности и создания особой языковой картины мира. (…) Из существующих моделей в дискурсе выбираются наиболее прагматически подходящие, соответствующие общему замыслу речи, а при необходимости создаются и новые” [Кубрякова, 2003. с. 7]. Отбор автором необходимых ему средств языка в определенной ситуации общения дает адресату возможность понять коммуникативную интенцию отправителя и адекватно отреагировать на нее. Цель коммуникации будет достигнута, когда коммуникативный эффект воздействия на адресата соответствует коммуникативной интенции субъекта речи. При этом следует отметить, что коммуникативная интенция формируется до момента создания текста, и в ее формировании важную роль играет установка на конкретного или потенциального получателя. Однако, как подчеркивает Дж. К. Адамс, анализируя прагматическую структуру художественного текста, получателем может стать иной адресат, чем тот, кого имел в виду субъект речи. В качестве примера он приводит опубликованную для широкого круга читателей переписку Набокова с Уилсоном, где, согласно схеме Дж. К. Адамса, прагматическая структура данных писем может быть представлена следующим образом [Adams, 1985]: Набоков. (письмо). Уилсон. читатель а. (текст). пп. ч. а – автор;

пп – предполагаемый получатель;

ч – читатель. В подобном случае Дж. К. Адамс указывает на разницу в восприятии и интерпретации текста Уилсоном и широким кругом читателей. Первоначально читатель здесь не являлся частью коммуникативной ситуации, поэтому, будучи включенным в нее, он рассматривает переписку Набокова и Уилсона как бы со стороны, и, следовательно, чтобы адекватно воспринимать текст, читатель должен интерпретировать не только письмо Набокова, но и предполагаемое восприятие его Уилсоном, исходя из более широкого контекста своих знаний. Сам Уилсон, напротив, являлся участником коммуникативной ситуации с самого начала, и, поэтому его интерпретация текста была нацелена на раскрытие коммуникативной интенции Набокова, которая сформировалась с установкой лишь на Уилсона как предполагаемого получателя. Необходимо также отметить, что в подобной схеме читатель может воспринимать текст как художественное произведение, в то время как для получателя он таковым не является. Подобная смена функции текста обусловлена изменением прагматической ситуации, так как при неизменности самого продукта или речевого акта она совершается в сознании и восприятии разных адресатов. Как следствие, разные функции текста активизируют разные аспекты его языка: рассматривая данное письмо как художественное произведение, читатель будет ориентироваться в первую очередь на его форму, как выполняющую эстетическую функцию в литературе. Таким образом, прагматическая функция текста является одним из определяющих факторов, который доминирует над различными аспектами. Неслучайно Е.С. Кубрякова исходит из функционального подхода в выделении типов дискурса: “Типы дискурсивной деятельности мы и считаем целесообразнее всего изучать с функциональной точки зрения, а такому всестороннему видению дискурса способствует когнитивно-дискурсивная парадигма лингвистического знания, ориентирующаяся на познание и описание языка в двух его центральных функциях – когнитивной и коммуникативной, дискурсивной, но при непременном учете их взаимосвязи и взаимодействия” [2003. с. 8]. Так как материалом для нашего исследования было выбрано литературное произведение и его переводы, нам представляется целесообразным подробнее остановиться на рассмотрении художественного дискурса. Составляя прагматическое описание художественного текста, Дж. К. Адамс использует вышеупомянутое (embedded различие context). между По читателем его по и предполагаемым получателем для введения и обоснования понятия “внедренный контекст” мнению, внедрению художественный текст, обладая всеми свойствами дискурса, отличается от нехудожественного намеренным действием автора художественного контекста с фиктивным рассказчиком и слушателем в коммуникативную ситуацию между собой и читателем. Таким образом, при создании художественного произведения автор вкладывает свои слова в уста рассказчика, которого он сам и создает. Поскольку данный рассказчик является частью вымышленной коммуникативной ситуации, у него обязательно есть вымышленный слушатель, так как мир художественного произведения не может вступать в контакт напрямую с реальным миром. Итак, в художественном произведении, как указывает Дж. К. Адамс, существует две ситуации общения: одна – реальная, между автором и читателем;

другая – вымышленная, между фиктивным рассказчиком и слушателем, при этом последняя находится внутри первой и образует внедренный контекст. Схематически прагматическая структура художественного текста представлена так: а { p (текст) с} ч, где а – автор;

р – рассказчик;

с – слушатель;

ч – читатель [Adams, 1985]. Данная структура сознательно задается автором, так как она является неотъемлемой частью художественного произведения и определяет его. Необходимость внедренной коммуникативной ситуации подтверждается еще и тем, что мир вымысла и реальный мир не могут пересекаться, а, следовательно, даже конкретные топографические названия приобретают вымышленный характер, если туда попадают вымышленные персонажи. Дж. К. Адамс в данном случае приводит пример с двумя разными Бейкер стрит: первая – реальная, по которой ходят современные британцы и ходили их предки в XIX веке;

вторая – созданная Конан Дойлом, по которой ходил Шерлок Холмс. Существуя в отдельных как бы мирах, две коммуникативные ситуации связаны единой прагматической структурой, которая определяет отношения между всеми участниками коммуникации, а именно между автором и фиктивным рассказчиком и слушателем с одной стороны, а также читателем и вымышленными персонажами с другой. При этом рассказчик и слушатель могут либо явно присутствовать в тексте, либо находиться как бы за кадром, однако наличие их, по мнению Дж. К. Адамса, обязательно, так как подобная прагматическая структура объединяет различные по жанру произведения, как безграничными рамками – использующие язык для создания художественных говорящие животные, А ментальная так как телепатия, образов. “Хотя возможности в художественном произведении кажутся сверхъестественные существа – изображение подобного мира ограничено прагматической структуры. художественное произведение есть лингвистическое изображение мира художественных образов (но не сам этот мир), то должен быть использован некий язык, естественный или искусственный, который сможет понять хотя бы один человек. В практических целях художественное произведение обычно создается на естественном языке и имеет много потенциальных читателей, но так как произведению необходим по крайней мере один реальный читатель в реальном мире, автор вынужден придерживаться определенных правил употребления языка” [Adams, 1985. c. 23 – перевод наш К.Т.]. Такие правила исходят из области не только логики, грамматики и семантики, но и прагматики, так как, имея конкретную коммуникативную интенцию, автор ставит своей главной целью достижение определенного эффекта воздействия на читателя в данном случае посредством художественных образов. При этом подобный прагматический механизм взаимодействия автора и читателя будет также распространяться на акты коммуникации между фиктивными рассказчиком и слушателем, то есть несмотря на то, что внедренный контекст является вымышленным, он должен быть основан и развиваться согласно реальным законам прагматики, единым для всех участников коммуникации, иначе адекватная интерпретация произведения читателем будет невозможна. Изучение процесса восприятия текста адресатом также попадает в сферу прагматического исследования, однако чтобы объяснить некоторые аспекты интерпретации, необходимо обратиться к понятию “прагматическое значение” и к тем компонентам речевого акта, которые с ним связаны.

Изучая язык в его употреблении в конкретных коммуникативных ситуациях, прагматика провела грань между понятиями “предложение” и “высказывание”. Первое относится к области грамматики и семантики и в своей структурно-семантической схеме отражает общее содержание понятий и концепций, т.е. уровень сигнификата. В то время как “семантический анализ высказывания предполагает обращение к контексту, ситуации, фоновым знаниям говорящих. В высказывании языковая семантика сливается с прагматикой” [Гак, 1990. с. 90 – подчеркнуто нами К.Т.]. Таким образом, отличительной особенностью высказывания является его ориентация на участников коммуникации и ситуацию общения, что в свою очередь “актуализирует значение языковых единиц” конкретно-контекстуальный смысл [Комиссаров, 2002. с. и создает 58]. Так, предложение “дверь заперта” будет иметь общее значение для всех носителей русского языка, однако конкретно-контекстуальный смысл аналогичного высказывания будет различен, если его произносит стюардесса, обращаясь к капитану авиалайнера, или люди в горящем здании и т.д. Именно такое прагматическое значение Г. П. Грайс назвал значением говорящего. как данные На уровне дискурса отношения на когерентности фоновых между знаний высказываниями попадают в область прагматического исследования, так отношения формируются основе коммуникантов. При этом следует отграничить когерентность текста от когезии, которая является маркированным выражением связности текста (причинное значение союза “так как” и т.д.). Когерентность, напротив, немаркирована и определяется общим контекстом. К примеру, вопрос “Вам налить?” и ответ “Спасибо. Я за рулем” будут когерентны лишь при наличии фоновых знаний о правилах поведения водителя. В подобных случаях, когда говорящие имеют в виду больше, чем произносят, в задачу прагматического анализа входит не только выявить подтекст высказываний, но и объяснить адекватную интерпретацию текста адресатом. Впервые в истории прагматики подобную задачу попытался решить Г. П. Грайс, сформулировав известный принцип кооперации (Cooperative Principle), по которому отправитель продуцирует свое высказывание, а получатель интерпретирует его из стремления понять друг друга т.е. сделать данный акт коммуникации успешным. В свою очередь подобное стремление к взаимной кооперации помогает говорящим активизировать фоновые ресурсы и знания языка для достижения совместной цели. Согласно Г. П. Грайсу, принцип кооперации включает в себя следующие максимы: I. Максима количества информации: 1. Сделай свое высказывание настолько информативным насколько требуется;

2. Не делай свое высказывание более информативным чем требуется. II. Максима качества (правдивости) высказывания: 1. Не говори того, что ты считаешь ложным;

2. Не говори того, что ты не можешь доказать. III. Максима релевантности: Не отходи от темы. IV. Максима манеры речи: 1. Избегай неясности выражения;

2. Избегай двусмысленности;

3. Будь логичен;

4. Излагай по порядку. [Leech, 1983. – перевод наш К.Т.] Таким образом, при интерпретации высказывания адресат исходит из предположения, что субъект речи учитывал данный принцип кооперации с его максимами при продуцировании текста. Основываясь на законах логического мышления, принцип кооперации является негласным соглашением между коммуникантами. Однако прагматика не может быть сведена к логике, так как имеет дело не только с общими объективными положениями, но скорее с конкретными субъективными коммуникативными ситуациями. К примеру, исходя из художественноэстетических установок и определенной традиции литература модернизма намеренно пренебрегает этими максимами.

Возвращаясь к вышеизложенной прагматической структуре художественного произведения, следует подчеркнуть, что несмотря на отдельные исключения данный принцип кооперации является важным элементом при интерпретации текста читателем, так как последний законно предполагает, что не только автор учитывал его при написании произведения, но и вымышленные рассказчик и слушатель строят свои речевые акты также согласно этому принципу. Однако вряд ли одного принципа кооперации достаточно для описания комплексного механизма порождения и восприятия высказывания в определенной коммуникативной ситуации. Поэтому позднее другой выдающийся исследователь в области прагматики Дж. Н. Лич попытался дополнить теорию Г. П. Грайса, введя принципы вежливости, иронии, а также определив способы взаимодействия данных принципов. Такое дополнение стало немаловажным, так как Дж. Н. Личу удалось доказать, что принципы прагматики носят иной характер, чем правила языка или законы логики, а именно: а) Принципы / максимы применяются по-разному в разных коммуникативных ситуациях;

в) Принципы / максимы применяются в разной степени, а не просто присутствуют или отсутствуют в речи;

с) Принципы / максимы могут противоречить друг другу;

d) Принципы / максимы могут пересекаться, не отрицая того рода деятельности, который они контролируют. [Leech, 1983. с. 8 – перевод наш К.Т.]. Из этого следует, что законы и положения прагматики имеют скорее дескриптивный, чем прескриптивный характер, в отличие от правил грамматики, фонетики и т.д., а также что они в значительной степени зависят от целей и задач конкретного речевого акта в конкретной ситуации общения.

Еще одно важное явление, которое по-разному рассматривается семантикой Возникнув и в прагматикой, философской относится логике, к понятию для пресуппозиций. стал обозначения термин семантикой “пресуппозиция” использоваться лингвистической семантического компонента предложения, “который должен быть истинным для того, чтобы предложение не воспринималось как семантически аномальное или неуместное в данном контексте” [Падучева, 1990. с. 396]. С точки зрения семантики, суждение Р будет пресуппозицией предложения S, если при ложности Р предложение S становится ни истинным, ни ложным, т.е. теряет свой смысл. Так, “предложение “Филипп знает, что Нью-Йорк – столица США” семантически аномально, поскольку в его смысл входит в качестве пресуппозиции ложное суждение “Нью-Йорк – столица США”. (…) Предложение “Филипп знает, что столица США – Вашингтон” является истинным или ложным в зависимости от географических познаний Филиппа, а предложение с ложной пресуппозицией не может быть ни истинным, ни ложным, поскольку оно бессмысленно” [Падучева, 1990. с. 396]. В разряде семантических пресуппозиций / презумпций1 выделяют категориальные, экзистенциальные, фактивные пресуппозиции, однако все они призваны обусловить осмысленность и истинность значения. Таким образом, являясь компонентом смысла, семантические пресуппозиции необходимы для адекватного восприятия текста адресатом. А включение в диапазон изучения коммуниканта и его интерпретацию высказывания раздвигает границы логики и семантики, открывая область прагматики. Поэтому термин “пресуппозиция” используется также и в прагматическом анализе. Итак, Р будет прагматической пресуппозицией высказывания S, если в связи с нейтральным употреблением S (не ироничном, не демагогическом и т.д.) Р должно быть обязательно известно как субъекту речи, так и адресату. Это означает, что прагматические пресуппозиции Согласно Е.В. Падучевой термины “пресуппозиция” и “презумпция” являются взаимозаменяемыми [Арутюнова, Падучева, 1985;

Падучева, 1990].

составляют фоновые знания участников коммуникации и являются неотъемлемым элементом интерпретации текста. В широком смысле такие фоновые знания коммуникантов включают сведения о культурноисторическом контексте конкретной эпохи, определенные факты бытия социума, события, связанные с созданием того или иного текста и, возможно, биографию создателя и т.д. В совокупности со знанием языка такие фоновые знания создают предпосылки для “предпонимания” текста (Г. Г. Гадамер) или “предзнания” (Е. С. Кубрякова), которые в свою очередь являются условием формирования нового знания. “Иными словами, понимание любого текста, а специального – в особенности, невозможно без наличия какого-либо “исходного”, “первичного” знания, на основании которого и осуществляется указанный процесс” [Дроздова, 2003. с. 61]. Таким образом, прагматические пресуппозиции, образуя фоновые знания субъекта и адресата речи, являются важным компонентом успешной коммуникации, что связывает область лингвистической прагматики с областью герменевтики в сфере изучения интерпретации текста. Это, безусловно, расширяет область исследования и делает подход к вопросам о презумпциях в речи более комплексным. Итак, затрагивая области семантики, грамматики, логики, стилистики и других дисциплин, прагматика выделилась в самостоятельную отрасль благодаря тому, что определила принципиально иной подход к категориям и объектам лингвистического анализа, а именно поставила в центр своего внимания реальный акт коммуникации в его совокупности. Такая позиция прагматики тесно связывает ее как с языкознанием, так и с другими гуманитарными науками, что открывает широкую перспективу для комплексного изучения всех аспектов развития языка и общества. “Область лингвистической прагматики не имеет четких контуров. Основную заслугу прагматики можно видеть в том, что она ввела в научный обиход большое количество фактов, дотоле либо отвергнутых, либо вовсе не замеченных лингвистикой. Более того, она придала этим фактам теоретический статус, продемонстрировав их объяснительную силу по отношению к тем явлениям, которые входят в компетенцию лингвистики. Без прагматической теории (или теорий) факты обыденного общения оставались бы разрозненными явлениями повседневной жизни” [Арутюнова, Падучева, 1985. с. 41]. Проливая новый свет на изучение коммуникации в целом, прагматика стала неотъемлемой частью в анализе перевода и переводческой деятельности, как более разветвленного и многоступенчатого процесса межкультурной коммуникации.

1.2. Прагматика перевода Выделение лингвистической прагматики в отдельную междисциплинарную область исследований, произошедшее во второй половине XX века, не случайно совпало хронологически с выдвижением переводоведения из “периферийной отрасли литературно-лингвистических исследований, за которой далеко не всеми признавалось даже право на самостоятельное существование, до широко разветвленного междисциплинарного научного направления” [Цвиллинг, 1999. с. 32]. Формирование этих новых дисциплин было обусловлено общей тенденцией в языкознании, обозначившей отход от рассмотрения языка “в себе и для себя” (Соссюр) и изучение его как деятельности людей с включением в объект исследования различных лингвистических и экстралингвистических аспектов вербальной коммуникации. Благодаря такому подходу и перевод стал рассматриваться и лингвистами не только как текст, но как неотъемлемый межъязыковой результат сложного многоступенчатого Подобный процесса ракурс межкультурной коммуникации.

изучения перевода обозначил важность исследования психологических, социокультурных, лингвопрагматических сторон переводческой деятельности, наряду с изучением собственно языковых аспектов процесса и результата перевода. Именно такой интегрированный подход к рассмотрению практических и теоретических вопросов переводоведения, где лингвистические и и прагматические друг ракурсы от являются тесно взаимосвязанными неотделимыми друга, способствовал стремительному развитию теории перевода. В будущем подобный “живой синтез взаимопроникающих и взаимооплодотворяющихся подходов”, по мнению М.Я. Цвиллинга, “позволит стимулировать синтезирование всего релевантного для переводоведения знания, рассредоточенного по разным направлениям поколений и дисциплинам, перед способствовать которыми в его углубленному мире творческому освоению, без чего невозможно формирование новых переводоведов, современном открываются увлекательнейшие перспективы, связанные с решением такой глобальной задачи как оптимизация человеческого общения” [1999. с. 3637]. Эволюция определения самого понятия “перевод” отражает как различные тенденции в развитии переводоведения, так и важность лингвопрагматического подхода в формировании основ теории перевода. Так, предложенная Л.А. Бархударовым чисто лингвистическая дефиниция перевода как замены плана выражения при сохранении плана содержания является скорее оценочным описанием хорошего перевода, чем определением понятия “перевод”. Хотя такой лингвистический подход к переводу подчеркивает важную роль языковых факторов, он не может быть всеобъемлющим, так как делает центральным объектом своего внимания только тексты оригинала и перевода, оставляя за рамками исследования такие важные факторы, как коммуникативная интенция автора и переводчика, ее реализация в речи, широкий прагматический контекст ситуации общения и т.д. Таким образом, узко-лингвистическая дефиниция перевода не может отражать все стороны этого явления, так как сущность перевода как акта межъязыковой и межкультурной коммуникации всегда включает прагматический аспект. С другой стороны, возникло и чисто прагматическое описание перевода, как расширяющего прагматику оригинала, где, согласно А. Нойберту: “С прагматической точки зрения процесс перевода означает расширение аудитории или, еще точнее, установление потенциальных отношений между говорящими на исходном языке и языке перевода, а не между исходным языком (или текстом) и языком (или текстом) перевода” [указ. соч. с. 192]. Однако, хотя безусловная значимость подобного определения заключается в выделении прагматики исходного и конечного текстов и рассмотрении перевода через призму такого прагматического фактора, как аудитории ИЯ и ПЯ, дефиниция А. Нойберта является недостаточно четкой, так как в указании на “установление потенциальных отношений между говорящими” на разных языках не учитываются роль и действия переводчика, а также собственно лингвистическая сторона происходящей коммуникации. Основываясь на том, что “отличительным признаком перевода является его предназначение, его особая цель служить полноправной коммуникативной заменой оригинала”, В. Н. Комиссаров обозначил телеологический подход к определению перевода, когда “перевод – это вид языкового посредничества, при котором на другом языке создается текст, предназначенный для полноправной замены оригинала в качестве коммуникативно равноценного последнему” [2002. с. 52-53]. Здесь сразу необходимо отметить, что термин “текст” понимается чисто в прагматическом ключе как продукт речевого акта, который, как известно, является центральным объектом исследования в прагматике. Также рассмотрение перевода как процесса и результата создания текста включает в себя анализ не только готового текста, но и самой переводческой деятельности, а любая языковая деятельность прагматична по своей природе, так как всегда имеет исполнителей или коммуникантов, реализующих определенную цель в конкретной речевой ситуации. Включение в определение перевода понятия “предназначение” указывает на функциональный подход к главному объекту исследования в переводоведении и соответствует общей тенденции функционализма как одному из основных направлений развития современной науки вообще [Кубрякова, 1994;

2003]. Являясь частью межъязыковой коммуникации, переводческая деятельность охватывает самые разные виды языкового посредничества, такие как аннотация, пересказ, реферат и т.д. Однако именно указанное В. Н. Комиссаровым функционирование в качестве полноправной замены оригинала выделяет собственно перевод среди различных типов адаптивного транскодирования. Традиционно межъязыковая коммуникация в виде собственно перевода включает в себя два речевых акта, где второй представляет собой как бы проекцию первого в культуре другого языка. При более детальном описании это означает, что один речевой акт совершается автором с учетом предполагаемого получателя оригинала на исходном языке (далее ИЯ), а другой – переводчиком, воспроизводящим оригинал на языке перевода (далее ПЯ), с учетом получателя перевода. Схематически А.Д. Швейцер представляет это так [1985. с. 146]: О Т П П О Т П О – отправитель текста на ИЯ;

Т – текст на ИЯ;

П – получатель текста на ИЯ;

П - переводчик-получатель;

О - переводчик-отправитель текста на ПЯ;

Т - текст на ПЯ;

П - получатель текста на ПЯ. Приведенная выше схема отражает сущность переводческой деятельности, так как, с одной стороны, демонстрирует двухуровневый характер перевода, что отличает его от других речевых актов;

с другой стороны, схема является прагматической, так как она учитывает коммуникантов с их фоновыми знаниями, широким контекстом речевой ситуации, а также прагматическую мотивацию отправителей при создании текста и их установку на получателей. Данные элементы не представлены в схеме явно, но, безусловно, присутствуют при анализе прагматических отношений, возникающих во всех звеньях этой цепи.

Однако не все отношения в этой схеме между знаками и их интерпретаторами относятся к области перевода. Так, первая часть цепи О Т П П может быть схематичным изображением любого речевого акта, где отношения между составляющими исследуются как часть лингвистической прагматики, независимо от теории перевода. Механизм прагматического взаимодействия компонентов речевого акта на данном отрезке был детально рассмотрен в предыдущем разделе. То же самое можно было бы сказать про вторую часть цепи О Т П, где текст перевода построен согласно нормам ПЯ и является вполне естественным, законченным отрезком речи, который мог бы независимо возникнуть на ПЯ, и тем самым обрести все те же прагматические отношения, характеризующие первую часть цепи или любой акт коммуникации. “Тот факт, что текст ПЯ нельзя определить как перевод, то есть нельзя судить о его происхождении, лишь скрывает самое важное в данной связи: перевод обладает как бы автономной грамматикой и семантикой, но свою прагматику он заимствовал из прагматики текста ИЯ” [Нойберт, 1978. с. 192 – подчеркнуто нами К.Т.]. Иначе говоря, с точки зрения прагматики перевода самым важным является тот факт, что прагматические отношения в цепи первичной коммуникации на ИЯ при посредничестве переводчика как бы проецируются на цепь вторичной коммуникации на ПЯ. Безусловно, термин “проекция” является условным. Подробно анализируя прагматику перевода, А.Д. Швейцер указывает, что прагматические отношения, возникающие в коммуникативной ситуации на ИЯ, воспроизводятся в речевом акте на ПЯ, но уже в модифицированном виде, так как не бывает двух абсолютно идентичных актов коммуникации. К примеру, коммуникативная интенция отправителя при создании текста на ИЯ, характеризующая прагматические отношения звена О Т, и возникшая с учетом получателя (П) на ИЯ, модифицируется в звене О Т, поскольку переводчик-отправитель текста на ПЯ мог воспринять интенцию автора только как получатель готового текста на ИЯ, через его коммуникативный эффект. И далее, учитывая авторскую интенцию и предполагаемый коммуникативный эффект текста, переводчик-отправитель создает текст на ПЯ с установкой на получателя перевода (П), что в совокупности и составляет коммуникативную интенцию переводчика. Подобные модификации прагматических отношений происходят не только из различия культур ИЯ и ПЯ, но и из разницы в восприятии текста оригинала получателя на ИЯ и переводчиком-получателем, который сразу оценивает его применительно к культуре ПЯ, стремится выявить коммуникативную интенцию автора на основе функциональных доминант текста для последующей прагматической адаптации его при переводе. Таким образом, “процесс перевода обнаруживает двойную прагматическую ориентированность. С одной стороны, он осуществляется в рамках межъязыковой коммуникации и поэтому ориентирован на оригинал. В этом плане его прагматическая задача заключается в том, чтобы обеспечить максимальную близость между оригиналом и переводом. С другой стороны, он представляет собой конкретный акт речи на ПЯ, который прагматически ориентирован на конкретного Рецептора и определенные условия и обстановку” [Комиссаров, 1980. с. 107]. Подобная зависимость прагматики перевода от прагматики оригинала требует ответа на вопрос об их сопоставимости вообще или о ее нижней границе. Иными словами это означает решение проблемы переводимости с позиций прагматики, так как грамматическое и семантическое соответствие двух текстов на двух языках еще не является достаточным основанием для утверждения о переводимости исходного текста. Если процесс перевода предполагает наличие определенных коммуникативных интенций и достижение конкретной цели в отношении получателей перевода, то вопрос о переводимости должен обязательно иметь прагматическое измерение, показывая насколько осуществление подобных намерений и целей возможно или невозможно. Так, А. Нойберт справедливо относит вопрос переводимости к прагматике перевода и отмечает, что “проблемы переводимости возникают не из-за степени отступления от прагматических отношений, а из-за отсутствия общих точек соприкосновения, то есть фактора внелингвистического per definitionem” [указ. соч. с. 197]. Исходя из этого он выделяет 4 типа текстов, которые, обладая, по его мнению, различной степенью переводимости, соответствуют 4-м типам перевода. Первый тип объединяет тексты, цели которых апеллируют к одним и тем же потребностям и интересам получателей ИЯ и ПЯ. Это рекламные объявления, научно-техническая литература и т.д. Второй тип включает тексты, затрагивающие интересы только получателей ИЯ, и, следовательно, учитывающие фоновые знания культуры ИЯ. Это местная пресса, законы, общественно-политическая, экономическая литература и т.д. Третий тип охватывает художественную литературу, которая, с одной стороны, отражает национальную специфику, но, с другой стороны, опирается на общечеловеческие интересы и ценности. И, наконец, четвертый тип составляют тексты, специально созданные для перевода с учетом получателей ПЯ. Это литература для зарубежных стран. Как видно из приведенной выше классификации, выделение типов основано на степени заинтересованности в восприятии текста у получателей из разных культур. Опираясь на данный прагматический критерий, А. Нойберт определяет степень переводимости как принципиальную возможность осуществления перевода и утверждает, что из 4-х типов наибольшей переводимостью отличаются первый тип текстов, а затем четвертый. Автор считает переводимость третьего типа текстов возможной, хотя и ставит под сомнение передачу формы текста, которая играет важную роль особенно в лирике. И, наконец, второй тип текстов, по мнению А. Нойберта, нельзя перевести, если не перестроить подобный текст под типы первый или четвертый. Основанием для такого утверждения автор считает отсутствие общих точек соприкосновения в интересах получателей ИЯ и ПЯ. Подобная классификация представляет интерес как пример переводческой типологии текстов, опирающейся на прагматическую ориентацию разных текстов. Однако спорной представляется сама попытка разрешения проблемы переводимости на основе общности интересов или точек соприкосновения аудиторий ИЯ и ПЯ. Достижение одинаковой заинтересованности читателей оригинала и перевода “не является обязательной целью любого перевода, а в некоторых случаях она принципиально недостижима, вследствие особенностей рецепторов перевода, невозможности определить реакцию рецепторов оригинала и перевода и ряда других причин” [Комиссаров, 2002. с. 136]. Здесь следует вспомнить, что прагматическая мотивация адресата в получении информации может присутствовать в любом акте коммуникации как одноязычной, так и межъязыковой, при этом ее наличие и степень мотивированности будут зависеть от ряда экстралингвистических факторов. Так, к примеру, научно-технический текст, входящий, согласно А. Нойберту, в первый тип текстов и обладающий наибольшей степенью переводимости, может быть одинаково неинтересен и непонятен как аудитории ИЯ, так и аудитории ПЯ, не имеющей соответствующих знаний, квалификации в данной области. Чтобы адекватно воспринять содержание научного текста “предпосылочная база знаний реципиента / адресата текста” должна включать: 1) знание самого языка (языковая компетенция;

общенаучная, частноотраслевая терминология);

2) представления о научном стиле (логика изложения и аргументации, типы связей и отношений между основными понятиями);

3) экстралингвистические знания (знания о самой предметной области и общефоновые знания) [Дроздова, 2003. с. 62-66]. Таким образом, в случае одноязычной коммуникации аудитория рецепторов научного текста будет состоять из реципиентов, обладающих указанной “предпосылочной базой знаний” и не обладающих таковой, и, соответственно, у первых данная коммуникация состоится, а у вторых – нет (без предварительной адаптации текста, переработки его в научно-популярный текст и т.д.). То же можно сказать и об аудитории ПЯ, с единственной разницей, что “предпосылочная база знаний” реципиентов на ПЯ не включает языковую компетенцию ИЯ, но на восполнение этого пробела и направлена деятельность переводчика как языкового посредника. В итоге перевод научно-технического текста будет адекватно воспринят получателями на ПЯ, обладающими “предпосылочной базой знаний”, и едва ли будет понятен рецепторам, не обладающим таковой. Из этого следует, что переводимость текста должна рассматриваться воспроизведен как (с потенциальная лингвистическими возможность и осуществления коммуникации, т.е. любой одноязычный коммуникативный акт может быть экстралингвистическими видоизменениями) в цепи вторичной коммуникации, а необходимость такого прагматического фактора, как учет фоновых знаний получателей будет присутствовать в коммуникации как на ИЯ, так и на ПЯ. Применительно к классификации А. Нойберта это означает, что выделенные им типы текстов будут различаться не по степени переводимости, но по характеру прагматической адаптации к культуре ПЯ. Так, получатель перевода текста второго типа, который, по мнению А. Нойберта, в прагматическом отношении непереводим, сможет адекватно воспринять содержание законодательного акта или статьи местной прессы, созданных изначально только для аудитории ИЯ, при условии наличия необходимой прагматической адаптации текста перевода к фоновым знаниям получателя в культуре ПЯ. При этом мотивация в получении информации у адресатов ИЯ и ПЯ действительно будет различной: первые будут рассматривать текст предположительно с практической стороны, а вторые – с познавательной. Однако из этого отнюдь не следует, что адекватный перевод не может быть выполнен, поскольку прагматический потенциал оригинала вполне может быть воспроизведен в модифицированном виде в цепи вторичной каждом переводе неизбежны изменения, коммуникации. Таким образом, с точки зрения прагматики любой текст является переводимым, хотя в вызванные его прагматической адаптацией.

Затронув вопрос о прагматическом потенциале текста, следует остановиться подробнее на проблеме воспроизведения его при переводе. Любое высказывание, порождаемое в процессе коммуникации, обладает “способностью оказывать на читателя или слушателя определенное прагматическое воздействие (иначе: коммуникативный эффект)”, характер которого определяется следующими факторами: 1) содержание высказывания;

2) его языковая форма;

3) воспринимающий рецептор с его представлениями и отношением к внешнему миру [Комиссаров, 2002. с. 153]. При этом такое прагматическое воздействие или коммуникативный эффект не означает реакцию рецептора или в случае переводческого акта достижение одинаковой реакции на перевод и на оригинал у обеих групп получателей. Сам термин “реакция”, имея тесную связь с бихевиористской теорией, может ввести в заблуждение в рамках прагматики, которая никогда не опиралась на данную теорию, так как акт коммуникации не требует незамедлительных действий или реакции, т.е. прагматический эффект не локален. “Таким образом, прагматика текста, фигурирующая при его составлении, выраженная в нем, может быть нейтрализована или может оставаться скрытой. Это очень характерно для использования языка человеком – и тем самым характерно для прагматики – что, по-видимому, за исключением прямых команд, значения лишь накапливаются и интерпретируются, люди говорят друг с другом, пишут, читают, но немедленной (или хотя бы прямо следующей) реализации намерений и целей не бывает” [Нойберт, 1978. с. 194]. Итак, коммуникативный эффект высказывания есть прагматическое воздействие, “определяемое содержанием и формой высказывания”, которое “может реализоваться не полностью или вообще не реализоваться по отношению к какому-то типу рецептора. Таким образом, можно говорить, что высказывание обладает прагматическим потенциалом, который по-разному реализуется в конкретных актах коммуникации” [Комиссаров, 2002. с. 135]. Из этого следует, что если в цепи первичной коммуникации, где текст порождается автором с установкой на потенциального адресата, прагматический эффект воздействия данного высказывания будет различен в зависимости от типа рецептора, его фоновых знаний, отношений между коммуникантами и других экстралингвистических факторов, то в двухъярусной цепи коммуникации при переводе достижение одинакового воздействия на рецептора оригинала и рецептора перевода будет не всегда возможно, особенно в случае когда перевод выполняется в иной исторический период или иной культурной среде. Однако, как указывалось ранее, достижение подобного одинакового воздействия не является задачей перевода, но перевод, как всякий акт коммуникации, ориентирован на “достижение желаемого воздействия на рецептора в зависимости от цели перевода, либо воспроизводя прагматический потенциал оригинала, либо видоизменяя его” [Комиссаров, 2002. с. 136. – подчеркнуто нами К.Т.]. Для нашего исследования переводов, выполненных в разные исторические периоды при огромном разрыве в уровне развития культуры ИЯ и ПЯ, подобное указание на наличие самостоятельной цели каждого перевода как отдельного коммуникативного акта представляется чрезвычайно важным. При этом цель перевода может заключаться как в наиболее точном воспроизведении оригинала, так и в решении каких-то экстралингвистических, экстрапереводческих задач, не подразумевающих точное воспроизведение оригинала и зависящих от широкого прагматического контекста создания перевода. Однако в обоих случаях цель перевода определяет переводческую стратегию по ее реализации и таким образом влияет на весь процесс и результат перевода. Итак, любой текст, созданный автором для достижения конкретной коммуникативной себе цели, обладает определенным данного прагматическим Понятие потенциалом, который реализуясь в реальном акте коммуникации, несет в прагматическую информацию высказывания. “прагматическая информация” пересекается с понятием “прагматическое значение”, если речь идет о связном высказывании или тексте, однако выделение его на уровне отдельных языковых знаков представляется спорным. Как отмечалось выше, отбор средств выражения как автором, так и переводчиком-отправителем определяется прагматическими факторами. Однако известно, что языковые знаки могут обладать стилистическим, эмоциональным, образным и другими значениями независимо от того выступают ли они в контексте высказывания или отдельно, т.е. в сознании коммуникантов за знаком уже может быть закреплено определенное оценочное значение - коннотация, которое, следовательно, является прагматически ориентированным по своей природе. Кроме этого, как указывалось ранее, любая интеллектуальная информация, заложенная в тексте, или план содержания также прагматичны, поскольку порождаются с намерением передачи конкретному адресату или группе адресатов для достижения определенной цели коммуникации. “Особое выделение прагматических значений нецелесообразно еще и потому, что оно препятствует осознанию того факта, что учет прагматического аспекта необходим при описании любого типа значения слова. Отношение пользующихся языком к отдельным знакам может выражаться не только через эмоциональные, стилистические или образно-метафорические компоненты значения знака, но и непосредственно входить в описание денотата. Известно, что в языке есть слова “высокие” и “низкие”, “хвалебные” и “ругательные” [Комиссаров, 1980. с. 103]. Таким образом, прагматическая поэтому информация, извлекаемая из текста получателем, в передается не на уровне отдельных слов, а в контексте общего значения, передача коммуникативного эффекта заключается предоставлении возможности извлечь прагматическую информацию, как часть общей информации, передаваемой текстом. Подобное замечание представляется весьма существенным, потому что, хотя невозможно четко выделить прагматическую часть содержания из совокупности значений текста, оценка перевода очень часто опирается на его прагматическое соответствие оригиналу, а именно может ли получатель на ПЯ сделать те же выводы из текста, что и получатель на ИЯ, передает ли текст перевода соответствующие эмоциональные характеристики оригинала и т.д. Здесь следует отметить, что критерии оценки перевода основаны на его прагматической природе, так как исходят из того, что перевод – это вид человеческой деятельности, качество и эффективность которой могут быть оценены с самых разных сторон. В связи с этим, по мнению М. Я. Цвиллинга и Г. Я. Туровера, “приходится вводить в единую шкалу достаточно разнородные факторы”, т.е. при оценке качества перевода “приводятся к общему знаменателю лингвистические, прагматические и прочие критерии, из равнодействующей которых и слагается оценка” [Цвиллинг, Туровер, 1978. с. 6]. Это выдвигает на первый план самый важный вопрос прагматики перевода – вопрос о принципах и механизме установления эквивалентности между оригиналом и переводом. Эквивалентность двух текстов неслучайно стоит в центре прагматического анализа перевода, так как достижение ее невозможно без учета и сохранения при переводе прагматических аспектов оригинала. Ряд исследователей указывают на необходимость выделения различных уровней эквивалентности, где каждый уровень подразумевает сохранение определенного инварианта содержания оригинала, поскольку, как известно, текст представляет собой многомерную структуру, объединяющую разные лингвистические и экстралингвистические аспекты на основе прагматики. Действительно, эквивалентность сама по себе является понятием мало информативным, так как обязательно требует указания, что сопоставляется с чем и по каким критериям. Выделение же уровней, со своей стороны, подразумевает отдание приоритета одному из них перед другими согласно определенному принципу. Так, А. Д. Швейцер предлагает семиотическую типологию уровней эквивалентности при переводе, построенную на основе трех типов отношений в семиозисе, выделенных одним из основателей прагматики Ч. У. Моррисом: синтактика – отношение “знак: знак”;

семантика – отношение “знак: референт”;

прагматика – отношение “знак: интерпретатор”. Исходя из этого А. Д. Швейцер составляет иерархию уровней эквивалентности оригинала и перевода, поднимаясь последовательно от низшего уровня к высшему: 1. синтаксический;

2. семантический (компонентный и референциальный);

3. прагматический. Соответственно синтаксический уровень предполагает сохранение синтаксического инварианта оригинала при переводе, то есть субституцию одних единиц плана выражения вместо других. Семантический уровень предполагает сохранение семантического инварианта и включает компонентный и референциальный подуровни, где первый подразумевает эквивалентность сем, а второй – тождественность референциального смысла при различии семантических компонентов. И, наконец, прагматический уровень, находясь на высшей ступени данной иерархии, означает передачу прагматической информации оригинала в переводе, что включает различные приемы прагматической адаптации к иной культуре, такие как опущения, добавления, перефразирование, сноски, примечания и т. д., которые трудно регулировать правилами из-за индивидуального, избирательного характера их применения. Как верно отмечает А. Д. Швейцер, “прагматический уровень, охватывающий такие жизненно важные для коммуникации факторы, как коммуникативная интенция, коммуникативный эффект, установка на адресата, управляет другими уровнями. Прагматическая эквивалентность является неотъемлемой частью эквивалентности вообще и наслаивается на все другие уровни и виды эквивалентности” [1985. с. 86]. Особенно важно подчеркнуть, что типология А. Д. Швейцера построена таким образом, что каждый уровень предполагает наличие эквивалентности на всех вышестоящих уровнях, то есть эквивалентность на компонентном, к примеру, уровне влечет за собой эквивалентность на референциальном и прагматическом уровнях. Схематически автор представляет это в виде таблицы [Швейцер, 1985. с. 87]:

Уровень эквивалентности Синтаксический Компонентный Семантический Референциальный синтакси ческий Тип инварианта компонентный референциальный прагматический таблица, сохранение Прагматический Как показывает приведенная прагматического инварианта оригинала обязательно на любом уровне эквивалентности, в то время как прагматическая эквивалентность может оказаться достаточной сама по себе, независимо от наличия / отсутствия эквивалентности на других уровнях. Это еще раз подтверждает главенствующее положение прагматики в установлении эквивалентности оригинала и перевода. Иной подход к описанию уровней эквивалентности характеризует теорию В. Н. Комиссарова, однако и здесь прагматическим факторам отводится ведущая роль. Данная типология не является иерархией, а последовательно описывает пять уровней эквивалентности [Комиссаров, 1990]: 1) первый тип эквивалентности означает передачу той части содержания оригинала, которая несет в себе цель коммуникации. При этом операции, выполняемые для достижения эквивалентности первого типа, нельзя свести к определенным правилам или формулам, так как тексты оригинала и перевода почти не имеют ничего общего в своем составе и структуре, однако принципиально важным здесь является обеспечение такой же роли перевода в коммуникации на ПЯ, какую выполняет оригинал на ИЯ.

2) второй тип эквивалентности означает как достижение одинаковой цели коммуникации, так и отнесенность к идентичной внеязыковой ситуации, под которой понимается совокупность объектов, описываемых в сообщении. Иными словами, перевод второго типа эквивалентности не только передает функцию оригинала, но и логически связан с ним через указание на ту же ситуацию, которая отражена в оригинале. 3) третий тип эквивалентности включает два предыдущих, но отличается от них тем, что перевод здесь сохраняет способ описания ситуации оригинала, то есть не просто указывает на тот же спектр внеязыковой деятельности, а привлекает общие понятия при отсутствии ту же семантического а и синтаксического параллелизма. ситуаций “Сохранение способа описания ситуации подразумевает указание на ситуацию, приравнивание описываемых предполагает, что этим достигается и воспроизведение цели коммуникации оригинала” [Комиссаров, 1990. с. 62]. 4) четвертый тип эквивалентности сохраняет основные три компонента предыдущих уровней: цель коммуникации, указание на ситуацию, способ ее описания;

и добавляет к ним передачу синтаксического инварианта оригинала, то есть перевод содержит синтаксические структуры, аналогичные структурам оригинала, что способствует более полной передаче содержания исходного текста. 5) пятый тип эквивалентности обозначает максимально достижимую близость оригинала и перевода. Здесь помимо параллелизма синтаксических структур важнейшим компонентом является наиболее возможная общность сем отдельных единиц в оригинале и в переводе. Безусловно, абсолютное тождество двух текстов нереально ни в каком случае, и достижимая степень близости будет зависеть от ряда факторов, таких как норма и узус ИЯ и ПЯ, цели перевода, мастерство переводчика и т.д.

Итак, как следует из предложенной В. Н. Комиссаровым типологии уровней эквивалентности, такой прагматический аспект текста, как цель коммуникации является стержнем при установлении эквивалентных отношений любого типа, так как сохранение цели коммуникации стоит на первом месте, и затем каждый последующий тип неизменно включает в себя этот прагматический компонент. Таким образом, обе вышеизложенные типологии уровней эквивалентности оригинала и перевода, представленные А. Д. Швейцером и В. Н. Комиссаровым, ясно и справедливо показывают, что прагматика является ядром эквивалентности вообще, и тем самым регулирует как оценку результата перевода по степени соответствия оригиналу, так и сам процесс, можно Здесь подчиняя привести представляет своим принципам все переводческие трансформации. В качестве примера подобного влияния прагматических современных аспектов переводах. некоторые интерес результаты выявленная исследования Ю. Э. Дороховой о выборе переводческого соответствия в зависимость “количества отклонений от словарных соответствий от принадлежности текста к функциональному стилю или определенному жанру и индивидуальной стратегии переводчика” [Дорохова, 2002. с. 158]. Упомянутая стратегия, определяемая и реализуемая переводчиком в тексте, обусловлена целью коммуникации, которая составляет неотъемлемую часть прагматического уровня любого высказывания. Однако при оценке перевода нельзя исключить такой фактор, как цель создания самого перевода, поскольку целью перевода не всегда является достижение максимальной эквивалентности оригиналу. Изучение истории переводческой деятельности показывает, что требования, которые предъявлялись к переводу в разные эпохи, были весьма различны, а иногда диаметрально противоположны, и, как следствие, не всегда означали точное, близкое следование оригиналу. В своем исследовании И. И. Чиронова убедительно демонстрирует, что “в настоящее время семантикоструктурный параллелизм между ИТ и ПТ рассматривается как основа эквивалентности перевода, поскольку одним из главных нормативных требований достижение к тексту перевода является достижение максимальной является подходах как замещающей способности ПТ” [указ. работа. с. 150-151]. Таким образом, максимальной измерении эквивалентности при различных оригиналу нормативных современным требованием и критерием оценки качества перевода, а в диахроническом чрезвычайно важным представляется рассмотрение перевода самостоятельного коммуникативного акта, протекающего в конкретной культурно-исторической ситуации и имеющего свою особую цель. Подобная цель, с одной стороны, носит экстралингвистический характер, но с другой стороны, затрагивает сферы, интересы прагматики, лингвистические как и междисциплинарной включающей экстралингвистические компоненты. Цель перевода включает мотивацию переводчика как отправителя текста на ПЯ и, будучи прагматическим фактором, она может подчинять себе другие компоненты содержания текста, как показывают типологии уровней эквивалентности. Такая цель перевода носит название “прагматической сверхзадачи” и бывает продиктована политическими, экономическими, религиозными, дидактическими стремлениями, влиянием литературной традиции и т.д. “Возможность существования таких целей связана с двойственным характером процесса перевода, который, с одной стороны, является центральным этапом межъязыковой коммуникации, а, с другой, - реальным коммуникативным актом на ПЯ. В этом процессе переводчик выступает в двойной роли: собственно переводчика и Источника, порождающего текст на ПЯ для последующего использования этого текста в определенных целях” [Комиссаров, 1980. с. 109]. Поэтому для оценки подобных переводов, выполненных согласно определенной прагматической сверхзадаче, В. Н. Комиссаров ввел понятие “прагматическая ценность”, которое означает, что с учетом конкретной цели перевод может быть признан верным, правильным, если он соответствует поставленной сверхзадаче, даже в ущерб близости оригиналу. Введение термина “прагматическая ценность” представляется особенно важным и необходимым при изучении случаев диаметрального различия культур ИЯ и ПЯ, переводов, выполненных в иные, чем оригинал, исторические эпохи и особенно в донациональный период развития ПЯ. Итак, в завершении главы 1 можно сделать следующие выводы: выделение лингвистической прагматики как направления исследований связано с ее междисциплинарным характером, что способствует всестороннему рассмотрению речевой деятельности в совокупности с ее участниками, механизмами их сознания, а также целым спектром лингвистических и экстралингвистических факторов ситуации общения. Подобный ракурс исследований приводит к интеграции всего релевантного для лингвистики знания в изучении самых разных аспектов коммуникации. если сфера исследований лингвистической прагматики охватывает все возможные отношения человеческой личности / общества и языка, то применительно к процессу перевода это означает, что прагматика перевода включает все аспекты использования текста перевода человеком, т.е. самим переводчиком, предполагаемыми получателями перевода, социумом ПЯ и т.д. рассмотрение перевода как акта межъязыковой коммуникации требует непременного учета такого важного прагматического фактора как цель коммуникации, которая может определяться как личностью самого переводчика, так и широким контекстом переводческого акта, исторической эпохи, конкретной традицией и т.д.

ГЛАВА 2. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ АНГЛИЙСКИХ ПЕРЕВОДОВ АНТИЧНЫХ ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ 2.1. Специфика переводов с латинского на разных исторических этапах развития английского языка и культуры Традиционно в истории английского языка выделяют три основных периода: древнеанглийский 5 век – 1066 г. (Норманнское завоевание);

среднеанглийский 1066 – 1475 гг. (выход в свет первой печатной книги в издательстве Кэкстона);

новоанглийский 1475 – настоящее время, который включает ранненовоанглийский 1475 – 1660 гг., период нормализации языка 1660 – 1800 гг. и современный английский [Rastorguyeva, 1983]. Данное деление опирается на поворотные моменты в истории Англии, оказавшие немалое влияние на развитие языка и культуры, однако даты отграничения периодов по историческим событиям приняты условно, так как язык едва ли переходит от одной стадии развития к другой в течение одного или нескольких лет. Применительно к данному исследованию переводов с латинского языка на древне-, средне- и ранненовоанглийский следует остановиться на рассмотрении письменной речи, так как история языка и перевода располагает более или менее достоверными данными на основе письменных текстов, датируемых с момента возникновения древнеанглийской письменной традиции в VIII веке. Поэтому, анализируя развития языка на разных этапах, мы будем иметь в виду развитие литературного языка, который, безусловно, использовался для перевода античных латинских авторов. “Принято оценивать литературный язык как одну из форм существования языка, отличающуюся, прежде всего, степенью обработанности, что влечет за собой отбор тех языковых форм, которые существуют в данный период исторического развития языка. Жесткость принципов подобного отбора целиком зависит от временного отрезка истории этого языка и определяется не столько его внутренними, структурными характеристиками, сколько социально-историческими условиями, в которых осуществляется коммуникация на данном языке” [Ярцева, 1985. с. 3]. Исходя из этого, мы постараемся обозначить те особенности переводов с латинского, которые, возможно, повлияли на отбор языковых форм для развития литературного английского языка, благодаря тому сопоставительному анализу средств двух языков, который неизбежен при переводе. В. Н. Ярцева совершенно справедливо рассматривает перевод “как стимул для осознанного отбора и оценки ресурсов родного языка” [Ярцева, 1985. с. 86]. Для этого необходимо рассмотреть те культурно-исторические факторы, которые определяли роль латинского и английского языков на протяжении всей истории Англии, а также отношение и подход к переводу на разных этапах, влияние на него литературной традиции, личности самого переводчика и т.д. Однако вначале следует сделать оговорку, что речь пойдет в основном о переводе нерелигиозных прозаических текстов художественной литературы, так как материалом для данного исследования было выбрано латинское художественное произведение и его переводы. Для ранних этапов развития любого языка характерно отсутствие литературной нормы и ее кодификации, что естественно не могло не отразиться на практике перевода, делая его зависимым от диалекта переводчика или школы писцов. Древнеанглийский период развития языка оставил нам необыкновенно большое для столь отдаленного отрезка времени наследие как в форме переводов с латинского, так и в виде различных развитие прозаических, литературы поэтических языков произведений, начиналось с хроник, развития законодательных актов и т.д. При этом важно заметить, что становление и большинства поэтических жанров, и древнеанглийский здесь не является исключением. Характерными чертами древнеанглийской поэзии были аллитерация, наличие сложных рода слов, архаизмов, украшательных Возможно, синонимов, также, что определенного поэтической лексики.

древнеанглийская поэзия была представлена различными жанрами, с исчезновением которых исчезли и отличающие их языковые признаки. Хотя выделение различных поэтических жанров в эту эпоху не представляется столь существенным, поскольку следует основная отметить, жанрово-стилистическая что бурное развитие дифференциация проходила по линии поэзия / проза. Применительно к прозаическим переводам поэтических жанров по сравнению с древнеанглийской прозой, а также отсутствие единой литературной нормы существенно осложняли практику прозаического перевода. С другой стороны, если поэзия, возникшая задолго до появления письменной традиции, основанная большей частью на удобстве запоминания (с чем и связана ее основная характерная черта – аллитерация), развивалась в устной речи, то перевод прозаических текстов, появившийся у большинства народов с принятием обусловленный вначале необходимостью христианства и религиозных переводов сочинений, мог существовать только в письменной речи и в условиях отсутствия литературной нормы мог являться стимулом нормирования письменного языка. С этой точки зрения переводческая школа короля Альфреда оказала огромное влияние на развитие литературного языка и культуры Древней Англии. Как известно, языком школы короля Альфреда был уэссекский диалект, на основе которого сформировалось наддиалектное литературное койне. Большинство исследователей единодушно во мнении, что именно уэссекский диалект и был равен древнеанглийскому литературному языку, хотя нам представляется более точным утверждение В. Н. Ярцевой о том, что литературный язык Англии IX века имел в своей основе уэссекский диалект, но не был равен ему. Сразу оговоримся, что документально нельзя подтвердить ни одно утверждение, ни другое, так как современная филология не располагает образцами живой речи носителей уэссекского диалекта того периода, чтобы судить о различии устного и письменного языка. Однако даже письменные источники, составленные на данном диалекте, содержат много инодиалектизмов, так что весьма вероятно, что именно смешанный характер языка литературы Уэссекса способствовал развитию на его основе общедиалектного койне. При этом, безусловно, важную роль сыграло наличие на уэссекском диалекте обширной оригинальной литературы, самого известного на тот период кружка переводчиков при дворе короля Альфреда, развитой традиции в центрах писцов. Вполне естественно, что через перевод с латинского именно этот диалект пополнялся новыми понятиями, заимствованиями, семантическими кальками, все это развивало его и также способствовало формированию литературного койне. Хотя оценивать литературный язык Англии IX века с точки зрения современных критериев невозможно, так как тот язык не являлся еще общенациональным, поскольку и сама нация находилась в процессе формирования в древнеанглийский период. Однако нам кажется вполне правомерным утверждение о том, что в IX – X веках в Англии существовал не просто язык литературных памятников, но литературный язык с различными жанрами и стилями, который использовался во многих сферах письменной коммуникации. В этом вопросе нельзя не согласиться с анализом В. Н. Ярцевой, который “сводится к признанию существования в древнеанглийский период (точнее – в IX – X вв.) литературного языка, доказательство чего мы видим: 1. в общности основных языковых показателей для всех жанров древнеанглийских памятников;

2. в употреблении этого же типа языка в переводах с латинского;

3. в существовании традиции в центрах культуры и письменности;

4. в органическом слиянии многих разнодиалектных по происхождению форм в памятниках письменности, отражающих то, что можно назвать обычным, а не “высоким” стилем языка” [Ярцева, 1985. с. 32]. Как показывает приведенное выше заключение, анализ языка переводов с латинского выступает одним из первоочередных критериев оценки состояния языка на данный период, так как на стадии отсутствия единой литературной нормы, а также расцвета поэзии при слабом развитии литературы в прозе перевод с латинского являлся одним из средств нормирования письменного языка. Норманнское завоевание (1066 г.) условно отделяет древнеанглийский период от среднеанглийского, однако данное историческое событие, будучи фактором внелингвистическим, оказало огромное влияние на языковую ситуацию в Англии последующих веков. Лингвистическим следствием Норманнского завоевания стало утверждение франко-английской диглоссии в стране, когда французский язык стал употребляться в государственной и правовой сферах. Это существенно повлияло на положение латинского языка и его роль в английском обществе, так как приток французской лексики ослабил, по выражению О. Есперсена, естественное сопротивление английского языка иноязычному влиянию и тем самым облегчил проникновение всех других заимствований [Секирин, 1964]. Отличительной чертой процесса заимствования в среднеанглийский период стало проникновение латинизмов в язык двумя путями: непосредственно из латинских источников или через французский язык, что объясняет появление значительного количества этимологических дублетов в этот период. Вопрос о заимствованиях представляет интерес для данного исследования, так как латинские слова могли войти в состав языка, в том числе и через письменную речь, немалую часть которой составляли переводы. Наглядный пример привнесения заимствований в язык через переводы с латинского представляет сравнение оригинальных произведений и переводов, выполненных одним и тем же автором. Знаменитый представитель среднеанглийского периода, великий поэт Джеффри Чосер (1340 – 1400) своими оригинальными произведениями внес существенный вклад в развитие английского литературного языка. Одной из главных заслуг Чосера является его преданность и любовь к родному языку и, как следствие, создание на нем бессмертных произведений национальной литературы, в то время как большинство современных ему поэтов в эпоху господства французского и латинского языков во многих культурных сферах считали английский язык недостойным выражения возвышенных понятий и чувств. Хотя следует признать, что в результате Норманнского завоевания и подчиненного положения английского языка последний был действительно обеднен средствами выражения абстрактных понятий и обобщений, что создавало определенные трудности для поэтического творчества. Сам Джеффри Чосер прекрасно осознавал это и выражал сожаления еще в ранних своих поэмах. Тем не менее, в последние годы своей жизни в правление короля Генриха IV он ввел понятие “King’s English” (королевский английский), желая тем самым упрочить позиции национального языка, освободив его от излишних иноязычных элементов, которыми злоупотреблял предыдущий король Ричард II. Как показывают данные сравнительных исследований творчества великого английского поэта и его современников Виклифа, Гауэра, Лидгейта, Чосер сознательно отказывался от латинизмов в своих произведениях, но при переводе это ему не всегда удавалось [Mersand, 1939. с. 45-53]. “Невозможно переоценить значение переводов различного рода для английской прозы. Чосеру было тесно в колее чужих мыслей, но сложное для перевода “Об утешении философией” Боэция показало его собственные затруднения с философскими терминами, большинство из которых ему пришлось заимствовать” [Partridge, 1969. с. 83 – перевод наш К.Т.]. Различие словарного состава оригинальных и переводных работ ясно выступает в трудах Вильяма Кэкстона (1422 – 1491), английского первопечатника и переводчика-просветителя, деятельность которого как бы завершает среднеанглийский период развития языка. По наблюдению ряда исследователей, собственный стиль В. Кэкстона отличается простотой и незамысловатостью, в то время как в его переводных работах много заимствований из латыни, неологизмов, либо недавно вошедших в язык, либо впервые введенных самим переводчиком [Семенец, Панасьев, 1989;

Ярцева, 1985]. “Остается открытым вопрос: почему Кэкстон это делал? Потому, что не было подходящих слов в английском языке того времени, или, как думают некоторые филологи, потому, что Кэкстон торопился скорее перевести и издать произведение и не думал о его филологической обработке. Могут быть обе причины. Ясно все же, что если бы понятия, выраженные в переводимом тексте, имели бы устойчивые употребительные слова, передающие их в английском языке, т.е. сразу приходили на ум переводчику, то проблема перенесения слова из языка подлинника не могла бы возникнуть” [Ярцева, 1985. с. 146-147]. Итак, при несомненно большом влиянии латинского языка на английскую лексику переводы сыграли важную роль в пополнении словарного состава заимствованиями из латыни, что в свою очередь способствовало обогащению и дальнейшему развитию национального литературного языка. Однако влияние переводов с латинского не ограничивалось лишь пополнением определенных лексических сфер, но что особенно важно распространялось среднеанглийского также языка. на развитие синтаксических конструкций выделяют Здесь многие исследователи следующие элементы английской грамматики, которые могли возникнуть благодаря влиянию латыни: конструкции Complex Object (Accusativus cum Infinitivo) u Complex Subject (Nominativus cum Infinitivo), абсолютная причастная конструкция времен (Ablativus (Consecutio Absolutus), Temporum), соблюдение употребление последовательности настоящего исторического (Praesens Historicum) и т.д. Несмотря на распространенность мнения о появлении подобных конструкций в языке под влиянием латинского, мы все же склонны разделить подход В. Н. Ярцевой и некоторых других исследователей к синтаксической структуре, как более “непроницаемой” для иноязычных влияний, чем лексика. Вероятно, что тенденции к развитию подобных конструкций зародились в глубокой древности, а влияние переводов с латинского лишь ускорило их развертывание, так как в текстах переводов того времени данные грамматические факты действительно были более частотны, чем в оригинальных произведениях. Иными словами, если бы данные латинские конструкции были бы абсолютно чужды языку перевода, то они едва ли бы смогли задержаться в нем, соответственно адаптация их к грамматическому строю английского языка свидетельствует о том, что они не вступали в противоречие с внутренними тенденциями развития синтаксиса ПЯ. Таким образом, в среднеанглийский период переводы с латинского выступали как средство обогащения словарного состава ПЯ заимствованиями и семантическими кальками, а также как своеобразный “ускоритель” процесса развертывания синтаксических конструкций. Указывая на пополнение словаря и развитие грамматического строя языка под влиянием переводов, не следует забывать, что данные процессы имели место благодаря необходимости сопоставления средств двух языков при переводе в поисках наиболее эквивалентных путей выражения, что является неотъемлемой частью любого процесса перевода. Результатом подобного сопоставительного анализа на ранних этапах развития ПЯ, как правило, являлось заимствование или калькирование слова, а иногда и целой конструкции в виду отсутствия адекватного соответствия в воспринимающем языке. Однако такое положение ПЯ не было постоянным, что подтверждают определенные периоды интенсивного заимствования, словно волнами накатывавшиеся на историю английского литературного языка.2 В последствии данная заимствованная лексика или более частотное употребление конкретных синтаксических конструкций становились принадлежностью определенного стиля литературного языка. И здесь нельзя не отметить роль переводов с латинского в развитии стилевой Подобные периоды более интенсивного заимствования в процессе языковых контактов были характерны для разных языков и связаны как с историческими фактами (завоевания, вторжения, распад государств и т.д.), так и с оживлением переводческой деятельности. Ср., например, волны дифференциации ПЯ. Подтверждением этого является, к примеру, употребление парных синонимов в английском языке, возникшее в среднеанглийский период в переводах с латинского для раскрытия значения вновь заимствованного слова при помощи его синонима из исконного языка или уже ассимилированного заимствования. “То, что подобные парные синонимы были вызваны стремлением истолковать наилучшим образом содержание подлинника, доказывается тем обстоятельством, что этот прием применялся при переводе и без непосредственного заимствования нового слова. При переводе латинского текста “Polichronicon” Тревиза (1387 г.) передает лат. morem “по обычаю” как usage and manere, лат. lingua “язык” как language and tonge, лат. ex commixtione “в смешении” как comyxtioun and mellynge. Нетрудно видеть, что только в последнем случае взято и латинское слово, в остальных на первый план выступает именно прием перевода парными синонимами. Следовательно, новым для языка является не только появление конкретного фразеологизма, состоящего из двух слов, но и образование самого структурного типа парных синонимов” [Ярцева, 1985. с. 124-125]. Употребление парных синонимов активно использовал В. Кэкстон в своих как переводных, так и оригинальных работах. В ранненовоанглийский период манера “парности” синонимов стала еще более распространенной, а в произведениях Диккенса это выступает уже чисто как стилистический прием. Аналогично развивалось употребление пространного перефразирования как манеры повествования. Здесь следует особо отметить влияние переводов с латинского не только на формирование отдельных приемов, но и на развитие жанрово-стилистической дифференциации языка в целом. По заключению многих исследователей, тяжеловесный или, наоборот, небрежный стиль некоторых писателей ранненовоанглийского периода начинает отличаться обработанностью и легкостью в их переводных работах, что подсказывает мысль о том, что персидских, греческих, латинских, арабских, тюркских заимствований в некоторых арамейских языках;

приток арабской лексики в берберо-ливийские языки в X – XI вв. [Heath, 1994].

образцы ясного и отточенного прозаического стиля латинских подлинников могли указать тот путь, по которому следовал переводчик [Семенец, Панасьев, 1989]. В новоанглийский период наметилась еще одна тенденция воздействия переводов с латинского на развитие литературного английского языка, когда в процессе перевода заимствовалось не само слово, а новое значение ранее заимствованного слова. Это можно проиллюстрировать на примере из перевода сочинения Цезаря “Записки о гражданской войне”, выполненного Клементом Эдмундесом в 1609 году: NE: Money was required from Municipal townes. (Edmundes, 20) L: … pecunia a municipiis exiguntur. (Caesar, 12) Прилагательное “municipal” уже существовало в английском, но в другом значении: “1) pertaining to the internal affairs of a state as distinguished from its foreign relations /1540/;

2) pertaining to the local self-government or corporate government of a city or town /1600/” (OED). А как римскую реалию в значении “of or pertaining to a municipium, provincial” (OED) с пометкой “Roman Hist” словарь фиксирует его в источнике от 1618 года. Другой пример из области религиозной лексики, обнаруженный в переводе труда Кальвина “Основание христианской религии”, выполненном Томасом Нортоном в 1578 году: NE: But as the experience teacheth that God hath sowen seed of religion… (Norton, 7) L: … semen … inditum esse experientia testatur. (Calvin, 4) Слово “experience” уже давно было известно англичанам XVI века в нескольких значениях: “1) the action of putting to test, trial /1388/;

2) proof by actual trial, practical demonstration /1391/;

3) the actual observation of facts or events, considered as a source of knowledge /1377/” (OED). В переводе оно заимствует значение религиозного термина: “in religious use: a state of mind or feeling part of inner life” (OED). В словаре же данное значение впервые зафиксировано намного позже, в 1674 г. Как показывают приведенные выше примеры, переводы с латинского, выполненные в новоанглийский период, пополняли язык не столько собственно заимствованиями, но расширением семантики уже имевшихся в языке слов. Таким образом, важной особенностью переводов с латинского в эпоху формирования и развития английского национального литературного языка было обширное влияние, которые данные переводы оказывали на становление различных аспектов ПЯ. В древнеанглийский период перевод античных латинских авторов способствовал:

- нормированию письменной речи;

- формированию на базе уэссекского диалекта наддиалектного литературного койне;

- развитию прозаических жанров древнеанглийской литературы. В среднеанглийский период переводы стали служить источником проникновения в язык собственно заимствований и семантических калек, для толкования которых переводчики начали употреблять синонимы исконно германского происхождения или пространное перефразирование, что впоследствии переросло в определенные стилистические приемы, характерные для английской прозы. Не менее важным было влияние переводов с латинского в области синтаксиса в этот период, где перевод выступил в роли своеобразного “ускорителя” заложенных в языке тенденций развития грамматического строя. В новоанглийский период влияние переводов по-прежнему распространяется на развитие жанровостилистической дифференциации языка, а также на пополнение словаря, которое теперь уже осуществляется в основном за счет расширения семантики заимствованных ранее слов. Как следует из сказанного, на всех этапах становления и развития национального литературного языка переводы с латинского оказывали самое разностороннее влияние на формирование различных аспектов английской речи. Однако важно отметить, что вышеуказанное воздействие переводов на язык было бы невозможно без того особого положения, которое занимала латынь в английском обществе на протяжении столетий. Во-первых, латинский был языком церкви, и это сразу обеспечило ему главенствующее привилегированное положение в религиозном сознании средневековья. “Как в прежние времена военную, так теперь Рим удерживал религиозную империю в Европе, но его деспотизм со всеми отрицательными сторонами был все же единственным связующим звеном среди многих народов и единственным средством распространения, как впрочем, и сохранения цивилизации. Его факел, возможно, испускал копоть вместе с тем светом, который он нес повсюду;

его пламя, возможно, не было ослепительно ясным;

но все же без него мир, вероятно, оставался бы долгие годы в кромешной тьме. Если бы Рим не был столь деспотичным в своей вере, его влияние стало бы, без сомнения, менее действенным;

религия Рима была, по существу, цивилизованным завоевателем, который покорил варварские народы и дал им в обмен на первобытную свободу благодать мира и просвещения” [Soane, 1969. c. 427 – 428 – перевод наш К.Т.]. Здесь следует особенно подчеркнуть, что, несмотря на то, что уровень образованности в целом и знание латыни в частности не всегда были высоки в Англии, роль латинского как языка церкви обеспечивала ему тот идеологический авторитет, который отчасти определял влияние переводов с латинского на развитие ПЯ. Данный фактор, несомненно, оказывал воздействие на отношение и установку переводчика, что в свою очередь сказывалось на конечном тексте. Помимо религиозного авторитета латинский язык обрел привилегированное положение и в светских кругах, как принадлежащий более развитой культуре античного мира. Как известно, на ранних этапах своего развития английское общество заимствовало не только слова, но и сами понятия. Такое огромное различие культуры античности и новых, в недалеком прошлом варварских народов становилось особенно выпуклым в процессе перевода, когда сопоставление двух языков переводчиком выявляло не только расхождения в средствах выражения двух языков, но и лакуны в знаниях, истории и опыте воспринимающей культуры. Благодаря превосходству той культуры, частью которой она являлась, латынь выступала как язык науки, а также философской и дидактической литературы. Эпоха Возрождения еще более возвысила положение латыни в английском обществе и еще раз указала на значение латинского не только как языка церкви, но как неотъемлемой части богатого античного наследия. Известно, что на протяжении столетий все научные и философские диспуты велись на латинском языке. Данный факт, а также обилие переводной литературы в разных областях науки и само латинское происхождение большей части терминологической лексики в этой сфере ясно показывают тот научный авторитет, каким обладала латынь в Англии. В добавлении к этому следует отметить, что латинский язык обладал также лингвистическим авторитетом, что особенно проявилось в новоанглийский период в эпоху нормализации 1660 – 1800 гг. Именно в это время, когда окончательно оформившаяся как единое целое нация имела общенациональный литературный язык, возникло само понятие литературной нормы, и как следствие появилась проблема ее оценки. Здесь наметились две основные тенденции: одна исходила из позиций метафизики и логики о том, что язык должен быть нормирован согласно схеме универсальной латинской грамматики;

другая настаивала на том, что любой живой язык, даже обработанный, представляет собой комплексное сочетание различных людских привычек к употреблению языка, социальной и исторической вариативности. Сторонники данной тенденции призывали к установлению литературной нормы на основе изучения узуса. Однако для нашего исследования важно само появление первой тенденции выработки литературной нормы, так как это служит доказательством того лингвистического авторитета, каким обладала латынь через тысячу лет после заката античности. “Следует помнить, что, начиная с “Грамматики” Эльфрика, написанной им для древнеанглийского языка, и дальше в течение всего средневековья образцом считались латинские грамматики Присциана, а преподавание самого латинского языка в школе тем более укрепляло престиж латинской грамматической схемы. Борьба английских грамматистов с этой схемой во многом определила пути развития и становления литературных норм для английского языка в XVI - XVII веках” [Ярцева, 1985. с. 147]. Важно отметить, что ни один другой язык не играл такой роли в жизни английского общества, как латинский. Даже французский после Норманнского завоевания занимал более ограниченные сферы функционирования, так как в течение почти 100 лет после 1066 г. письменный латинский, а не французский стал вытеснять английский, доказательства чего мы видим в том, что большинство законов, хартий, завещаний и других документов либо составлялось на латинском, либо переводилось на него. Лишь после XIII века французский стал также выступать как язык официальных документов. Что касается других языков, то надо указать, что отдельные переводы выполнялись и с греческого, и с арабского (например, еще Беда Достопочтенный /679 - 735/ переводил с греческого толкования отдельных книг Священного Писания;

в XII веке некий Аделярд из Баты переводил с арабского астрономические и математические трактаты, а клирик Роббер де Ретин в то же время перевел Коран на латынь), но такие переводы носили спорадичный нерегулярный характер и, безусловно, не могли претендовать на то уникальное положение, какое занимала латынь [Семенец, Панасьев, 1989]. Итак, в английском языковом сознании латинский язык обладал религиозным, научным и лингвистическим авторитетом, что во многом обеспечило то влияние, какое переводы латинских подлинников оказывали на развитие национального литературного языка на протяжении всей его истории. Рассмотрев подробно особую значимость латыни в Англии, а также взаимодействие латинского и английского языков в ходе развития последнего, необходимо остановиться на отношении к самому переводу и переводческой деятельности на разных этапах, так как достаточно очевидно, что большинство переводов осуществлялось именно с латинского языка. Невозможно говорить о теории перевода в донациональную эпоху, Средние века или даже в новоанглийский период. Из истории языка и литературы до нас дошли лишь отдельные высказывания о переводе таких выдающихся деятелей, как король Альфред, Чосер, Кэкстон и др. Иногда эти размышления о переводе представляют собой целые программные прологи, но все же они не обнаруживают в себе единого систематического подхода и должного уровня анализа для развития в теорию перевода. Однако исследования переводов ранних периодов показывают, что особенно в Средние века существовали две основные традиции, которые условно называют “цицеронова” и “иеронимова” [Ellis, 1989]. Марк Туллий Цицерон, блестящий римский оратор, изложил свои взгляды на перевод в сочинении “О лучшем роде ораторов”, где автор сообщает, что взял на себя труд перевести наиболее известные речи двух различных между собой, но весьма выдающихся греческих ораторов – Эсхина и Демосфена. При этом Цицерон говорит, что в процессе перевода действовал не как переводчик, но как оратор: “Ea igitur omnia sententiis iisdem, et earum formis, tamquam figuris, verbis ad nostram consuetudinem aptis: in quibus non verbum pro verbo necesse habui reddere, sed genus omnium verborum vimque servavi. Non enim ea me annumerare lectori putavi oportere, sed tamquam appendere.” /…(переводил) теми же высказываниями и их формами, словно фигурами, словами, привычными к нашему употреблению, в которых я не имел необходимости передавать слово в слово, но сохранил род всех слов и силу. Ведь я полагал, что я должен не отсчитывать их читателю, но как бы отвешивать/ [Cicero, 1814. с. 375 – перевод наш К.Т.]. Традиционно принято приводить данное высказывание Цицерона для иллюстрации его позиции отказа от буквализма, с чем нельзя не согласиться. Однако, говоря о традиции перевода, для нас больший интерес представляет та часть его высказывания, где он противопоставил оратора переводчику, как обладающего бльшим мастерством и знанием в переводческой деятельности;

это означает, что только хороший переводчик может называться оратором. И здесь интересно показать, как Цицерон понимал роль и задачу оратора, а следовательно, и задачу переводчика: “и будут называться все ораторы, как живописцы сейчас называются, даже плохие: не родами между собой, но способностями отличаются” [там же. – перевод наш К.Т.]. Сравнивая ораторов, а значит, и хороших переводчиков, с живописцами, Цицерон стремится подчеркнуть творческий характер деятельности в обоих случаях. Не отрицая творческого подхода и там, и там, заметим, что художник обычно изображает свое видение, оратор выражает свою идею, в то время как переводчик должен исходить из текста оригинала и стремиться адекватно изложить его на ПЯ. Из этого несложно сделать вывод о том, что Цицерон рассматривал перевод как творческое соперничество переводчика-оратора с автором оригинала [Ellis, 1989]. Отсюда в Средние века цицеронова традиция в переводе подразумевала стремление некоторых переводчиков переделать оригинал, украсить его в соответствии с эстетическими воззрениями своей эпохи. Иероним Стридонский (348 – 420), выдающийся эрудит своего времени, получил блестящее классическое образование в Риме, имел церковный сан и прославился своими переводами на латынь Нового Завета, который он частично перевел, а частью отредактировал, и Ветхого Завета, который он заново перевел полностью с древнееврейского. После смерти он был канонизирован церковью, и его перевод Евангелия до сих пор используется на литургии там, где богослужение ведется по-латински. Как видно из сказанного, по сравнению с Цицероном и его языческим мировоззрением Иероним был носителем христианской философии, из чего и исходило его отношение к переводческой деятельности, как к смиренной передаче божественной мудрости. В понимании Иеронима и отцов церкви роль перевода заключалась в указании на ту высшую Истину, которая стояла за текстами, как оригинала, так и перевода. Отсюда, следуя иеронимовой традиции в переводе, многие переводчики Средних веков рассматривали себя лишь как смиренных писцов. Однако не следует сводить разницу между этими двумя традициями перевода к противопоставлению вольного и буквального переводов.3 На самом деле Цицерон не проповедовал вольность в обращении с оригиналом, но по его собственному утверждению, переводил “теми же высказываниями и их формами, словно фигурами” (см. выше). В свою очередь Иероним считал буквализм в переводе серьезным недостатком и открыто разделял позицию Цицерона, что переводить надо “не по счету, но как бы по весу”. В своих “Письмах к Памахию о лучшем способе перевода” он писал: “Я не только сознаюсь, но и заявляю во всеуслышание, что при переводе с греческого, исключая Священное Писание, где и самый порядок слов есть тайна, я передаю не слово словом, а мысль мыслью. И в этом я имею наставником Туллия… Не время теперь говорить, сколько он в них опустил, сколько добавил, сколько изменил, чтобы своеобразие чужого языка выразить через своеобразие своего. Для меня довольно авторитета самого переводчика…” [цит. по: Семенец, Панасьев, 1989. с. 88]. Итак, по существу различие между цицероновой и иеронимовой традициями заключалось в философском воззрении на процесс перевода, которое уходило своими корнями в языческое и христианское мировоззрения. Цицерон исходил из положения риторики, где слову отводилась большая роль в воздействии на слушателя, а, следовательно, переводчик-оратор мог соперничать с автором в выборе средств языкового выражения. В мировоззрении Иеронима на слушателя должна была воздействовать божественная мудрость, а, следовательно, переводчик должен был точно и привычно для читателя изложить текст, чтобы не препятствовать созерцанию Истины. Очевидно, что данные две традиции перевода, берущие свое начало одна – от лучшего ритора и По вопросу указанных оценочных терминов мы разделяем точку зрения И.И. Чироновой о наличии корреляции между “буквальным и вольным методами перевода, с одной стороны, и основными переводческими стратегиями – поэлементным переводом и трансформацией – с другой”, в результате чего “теряет логическое основание противопоставление этих методов как абсолютных и взаимоисключающих друг друга, поскольку они соответствуют двум нейтральным оратора античного мира, другая – от канонизированного церковью священнослужителя и переводчика-эрудита, определили специфику не только ряда переводов конкретных эпох, но и способствовали росту авторитета и значимости переводов с латинского в сознании английского общества. Однако есть еще один аспект, без которого, с нашей точки зрения, невозможно до конца понять специфику переводов античных авторов. Говоря о переводах с латинского в древне-, средне- и ранненовоанглийский периоды, следует помнить, что это была не просто иная традиция, манера перевода, но и принципиально другое отношение к переводческой деятельности в отличие от более позднего времени. Известно, что на ранних исторических этапах письменный перевод не являлся ни профессией, ни постоянным источником дохода;

он был скорее необходимостью, порождаемой чаще основным родом занятий. Как следствие этого, переводчики естественно не имели ни специальной подготовки в этой области, ни образцов или моделей перевода. Все эти факторы уже ставят переводы ранних этапов на иной уровень, едва ли сопоставимый с современным. Но важно то, что сам акцент как бы ставился не на процесс перевода и его результат, но скорее на личность переводчика, которая в условиях отсутствия единых языковых и переводческих норм должна была внести свое начало, проложить свой путь и тем самым оставить свой неповторимый след в истории языка и культуры. Поэтому любое исследование переводов ранних эпох должно обязательно учитывать этот главный гуманистический аспект. “В то время как исследователи наших дней с большей готовностью рассуждают о переводческой деятельности или переводе, инстинктивно помещая современное переводоведение в систему координат объективных процессов и результатов, исследования средневековых переводов определенно полны живых людей: принцев в лингвистическим процедурам, по отношению к которым не могут быть использованы оценочные критерии” [указ. работа. с. 153].

изгнании, придворных поэтов, предателей, ожидающих казни, многочисленных монахов и священнослужителей, не столь многочисленных монахинь, таинственных отшельников и многих других переводчиков, которые остаются личностями в истории, даже если их имена неизвестны” [Pym, 1996. с. 89-90. – перевод наш К.Т.].

2.2. Лингвокультурные особенности латинского оригинала Боэция “Об утешении философией” Сочинение Боэция “Об утешении философией” было взято нами потому, что, во-первых, этот оригинал является в своем роде уникальным по количеству переводов, выполненных с него в течение 1000 лет после его создания. Как известно, в Средние века произведение Боэция переводили: на древневерхненемецкий – Ноткер и на средневерхненемецкий – Петер фон Кастль;

на французский – Жанн де Мен, Пьер де Пари, Фре Рено и два неизвестных автора;

на итальянский – Альберте дела Пьяджентина и др.;

на греческий – Максим Планид;

на испанский – Фра Антонио Гинебреда. На русский язык сочинение Боэция (или Боэтия, как транслитерировал русский переводчик) было переведено уже в Новое время, а именно в 1794 г., учителем Закона иеромонахом Феофилактом (Русановым) для Корпуса Чужестранных Единоверцев в Санкт-Петербурге. История английского языка сохранила для нас переводы, выполненные в IX веке королем Альфредом, в XIV веке Чосером, в XV веке Уолтоном, в XVI веке Колвилем и королевой Елизаветой I. Помимо этого история языка сохранила факты создания других переводов этого же произведения, которые не дошли до наших дней. Самый последний из английских переводов с латинского оригинала был выполнен в США в 1943 г. Итак, труд Боэция “Об утешении философией” представляет значительный интерес как одно из немногих сочинений, с которого выполнено большое количество переводов на протяжении всей истории английского языка, и, как следствие, это дает чрезвычайно богатый материал для развития диахронного подхода в теории перевода. Во-вторых, данный оригинал входит в выбранную нами для исследования прозаическим группу (хотя текстов, с а именно является нерелигиозным вставками) отдельными поэтическими художественным произведением, так как, как указывалось выше, перевод религиозных и поэтических текстов характеризуется рядом особенностей, выделяющих эти тексты в отдельные группы. И, наконец, в-третьих, хотя оригинал и был написан в переходный период от античности к средневековью, язык этого сочинения все же представляет собой блестящий образец скорее классической, чем средневековой латыни, при чем это можно сказать не только о языке и стиле, но и о тематике и общей идейной направленности произведения. Как и за счет чего сочинению Боэция “Об утешении философией” удалось сбалансировать на повороте истории от одной эпохи к другой и удовлетворять интересы диаметрально различных народов и культур, мы постараемся показать в процессе нашего исследования. Мы начнем изучение с рассмотрения данного оригинала и ситуации его создания, чтобы попытаться раскрыть коммуникативную интенцию автора, заданный им коммуникативный эффект своего текста и его установку на получателя с учетом культуры ИЯ. Все это необходимо нам для того, чтобы проследить, как преломлялись данные прагматические факторы при переводе в разные эпохи под влиянием прагматики перевода. Кроме этого мы постараемся выделить те лингвистические и экстралингвистические моменты в тексте оригинала, которые могли представлять потенциальную трудность при переводе на английский язык в связи с особенностями мировоззрения и культуры античного мира. Аниций Манлий Северин Боэций (475 – 525) по общему признанию был справедливо назван “последним римлянином”, которого знаменитые классики эпохи расцвета Римской империи признали бы за своего современника. Родился он, как предполагают, в Риме или его окрестностях в знатной семье Флавия Манлия Боэция, который в 487 году стал консулом, но, вероятно, вскоре после этого скончался, так как сам Боэций был передан на воспитание в другую знатную семью Квинта Аврелия Меммия Симмаха. Среди знаменитых предков этого рода был дед Аврелия, тоже Симмах, который в середине IV века открыто противостоял императору, настаивая на восстановлении алтаря богини победы в Риме. Здесь интересен не столько сам факт, сколько то, что он символизировал твердую уверенность в превосходстве идеалов и ценностей Римской империи, которые культивировались в роде Симмахов и в последующих поколениях. Боэций глубоко уважал и почитал принявшую его семью и, как показывают его сочинения, разделял ее взгляды. Впоследствии он женился на дочери Аврелия Симмаха Рустициане и имел двух сыновей Аниция Манлия Северина Боэция и Квинта Аврелия Меммия Симмаха. Предполагают, что он долгое время учился в Афинах, хотя достоверных данных на этот счет нет. Однако всем известно, что он прекрасно владел греческим языком и был глубоко увлечен греческой литературой. В правление императора Теодорика, короля остроготтов, Боэций был избран консулом в 510 году. Сам император уважал и благоволил ему и даже имел Боэция своим близким другом. У своих современников он также был в большом почете как большой эрудит и, безусловно, талантливый человек. К примеру, огромный авторитет средневековья и даже Нового времени, автор латинской грамматики Присциан отзывался о Боэции, как о достигшем самых высот порядочности и образованности. Как известно, Боэций был не только хорошим консулом и отличным знатоком греческого языка и культуры, но и обладал глубокими познаниями во многих, совершенно различных областях науки. Так, император поручал ему наладить чеканку монет. Затем во время посещения Рима Гунибальдом, королем бургундов, Теодорик привел своего гостя к Боэцию, который продемонстрировал им созданные своими руками различные механизмы и среди них солнечные и водяные часы. Иностранный монарх был настолько поражен, что Теодорик приказал Боэцию изготовить точные копии их и отправить Гунибальду в качестве подарка. И, наконец, по просьбе другого монарха, короля франков, Кловия Боэций выбирал музыканта, способного петь и играть на лире. Из всех этих фактов несложно сделать вывод, что Боэций был высочайшим эрудитом своего времени, олицетворявшим собой все достижения античности, что снискало огромный интерес к его личности и его работам в эпоху Возрождения, а затем Просвещения. Будучи приверженцем философии Платона и Аристотеля и стремясь по возможности объединить их, Боэций поставил себе целью в течение жизни перевести с греческого на латынь все работы Аристотеля и все диалоги Платона, так как он полагал, что доступность трудов двух великих философов для современников поможет возродить былой дух и славу соотечественников. Это еще раз подтверждает, что в основе мировоззрения Боэция лежали идеалы Римской республики, перекликавшиеся с идеями Платона о государстве, о свободном выборе и правах личности. Хотя Боэций так и не успел осуществить до конца поставленную перед собой задачу, его переводы трудов Аристотеля служили одним из основных источников знаний по философии в Средние века. По признанию самого Боэция, самым счастливым годом его жизни был 522-й, когда оба его сына, хотя еще очень молодые, одновременно были избраны консулами. В сочинении “Об утешении философией” он с упоением вспоминает тот день, когда толпа сенаторов под общее ликование народа провожала обоих его сыновей от дома до здания сената. Однако вскоре после этого наступил переломный момент в судьбе Боэция: по ложному навету он был обвинен в государственной измене, лишен положения и имущества, сослан, а затем заключен в тюрьму и казнен. Не остается сомнений в том, что обвинение действительно было ложным, основанным по большей части на зависти к заслугам и славе Боэция, но стечение обстоятельств в совокупности с убеждениями самого “последнего римлянина” привели к столь трагическому исходу. В последние годы правления императора Теодорика против Боэция выступили три обвинителя, которые в недалеком прошлом сами были уличены во взяточничестве и злоупотреблении своим служебным положением. Они оклеветали Боэция, утверждая, что он участвовал в заговоре против Теодорика, стремился сохранить целостность Сената, чтобы сделать из Римского государства свободную республику, и что для осуществления этого он вступил в переписку с византийским императором Юстинианом. Именно последний фактор способствовал укреплению подозрений Теодорика, так как Византия была ортодоксальной монархией, а Теодорик был арианином и поэтому опасался предательства со стороны своих ортодоксальных подданных. Боэций открыто отрицал наличие какого-либо заговора с его участием, а письма к Юстиниану назвал подделкой, что, судя по всему, было действительно так. Однако он не стал отрицать, что выступал за единство Сената и всегда мечтал о возрождении былых прав и свобод в Римском государстве, хотя прекрасно понимал, что при сложившихся исторических условиях это было невозможно. Может быть, такое принятие Боэцием одного пункта доноса на него и решило его судьбу, хотя невиновность его была очевидна. По приказу Теодорика он был осужден и сослан в Падую, где был заключен в тюрьму. Именно во время своего заключения, за полгода до смерти Боэций написал свое знаменитое сочинение “Об утешении философией”. В 525-м году император приказал казнить Боэция, а затем и его тестя Симмаха. Вскоре после этого скончался сам Теодорик, и, как свидетельствуют его современники, перед смертью император сильно мучился совестью и раскаивался в гибели невинных, верных ему людей. Однако история личности Боэция на этом не заканчивается. Два или три века спустя религиозное сознание Средних веков стало рассматривать кончину Боэция как мученичество за веру. Этому способствовал еще и тот факт, что в этот период было распространено несколько трактатов религиозного содержания, авторство которых некоторые исследователи относят к личности Боэция, хотя данный факт до сих пор является спорным. Как косвенное подтверждение авторства Боэция была предложена биография “последнего римлянина”, написанная его современником и видным государственным деятелем того периода Кассиодором. Обнаруженная в середине XIX века эта биография сообщала, что семья, где родился Боэций, была христианской уже около 100 лет к тому времени, и это было воспринято как некое доказательство христианской позиции самого автора. Не стоит сомневаться в том, что, будучи разносторонне образованным человеком, Боэций, конечно, был прекрасно знаком с христианскими догматами, что, с другой стороны, отнюдь не доказывает наличие или отсутствие его личной веры. Трактат о единстве Троицы был отнесен к его имени не случайно: ведь, как известно, Арий и его последователи на основании законов человеческой логики ставили под сомнение вечность и нераздельность Божественной Троицы, что и составило сущность арианской ереси, и, следовательно, Боэций, как полагали, не только своей мученической кончиной, но и своими трактатами отстаивал истинную веру. Нередки стали и его жизнеописания, где авторы подробно описывали те мучения, которыми подвергся Боэций перед смертью. Некоторые даже утверждали, что у него была жена-христианка по имени Элпис, которая сочиняла церковные гимны, что, конечно, лишено всякого основания. Но для религиозного мировоззрения средневековья казалось совершенно очевидным то, что Аниций Манлий Северин Боэций невинно пострадал от руки еретика-арианина, исповедуя истинную веру. Стали быстро появляться рассказы о чудесах, совершенных им после смерти и, наконец, Боэций был канонизирован церковью под именем святого Северина. Та башня в Падуе, где он находился в заточении, стала священным местом. А в 996 году папа Отто III распорядился перенести мощи святого Северина из мест захоронения в церковь святого Августина в великолепную мраморную гробницу, на которой впоследствии папа Сильвестр II составил подобающую надпись. Итак, как видно из приведенных фактов, церковный авторитет Боэция в религиозном сознании средневековья был совершенно очевиден. Скорее же всего, как нам кажется, Аниций Манлий Северин Боэций отнюдь не был ревностным христианином, что доказывает хотя бы тот факт, что сочинение “Об утешении философией”, в авторстве которого никто не сомневается, написанное за полгода до казни, не содержит упоминания о Христе или даже намека на ни одного христианство вообще, но, напротив, наполнено языческими образами. Что же касается упомянутых выше христианских трактатов, то, если даже и признавать их авторство за Боэцием, это опять-таки не доказывает его личной веры. Как известно, конец V – начало VI века был непростым периодом в истории церкви, наполненным противоречиями между различными течениями. Особенно остро это проявлялось в Римском государстве, во главе которого стоял император-арианин Теодорик, имевший много ортодоксальных подданных. Так что, возможно, Боэций и написал ряд работ не для проповеди христианства, но направленных на примирение противоречий и достижение общественного согласия, что, принимая во внимание его видное положение, могло быть вполне естественно. А предание о жене-христианке по имени Элпис основано на неправильной интерпретации отрывка из сочинения “Об утешении философией”. Однако, как мы указывали вначале, чтобы попытаться понять мотивацию, понимание и подход переводчиков Средних веков и начала Нового времени, необходимо оставить в стороне современные исследования и критерии. Так вот тогда перед нами предстает, пожалуй, один из уникальных фактов, когда история безусловно незаурядной талантливой личности совмещает в себе несовместимое, а именно вмещает в себя два принципиально различных мировоззрения: языческое и христианское, при этом являясь высшим образцом в обеих ипостасях: как античный ученыйэрудит, писатель и “последний римлянин” эпохи Республики, и как канонизированный церковью святой. Следует помнить, что даже во времена Боэция уровень знания потомков великих римлян стал резко падать, тем более не стоит удивляться невысокой образованности у новых народов на заре их развития. И здесь фигура Боэция с познаниями почти во всех областях от механики до музыки, его переводы и оригинальные произведения представляли неисчерпаемый кладезь знаний на протяжении ряда столетий. С другой стороны, благодаря своему церковному авторитету святого личность Боэция с ее достижениями не вступала в противоречие с религиозным сознанием Средних веков, но даже вызывала к себе еще больший интерес у разных слоев общества. Нам представляется, что именно благодаря такому авторитету, сочетавшему в себе высоту классической римской образованности и глубину христианской веры, трудам Боэция удалось привлечь к себе постоянное внимание и удовлетворить интересы принципиально различных эпох и цивилизаций. Принимая к сведению широкий контекст жизни Боэция, обратимся теперь к анализу его сочинения “Об утешении философией”. Произведение состоит из 5-и книг и построено так, что стихотворные части, так называемые метры, чередуются с прозой. В поэтических вставках Боэций использовал около 26-и различных размеров, но большая часть метров позаимствована им из трагедий Сенеки. (Britannica). В прозаических отрезках нередко встречаются черты поздней латыни: опущение конечного “m” в некоторых падежных формах имен или отглагольных имен, что в данный период было проявлением глубоких изменений, происходивших в системе склонения, которая из шести падежей классической латыни сокращалось до трех (Nominativus, Accusativus, Ablativus) в поздней латыни. Хотя в тексте Боэция мы в полном объеме встречаем все падежные формы в их привычном употреблении, все же некоторые формы обнаруживают происходившую в языке того времени тенденцию, например: “Mors hominu felix …” (Boethius, lib. I m. i) т.е. “смерть тех людей счастлива …”, где вместо “hominum” формы генитива множественного числа 3-го согласного склонения мы видим “hominu”;

или “ad efficiendu vero praemiis incitari” (Boethius, lib. I pr. iv) т.е. “побуждаться к выполнению же наградами”, где вместо “ad efficiendum” формы аккузатива герундия мы встречаем “ad efficiendu”. Вероятно, под влиянием подобных изменений в системе склонения окончание номинатива и аккузатива множественного числа мужского/ женского родов 3-го склонения “es” нередко в тексте Боэция встречается в форме “eis”, например “Et flenteis oculos claudere saeva negat” (lib. I m. i) т.е. “и жестокая отказывается закрыть рыдающие очи”, где вместо “flentes” формы аккузатива множественного числа причастия настоящего времени 3-го гласного склонения мы встречаем “flenteis”. С другой стороны, текст “Об утешениии философией” изобилует различными формами конъюнктива (в одном лишь первом отрезке прозы из 46 личных форм глагола 14 являются формами конъюнктива), что было совсем нехарактерно для поздней латыни V – VI веков н.э. Это еще раз показывает, что автор действительно стремился сохранить и передать всю былую красоту и стройность языка своих предков, но под влиянием времени и действующих языковых тенденций полностью осуществить эту задачу было невозможно. Однако в целом язык сочинения Боэция отличается всеми богатствами и достоинствами классической римской литературы. Недаром современник Боэция епископ Эннодий писал про него, что “он превзошел красноречие древних, подражая ему”. (Britannica – перевод наш К.Т.). В плане содержания сочинение “Об утешении философией” носит автобиографический характер и представлено в форме диалога Боэция с самой философией, утешающей и укрепляющей его в период тяжелых жизненных испытаний. Первая книга повествует о том, как страдающему в заключении Боэцию является Философия в виде необыкновенной полуземной, полубожественной женщины;

она упрекает его за то, что в горе он впал в отчаяние, и позволил страстям возобладать над разумом, автор обращается к ней, как к своей давней наставнице и излагает ей всю историю доноса на него, рассказывает о своих добрых делах на посту консула и взывает к справедливости;

Философия решает излечить его от страданий и в расспросах начинает осматривать как врач состояние его души. Она обнаруживает, что Боэций верит в Бога, управляющего всем, но не знает самого себя, и от этого происходит его внутренняя слабость. Во второй книге Философия приглашает к Боэцию Фортуну, которая перечисляет ему все те дары, что он получил от нее в своей жизни, а затем переходит к тем невзгодам, которые тоже пришли к автору через нее. Здесь Боэций понимает, насколько переменчива Фортуна, и что едва ли возможно полагать свое счастье в ней. В третьей книге Философия обещает возвести его к истинному счастью, которое может быть только в Боге: так как Бог4 есть высшее благо, а высшее благо есть истинное счастье, значит, Бог есть истинное счастье. Философия стремиться показать Боэцию, что реального зла не существует, потому что Бог всемогущ, и Он не желает существования зла, а, следовательно, зло не существует. В четвертой книге Боэций задается вопросом, почему же все-таки есть злоба в мире, и добродетель часто страдает, а порок награждается. Философия продолжает убеждать его, что на самом деле не бывает безнаказанного порока и невознагражденной добродетели. Исходя из этого, она истолковывает ему смысл провидения и судьбы и подводит к тому, что в конечном итоге любая доля хороша. Последняя пятая книга посвящена обсуждению вопроса о совместимости свободы человеческой воли и всеведения Бога. Путем раскрытия Божественной сущности, автор пытается показать, что эти две доктрины вполне совместимы: Бог остается всеведущим созерцателем событий и Его вездесущее вечное предвидение обуславливает итог человеческих дел, награждая добрых и наказывая злых. Итак, на примере своей собственной жизни Боэций касается вопросов философии и религии. Как было указано выше, сочинение “Об утешении философией” хотя и не вступает в явное противоречие с христианством, все же напрямую никак не соотносится с его догматами и, скорее, развивает идеи философии Платона. С другой стороны, несмотря на явный религиозно-философский уклон, это произведение можно вполне назвать художественным, так как автор излагает свои идеи в широком образном контексте, используя все богатства литературного языка. Возвращаясь к прагматической структуре художественного текста, предложенной Дж. К. Адамсом (см. предыдущую главу), следует отметить, что структура сочинения "Об утешении философией" соответствует вышеописанной структуре художественного произведения. Так как здесь присутствует внедренный контекст с Философией как вымышленным персонажем, которая, будучи фиктивным слушателем, может беседовать только с фиктивным Боэцием-рассказчиком. И по замыслу автора его коммуникативная интенция должна передаваться читателю и производить на последнего определенный коммуникативный эффект именно через этот вымышленный контекст. При этом, безусловно, созданные Боэцием образы несут в себе эстетическую функцию, как впрочем, и язык, использованный для их создания, чтобы ярче и живее представить свои идеи читателю, или иными словами достичь желаемого коммуникативного эффекта. Однако для нашего исследования особенно важно рассмотреть сочинение “Об утешении философией” как бы через призму процесса перевода, т.е. указать, что могло быть легким или трудным для переводчика. И здесь необходимо начать с коммуникативной интенции автора, которая является неотъемлемым элементом любого акта коммуникации и определяет выбор языковых средств. В основу коммуникативной интенции автора положен пример его собственной жизни, на котором он строит философское рассуждение о непреходящем значении добродетели, мудрости, познания Истины в сравнении с тленностью богатства, званий, удовольствий, почестей. Мы можем предположить, что для английского переводчика Средних веков, эпохи Возрождения или Нового времени В контексте сочинения Боэция имеется в виду единый Бог в философии Платона.

передача подобной коммуникативной интенции автора при переводе не должна была вызвать затруднений, так как сама идея Боэция принадлежит к общечеловеческим ценностям и могла быть воспринята как в английском христианском обществе, так и в римском языческом мире. Однако способы передачи автором подобной коммуникативной интенции в оригинале не всегда могли быть также применимы в переводе. Во-первых, Боэций в своем рассуждении опирается на автобиографический материал, что, безусловно, требовало от переводчика определенной прагматической адаптации: например, введения в текст перевода краткого описания жизни автора и затем, возможно, отдельных примечаний или сносок, поясняющих историю доноса на него. Но если вспомнить, что особенно в сознании Средних веков личность Боэция обладала большим церковным авторитетом, и более распространенными и общепринятыми были его жизнеописания как мученика за веру, то становится очевидным, что подлинная история деятельности Боэция на посту консула и подробности доноса на него могли быть нерелевантны в широком контексте мировоззрения английского общества того времени. Следствием этого могла быть трудность в прагматической адаптации перевода, когда переводчик не может в необходимом объеме воспроизвести историю жизни Боэция и вынужден прибегать к опущениям. Во-вторых, как было указано выше, автор представляет свое философское рассуждение в художественной форме и стремиться передать свою коммуникативную интенцию посредством создаваемых им образов. При этом потенциальная сложность при переводе может заключаться в том, что эти образы были взяты автором из римской языческой мифологии, а значит, были не только незнакомы, но и чужды английскому христианскому сознанию. Насколько важны данные образы в достижении желаемого автором коммуникативного эффекта, и какую большую роль они играют в общем контексте сочинения, мы надеемся показать на примерах. Первая книга “Об утешении философией” представляет здесь наибольший интерес, так как в ней Боэций вводит необходимые ему мифологические персонажи и образы для дальнейшего развертывания всей сюжетной линии произведения. Так, к примеру, Боэций описывает явление ему Философии: …adstitisse mihi supra verticem visa …мне показалось, что над моей est mulier reverendi admodum vultus, головой стояла женщина с лицом, oculis ardentibus et ultra communem внушающим большое уважение, с hominum colore subtili valentiam vivido, artificio, perspicacibus, очами сверкающими сверх и общей atque inexhausti проницательными vigoris… Vestes erant tenuissimis filis, природы людей, полными жизни и indissolubilique неисчерпаемой энергии… Одежды были из тончайших изысканного нитей, и materiae perfectae;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.