WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В. ЛОМОНОСОВА На правах рукописи Суровцева Екатерина Владимировна Жанр «письма вождю» в тоталитарную эпоху (1920-е – 50-е годы) Специальность ...»

-- [ Страница 3 ] --

в «двухголосой фуге», отмечает исследователь, «Сталин – это первый голос, пропоста, … а поэт – рипоста…» (47. С. 218 – 219). Постепенно тучи над Пастернаком стали сгущаться. Ведь поэт в этот период открыто пошел против власти. Он ходатайствовал за мужа и сына А.А. Ахматовой, Н.И. Пунина и Л.Н. Гумилева, первый раз арестованных в 1935 году ненадолго и освобожденных вскоре после просьбы Пастернака. Он поддерживал переписку с теми, кто находился в ссылке и в лагере (В. Шаламов, А. Эфрон и др.), помогал семьям репрессированных. В 1936 и 1937 годах Пастернак написал обреченному Бухарину два письма, чтобы поддержать его. Переломным моментом в отношениях Сталина и Пастернака, вероятно, стал отказ поэта написать большое произведение о вожде и его эпохе (в духе поэмы «Девятьсот пятый год»). Возможно, это произошло во время встречи Сталина с Пастернаком в 1936 году, когда повсюду шли аресты, а Пастернака не печатали. Кроме того, известно об одном очень опасном для поэта эпизоде. Иосиф Виссарионович позвонил поэту и попросил его дать свою оценку стихам, автор которых – «один его друг» (Борис Леонидович сразу понял, что речь идет о стихах самого Сталина). Когда через несколько дней эти стихи были доставлены Пастернаку, он увидел, что «вирши» слабы. Когда, через длительное время раздался повторный звонок, Пастернак, по воспоминаниям Г. Нейгауз, решительно сказал, что стихи плохие и «пусть его друг лучше займется другим делом, если оно у него есть». Помолчав, Сталин сказал: «Спасибо за откровенность, я так и передам!» После этого Пастернак ожидал, что его посадят. Но жизнь проходила спокойно». Оба собеседника знали, о ком и о чем идет речь, и оба выдержали свою роль до конца. 13 марта 1936 года в разгар дискуссии о формализме, на Общемосковском собрании писателей Пастернак открыто заявил о несогласии со статьями в «Правде», обвиняющими в формализме лучшие произведения советской музыки, литературы, изобразительного искусства. В том же 1936 году торжественно праздновался столетний юбилей со дня смерти Пушкина. Союз писателей проводил торжественный пленум. Подверглись критике многие поэты – Н. Асеев, И. Сельвинский, С. Кирсанов, И. Уткин… Но больше всего досталось Пастернаку. Ораторов заводило в тупик сопоставление современной поэзии с пушкинской и желание мерить ее достижения несравненной меркой его высоты. Доклад Тихонова подвергся упрекам за слишком мягкую критику Пастернака, «поэта, меньше всего претендующего на роль представителя пушкинских начал». Наиболее четкая тенденция противопоставления пленума атмосфере съезда была сформулирована в речи А. Суркова, который напомнил о происходившей «здесь, в этом зале, два с половиной года тому назад» «канонизации той части нашей советской поэзии, для которой характерна пресловутая тонкость» (166. С. 641). При этом в первую очередь подразумевались Пастернак и Сельвинский. В выступлениях Дж. Альтаузена, Д. Петровского, А. Безыменского открыто звучали обвинения Пастернака в намеренном проведении чуждых и враждебных идей под видом тонкости и сложности образов. Пастернаку пришлось приехать на последнее заседание и выступить на нем, напомнив о своих предыдущих превратно понятых выступлениях и возникавших из этого недоразумениях, Пастернак сказал только, что никогда не думал противопоставлять себя обществу и народу и не понимает выдвигавшихся обвинений (166. С. 645). В марте 1936 года Пастернак послал Сталину книгу своих переводов «Грузинские лирики» в (М., 1935). В сборник был включен ряд стихотворений, традициях восточной панегирической поэзии воспевавших вождя (В. Гаприндашвили, П. Яшвили. Н. Мицишвили). Поэт сопроводил сборник письмом. Письмо это очень интимно: в нем доверительная, дружеская интонация обращения к вождю, поэтичность, задушевная искренность. И это при всей уважительности к адресату, при подчеркнутой скромности автора. Письмо отличает чувство собственного достоинства, понимание своего значения как художника, позволяющее беседовать с вождем на равных. Отсюда и доверительность, и ответственность суждений – о грузинских лириках, о Маяковском, об Ахматовой, об общественном мнении, о своем творчестве, о себе и о своем адресате. Ощущается уверенность автора в своей правоте, в своем праве высказывать объективную оценку всему. Письмо отмечено последовательно проводимой в нем мыслью об органическом единстве «поэта и царя» как двух разных, может быть, даже полярных началах мироздания: всемогущества, истинного величия вождя – и скромности, жизненной уединенности поэта, движимого интуитивными порывами и прозрениями. В письме ощущается уверенность поэта в том, что вождь его, безусловно, поймет. Она проявляется даже в самом неблагоприятном для поэта контексте признания своей слабости, несамостоятельности, неспособности «поднести» Сталину достойный плод своих трудов;

в косвенном отказе от выполнения некоего принятого на себя обязательства;

в благодарности за то, что Сталин публично назвал «лучшим, талантливейшим поэтом нашей, советской эпохи» Маяковского, тем самым освободив Пастернака от тяготящего титула и соответствующего ему политических обязанностей. Эта особая доверительность звучит и в благодарности за чуткость (освобождение мужа и сына Ахматовой), и в намеке на собственную художническую неординарность – «скромная тишина», «неожиданности», «таинственности», особая, поэтическая любовь к жизни, которую может адекватно понять и оценить только близкий человек – адресат, сам личность неординарная (25. С. 203). Наконец, как замечает В.С. Баевский, «обращает на себя внимание дважды выраженное ощущение мистической связи, соединяющей поэта и вождя:

уверенность в том, что не выраженное чувство признательности все равно до Сталина дойдет, и слова о чем-то тайном, что привязывает автора письма к Сталину» (47. С. 225). Итак, мы постарались выявить некоторые жанровые разновидности «письма вождю», позволяющие представить очень сложную картину взаимоотношений творческой интеллигенции и власти в Советской России (СССР) в 1920-е–1950-е годы. От активного неприятия – до мистического сближения, от обличительных интонаций – до самооправдания и заискивания – таков содержательный и эмоциональный спектр этих текстов, отразивших трагическую атмосферу эпохи. Мы стремились оценить их не только как социокультурное явление, но и как литературный факт своего времени, вызванный к жизни определенными обстоятельствами и отражающие состояние души, образ мыслей, черты творческой манеры и стиля адресанта-литератора.

Глава III «Письмо вождю»: образ адресата Письма представителей интеллигенции вождям являются, как видим, интереснейшими и важными документами советской эпохи, в которых «отразился век» и с иной, подчас неожиданной стороны предстает личность писателя, знакомого по художественным произведениям и отзывам современников. Есть в этих текстах и еще один существенный аспект, неизбежно проявляющийся при знакомстве с ними. Это то, каким предстает собственно адресат, личность не менее реальная, чем автор письма, однако отмеченная в эпистолярном контексте субъективным авторским отношением, подчас мифологизированием в духе времени. Мы бы выделили в группе упомянутых в работе адресатов тех, чей образ принципиально индивидуализирован (автор письма апеллирует не только к лицу, наделенному властными полномочиями, но и собственно к человеку) и тех, у кого он исчерпывается служебной функцией. Среди первых, безусловно, В. Ленин, И. Сталин, а также Ф. Дзержинский, А. Луначарский и некоторые другие крупные представители власти, среди вторых – А. Енукидзе, А. Андреев, А. Щербаков, Г. Маленков и другие проводники политики партии и воли вождей. Степень индивидуализации образа адресата зависит от многих факторов. Играет роль, конечно, масштаб личности адресата, степень близости его и адресанта, мотивация и жанр письма и – не в последнюю очередь – особенности творческой манеры писателя-адресанта. Сравним, например, суховато-ироничную, почти официальную манеру Замятина, доверительность тона Зощенко, опасную дерзость Булгакова, простоту и деловитость Шолохова, философичность Пастернака. Автора письма могут связывать с адресатом дружеские отношения, годы общей революционной или иной деятельности (Богданов – Луначарский, Богданов – Бухарин, Раскольников – Сталин), в конце концов – положение соратников, товарищей по партии (Горький – Рыков) или – шире – людей, служащих одной высокой цели: построить новую Россию и новую культуру (Маяковский – Луначарский, в определенном смысле Шолохов – Сталин), при этом сохранив лучшие завоевания прошлого и памятуя о ценностях общечеловеческих (Короленко – Луначарский). В другом случае расчет на проявление вождем человеческих качеств (мудрости, гуманности) или здравого смысла (зачем, по логике автора, подвергать гонениям человека, готового быть полезным делу и отечеству59) мотивирован жанром письма (жалоба, просьба), целью которого является восстановление справедливости по отношению к писателю, его близким или по отношению к его произведениям. В таких текстах нередко формируется идеализированный, гуманизированный образ адресата (Зощенко, Булгаков, Эренбург и др. – Сталину). Иного рода индивидуализация характерна для писем, относящихся или близких к жанру памфлета. Здесь в характере, человеческом облике адресата вычленяются как раз слабые стороны, дающие повод для иронии и иронической полемики (Маяковский – Луначарскому) и даже для сатирических обобщений (Аверченко – Ленину). Выше уже отмечалось существенное отличие текстов 1920-х годов от большей части текстов 1930-х–1950-х – разная степень допустимой демократичности отношений адресанта и адресата: письма, адресованные одним представителям власти, предполагают или во всяком случае не исключают диалог на равных, возможность изложить достаточно свободно и даже в нелицеприятной форме взгляды и соображения, как правило, не совпадающие с позицией властей (а значит, и адресата);

письма, предназначенные другим, сдержанны и осторожны, в них продумано каждое слово, ведется иногда сложная словесная игра, если же В другой, более дерзкой версии: зачем удерживать в стране писателя, органически не способного ужиться, тем более воспевать советский строй? Такая логика высказывается прямая критика в адрес верховных властей, – то лишь в ситуации «на грани», когда «нечего больше терять». Можно даже условно отметить два психологических «полюса» этой ситуации, персонифицированные соответственно Луначарским и Сталиным;

с одной стороны, нарком просвещения, интеллигент, представитель «ленинской гвардии», прошедший этап инакомыслия60, писатель и литературный критик, то есть в определенном смысле коллега;

с другой – вождь партии, хозяин страны, вершитель судеб, лицемерный тиран. Луначарский – единственный представитель власти, к которому (уже в этом качестве) адресант обращается на «ты» («Дорогой Анатолий. Письмо твое… Привет, твой Александр»). Имеется в виду Богданов, подхватывающий, впрочем, тон письма самого Луначарского, в котором нарком приглашает ученого к сотрудничеству, упоминает многое, что связывало их в жизни, и называет себя его «другом и братом». Есть, правда, и иной текст, адресат которого назван «брат Володя», «братец ты мой» и т. п., но в данном случае речь идет о письме-памфлете («Приятельское письмо Ленину» Аверченко), и обращение в нем, конечно, условно-ироническое. Луначарскому писали многие (в данной работе упоминаются тексты Богданова, Короленко, Маяковского), и его образ в этих письмах имеет, как нам кажется, три ипостаси: во-первых, соратникоппонент и при этом друг (Богданов), во-вторых, коллега, «товарищ писатель», но тоже оппонент (Короленко), в-третьих, лицо, обнаруживается в письме Булгакова Правительству СССР, в письме Замятина Сталину. 60 Как известно, А. Луначарский и А. Богданов еще в начале 1920-х гг. предприняли попытку неортодоксального, «неплехановского» прочтения марксизма, чем вызвали настороженность и критику со стороны Ленина. Луначарский увидел в новом подходе «почву для расцвета социалистического религиозного сознания» (см.: Луначарский А. «Религия и социализм». СПб., 1909). Плеханов и Ленин высмеяли «евангелие от Анатолия», Богданов противился такому повороту выдвинутой им концепции «эмпириомонизма», однако «богостроительство» Луначарского горячо поддержал Горький.

ответственное за культуру Советской России, в том числе за пропаганду новаторских его форм (Короленко, Маяковский). Так, Богданов ведет с Луначарским открытую полемику и критикует позиции большевиков по ряду вопросов, сохраняя при этом дружеский тон, участие лично к собеседнику. Сквозь идейную полемику постоянно прорывается человеческий, дружеский контекст, в котором привыкли длительное время существовать эти два человека. На лексическом уровне это проявляется в постоянной смене форм личных и притяжательных местоимений: там, где речь идет о действиях большевистского правительства (и Луначарского на этом поприще), используются формы местоимения «вы», «ваши», где же автор письма высказывает соображения в расчете на былое единомыслие адресата, звучит «мы» и «наше». Кроме того, Богданов ссылается на некоторые факты общего прошлого: «Ты помнишь…», «Когда ты закричал: не могу!», «В июне–августе писал тебе…»;

сообщает Луначарскому о том, какие свои труды уже выслал ему, а какие планирует выслать в скором времени. Таким образом, письмо не единственное поле контактов адресанта и адресата. Богданов заметно выделяет Луначарского из ряда его соратников, среди которых «грубый шахматист» Ленин и «самовлюбленный актер» Троцкий: «Мне грустно, что в это дело ввязался ты, во-первых, потому что для тебя разочарование будет много хуже, чем для тех, во-вторых, потому что ты мог бы делать другое, не менее необходимое, но более прочное, хотя в данный момент менее заметное дело, – делать его, не изменяя себе» (I. С. 75)61. Это последнее замечание мог сделать, конечно, лишь человек, близко знающий адресата и в целом близкий ему по духу. Недаром в письме возникает тема постановки собеседника на место говорящего. В данном случае, наоборот, Богданов как бы представляет самого себя в роли Близкий тип адресата находим в коротком письме Горького Рыкову, которое анализируется во 2-й главе.

члена большевистского правительства, и это воспринимается им как компромисс и даже измена самому себе, ибо сопряжено с попранием общечеловеческих ценностей в угоду политическому моменту. Эти же ощущения, по его мысли, должен испытывать Луначарский. Богданов видит в Луначарском не политика и министра, а представителя творческой интеллигенции, «своего человека», предостерегает его от опасностей и тупиковых игр в политику. Отметим непосредственную реакцию Богданова на предложение работы со стороны наркома образования: автор письма призывает собеседника стать на его место и представить, как бы он содержал себя в России и семью в Швейцарии на тот паек, который полагается ему за работу в комиссии по народному образованию, куда зовет его Луначарский. В конце письма адресату делается даже как бы «встречное» предложение вернуться к рабочему социализму, т. е. на позиции самого Богданова, в недавнем прошлом ближайшего единомышленника нынешнего наркома по неортодоксальной трактовке марксизма. Здесь же с горьковатой иронией Богданов констатирует, что скорее всего «случай упущен. Положение часто сильнее логики». Очевидно, что адресант чувствует себя свободно, общаясь с представителем власти, они не дистанцированы, человеческий и творческий аспекты отношений являются в письме преобладающими, несмотря на его в целом полемическую направленность. Есть ощущение уверенности (а не слабой надежды) адресанта в том, что собеседник в состоянии правильно понять и оценить его позицию и даже «стать на его место» в широком смысле: взглянуть не только на частную ситуацию с работой и пайком, но и на общее положение дел в стране с позиций оппонента. Вменяемый, разумный собеседник, наделенный властными полномочиями, – то лицо, которое может донести боль и сомнения интеллигентных людей, небезразличных к судьбе страны и социалистической идеи, властям и, возможно, позитивно, конструктивно повлиять на них. Эта же мысль читается (и одновременно подвергается сомнению) в письмах Короленко. Он обращается к Луначарскому по имени-отчеству, но без чинов. Тон его обращений более сдержан, но уже в первом из шести писем он называет адресата «товарищ писатель» (обратим внимание – не «товарищ нарком»). В сочетании со словом «писатель», традиционное революционное обращение «товарищ» приобретает здесь почти пушкинское значение высокого единомыслия. Тем самым подчеркивается особое отношение автора как известного прозаика и правозащитника, желающего высказаться по поводу «болящих вопросов современности», к интеллигентному, образованному и пишущему представителю новой власти: «Мне казалось, что с вами мне это будет легче». Шесть достаточно объемных писем рассчитаны, как уже говорилось, на широкую публику: письма, безусловно, публицистичны, и автор их надеялся на публикацию, обещанную Луначарским. Однако они рассчитаны и на вдумчивое, серьезное прочтение того единственного адресата, в них упомянутого: не только большевистского министра, на котором, как и на партии в целом, лежит вина за беззакония, разруху и извращение социалистической идеи, но и адресата-коллеги, литератора, человека, не лишенного совести и сострадания. Встреча с Луначарским, предшествовавшая переписке, произвела на Короленко, по-видимому, благоприятное впечатление, потому что именно после нее он «укрепился в своем намерении… написать обстоятельное письмо», в котором мог бы «высказать откровенно свои взгляды о важнейших мотивах общественной жизни». Уважение к личности Луначарского проявляется, несмотря на инвективную направленность мысли автора в целом, в открытости и доверительности тона, когда писатель неоднократно строит фразу, вводя в нее образ предполагаемого собеседника: «Вы скажете: вольно же во время междоусобия проповедовать кротость»;

«Не говорите, что революция имеет свои законы» и т.п. Он цитирует в первом письме одно из высказываний самого Луначарского о творчестве Короленко («сеял не одни розы»), ссылается на широкий историко-культурный материал и политический фон, что предполагает эрудицию собеседника, как человека образованного и его компетентность как лица, облеченного властью. Обстоятельность и большой объем писем тоже, на наш взгляд, являются не только следствием установки автора на их публичный характер, хотя это весьма существенно – обратим внимание на то, что в текстах второго – шестого писем отсутствует традиционное обращение к адресату;

каждое из них является продолжением начатого разговора, как бы главкой единого целого, объединенного системой смысловых лейтмотивов. Это развернутое обсуждение «большевистского максимализма», по словам Короленко, ведущего Россию к катастрофе, к дилемме между «утопией прошлого и утопией будущего», рассчитано на собеседника, способного если не принять, то понять позицию оппонента. Автор письма прибегает к художественной образности в разговоре с министром-писателем: «Математик рассчитывает, например, во сколько времени ядро, пущенное с такой-то скоростью, прилетит на Луну, но уже физик ясно представляет себе всю невозможность задачи, по крайней мере при нынешнем уровне техники. Вы только математики социализма, его логики и схематики» (151. С. 60). Уже в первом письме прямо высказывается мысль о пропасти, разделившей адресанта и адресата после того, как во время пребывания Луначарского в Полтаве там были бессудно расстреляны пять человек: «Пять трупов легли между моими тогдашними впечатлениями и той минутой, когда я со стесненным сердцем берусь за перо». Энергично и эмоционально выступая против большевистского террора, расстрелов инакомыслящих без суда и следствия, Короленко упрекает Луначарского в соглашательстве, нерешительности в тех вопросах, которые касаются человеческих жизней и приоритетных ценностей. «Мне горько думать, – пишет он в первом письме, – что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала теперь так дешева, – в своей речи высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами». В передаче местных газет это звучит именно так. От души желаю, чтобы в вашем сердце зазвучали опять отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам…» (151. С. 50). Сохранился черновик первого письма Короленко, где он пытается определить мотивы, заставившие его обратиться именно к Луначарскому: «...я думал было обратиться с такой «докладной запиской» к В.И. Ленину. Но потом подумал, что будет проще написать Вам... Вы продолжаете, несмотря на ясно выраженное разногласие, относиться ко мне как критик к писателю, и мы можем обменяться этими мыслями как два литератора, а не как обыватель, пишущий непрошенные докладные записки обремененным государственными делами людям. Не взыщите поэтому, если это письмо будет длинновато» (151. С. 40). Однако этот выбор адресата для Короленко, конечно, во многом вынужденный и особых иллюзий на счет Луначарского у писателя нет. Он в значительно меньшей степени, чем Богданов, склонен выделять наркома просвещения из ряда его коллег по партии, завоевавших власть в стране. Скептические ноты звучат уже почти в зачине первого письма: «Уже приступая к разговору с вами… перед митингом, я нервничал, смутно чувствуя, что мне придется говорить напрасные слова… Но так хотелось поверить, что… пять жизней еще можно спасти. Правда, уже и по общему тону вашей речи чувствовалось, что.. вы считали бы этот кошмар в порядке вещей… но человеку свойственно надеяться…» (151. С. 56). Вообще Луначарский для Короленко – сильное (читай: человечное) звено большевистской цепи и слабое (соглашательское) звено в лагере интеллигенции. В дневниковой записи от 5 декабря 1917 г. читаем: «Наша психология – психология всех русских людей – это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый… оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, – прикрывает отступление… софизмами и изменяет истине... Быть может, самой типичной в этом смысле является «модернистская» фигура большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика Ясинского… без оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести» (150. С. 45). Такая непоследовательность в действиях Луначарского, несколько примеров которой приводится в письмах, рождает у автора письма сомнения в том, что его голос будет услышан и, конечно, в том, что его эпистолярная критика властей увидит свет в печати. В письмах Короленко (и в этом их сходство с богдановскими) даже на формальном уровне внятно подчеркнута идейная дистанция между собеседниками: «Вы, партия большевиков», «ваша диктатура», «народ пришел к вам», «все ли правда в вашем строе?». В тех же случаях, когда речь идет об общероссийских реалиях, автор письма солидаризируется с адресатом: «наш народ сразу перешел к коммунизму», «отчего у нас после крестьянской реформы богатство страны не растет…», «у нас воцарился мертвящий застой» и т.п. Таким образом, если сравнить модели отношений адресанта и адресата в текстах Богданова и Короленко, то в первом случае автор ощущает приоритетность дружеских связей с адресатом, несмотря на ряд принципиальных идейных расхождений, а во втором – подчеркивает принципиальность идейных расхождений, но стремится найти общий язык с собеседником на почве общечеловеческих ценностей и менталитета людей творчества. Именно к Луначарскому, как уже говорилось, обращается с открытым письмом В. Маяковский («Петроградская правда» от 21.11. 1918) в ответ на негативную рецензию критика А. Левинсона на пьесу «Мистерия-буфф» в постановке В. Мейерхольда с участием самого поэта, призывая наркома, высоко ее оценившего пьесу в свое время и способствовавшего постановке, «достойно оборвать речистую клевету»62. В этом письме наркому отводится роль объективного судьи, который должен адекватно расценить ситуацию и, по мысли автора, выступить в защиту им же одобренного образца революционного искусства и с высоты своего положения дать отпор критикам-клеветникам. То есть Луначарский в контексте первого письма призывается скорее в единомышленники («Товарищ!» – так обращается к нему поэт), чем в идейные или художественные оппоненты, а вся сила авторского обличительного и сатирического пафоса обрушивается именно на Левинсона. Однако резковатость и требовательность тона выдает внутреннее напряжение и, вероятно, сомнения автора письма в наркомовском единомыслии. Поэтому Маяковский спешит напомнить «товарищу комиссару» обо всех его положительных отзывах на пьесу, напоминает ему о необходимости усиленной пропаганды нового искусства «в пролетарских и кругах» и обращает характер внимание адресата на организованный продуманный «морального осуждения «Мистерии» в газете «Жизнь искусства». Позднее, в 1920 г., на диспуте о Луначарский выступил со статьей «О полемике» (Жизнь искусства, № 24 от 27.11.1918) с осуждением критики Левинсона.

постановке Мейерхольдом и Бебутовым пьесы Верхарна «Зори», о чем шла речь в § 3 II главы, выявилась несхожесть взглядов Маяковского и Луначарского на футуризм: последний высказался в том смысле, что футуризм отстал, «он уже смердит». Во втором открытом письме Луначарскому поэт в ироничной манере формулирует положения оппонента – именно в этом качестве теперь выступает нарком просвещения – и методично их опровергает. Фактически здесь это полемика не столько с представителем власти, определяющей политику в сфере искусства (хотя и эта ипостась адресата актуализирована в письме Маяковского), сколько с консервативным в своих эстетических предпочтениях оппонентом, недооценивающим значение авангардного искусства и его революционных перспектив, которого поэт в иронической форме «прорабатывает»63. Если в первом письме есть единственное, но весьма значимое обращение («Товарищ!») и нарком в этом контексте мыслится скорее именно «товарищем», хоть объективно он как бы стоит над спором, то во втором письме ситуация существенно меняется. Обращение к собеседнику в нем более личностное, по имени-отчеству, но без чинов и без выражений почтительности или единомыслия («уважаемый», «товарищ» и др.). Полемический тон, присущий текстам Богданова и Короленко, создается здесь за счет иронии лично в адрес собеседника, чего в вышеназванных текстах не было. Иронией и одновременно гиперболизацией отмечены уже первые строки письма, где Маяковский утверждает, что выступает от лица «целого класса людей, не успевших ответить Луначарскому», и что серьезное отношение к словам наркома заставляет «серьезно же его опровергнуть». Однако опровержение основных претензий оппонента к Луначарский ответил Маяковскому в статье «Моим оппонентам» (14.12.1920), где, не отказываясь от высокой оценки пьесу «Мистерия-буфф», утверждает, что футуризм не воспринимается большей частью революционных масс как «свое» искусство, что формальные изыски, «кривлянье», «монотонность приемов» – «страшно мешает».

футуризму Маяковский начинает с не очень серьезной фразы: «Начну с хвоста». И далее тезисы наркома иронично обыгрываются, используется излюбленный поэтом прием реализации метафоры: «Нужен пророк… А как же «ни бог, ни царь, ни герой»? Театр погружает в сон… А слияние актера с зрителем? Сонный не сольёшься!» и т.п. (22. С. 18–19). Луначарский как адресат выглядит в письме весьма уязвимым и непоследовательным в своих оценках оппонентом, которого автор без труда уличает в противоречивости суждений и оценок. Левое искусство представляется ему «компрометирующим» – почему же «канонизирован академией Камерный театр?» Запретить Мейерхольда – тогда логично запретить все левое искусство, всю экспериментальную живопись (останется, по словам Маяковского, один Коровин – лишь он «правый»). Футуризм устарел – в чем же живительные силы старого искусства (оно, по мысли Маяковского, умерло еще раньше)? Даются положительные отзывы и даже цитаты из статьи Луначарского по поводу постановки «Мистерии» (1918) и с ними сопоставляется сказанное им о футуризме на диспуте в 1920 году. По воле автора письма Луначарский как бы опровергает самого себя, с обнажаемой поэтом очевидностью сам себе противоречит. Маяковский не без иронии констатирует «внутреннее» противоречие: Луначарский-художник как будто опережает Луначарскогонаркома, ибо даже в пьесе «Иван в раю», принадлежащей его перу, возможно выделить элементы футуризма, по мнению автора письма («реплики из ада – это же заумный язык Крученых»). С грубоватой снисходительностью представитель «искусства будущего» разъясняет не очень осведомленному министру различия между направлениями авангардного искусства, играя терминами («супрематизм», «контррельефист» и др.);

подчеркивает его непрозорливость в оценке перспектив футуризма в обществе победившей революции. Образ адресата приобретает даже комические черты: он как будто не совсем уверенно разбирается в тех областях деятельности (искусство и культура), которыми призван руководить. Поэт иронизирует над расширительной трактовкой термина «футуризм», которой, по его мнению, придерживается Луначарский, и, используя прием гиперболы, подчеркивает нелепость такой трактовки, позволяющей назвать футуристическим (и, по словам наркома, «компрометирующим») всё неклассическое искусство в России. Для Маяковского алогичен сам по себе тот факт, что революционный министр питает непростительную слабость к «старому» искусству («чеховско-станиславское смердение», по выражению Маяковского) и недалеко от него ушедшему современному «академизму» («дамский футуризм Таирова», в авторской аттестации). Как видим, в письмах поэта наркому усиливается и закрепляется дистанцированность адресанта и адресата. Здесь она мотивирована не идейно-политическими разногласиями, а разными эстетическими пристрастиями и для ее преодоления нет дополнительных стимулов (дружба, общее прошлое и др.). Таким образом, в письмах, обращенных к Луначарскому, вырисовывается личность довольно противоречивая: большевистский министр, отвечающий за культуру и просвещение, а значит, проводящий ту самую жесткую политику огосударствления, которая приведет в результате к многочисленным жертвам среди творческой интеллигенции и кризису культуры, – и писатель, человек, одержимый всеми интеллигентскими комплексами. Он воспринимается многими адресантами именно как такая противоречивая личность («модернистский» министр, товарищ и друг, ступивший на ложный путь), но к нему обращаются как к «своему» в большевистском правительстве, как к вменяемому оппоненту, которому можно многое высказать и который может понять собеседника и даже ответить ему;

в некоторых письмах (Богданов, Короленко) звучит (правда, не без скепсиса) мысль о том, что им удастся обратить адресата в свою веру, а ему в свою очередь, – убедить соратников в правительстве в неверности, излишней жесткости их действий. Среди адресатов писем, на которых мы останавливаемся в данной работе, есть и образ оппонента иного рода. Это недоброжелательный оппонент, подающий идеи или личность автора письма в заведомо искаженном, извращенном виде, а потому воспринимаемый тем как клеветник. Письма, обращенные к нему, выдержаны в более официальном и сдержанном тоне, сквозь который заметно прорывается негодование автора. Тексты такого рода адресованы, например, Богдановым Н. Бухарину и Е. Ярославскому. Это два открытых письма, в которых автор решительно отклоняет упреки в «меньшевизме» и уличает оппонентов в поверхностном знакомстве или даже откровенном незнании его дореволюционной деятельности, его трудов и основных научных положений, на которые они опираются в своей критике «богдановщины». Автор тем более уязвлен, что узнал об этих нападках, находясь за границей и не имея возможности выступить с адекватным опровержением, а на публикацию своих открытых писем оппонентам в России он слабо надеется. Отсюда холодноватая ирония зачина в письме к Бухарину («я прочитал Вашу статью… в которой мне посвящено так много внимания») и некоторая нарочитость в построении синтаксических конструкций («ответ мой не рискует быть запоздалым»). Испытывая немалый пиетет к Бухарину, обращаясь к нему "уважаемый товарищ" и на «Вы», Богданов тем не менее с высоты своего давнего революционного опыта и научных достижений опровергает критические доводы своего оппонента и указывает ему на недопустимость возводить в принцип суждения, высказанные в тех шутливых частных беседах, которые между ними были. «Вы… имеете в виду наши частные разговоры… но Вы как будто забыли, что у нас с Вами были и вполне серьезные разговоры… Я слишком уважал Вас до сих пор…» (I. С. 159). В этой части письма явственно звучит разочарование Богданова в связи с не очень благородными действиями человека, которого он привык уважать: использование для публичного осуждения и критики материала частных бесед, явное искажение и подтасовка в полемическом контексте идей и высказываний ученого, труды которого Бухарин, по всей видимости, не мог не знать, как не могла быть для него закрытой и деятельность Богданова в качестве ближайшего ленинского соратника, а не меньшевика на этапе подготовки «начинавшейся… революции», которую он «рассматривал как демократическую». Сам Богданов отказывается обсуждать то, в чем не очень хорошо осведомлен, судить с чьих-то слов, тем более домысливать или подтасовывать информацию даже в целях самозащиты. Эта позиция открыто, хоть и деликатно выражена им и звучит как урок оппоненту: «О "платформе коллективистов" я не могу, конечно, говорить, не имея ее перед собою, ибо говорить о ней, исходя из Ваших цитат и комментариев, было бы – Вы согласитесь с этим – едва ли научно». Корректно, но решительно возражая Бухарину, Богданов воспринимает его именно как недоброжелательного оппонента, но человека компетентного и опытного, с которым можно говорить о научном подходе к вопросу (для сравнения: друг-оппонент Луначарский, которому регулярно высылаются научные труды, с одной стороны, а с другой стороны – Ярославский, «искренний работник революции», но в философских вопросах, цитируя булгаковского героя, «человек девственный», к которому Богданов при максимальной корректности не может скрыть некоторого небрежения). Однако еще больше, чем нападки на себя лично, волнует автора письма то обстоятельство, что выступление Бухарина в «Правде», о котором идет речь, отражает опасную тенденцию огульного очернительства инакомыслящих (первые признаки «чистки рядов», которая обернется в сталинскую эпоху грандиозными репрессиями против революционеров первого призыва и жертвой которой станет сам Бухарин). В финале письма его автор выходит напрямую к личности Бухарина, человека, чья харизма близка интеллигентской харизме Луначарского: «когда Вы, тов. Бухарин, начинаете мыслить так, что человек, посвятивший себя великому делу пролетарской культуры, которая есть необходимое орудие организации сил пролетариата в действительном социалистическом строительстве, представляется Вам "банкротом", стоящим не у дел"64, и когда я вспоминаю, насколько Вы, тов. Бухарин, являлись до сих пор типом живого идеализма Вашей Партии, то мне кажется, что … "нечто" уже стало утрачиваться. С искренним желанием как можно более ошибаться в своих опасениях, и с товарищеским приветом остаюсь…», – завершает письмо Богданов (I. С. 161). Как уже отмечалось, Богданов подчеркнуто корректен при обращении к собеседнику: «Вы согласитесь с этим», «я просил бы Вас указать», «Вы, очевидно, имеете в виду», – но в этой корректности чувствуется холодок и тон несправедливо обиженного оппонентом ученого и мыслителя. Тем же холодком овеяна и синтаксически усложненная последняя фраза письма, хотя и содержит «товарищеский привет». Личность Е.Ярославского вызывает у адресанта более негативные чувства, о чем свидетельствует уже упоминавшееся письмо Луначарскому, в котором есть абзац, посвященный этому человеку. Критикуя «товарищеские отношения» в стане большевиков, Богданов вспоминает, как Ярославский, один из ближайших товарищей Луначарского, после эмоциональной реакции последнего на московские погромы писал в своей Именно так аттестовал Бухарин Богданова в своей статье «К Съезду Пролеткульта» (Правда, 22.XI.1921), которую Богданов прочитал, находясь в Лондоне, откуда и статье об «истерических интеллигентах, которые … верещат "не могу!", ломая холеные барские… руки» и т.п. «Таково товарищеское уважение, – комментирует Богданов. – Это пролетарий? Нет, это грубый солдат, который целуется с товарищем по казарме, пока пьют вместе денатурат, а чуть несогласие – матерщина и штык в живот». Следы этой «грубой солдатской манеры» угадываются и в двух открытых выступлениях Ярославского против Богданова на страницах «Правды» в 1923 году, которые и спровоцировали открытое письмо Богданова («открытое» лишь формально, ибо опубликован ответ не был, как и обращение к Бухарину). Называя оппонента, к которому он в начале письма специально не обращается (и это значимая фигура умолчания), «лично вполне честным человеком и искренним работником пролетарской революции», Богданов выражает (конечно, в большей мере риторически) уверенность в том, что «честный человек» сделает все от него зависящее, чтобы ответ дошел до тех же читателей, которым были адресованы антибогдановские выступления Ярославского в «Правде». В письме тонко иронично подчеркивается поверхностность знаний оппонента, берущегося судить о философских взглядах автора: «Вы практик, Вам некогда изучать все теории. Но как же тогда судить о них?». Богданов упрекает автора «популярной книги о богах и богинях» в незнании «богдановщины», идеи которой он и сам охотно использует65: «Произвели Вы научномарксистский анализ моих теоретических положений и показали, как они логически ведут к оппортунизму?». В письме, как мы уже знаем, речь идет главным образом о вопросах идейно-политического характера, обсуждаются разные трактовки прислал свое открытое письмо оппоненту. 65 Имеются в виду атеистические работы Ярославского, в которых он, не ссылаясь на первоисточники, использовал отдельные идеи Богданова о происхождении религии. Ощутимо легкое пренебрежение, с каким ученый упоминает эти брошюры.

марксизма, в рамках которого в сущности остаются и творчески развивающий его положения Богданов, и более догматически мыслящий Ярославский, энергичный практик и слабый теоретик. Автор, как строгий учитель нерадивому ученику, ставит Ярославскому ряд вопросов и уличает его в элементарном незнании существа предмета: «Той системы теорий, о которой Вы говорите, Вы просто не знаете… Представьте себе, что в Вашей… книге… есть «богдановские» ереси… Вы упоминаете об «организационной науке». А скажите по совести, знаете ли Вы, что это такое? Вы предаете ее анафеме с чужих слов…» Он открывает оппоненту ту нехитрую истину, что не только он, Ярославский, верит в свою правоту и искренне защищает свои позиции, «Каутские, Шейдеманы, Плехановы… верили в свою правоту» так же искренне. Богданов «учит» адресата уважать оппонентов и противников или – по меньшей мере – изучать их труды и знать их позиции. «Ваша совесть должна… напомнить Вам, что… в области теории Вы сами учились и продолжаете учиться у тех же Каутских, Гильфердингов, Плехановых и пр.» (I. С. 164). Не сомневаясь в искренности слов и действий своего оппонента, человека более молодого, Богданов предостерегает лично его и ему подобных от участия в таком огульном и невежественном шельмовании идейных оппонентов, лишенных к тому же возможности публично ответить на грубую критику. В этом письме Богданов невольно пророчествует: тип ограниченного, мало осведомленного в существе вопроса, но рьяно сражающегося за «чистоту идеи» оппонента (вплоть до абсурда: «не читал, но осуждаю») станет знаковой фигурой советской эпохи уже с середины 1920-х годов. В письмах Богданова вычленяется и еще один тип адресата – честный человек и профессионал. Таков Дзержинский, которому адресовано развернутое заявление из Внутренней тюрьмы ГПУ. Начальник ГПУ тех лет предстает в этом тексте человеком умным, честным, способным разобраться в деле – Богданов излагает ему кратко, но отнюдь не поверхностно и не упрощенно свои идеи и подчеркивает их актуальность для социалистического строительства. В разговоре с таким адресатом уместно апеллировать именно деловыми соображениями, обосновать ошибки обвиняющих строго логически и аргументировано (так автор заявления и поступает). Зная фанатическое трудолюбие и преданность делу самого Дзержинского, Богданов строит аргументы в свою защиту от несправедливых обвинений в сотрудничестве с оппозиционной «Рабочей Партией» на противопоставлении масштабов его собственных научных замыслов (работа над теорией пролетарской культуры, разработка науки текстологии, или всеобщей организации, планы по созданию в России лаборатории по переливанию крови) и «какого-нибудь маленького подполья». Он не вступает в политические или теоретические дискуссии с адресатом, напротив, неоднократно подчеркивает, что от практической политической деятельности отошел. Таким образом, Дзержинский оказывается в ситуации, когда он и его подчиненные держат в застенках крупного ученого и мыслителя «по условиям только формальным и канцелярским», по словам Богданова, а между тем он полон готовности быть полезным стране именно как ученый. Выше уже говорилось, что письмо возымело быстрое действие, требование Богданова: «строгая справедливость, и ничего больше» – было в этом случае удовлетворено. Текст письма имеет формальные признаки заявления, хотя намного превышает объем этого обычно компактного документа. Некоторая суховатость и деловитость тона обусловлена главным образом законами делового стиля и лишь во вторую очередь – отношением к адресату, с которым автор письма мало знаком, хотя и встречался («Вы уже знаете меня»). В этом обращении к лицу, наделенному властными полномочиями, нет неприязни, как нет и заискивания, попытки со стороны адресанта его к себе по-человечески расположить. Действует харизма Дзержинского, жесткого, но честного профессионала, и в словах Богданова чувствуется уверенность в том, что этот человек сумеет беспристрастно подойти к делу, несмотря на «отравленную, враждебную атмосферу», которая создалась вокруг ученого. «Вы по самому своему положению легче сможете от нее отвлечься. Ибо Вы знаете, что действуете на открытой арене истории, которая – наш общий судья». Обратим внимание, что в письме не чувствуется подчеркнутой иерархичности между властным адресатом и опальным адресантом. Ведется скорее профессиональный разговор, при этом Богданов готов продолжить его при личном контакте: «Значит, есть еще какие-то сомнения? В таком случае, обращаюсь к Вам с просьбой допросить меня лично». И перед лицом истории они будут на равных («наш общий судья»). Более того, нельзя не отметить мужество и принципиальность автора, который в письме на имя начальника ГПУ, затрагивающем судьбоносные для него вопросы, до конца дистанцируется от большевистской власти, которую представляет адресат. В самой последней фразе письма, как уже отмечалось во второй главе, звучит не просьба, не решающий веский аргумент, а довольно дерзкое выражение благодарности в случае, если искомая справедливость восторжествует: «…Я буду рад не только за свое дело и за себя, но также за Ваше дело и за Вас». В что письмах-памфлетах Аверченко по Аверченко цели и в неожиданном близки ракурсе представлен образ вождя пролетарской революции. Уже говорилось о том, тексты форме сатирическим произведениям писателя, поэтому занимают особое место в кругу рассматриваемого материала. Образ Ленина, в них создающийся, близок персонажу сатирической литературы, с ним связаны элементы вымысла («я знаю тебя по Швейцарии») и домысла (автор предполагает, чего хочется его адресату, о чем он ностальгирует в Кремле). Однако арсенал сатирических приемов помогает эмигрировавшему писателю передать реальное восприятие им человека (в письме актуализируется именно человеческий – психологический и бытовой – аспект), ставшего у руля власти в России после революционного переворота, а через призму этого восприятия выразить свое отношение ко всему происходящему на Родине. В изображении сатирика Ленин «очень сухой человек», лишенный простых человеческих всея радостей, и зато ставший роли "неограниченным масштабности комически вождя властителем России". Грандиозности исторической амбиций, социально-политической противоречат снижающие детали внешности и поведения («плутоватые глазенки», «кричал во все горло»), биографии («ведь ты – я знаю тебя по Швейцарии, – ты без кафе, без "бока", без табачного дыма, плавающего под потолком, – жить не мог»). В том же стиле представлены предполагаемые размышления «председателя Советской республики»;

«Небось, хочется иногда снова посидеть в биргалле, поорать о политике, затянуться хорошим кнастером…». В целом выражение авторского отношения к адресату подчинено созданию того же сатирического эффекта: для него Ленин является как объектом для едких насмешек, так и объектом для жалости: «…всякий человек имеет право на личный уют в жизни..., а у Ленина нет этого уюта»;

«неуютно ты, брат, живешь, пособачьему» [цит. по: 1. С. 20]. В первом письме автор обращается к «председателю Советской республики» на «вы», хоть и без всякого пиетета и "без платформы" – «Слушайте, Ленин…», «гражданин Ленин», «господин Ленин», «брат мой Ленин! Зачем Вам это?». Иронично само по себе это смешение разностильных обращений (гражданин, господин, брат), призванное подчеркнуть неопределенный, не освященный ни русской, ни мировой исторической традицией статус вождя новой России, автора бесполезного и катастрофического, в восприятии адресанта, социального эксперимента.

Во втором письме автор с адресатом исключительно на «ты», идут в ход фамильярности: «Это, брат, не власть», «Какой ты к черту Людовик, прости за откровенность!», «Эка, куда хватил!», «А ловко ты, шельмец, устроился» и т. п. При этом делаются намеки на якобы общее прошлое («я знаю тебя по Швейцарии», «это, Володя, даже не по-приятельски», «брось ломаться – я ведь знаю…»), общих знакомых (Луначарский, Урицкий, «знаменитая курсистка товарищ Хайкина», Троцкий – «он тебе не пара») и звучат дружеские предложения: «могу сколотить немного деньжат», «плюнь ты на это дело… приезжай ко мне» и т.п. Выше уже комментировались стиль и язык текстов сатирика, преобладание просторечно-разговорных элементов, живых интонаций: иронически окрашенных восклицаний, вопросов, создающих ощущение непринужденной, даже фамильярной приятельской болтовни. В результате Ленин предстает в письмах-памфлетах Аверченко неким «зарвавшимся приятелем» автора, натворившим много безобразий, в том числе и на свою голову, которого автор в иронической форме призывает одуматься, пока не поздно, честно признать свои ошибки, прогнать плохих советников (Троцкий) и отказаться от бредовых планов. Тогда автор гарантирует адресату свою посильную помощь в приятном процессе приобщения к простым радостям жизни: «Будем вместе гулять по теплым улицам, разглядывать свежие женские личики, любоваться львами… есть шашлыки в кавказских погребках и читать великого мудреца Диккенса – этого доброго обывателя с улыбкой Бога на устах». Спасительная ирония и гуманистический пафос писем Аверченко не скрывают, конечно, горького и негативного отношения их автора к властителю, из-за которого лишился Родины не только он один, из-за которого опальный писатель вынужден был скитаться с риском для жизни по России и чувствовать себя «затравленным зайцем».

Создающийся в его письмах образ Ленина, человека, изначально не чуждого радостям жизни, но утратившего способность просто жить в процессе завоевания власти, «засохшего» в разгар собственноручно разработанного социально-исторического эксперимента, противостоит советскому мифу о «самом человечном человеке». Акцентированный сатириком разрыв между напряженным, суетным, «горячечным» существованием советской властной верхушки, вождя революции, в частности, с одной стороны, и естественным, органичным течением жизни «простого обывателя», в роли которого выступает адресант, – с другой, позволяет, как нам кажется, выразить авторскую мысль о неестественности, чуждости человеческой природе всего того, что происходит в Советской России. Бесконечно многолик в письмах писателей "наверх" образ Сталина: это тиран, сатрап (Раскольников, Фадеев), высший судия, наделенный мистическими качествами (Булгаков), просто высокое официальное лицо (Замятин), великий человек, достойный иметь личного писателя (Ларри), мудрый правитель, чья миссия сближается с миссией поэта (Пастернак), добрый, справедливый человек (Зощенко, Эренбург), рачительный хозяин и дальновидный руководитель (Шолохов). Раскольников обращается к нему "Сталин, вы..." и абсолютно отрицает какую бы то ни было целесообразность в действиях вождя, кроме преступной деятельности по укреплению собственной личной диктатуры, подменившей лицемерно провозглашенную диктатуру пролетариата. Целый каскад соответствующих выражений, полных сарказма, обращает автор адресату, подчеркивая самодержавные амбиции человека, сменившего у власти вождя пролетарской революции: «под вашим владычеством», «царство социализма», «вы даровали конституцию», «хозяин земли советской», «у подножия вашего престола».

Будучи объявлен «вне закона», дипломат и писатель считает себя таким образом уравненным в правах («точнее, в бесправии») со всеми советскими людьми, которые под сталинским «владычеством живут вне закона», и «возвращает входной билет» в построенное Сталиным «царство социализма». Жизнь вне закона, власть вне закона – лейтмотив письма, и он связан в первую очередь с личностью и деятельностью Сталина. По сути, в письме Раскольникова первое лицо в СССР предстает как преступник у власти, и его преступления выявляются в разных областях политической, экономической, культурной деятельности. Растоптана конституция, выборы превратились в фарс, демократические лозунги подменены культом вождя;

в стране тотальный террор, жертвами которого стали как выдающиеся деятели политики, науки, культуры, крупные военачальники, так и миллионы рядовых советских граждан: «Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста… герой Октября и враг революции, Народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – …все кружатся в дьявольской кровавой карусели» (31. С. 610). Уничтожены герои революции и гражданской войны, «в момент величайшей военной опасности» истреблены многие руководители армии. «Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг» – Раскольников одним из первых проводит эту крамольную по тем временам параллель. Даже если вообразить, по мысли Раскольникова, что все уничтоженные Сталиным партийные руководители, управленцы, высокие армейские чины – «враги народа», то разве не бльшим врагом является тот, кто их на эти места поставил? «Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках… Но власть в ваших руках не со вчерашнего дня. Никто не мог «пробраться на ответственный пост без вашего разрешения… за все отвечаете вы, «кузнец, всеобщего счастья!» (31.

С. 611). Не только тирания, но и лицедейство становятся в письме Раскольникова основными качествами адресата. Опытный дипломат и журналист, ее, человек трезвого ума, Раскольников, лишен каких-либо иллюзий по отношению к личности Сталина, но и не демонизирует основывая свои обвинения исключительно на фактах советской действительности 1930-х годов. На страницах его письма создается чудовищный и в то же время адекватный историческому масштабу прототипа образ нового жестокого самодержца, паразитирующего на цинично попранных идеях социализма, коммунизма, дружбы народов, расцвета культуры и т.д. В представлении автора письма именно Сталин является истинным и главным "врагом народа", «вредителем», организатором голода и террора в стране, которому адресант пророчит суд истории и советского народа. Негативный образ адресата (в данном случае коллективного) создается в письме А.Фадеева инвективной направленности. Об этом предсмертном письме уже говорилось во II главе работы, оно адресовано ЦК КПСС, свидетельствует о глубоком духовном кризисе, переживаемом одним из мэтров советской литературы, и содержит критику литературных и партийных властей. Оценивая состояние современной литературы как критическое («лучшие кадры… истреблены» или «умерли в преждевременном возрасте», «литература… отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа»), Фадеев утверждает, что нынешние советские власти, в том числе литературные, – «группа невежд», «самодовольные нувориши от великого ленинского учения», к которым невозможно испытывать доверие и под руководством которых невозможно работать и существовать писателю. При таком руководстве, по его словам, «литература… унижена, затравлена, загублена». Автор письма сравнивает нынешних людей, стоящих у власти (окружение Н. Хрущева) и Сталина и утверждает, что от нынешних «можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды» (35. С. 6). Вольная или невольная ассоциация Сталина с единоличным монархом проводится и в письме Замятина, в котором писатель весьма сдержанно обращается к «Уважаемому Иосифу Виссарионовичу» с просьбой об отмене «высшей меры наказания» (эта фраза звучит как намек на монаршью милость). Этой метафорической «высшей мерой» для него как художника является полная творческая изоляция и невозможность писать и печататься в СССР. В целом же в этом тексте выдерживается тон и стиль обращения к официальному лицу, облеченному высокой властью – но никаких попыток человеческого контакта со Сталиным Замятин не предпринимает. Автор рассчитывает на понимание своей позиции (не на снисхождение или жалость), позиции человека, лишенного возможности заниматься тем делом, которое дает ему материальные и духовные средства к существованию. Чтобы убедить властного адресата в том, что лишь ситуация «на краю», когда травля принимает уже абсурдные формы, вынуждает его обратиться в высшую инстанцию, Замятин подбирает наиболее кричащие факты идеологической кампании против него, те, что, по его словам, «показывают отношение ко мне в совершенно обнаженном, так сказать – химически чистом виде». Писатель рассчитывает на то, что почти гротескные ситуации, описанные им (когда, например, его дореволюционные рассказы критиковались как извращающие советскую посленэповскую действительность), будут адекватно восприняты и адресатом. Он апеллирует именно к интеллекту последнего, стараясь вызвать не сострадание к себе, лишенному возможности жить и творить на родине, а именно чувство абсурдности, нелепости происходящего (здесь можно, конечно, усмотреть и некую игру писателя, который не мог не понимать, что в письме обращается к одному из главных творцов этого абсурда в масштабах страны и лишь демонстрирует частный случай его проявления). Замятин не делает попыток оправдаться и представить себя более лояльным власти, к которой он обращается с просьбой о выезде. Он признает, что его произведения «дают повод для нападок», не собирается изменять свою «неудобную привычку говорить не то, что в данный момент выгодно», а то, что ему «кажется правдой», и свое негативное отношение к «литературному раболепству», которое, по его мнению, «одинаково унижает как писателя, так и революцию» (13. С. 277). Он наделяет адресата чувством юмора (в высшей степени свойственным самому Замятину), приводя примеры абсурдных обвинений критики в свой адрес и допуская самоиронию. Болезненно-обостренную реакцию критики на свое имя, в каком бы контексте оно ни появлялось, Замятин называет фетишизмом: «…как некогда христиане для более удобного олицетворения всяческого зла создали черта – так критика сделала из меня черта советской литературы. Плюнуть на черта – засчитывается как доброе дело…» (13. С. 278). Замятин иронизирует над неизменными поисками в каждой его напечатанной вещи «дьявольского замысла» и даже приписыванием ему «пророческого дара» (уже упомянутые модернизированные и идеологизированные интерпретации в критике его текстов – «Бог», «Инок Эразм» и др.). Ироничными токами пронизан и тот абзац письма, в котором автор рассказывает трагедия адресату о заседании в художественного совета 18 Ленинградского Большого драматического театра, где была прочитана Замятина «Атилла» присутствии представителей ленинградских заводов. Положительные отзывы пролетарской аудитории («идеологически вполне приемлема», «пьеса современная… трактует тему классовой борьбы в древние века», «напоминает шекспировские произведения» и т.п.) Замятин приводит как сильный довод в пользу «Атиллы», что, конечно, не выводит разговор из абсурдистского контекста. Наконец, автор письма обращается к Сталину с надеждой на внимание к его просьбе о выезде и удовлетворительное решение его вопроса, упоминая при этом об "исключительном внимании", которое встречали с его стороны «другие… писатели», обратившиеся с аналогичной просьбой. При всей исключительной любезности последней фразы письма в ней, как нам кажется, тоже звучит ирония: во-первых, далеко не все обратившиеся были удостоены "исключительного внимания" (пример тому – бесплодные хлопоты о выезде близкого друга Замятина Булгакова, о которых Замятин не мог не знать), во-вторых, «исключительное внимание» властей к просьбам русских писателей о выезде за пределы страны (многими осознанном как единственная возможность жить и писать) звучит как весьма сомнительная похвала этим властям. Очень сложно выглядит образ адресата (Сталина) в письмах Булгакова, одного из тех писателей, чьи обращения к вождю были не единичны и рассчитаны на установление со Сталиным особого личного контакта, диалога. В конце 1920-х годов, когда в жизни Булгакова начинается черная полоса травли, когда он лишается работы, впадает в страх и истерику, погружается в мистическое переживание мира (к 1928 г. относится замысел романа о Дьяволе «Консультант с копытом»), наделяет мистическими свойствами реальных людей и события (например, отношения с третьей женой Еленой Сергеевной). На этом фоне и развивается диалог писателя с правительством и лично Сталиным. С одной стороны, он бросает вызов власти, определяя себя как сатирика, «мистического писателя», не желающего писать по указке властей, не могущего создать «коммунистическую пьесу», и настойчиво просит выслать его за пределы СССР.

С другой стороны, поговорив со Сталиным по телефону и ощущая с ним некую невидимую связь через пьесу «Дни Турбиных», как известно, любимую вождем, Булгаков с неизбежностью погрузился в атмосферу общей завороженности личностью Сталина, создавшуюся в 1930-e годы. «Заворожённость позволяла жить, даже повышала жизненный тонус, поэтому она была искренней – и у массового человека, и у самых изощренных интеллектуалов. Молодой Гегель, увидев Наполеона, говорил, что видел, как в город въехал на белом коне абсолютный дух. Б.М. Энгельгардт …говорил о всемирно-историческом гении, который в 1930-х годах пересек нашу жизнь (он признавал, что это ее не облегчило)»66. Поэтому общение со Сталиным было для Булгакова событием не бытовым, но бытийным. Особая доверительность и эмоциональность тона при обращении к Сталину появляется в письме на его имя от 30.05.1931 с просьбой о заграничном отпуске для поправки здоровья (неврастения) и возобновления писательской работы. Писатель очень откровенен с вождем: сообщается диагноз, описывается душевное состояние на грани гибели после многолетней травли («я очень устал и в конце 1929 года свалился. Ведь и зверь может устать… В настоящее время я прикончен»). Говорится о подступившем творческом бессилии: «…все впечатления мои однообразны, замыслы повиты черным», «во мне есть замыслы, но физических сил нет». Писатель аппелирует, таким образом, к человечности и мудрости вождя. Он подчеркивает, что осознает всю ответственность такого своего обращения к «высшей инстанции», от которой зависит – жить ему или умереть, служить своим искусством отечеству или окончательно сгинуть, как затравленному волку, не сумевшему выкрасить свою шкуру в спасительный цвет (это сравнение с волком – один из лейтмотивов Л. Гинзбург. Литература в поисках реальности. Л., 1987. С. 318.

письма). «Перед тем, как писать Вам, я взвесил все», – подчеркивает Булгаков судьбоносность обращения к последней инстанции, к высшему судии, «многоуважаемому Иосифу Виссарионовичу». Писатель стремится оградить себя от малейшего недоверия со стороны высокого адресата и уверяет, что «серьезно предупрежден большими деятелями искусства, ездившими за границу», о том, что ему «там оставаться невозможно», приводит даже аналогичное мнение жены Любови Евгениевны Булгаковой, что он «погибнет там от тоски менее чем в год». В конце письма произнесены заветные слова: «чисто писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам… Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти». Это знаменательное «Ваш разговор со мной» (а не «наш разговор») подчеркивает иерархичность отношений адресата и адресанта, несмотря на попытку последнего наладить человеческий контакт. В письме звучит мысль о роли сталинского слова как организующего и даже вдохновляющего начала для Булгакова, художника и человека67. Он приводит фразу, сказанную Сталиным в упомянутом телефонном разговоре с писателем («Может быть, вам, действительно, нужно ехать за границу»), и признается, насколько был обнадежен ею: «Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР». Т. Вахитова, исследовавшая письма Булгакова властям, делает очень важное наблюдение о том, что для писателя не было существенной границы между творчеством и официальным письмом Сталину, недаром можно найти почти дословные аналогии в письмах и, например, романе о Мольере, с которым Булгаков себя отождествлял, текстах, связанных с пушкинской эпохой, недаром жанр булгаковских писем «наверх» мало Сохранился черновик письма, где есть такие слова: «Теперь, когда я чувствую себя очень тяжело больным, мне хочется просить Вас стать моим первым читателем».

напоминает официальное обращение, он ближе к эссе, в нем вычленяются элементы памфлета (зарисовка о работе совслужащих, чиновничьей волоките в письме Сталину от 10.VI.1934 г.). Исследовательница делает вывод о том, что «соединяя в своих письмах официальные просьбы и творческие устремления, Булгаков включал и адресата – Сталина в сферу творческого познания» (64. С. 23 – 24). Поэтому образ Сталина в восприятии писателя был двойственным. С одной стороны, он существовал как реальное лицо, представитель верховной власти, способный помочь писателю Булгакову. С другой – в драматургическом пространстве, «он обретал черты творческой личности, подобно Мольеру и Пушкину… Реальные отношения со Сталиным переживались Булгаковым эстетически...». «Булгаков наделял власть, которой владел художник над реальностью, и власть как историческую данность высшими атрибутами инфернального мира, связывал с проявлением дьявольских, сатанинских сил. Причем – и это стало одной из тем его творчества – в этом факте, как ни странно, он видел нечто положительное…» (64. С. 24). Свои основания для сближения поэта и вождя находим в переписке со Сталиным Б. Пастернака. Однако приведем сначала фрагмент из воспоминаний О. Ивинской о первом впечатлении Пастернака от встречи с вождем по поводу переводов грузинской поэзии. Вернувшись с этой встречи, сулившей ее участникам-литераторам в целом плодотворные перспективы (позже Пастернак признавал, что переводы закавказских поэтов весьма обогатили его как художника), поэт назвал Сталина «самым страшным человеком из всех, кого ему когда-либо приходилось видеть». Ивинская дословно записывает портрет вождя, запечатлевшийся в памяти писателя: «На меня из полумрака выдвинулся человек, похожий на краба. Все его лицо было желтого цвета, испещренное рябинами. Топорщились усы. Этот человек – карлик, непомерно широкий и вместе с тем напоминавший по росту двенадцатилетнего ребенка, но с большим старообразным лицом» (102. С. 75). Первое ужасающее, отталкивающее впечатление, произведенное на поэта властителем, конечно, не могло не закрепиться в сознании художника, однако в дальнейшем история его взаимоотношений со Сталиным, как известно, претерпела значительную эволюцию – «завороженность» личностью вождя испытал и Пастернак. Как и Булгаков (но оказалось – более плодотворно), он искал контактов с властью, пытался наладить диалог с ней, мучительно размышлял над трагическими противоречиями действительности, в том числе и над «загадками» личности Сталина. Пастернак пережил сложную гамму надежд, ожиданий, переживаний, связанных со Сталиным, пытался использовать установившийся зыбкий диалог для спасения попавших под репрессии друзей и коллег (О. Мандельштама, родных А. Ахматовой и др.). В письмах поэта нет, пожалуй, ничего, что воскрешало бы первое зловещее впечатление от вождя. Его портрет, складывающийся из приведенных выше воспоминаний и текстов писем поэта «наверх», – плод его долгих, мучительных размышлений в бессонные ночи – о причинах разгула террора и увлечения вождя литературой и искусством, о покровительстве поэтам и художникам и о жестоких карах, – вплоть до физического истребления – настигающих неугодных и провинившихся перед ним (В. Мейерхольд, О. Мандельштам, Б. Пильняк, Б. Бабель, М. Кольцов, С. Михоэлс и др.). Пастернак, как кажется, и по-своему любил его, и боялся, и восхищался, и ненавидел, и недоумевал. В письме «Дорогому Иосифу Виссарионовичу» (отметим сердечный тон самого обращения), небольшом тексте, которым поэт сопровождает книгу своих переводов «Грузинские лирики» (текст письма анализировался выше), звучат сразу несколько важнейших в контексте взаимоотношений поэта со Сталиным мотивов и тем, выявляются знаковые черты образ адресата. Автор благодарит его за «чудесное молниеносное» освобождение мужа и сына Ахматовой: вождь наделяется как будто чертами божества, чьей волей творится чудо. С таким же трепетом произносится фраза о давнем желании автора «поднести» адресату «плод трудов», достойный его, но то, что есть, «так бездарно, что мечте, видно, никогда не осуществиться». Книга переводов тоже оценивается как «книга слабая и несамостоятельная». Все эти слова можно было бы принять за неизбежное славословие в адрес тирана, установившего в стране репрессивный режим и по собственной прихоти «казнившего и миловавшего», то есть за вынужденную лесть во спасение ближних. При этом кажется очевидной мысль о влиянии на Пастернака панегирических традиций восточной поэзии, с которой он тесно соприкоснулся, работая над «Грузинскими лириками». Однако каскад восторженных эпитетов («чудесное освобождение», «горячая признательность» и т.п.) завершается фразой, необычной для такого рода переписки, она открывает в письме тему мистической связи поэта и вождя. Извиняясь перед адресатом за то, что специально не поблагодарил его за освобождение родных Ахматовой в письменном виде раньше («постеснялся побеспокоить»), Пастернак пишет далее: «…решил затаить про себя… чувство горячей признательности… уверенный в том, что все равно, неведомым образом, оно как-нибудь до Вас дойдет» (25. С. 203). Есть первоначальный, более развернутый вариант письма, «с отступлениями, многословный», говорит Пастернак, но ему посоветовали сократить и упростить текст. Он сделал это, но с тяжелым чувством, ибо он писал, «повинуясь чему-то тайному, что, помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам» (25. С. 203). Эта таинственная связь, мысль о которой Пастернак более подробно развивает в первоначальном варианте письма, а также в упоминавшемся выше стихотворении «Мне по душе строптивый норов…», обусловлена, по его ощущению, близостью миссий поэта и вождя, наделенных каждый своей властью над миром и людьми и каждый – своей мерой ответственности. Эта тема настолько поглощает поэта, что, как видим, активно вербализуется, является даже в этом сокращенном тексте основным лейтмотивом. Так, в финале поэт выражает благодарность Сталину за то, что тот избавил его от обременительного титула «лучшего советского поэта», возложив его на покойного Маяковского, и собирается «с легким сердцем жить и работать и по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями таинственностями…». Заключительная фраза подхватывает этот лейтмотив: «Именем этой таинственности горячо Вас любящий и преданный Вам Б. Пастернак». Образ, во многом противоположный «инфернальному» владыке, формируется в письмах Зощенко. Он использует то же теплое обращение: («Дорогой Иосиф Виссарионович!»), однако его видение адресата, как кажется, принципиально иное. Писатель делится своими горестями с человеком, хоть и очень высокопоставленным, что подчеркивается рядом соответствующих языковых конструкций («…беру на себя смелость просить Вас ознакомиться с моей работой…», «Только крайние обстоятельства позволили мне обратиться к Вам…»), но при этом воспринимаемым как близкий, способный понять, посочувствовать, помочь по возможности. Адресат – человек, безусловно, занятой («я не посмел бы тревожить Вас…») и очень авторитетный для автора письма («Все указания с благодарностью учту»). Писатель просит его оценить труд, для автора очень дорогой, он готов к тому, чтобы Сталин «дал распоряжение проверить его более обстоятельно, чем это сделано критиками». Тем не менее адресат для Зощенко – прежде всего человек, которому, например, возможно «сердечно пожелать здоровья» на прощание. В уже цитировавшемся «Эпилоге» В. Каверина автор обращает внимание на необычный для переписки с властями образ адресата, который создается в текстах Зощенко на имя Сталина: «Он пишет не государственному деятелю, не демону с сухонькой ручкой, которому удалось растлить нравственность двухсотмиллионного народа. Не невежде, который на пошлой сказке Горького "Девушка и смерть" написал: "Эта штука сильнее, чем ‘Фауст’ Гёте". Не властителю, соединившему в себе Гитлера и Тамерлана, – а человеку. Ответа нет» (112. С. 83). Подчеркнуто неформальный, «сердечный», без попыток выхода к философским обобщениям, тон обращения к вождю как к доброму и справедливому человеку, возможно, как-то мотивирует, смягчает оправдательный пафос второго письма Сталину (26.08.1946), фактически отречение писателя от своей сатирической музы, составлявшей главное достоинство таланта Зощенко: «…меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я всегда стремился к изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать – так же трудно, как комическому актеру играть героические образы… Шаг за шагом я стал избегать сатиры, и начиная с 30-го года у меня все меньше и меньше сатирических рассказов… начиная с 35 года я сатирических рассказов не писал…» (14. С. 173–174). Автор оправдывается за свой уникальный талант, словно школьник, желающий угодить требованиям строгого учителя, осуждающего «художества». Уверяя адресата в своей благонадежности («Я никогда не был антисоветским человеком»), писатель переходит на его язык точнее, язык официальной прессы и литературной критики, которым написано сталинское открытое обращение к В. Билль-Белоцерковскому: «у меня не было двух мнений – с кем мне идти – с народом или с помещиками»;

«я делал иной раз ошибки, впадая подчас в карикатуру», «белогвардейские издания», «я никогда не был… человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров» и т. п.

Образ справедливого и человечного руководителя, которого дезинформировали клеветники-критики и который непременно разберется и примет верное решение, который способен понять чувства неправедно гонимого писателя, готового служить отечеству, – таков Сталин в письмах Зощенко, такова еще одна иллюзия, создающаяся в безответной переписке художника с вождем. Лишен мистического аспекта образ Сталина как адресата и в письмах Шолохова, чему способствовали встречи, ответные телеграммы и письмо вождя писателю, а также индивидуальная манера последнего, о которой говорилось выше: Шолохов, по замечанию исследователей и очевидцев, был одинаков в обращении со всеми, от простого казака до руководителей партии и государства (Сталина, Брежнева). В письмах на имя вождя, анализировавшихся во 2-ой главе, особенно в тех, что касаются хозяйственных проблем Вёшенского района и репрессий против односельчан, Шолохов, в отличие от многих писавших Сталину коллег, игнорирует аспект занятости адресата, он излагает материал очень подробно, в деталях, как бы делал это работник, обращаясь к непосредственному руководителю, обязанному по должности вникать в существо дела. При этом однозначно предполагается, что этот руководитель – рачительный хозяин, который, узнав о реальном состоянии дел, не замедлит вмешаться и оказать необходимую помощь. В письмах Шолохова адресат – союзник, понимающий и энергичный руководитель, который в состоянии быстро и квалифицированно разобраться в вопросе (в том числе – и в первую очередь – локального характера) и поступить по справедливости. Особенно удивляет этот шолоховский демократизм и скрупулезность в изложении дел в одном из писем Сталину начала 1930-х (29.10.1932) годов, где он сообщает о случаях массового воровства зерна и предлагает для пресечения этого установить на зерносборниках нехитрый механизм, который здесь же в деталях и описывает. Таким образом, предложение, с которым логично было бы обратиться к представителям местных властей, писатель адресует в высшие инстанции, как бы игнорируя иерархичность. Вероятно, это объясняется осознанием адресантом масштабности вопроса хлебозаготовок для огромной страны, и Донской регион в этом контексте выдвигается на первый план. Та же скрупулезность деталей, обилие фамилий и фактов местного масштаба – в письмах Шолохова конца 1930-х годов, в которых он бьется за жизнь и доброе имя репрессированных земляков, в том числе хозяйственников и партийных работников. Занятость вождя не останавливает писателя и не понуждает его к лаконизму, когда речь идет о благосостоянии района и жизни людей;

в письмах же личного характера (об окончании романа-эпопеи, о выезде за границу, в ответ на критику Сталиным «Тихого Дона») Шолохов немногословен и скупо эмоционален. При обращении к адресату в письмах Шолохова, как уже отмечалось, нет подчеркнутой почтительности или ощутимой «дистанции: «т. Сталин», «тов. Сталин» – таковы в большинстве писем обращения к вождю, содержащие непривычные в этом контексте сокращения. Второе из приведенных писем Сталину 1931 года вообще не содержит прямого обращения к адресату, но лишь «указание на него: «т. Сталину». Единственное исключение – письмо Шолохова вождю (11.12.1939 г.) по поводу юбилея последнего и в связи с окончанием «Тихого Дона», короткое и сердечное по тону и характеру обращения к адресату: «Дорогой т. Сталин!». Шолохов аппелирует к Сталину и в ипостаси руководителя, и как к человеку, способному почувствовать чужую боль, страдания и обиду, но при этом <подразумевается> боль не только (и не столько) адресанта лично, сколько многочисленных рядовых тружеников, которые стоят за фигурой известного писателя. С целью вызвать возмущение Сталина как руководителя и сострадание его как человека описаны, например, изощренные пытки колхозников, применявшиеся краевыми властями в период хлебозаготовок (письмо от 4.03.1933 г.), квалифицированные Шолоховым как «метод вражеской работы, желание внушить казачьему населению враждебные чувства к Советской власти» (172. С. 27). С тем же пафосом писатель обращается к вождю в письме от 16.02.1938 г. в защиту своих земляков-руководителей, пересказывая с их слов сцены допросов в областных органах НКВД, рассчитывая на то, что адресат возьмет его сторону в оценке «постыдной системы пыток, применяющихся к арестованным» и того «порочного метода следствия», когда следователей «интересует не выяснение истины, а нерушимость построенной ими концепции» (172. С. 101). Образ человечного и хозяйственного руководителя – так, на наш взгляд, следовало бы определить образ адресата в большинстве писем Шолохова к Сталину. Мы попытались проанализировать в этой главе многообразие типов адресатов, формирующихся в «письмах вождю», выделить наиболее значительные, определенно очерченные, понимая, что претендовать на исчерпывающее описание этого материала невозможно. Творческая и человеческая индивидуальность каждого писателя как автора письма, история его взаимоотношений с властями, конкретная мотивация обращения к представителю власти – все эти факторы определяют образ адресата в текстах, которые рассматриваются в работе. Доверие и готовность к диалогу в одних случаях и, напротив, принципиальная оппозиционность и даже неприятие действий властей – в других обусловливают отношение к адресату и влияют на его образ в письмах. В ряде текстов мы отметили перенесение некоторых черт самого автора на властного собеседника, наделение последнего личными качествами адресанта: чувством юмора (Замятин, Корнейчук), хозяйственной сметкой (Шолохов), сердечностью (Зощенко), способностью к мистическому постижению мира (Булгаков, Пастернак). В большинстве случаев происходит неизбежная мифологизация образа адресата, особенно в ситуации, когда обращения писателя к вождю остаются безответными.

Заключение Диалог художника и власти – тема неисчерпаемая в российском контексте на протяжении всей истории существования русской литературы. Мудрая меценатствующая власть пыталась приблизить к себе «властителя дум», сделать максимально лояльным, превратить по возможности в своего летописца и даже одописца, нередко терпела «уроки царям», преподносимые великими писателями и мыслителями, слава и авторитет которых порой, действительно, «возносились выше… Александрийского столпа». В то же время российское самодержавие, а вслед за ним и тоталитарный советский режим старались пресечь проявления инакомыслия, в особенности публичного, и поэтому многие писатели, решившиеся выразить недоверие власти и критику в ее адрес, а в советское время – и те, что просто не вписались в рамки официального соцреалистического канона, – подвергались опале, гонениям и репрессиям вплоть до физического уничтожения. Эпистолярный аспект темы позволяет выявить эту напряженность взаимоотношений художника и власти в наиболее прямых, не опосредованных художественной обработкой формах, в «химически чистом виде», по словам Замятина. В рамках одной темы речь шла о самых разных писателях с разной судьбой, с несхожими эстетическими установками и, наконец, с разным отношением к новой власти и к новой идеологии. Среди тех, кто поступил на службу советской власти, были крупные художники слова, такие как Горький, Маяковский, Шолохов, Фадеев, хотя проявлялось несогласие, расхождение этих литераторов с властью, даже разочарование в ней или ее представителях (в том числе самых высоких). Решительно отстаивали свою позицию инакомыслящих Короленко и Богданов. Почти примирились с советской властью Булгаков и Пастернак. Не представляли своего существования в СССР Замятин и Аверченко;

большинство же упомянутых в работе писателей (Зощенко, Платонов, Эренбург, Асеев, Пильняк) не собирались противопоставлять себя советскому строю, искали свое место «в рабочем строю» и потому недоуменно восприняли репрессии в свой адрес, пытались оправдаться перед властями. Письма, обращенные к вождям Советской России (позже Советского Союза) вписываются в определенную эпистолярную традицию, кратко нами охарактеризованную, и очень разнообразны по своей тематике. Это бесценные документы, в которых отразилась трагическая эпоха нашей истории и которые свидетельствуют о драматических судьбах и гуманизме их авторов, о точках их «несоприкосновения» с новой властью как в области политики и идеологии, так и в области культуры и искусства. Это разноплановый материал с точки зрения жанра и стиля, что позволило нам рассмотреть его в данной работе как литературный факт эпохи. Освоение эпистолярного наследия писателя, в том числе той его части, которая актуализируется в диссертации, значительно расширяет общее представление о его личности и творчестве. Писателей, письма которых мы здесь анализируем, объединила необходимость обратиться «наверх», появившаяся в результате тотального контроля государства над всеми отраслями человеческой деятельности, ограничившего свободу слова и творчества. В работе представлен не весь материал такого рода: за рамками ее остались тексты многих других писателей, обращавшихся к представителям советской власти по тем или иным причинам, а также аналогичные по жанру письма представителей иных слоев русской интеллигенции: ученых, политиков, деятелей православной церкви и др. Эти документы заслуживают самостоятельного вдумчивого изучения. Интересно также более подробно, чем это сделано в рамках данной работы, исследовать ту эпистолярную трапецию, в которую мы вписали исследуемый материал: она богата и разнообразна.

Наконец, перспективно было бы проследить бытование жанра «письма вождю» в постсталинскую эпоху (начиная с периода «оттепели»). Она отмечена многими значительными фактами того же типологического ряда: письма представителям власти, в том числе и первым лицам государства, направляли в этот период А.Солженицын, М.Шолохов, В.Войнович, Е.Евтушенко и др.;

были коллективные послания с тем же адресатом, подписанные группами писателей и литературных критиков. Этот материал также представляет большой интерес для исследователя. Продолжением темы было бы выявление причин актуализации жанра на новом этапе и анализ современных модификаций образа адресата и адресанта.

БИБЛИОГРАФИЯ I. Письма вождям. Русская интеллигенция и советская власть. Составители Е. Скороспелова, Е.Суровцева. М. Русская энциклопедия (в печати). II. Публикация писем 1. Аверченко А. Т. – Ленину В. И. // Столица. 1990. № 1. С. 20 – 21. 2. Асеев Н. Н. – Молотову В. М. // «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1994. С. 55 – 57, 87 – 88. 3. Ахматова А. А. – Сталину И. В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 662. 4. Бабель И. Э. – Кагановичу Л. М. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 180;

Берия Л. П., Верховному прокурору и в Прокуратуру, в Верховную коллегию Верховного суда – приводится в: Шенталинский В. «Прошу меня выслушать …» (Последние дни Бабеля) // Возвращение. В 2 вып. Сост. Е. И. Осетров, О. А. Салынский. М., 1989. Вып. 1. С. 437, 438, 439 – 440;

Пирожкова А. Н. – Генеральному прокурору СССР Руденко Р. А. – приводится в: Шенталинский В. «Прошу меня выслушать …» (Последние дни Бабеля) // Возвращение. В 2 вып. Сост. Е. И. Осетров, О. А. Салынский. М., 1989. Вып. 1. С. 440. 5. Бедный Д. – Сталину И. В. И ответ Сталина И. В. Бедному Д. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост.

А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 132 – 137;

в Секретариат ЦК ВКП(б) // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. С. 117 – 118. 6. Белый А. – В коллегию ОГПУ СССР // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 150 – 153. 7. Богданов А.А. – Луначарскому А.В. // Богданов А.А. Вопросы социализма. Работы разных лет. М., 1990. С. 352-355;

письма Бухарину Н.И., Дзержинскому Ф.Э., Ярославскому Е. // Письма вождям. Русская интеллигенция и советская власть. Составители Е. Скороспелова и Е.Суровцева. М.: Русская энциклопедия (в печати). 8. Булгаков М. А. – Сталину И. В. и Правительству СССР // Булгаков М. А. собрание сочинений в 5 томах. Том 5. М., 1990. С. 431 – 433, 434 – 435, 443 – 450, 454 – 457, 508 – 511, 559. 9. Вишневский Вс. В. – Ставскому В. П. // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. С. 256 – 263. 10. Герасимов М. П. – Ежову Н. И.;

Герасимова Н. П. – Берия Л. П. // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 430 – 438. 11. Горький А.М. – Рыкову А.И. // Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская – Хьюз О. Русский Берлин. 1921 – 1928. Париж, 1983. С. 345. 12. Грин А.С. – в правление Всероссийского Союза Советских писателей и управляющему делами Союза Григоровичу // Воспоминания об Александре Грине. Автобиографическая повесть. Воспоминания. Вокруг Александра Грина. Л., 1972. С. 560 – 561, 564 – 565. 13. Замятин Е.И. – Сталину И.В. // Замятин Е.И. Лица. Нью-Йорк, 1955. С.

276 – 282. 14. Зощенко М.М. – Сталину И.В.;

в ЦК;

Маленкову Г.М. // Дружба народов. 1988. № 3. С. 169, 173 – 174;

а также: «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1994. С. 105 – 106, 252 – 253;

а также: Письма вождям. Русская интеллигенция и советская власть. Составители Е. Скороспелова и Е. Суровцева. М.: Русская энциклопедия (в печати). 15. Киршон В.М. – Сталину И. В. И Кагановичу Л. М.;

Сталину И. В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 177 – 179, 373 – 374. 16. Клычков С.А. – Ежову Н.И. // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 341 – 346. 17. Кольцов М. Е. – [ССП СССР] // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. С. 189 – 193. 18. Кондаков И.В. Введение в историю русской культуры. М. 1997. 19. Корнейчук А. Е. и Сталин И. В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 466, 479 – 480. 20. Короленко В. Г. – Луначарскому А. В. // Негретов П. И. В. Г. Короленко: летопись жизни и творчества. 1917 – 1921. Под ред. А. В. Храбровицкого. М., 1990. С. 232 – 268. 21. Ларри Я. Л. – Сталину И. В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С.

468. 22. Маяковский В.В. – Луначарскому А.В. // Маяковский В.В. Полное собрание сочинений в 13 томах. Том 12. М., 1959. С. 14 – 15, 17 – 20. 23. Наседкин В Ф. – Ежову Н. И.;

Есенина Е. А. – Ежову Н.И. // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 379 – 381, 422 – 423. 24. Орешин П.В. – Ежову Н.И. // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 406 – 410. 25. Пастернак Б.Л. – Сталину И.В. и ЦК // Шнейберг Л. Я., Кондаков И. В. От Горького до Солженицына. Пособие для поступающих в вузы. М., 1995. С. 203;

а также: «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д.Л. Бабиченко. М., 1994. С. 78 – 80, 131 – 132. 26. Пильняк Б. – Микояну А.И. // «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д.Л. Бабиченко. М., 1994. С. 15 – 16;

Сталину И.В. [и ответ И. В. Сталина] и в ЦК ВКП(б) // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 139 – 141, 209. 27. Письмо группы поэтов секретарям ЦК ВКП(б) // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 173 – 174.

28. Письмо Н.С. Тихонова, И.Г. Эренбурга и С.Я. Маршака наркому внутренних дел Л. П. Берия // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 534. 29. Платонов А.П. – <Письмо к А.М. Горькому> и в ЦК // Андрей Платонов: Воспоминания современников. Материалы к биографии. М., 1994. С. 279 – 280, 484. 30. Приблудный И. – Агранову, Фельдману // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 1920–1930-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 237 – 239. 31. Раскольников Ф.Ф. – Сталину И.В. // Осмыслим культ Сталина. М., 1989. С. 609 – 611. 32. Сельвинский И.Л. – Молотову В.М. // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. С. 263 – 265. 33. Серафимович А.С. – Сталину И.В. // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. С. 26 – 27. 34. Толстой А.Н. – Сталину И.В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 486 – 487, 500, 501. 35. Фадеев А.А. – Сталину И.В. И ЦК // «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1994. С. 38, 64 – 66;

а также Литературная газета. 1990. 10 октября. № 41. С. 6;

Кагановичу Л.М. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов.

М., 2002. С. 176–177. 36. Шагинян М.С. – Орджоникидзе Г.К. // «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925–1938. Документы. М., 1997. С. 211 – 213. 37. Шолохов М.А. и Сталин И.В. // Писатель и вождь: Переписка М.А. Шолохова с И.В. Сталиным. 1931 – 1950 годы. Сб. документов из личного архива И.В. Сталина. Сост. Ю. Мурин. М., 1997. С. 22–69, 74– 106, 127–130, 136, 138 – 140. 38. Эренбург И.Г. – Сталину И.В. // «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д.Л. Бабиченко. М., 1994. С. 156 – 157;

а также: Сталин и Каганович. Переписка.1931 – 1936 гг. М., 2001. С. 718 – 719. 39. Ясенский Б. – Сталину И.В. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. С. 360 – 363. III. Использованная литература 40. Авербах Л. «О целостных масштабах и частных Макарах // Андрей Платонов: Воспоминания современников. Материалы к биографии. М., 1994. С. 256 – 268. 41. Античная эпистолография. Очерки. Отв. ред. Грабарь-Пассек М.Е. М., 1967. 42. Ардов В. Зощенко был таким // Юность. 1988. № 8. Публ. Б. Сарнова, Е. Чуковской. С. 45 – 54. 43. Армеев Р. Почти неизвестный Михаил Шолохов // Известия. 1995. 24 мая. 44. Бабель И. Э. Сочинения. В 2 томах. М., 1990. Т. 2. 45. Бабиченко Д. Л. И. Сталин: «Доберемся до всех …» (Как готовили послевоенную идеологическую компанию 1943 – 1946 гг.) // Исключить всякие упоминания … Очерки истории советской цензуры. Составитель Т. М. Горячева. Минск;

Москва, 1995. С. 139 – 188. 46. Бабиченко Д. Л. Писатели и цензоры: Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК. М, 1994. 47. Баевский В. С. Пастернак-лирик: Основы поэтической системы. Смоленск, 1993. 48. Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990. С. 95 – 97. 49. Белая Г. Дон-Кихоты 20-х годов: «Перевал» и судьба его идей. М., 1989. 50. Белозерская-Булгакова Л. Е. Воспоминания. М., 1989. 51. Берберова Н. Курсив мой (Автобиография). М., 1996. 52. Берлин И. Из воспоминаний «Встречи с русскими писателями» // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. 53. Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. IV. М. – Пг., 1923. 54. Блюм А. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. СПб., 1994. 55. Блюм А. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929 – 1953. СПб., 2000. 56. Боборыкин В. Г. Михаил Булгаков. М., 1991. 57. Бугров Б. С. В. В. Маяковский // История русской литературы XX века (1920 – 1990-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 141 – 167. 58. Булгаков М.А. Энциклопедия. Авт.-сост. Б. В. Соколов. 2-е изд. М., 2003. С. 474 – 482. 59. Булгаков М. А. Письма: Жизнеописание в документах. М., 1989. 60. Булгаков М. А. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 5. М., 1990. 61. Булгакова Е.С. Дневник. М., 1990. 62. В тисках идеологии: Антология литературно-политических документов. 1917 – 1927. М., 1992. 63. В. Г. Короленко в воспоминаниях современников. М., 1962. 64. Вахитова Т. М. Письма М. Булгакова правительству как литературный факт // Творчество М. Булгакова. Исследования, материалы, библиография. Кн.3. СПб., 1995. С. 5 – 24. 65. Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917 – 1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002. 66. Вокруг Сталина. Историко-биографический справочник. Авт.-сост. В. А. Торчинов, А. М. Леонтюк. СПб., 2000. С. 77 – 80, 97 – 101, 165 – 168, 260 – 262, 266 – 267, 320 – 321, 376 – 379, 395 – 398, 651 – 652, 485 – 490, 510 – 514, 537 – 539, 559 – 560. 67. Волкогонов Д. Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина. В 2 книгах. М., 1989. 68. Вопросы культуры при диктатуре пролетариата. М., 1925. 69. XVIII съезд Всероссийской коммунистической партии (б). 10 – 21 марта 1939 года. Стенографический отчет. <М.>, 1939. 70. Воспоминания Галины Нейгауз // Литературная Грузия. 1988. № 2. С. 200 – 220. 71. Воспоминания об А. Н. Толстом. М., 1982. 72. Воспоминания об Александре Грине. Автобиографическая повесть. Воспоминания. Вокруг Грина. Л., 1972. 73. Вулис А. Архивный детектив // Паршин Л. Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова. М., 1991. 74. Вулис А. Серьезность несерьезных ситуаций. Ташкент, 1984. 75. Гангус А. Что ты сделал с братом твоим? // Театр. 1989. № 6. С. 90 – 115. 76. Герасимов М. П. // Советский энциклопедический словарь. Гл. ред. А.

М. Прохоров. Изд. 4-е, испр. И доп. М., 1990. С. 295. 77. Гитович С. Из воспоминаний // Минувшее. Исторический альманах. Выпуск 5. М., 1991. 78. Голубков М. М. Русская литература XX века. После раскола. М., 2001. 79. Голубков М.М. «Утраченные альтернативы. Формирование монистической концепции советской литературы. 20 – 30-е годы». М. 1992. 80. Горнунг Л. Встреча за встречей: Дневниковые записи // Литературное обозрение. 1990. № 5. С. 102 – 112. 81. Горький М. Революция и культура. Статьи за 1917 г. Берлин, 1918. 82. Горький М. Несвоевременные мысли. Статьи о революции и культуре. М., 1990. 83. Горький М. Несвоевременные мысли. Рассуждения о революции и культуре (1917-1918). М., 1990. 84. Грабарь-Пассек М.Е. Античные теории эпистолярного стиля// Античная эпистолография. Очерки. М., 1967. 85. Гранин Д. Мимолетное явление // Гранин Д. Точка опоры. М., 1989. С. 288 – 305. 86. Громов Е. Сталин. Власть и искусство. М., 1998. 87. Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. М., 1998. 88. Гура В. Как создавался «Тихий Дон». М., 1989. 89. Двинов Б. От легальности к подполью (1921 – 1922). Стенфорд, 1968. 90. Декреты Октябрьской или революции: Правительственные как акты, подписанные утвержденные Лениным Председателем Совнаркома. М., 1933. 91. Дело об «отравлении». Михаил Зощенко объясняется с начальством // Неизвестная Россия. XX век. Выпуск 1. М., 1992. С. 129 – 146. 92. Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» // За высокую идейность советского искусства. М., 1946.

93. Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927 – 1932 гг. М., 1989. 94. Достоевский Ф. М. Письма в 4 томах. М., 1928. Т. 1. С. 148 – 149. 95. Евтушенко Е. Подальше от царей // Литературная газета. 1990. 10 октября. № 41. С. 6 – 7. 96. Елистратова А. А. Эпистолярная проза романтиков // Европейский романтизм. М., 1973. С. 309–352. 97. Ермилов В. Клеветнический рассказ А. Платонова // Андрей Платонов: Воспоминания современников. Материалы к биографии. М., 1994. С. 407–475. 98. Заболоцкий Н. А. История моего заключения // Чистые пруды. М., 1988;

Минувшее. Исторический альманах. Выпуск 2. М.-Л., 1990. 99. Замятин Е. И. Я боюсь. Литературная критика. Публицистика. Воспоминания. М., 1999. 100. Зарубежная мемуаристика и эпистолярная литература. Межвузовский сборник. Отв. Ред. Балахонов Е.Е. (Проблемы истории зарубежных литератур. Выпуск 3). Л., 1987. 101. Записка Ленинградского обкома КПСС в отдел науки и культуры КПСС о встрече ленинградских писателей с делегацией английских студентов // Вопросы литературы. 1993. № 2. С. 229 – 231. 102. Зощенко М. О моей трилогии // Литературный Ленинград. 1935. 26 окт. С. 3. 103. Ивинская О. А. Годы с Борисом Пастернаком: В плену времени. М., 1992. 104. Из истории литературных объединений Петрограда – Ленинграда 1910 – 1930-х годов. Исследования и материалы. Кн. 1. СПб., 2002. 105. Из речи М. А. Шолохова на XXIII съезде КПСС // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1989. С. 500 – 502. 106. Из творческого наследия советских писателей. Л., 1991.

107. Ильина И. Припугнуть, чтоб другим неповадно было … К истории одного постановления // Трудные вопросы истории. Поиски. Размышления. Новый взгляд на события и факты. М., 1991. С. 174 – 185. 108. Исаева Т. Б. Об управлении литературным процессом в 1917 – 1925 годы. Саратов, 1991. 109. Исключить всякие упоминания … Очерки истории советской цензуры. Составитель Т. М. Горячева. Минск;

Москва, 1995. 110. История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М., 1997. 111. К 100-летию со дня рождения М. М. Зощенко // Звезда. 1994. № 8. С. 3 – 90. 112. Каверин В. Эпилог: Мемуары. М., 1989. 113. «Категорически отрицаю …» (Дело Ивана Приблудного. 1931 – 1937 годы) // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев. С. Куняев. М., 1995. С. 229 – 263. 114. Киршон В.М. Статьи и речи о драматургии, театре, кино. М., 1962. 115. Колобаева Л.А. М. Горький // История русской литературы XX века (20 – 90-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 62 – 85. 116. Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». Хроника одного поиска. М., 1995. 117. Кормилов С.И. А.А. Ахматова // История русской литературы XX века (20 – 90-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 317 – 345. 118. Кормилов С.И. А.Н. Толстой // История русской литературы XX века (20 – 90-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 209 – 237. 119. Кормилов С.И. М.А. Шолохов // История русской литературы XX века (1920 – 1990-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 367 – 402. 120. Короленко В.Г. Торжество победителей (Подготовка текста, вступительная заметка и примечание Б. В. Аверина и Е. В. Павловой) // Русская литература. 1990. № 2. С. 77 – 84. 121. Красноречие Древней Руси (XI – XVII вв.). Составление, вступительная статья, подготовка древнерусских текстов и комментарии Т.В. Черторицкой. М., 1987. 122. Крюкова А.М. А.Н. Толстой и русская литература. Творческая индивидуальность в литературном процессе. М., 1990. 123. Крюкова А.М. Алексей Николаевич Толстой. М., 1989. 124. Кузнецов Ф.М. Шолохов и «Анти-Шолохов» – конец литературной мистификации века//Наш современник. 2000. № 11. С. 23-24. 125. Лакшин В.Я. Михаил Булгаков // Булгаков М. А. «И судимы были мертвые …». Романы. Повесть. Пьесы. Эссе. М., 1994. С. 5 – 28. 126. Лакшин В.Я. Открытая дверь: Воспоминания, портреты. М., 1989. 127. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 12. М., 1979. С. 99 – 105. 128. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 25. М., 1981. С. 51 – 55. 129. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 44. М., 1984. С. 249 – 250. 130. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 52. М., 1982. С. 179. 131. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 54. М., 1986. С. 256 – 266. 132. В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Переписка, доклады, документы. Литературное наследство. Т. 80. М., 1971. 133. Литературная газета. 1932. 17 ноября. 134. Литературное движение советской эпохи: Материалы Составитель. П.И. Плукш. М., 1986. 135. «Литературный фронт»: История политической цензуры. 1932 – 1946 г.г. Сб. документов. Сост. Д.Л. Бабиченко. М., 1994 136. Лихачев Д.С. Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. (Серия «Литературные памятники»). С. 183 – 213. 137. Луначарский А.В. Очерки по истории русской литературы. М., 1976.

документы.

С. 409. 138. Луначарский А.В. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 1. М., 1964. С. 378 – 379. 139. Луначарский А.В. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 2. М., 1964. С. 229 – 230. 140. Луначарский А.В. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 3. М., 1964. С. 39 – 40. 141. Луначарский А.В. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 8. М., 1967. С. 29 – 53, 302 – 314. 142. Лурье Я.С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – XVI века. М.-Л., 1960. 143. Лурье Я.С. Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли древней Руси // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. (Серия «Литературные памятники»). С. 214 – 249. 144. Мандельштам Н.Я. Воспоминания. М., 1999. 145. Маяковский В.В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М., 1959. С. 155–157, 247–248, 547. 146. Медведев Р. О Сталине и сталинизме. М., 1990. 147. Меттер И. При жизни быть не книгой, а тетрадкой // Вопросы литературы. 1988. № 7. С. 228 – 238. 148. Мещеряков Н. На переломе. М., 1922. 149. Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М., 1995. 150. «Мы, русские, потеряли родину и отечество …» («Дело» Василия Наседкина. 1937 год) // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 1920 – 1930-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 373 – 397. 151. Негретов П.И. В.Г. Короленко: летопись жизни и творчества. 1917 – 1921. Под редакцией А.В. Храбровицкого. М., 1990. 152. О партийной и советской печати, радиовещании и телевидении. М., 1972. 153. О’Коннер Т.Э. Анатолий Луначарский и советская политика в области культуры. М., 1992. 154. Осипов В.О. Писатель и власть. Открытия архивиста Ю. Мурина // Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931 – 1950 годы. Сб. документов из личного архива И. В. Сталина. Сост. Ю. Мурин. М., 1997. С. 3 – 16. 155. Осипов В.О. Победы и поражения баталиста Михаила Шолохова // Шолохов М. Они сражались за Родину. Главы из романа. Рассказы. <М.>, 1995. 156. Осипов В.О. Тайная жизнь Михаила Шолохова. Хроника без легенд // Смена. 1995. № 2. 157. Осипов Д. Мечты и звуки Мариэтты Шагинян // Правда. 1936. 28 февраля. 158. Осповат А.Л. Новонайденный политический меморандум Тютчева: К истории создания // Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С. 89 – 97. 159. Осповат А. Л. Тютчев и заграничная служба III Отделения (Материалы к теме) // Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. Рига, 1991. 160. Отчет о диспуте о постановке «Зорь» Э. Верхарна // Вестник театра. М., 1920. № 75. 30 ноября. С. 10 – 26. 161. Паперный В. Культура-2. М., 1996. 162. Партийности принцип // Литературная энциклопедия терминов понятий. Гл. ред. и сост. А. Н. Николюкин. М., 2003. Стлбц. 722–723. 163. Партийность // Степанов Ю.С. Константы: словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997. С. 322 – 338.

164. Партийность литературы // Краткий словарь литературоведческих терминов. Ред.-сост. Л. И. Тимофеев, С. В. Тураев. М., 1978. С. 110 – 112. 165. Партийность литературы // Литературная энциклопедия терминов понятий. Гл. ред. И сост. А. Н. Николюкин. М., 1987. Стлбц. 268 – 270. 166. Пастернак Б. Собрание сочинений в 5 т. М., 1988 – 1992. Т. 4. 167. Пастернак Е.Б. Борис Пастернак: Материалы для биографии. М., 1989. 168. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. (Серия «Литературные памятники»), перевод Я. Лурье и О.Творогова. 169. Переписка Толстого с Н. М. Романовым. Предисловие Д. Заславского. Публикация С. Шамбинаго. // Литературное наследство. Т. 37 – 38. Л. Н. Толстой. II. М., 1939. С. 290 – 323. 170. Пильняк Б. Сочинения в трех томах. Т. 3. М., 1994. 171. Пирожкова А.Н. Годы, прошедшие вместе (1932 – 1939) // Воспоминания о Бабеле. Сост. А. Н. Пирожкова, Н. Н. Юргенева. М., 1989. С. 237 – 315. 172.Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931 – 1950 годы. Сб. документов из личного архива И. В. Сталина. Сост. Ю. Мурин. М., 1997. С. 69 – 74, 106 – 127, 130 – 136, 136 – 138, 140 – 145. 173. « … Писатель с перепуганной душой – это уже потеря квалификации» // Дружба народов. 1988. № 3. Публ. Ю. Томашевского. С. 170 – 184. 174. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925 – 1936 гг. Сб. документов. М., 1995. 175. Письма во власть. 1917 – 1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевицким вождям. М., 1998. 176. Поварцов С. Исаак Бабель: Портрет на фоне Лубянки // Вопросы литературы. 1994. Вып. 3. С. 21 – 71. 177. Полонский В.П. Из дневника 1931 года // Воспоминания о Бабеле. Сост. А. Н. Пирожкова, Н. Н. Юргенева. М., 1989. С. 195 – 200.

178. Полякова Л.В. Периодизация как качественный критерий развития русской литературы // Освобождение от догм. Т. 2. М., 1997. С. 151 – 163. 179. Полякова Л.В. Русская литература ХХ века в дискурсе научно обоснованной системы подходов // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. Тамбов, 2001. Вып. 2. С. 81 – 87. 180. Поповский М. Дело академика Вавилова. М., 1991. 181. Примочкина Н.Н. М. Горький и Е. Замятин (К истории литературных взаимоотношений) // Русская литература. 1987. № 4. С. 148 – 187. 182. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10 томах. Л., 1979. Том 10. С. 110 – 111, 142, 162, 604 – 605, 617. 183. Радзиевский В. Послесловие к публикации (О предсмертном письме А.А.Фадеева) // Литературная газета. 10 октября. № 41. С. 6. 184. Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев. С. Куняев. М., 1995. 185. Распятые. Писатели – жертвы политических репрессий. Выпуск 1. СПб., 1993. 186. Розанова С. Эпистолярное наследие Л. Н. Толстого // Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 20 томах. М., 1965. Том. 17. С. 5 – 39. 187. Романов Н.М. Мои свидания осенью 1901 г. В Крыму с графом Л. Н. Толстым, 26, 31 октября и 3 ноября // Красный архив, 1927, 2 (21). 188. Русские писатели XX века. Биографический словарь. М., 2000. С. 45 – 46, 52 – 55, 58 – 60, 74 – 77, 82 – 85, 92 – 95, 101 – 102, 97 – 101, 123 – 126, 155 – 156, 204 – 206, 213 – 215, 282 – 284, 292 – 295, 340 – 341, 343 – 345, 355 – 356, 366 – 368, 459 – 462, 520 – 521, 539 – 541, 553 – 555, 555 – 557, 627 – 628, 635 – 637, 688 – 690, 706 – 707, 756 – 757, 779 – 782, 795 – 796, 804 – 806.

189. Сарнов Б. Чуковская Е. Случай Зощенко: Повесть в письмах с прологом эпилогом // Юность. 1988. № 8. С. 69 – 86. 190. Сивоволов Г. Михаил Шолохов. Страницы биографии. Ростов-наДону, 1995. 191. Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о Сталине. М., 1990. 192. Скороспелова Е.Б. Идейно-стилевые течения в русской советской прозе первой половины 20-х годов. М., 1979. 193. Скороспелова Е.Б. Русская советская проза 20 – 30-х годов: судьба романа. М., 1985. 194. Скороспелова Е.Б. М.А. Булгаков // История русской литературы XX века (1920–1990-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 238 – 268. 195. Скороспелова Е.Б. Русская проза XX века. От А. Белого («Петербург») до Б. Пастернака («Доктор Живаго»). М., 2003. 196. «Слезы, горечь и страдание смерть возьмет привычной данью …» («Дело» Сергея Клычкова. 1937 год) // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 1920–1930-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 331 – 372. 197. Слоним М.Л. Портреты советских писателей. Paris, 1933. 198. Смелянский А. Михаил Булгаков в Художественном театре. М., 1989. 199. Соболев Л.С. // Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М., 2000. С. 651 – 652. 200. Солнцева Н.М. Китежский павлин. М., 1992. 201. Солнцева Н.М. Б.Л. Пастернак // История русской литературы XX века (1920–1990-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 298 – 317. 202. Соцреалистический канон. Сб.ст. / Ред. Х.Гюнтер, Е.Добренко. СПб., 2000.

203. Спиридонова Л. Новые люди глазами юмориста // Вопросы литературы. 1991. № 3. С. 224 – 236. 204. Сталин и Каганович. Переписка. 1931 – 1936 гг. М., 2001. 205. Сталин И.В. Сочинения. В 13 томах. Т. 11. М., 1953. С. 326 – 329. 206. Сталин И.В. Сочинения. В 13 томах. Т. 12. М, 1949. С. 112 – 115. 207. Сталин И.В. Сочинения. В 13 томах. М., 1951. Т. 13. С. 23 – 26. 208. Суварин Б. Последние разговоры с Бабелем // Континент. 1980. № 23. 209. «Судьба Шолохова» – специальный выпуск «Литературной России», № 1, от 23.05.1990 г. 210. «Счастье литературы»: Государство и писатели. 1925 – 1938. Документы. М., 1997. 211. Троцкий Л.Д. Литература и революция. М, 1991. 212. Тютчев Ф.И. Докладная записка императору Николаю I. 1845. Публ. и прим. А. А. Осповата. Пер. с фр. В. А. Мильчиной // Новое литературное обозрение. 1992. № 1. М. 98 – 115. 213. «Умоляю Вас о помощи …» (Женские судьбы в эпоху Большого Террора) // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 20 – 30-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 420 – 438. 214. Фадеев А. Об одной кулацкой хронике // Андрей Платонов: Воспоминания современников. Материалы к биографии. М., 1994. С. 268–278. 215. Фадеев А. Письма. 1916 – 1956. М., 1973. С. 72. 216. Фатющенко В.И. А.П. Платонов // История русской литературы XX века (1920–1990-е годы). Основные имена. М., 1998. С. 269 – 298. 217. Федорова В.М. Описание писем В. Г. Короленко. М., 1961. 218. Фельдман Д.М. Салон-предприятие: Писательское объединение и кооперативное издательство «Никитинские субботники» в контексте литературного процесса 1920 – 1930-х годов. М., 1998. 219. Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин. 1921 – 1928. Париж, 1983. С. 246 – 248, 339 – 343. 220. Хализев В. Е. Теория литературы. М., 2000. 221. Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма Анны Ахматовой. М., 1991. 222. Цензура в царской России и Советском Союзе: Материалы конференции, 24 – 27 мая 1993 г. М., 1995. 223. Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988. 224. Чудакова М. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979. 225. Чуковская Л. Открытое письмо Михаилу Шолохову // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1989. С. 502 – 508. 226. Шенталинский В. «Прошу меня выслушать …» (Последние дни Бабеля) // Возвращение. В 2 вып. Сост. Е.И. Осетров, О.А, Салынский. М., 1989. Выпуск 1. С. 431 – 443. 227. Шолохова С.М. К истории ненаписанного романа // Шолохов М. Они сражались за Родину. Главы из романа. Рассказы. <М.>, 1995. 228. Эпистолярная литература // Литературная энциклопедия терминов понятий. Гл. ред. И сост. А. Н. Николюкин. М., 2003. Стлбц. 1233 – 1235. 229. Эпистолярная литература // Литературный энциклопедический словарь. Под общей редакцией В. И. Кожевникова и П. А. Николаева. М., 1987. С. 517. 230. Эпистолярная форма // Словарь литературоведческих терминов. Редакторы-составители Л.И. Тимофеев и С.В. Тураев. М., 1974. С. 469. 231. Эренбург И.Г. Собрание сочинений в 9 томах. Т. 9. М., 1967. 232. Эткинд А.М. Лев Троцкий и психоанализ // Нева. 1991. № 4. 233. «Я не отрицаю своей вины …» («Дело» Петра Орешина. 1937 год) // Растерзанные тени. Избранные страницы «дел» 1920 – 1930-х годов ВЧК – ОГПУ – НКВД, заведенных на друзей, родных, литературных соратников, а также на литературных и политических врагов Сергея Есенина. Составители Ст. Куняев, С. Куняев. М., 1995. С. 398 – 419.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.