WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Ставропольский государственный университет На правах рукописи САНАКОЕВ Инал Борисович ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ ЭВОЛЮЦИИ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА Специальность 23.00.02 – Политические институты, ...»

-- [ Страница 3 ] --

там процессов».1 6 января 1991 года для осуществления этого режима, в столицу Южной Осетии город Цхинвал были введены части грузинской милиции вместе с приданными ей на подмогу боевиками - военизированными отрядами национального движения, состоявшими в основном из амнистированных уголовников. Ввод войск в Цхинвал фактически явился попыткой со стороны Грузии насильственным путем разрешить сложившийся к тому моменту политический конфликт и означал агрессию, встретившую сопротивление населения Южной Осетии и приведшую к развязыванию вооруженного грузино-осетинского конфликта, когда «применение насилия создает т.н. «спираль насилия».2 Исследование политического фактора в этом столкновении объективно упирается в выявление причин осуществления подобных разнонаправленных акций и, в первую очередь, в решение вопроса об их авторстве, о том, кем конкретно, какими политическими силами они были осуществлены, какие при этом декларировались публично и преследовались реально цели. Выявление инициирующих сил грузино-осетинского политического столкновения является решающим также в деле определения роли политических элит в этом конфликте, поскольку, по мнению Р.Гачечиладзе, «более типичной кажется довольно тривиальная версия, что в конфликте были заинтересованы больше всего этнические политические элиты, каждая из которых хотела иметь «больший кусок национального пирога».3 При этом под элитой мы будем понимать «правящий класс общества, который состоит из лиц, принимающих решения общегосударственного значения»,4 или же для большей точности и определенности «категорию лиц, обладающих властью вне зависимости от того, какие факторы обусловили их власт Интервью с депутатом ВС РГ проф. Н.Натадзе // Заря Востока. – 1990. – 12 дек. Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная тревога. – М., 1999. – С. 27. 3 Гачечиладзе Р.Г. Географический фон решения конфликта в Абхазии // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 100. 4 Крыштановская О. Трансформация старой номенклатуры в новую российскую элиту // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 51.

ное положение: происхождение, финансовое состояние или личные заслуги».1 По мнению исследователей, такая трактовка элиты является «более операциональной в современных политологических исследованиях».2 В плане конфликтологического анализа особую актуальность приобретает «определение начала конфликта и его инициирующих сил (курсив мой – И.С.) существенно, прежде всего, для понимания природы и содержания конкретного конфликта и поиска оптимальных средств реагирования на него».3 Между тем, согласно Н.В.Косолапову «Конфликты постсоветского пространства объединяет общая черта: они крайне трудно поддаются четкому определению во времени и пространстве. Причем особые трудности в этом плане связаны с начальной стадией конфликта. До сих пор, например, совершенно невозможно составить вразумительное впечатление, как и с чего начались конфликты в Нагорном Карабахе, Приднестровье, Абхазии:: какие люди, группы, силы за этим стояли (курсив мой - И.С.)»4. Решению задачи об авторстве разнонаправленных политических акций в грузино-осетинском противостоянии на наш взгляд, несомненно, будет способствовать выявление факторов, характеризующих специфику социальнополитической ситуации периода кризиса СССР и оказавших наибольшее влияние на процессы консолидации политических сил, как в Центре, так и на национальных окраинах. Во-первых, это т.н. «кризис легитимности», выразившийся, прежде всего в тотальном параличе всей государственной системы управления. На практике он проявился в резком падении эффективности существующих механизмов власти. Развал прежней советской системы управления обнаружил полную неспособность «старых» политических сил, представлявших прежнюю политическую элиту, справляться с кризисной ситуацией, когда «старая элита, стоя 1 Гаман-Голутвина О.В. Определение основных понятий элитологии // Полис. – 2000. – №3. – С. 97. Там же. – С. 97. 3 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 1995. – №12. – С. 45. 4 Там же. – С. 45.

щая у власти одряхлела, не способна к эффективному управлению».1 Властная элита СССР по существу перестала контролировать социально-экономические и дезинтеграционные процессы, охватившие страну к концу 1980-х гг. Особую её беспомощность и растерянность вызывали межнациональные проблемы, до предела обострившиеся в национальных регионах. Более того, паралич власти на местах, когда «ослаб контроль Центра над национальными элитами и образовался вакуум власти»,2 грозил хаосом и анархией перед лицом обострявшихся национальных и межнациональных проблем. И в этой ситуации решение проблемы власти и налаживание более или менее эффективного механизма контроля и управления становилось наиболее актуальным и поэтому закономерно выходило на первый план в политической жизни национальных регионов. Общественно-политическая ситуация в Грузии и Южной Осетии конца 1980-х гг. явилась частью указанных политических процессов в СССР и также характеризовалась тотальным параличом официальных властей всех уровней. В Грузии ЦК Компартии республики, обладавший всеми рычагами управления и контроля, оказался практически не в состоянии вырабатывать и осуществлять самостоятельную политику. Подавляющее большинство законодательных актов и правительственных распоряжений последних трех лет до начала конфликта принималось и осуществлялось под мощным давлением общественного мнения, а затем и оформившейся политической оппозиции. События 9 апреля 1989 года явились наглядным свидетельством бессилия официальных грузинских властей, практически полностью потерявших контроль над общественно-политической ситуацией. Практически после этих событий партийно-государственная номенклатура Грузии продолжала исполнять свои функции лишь чисто номинально. Это наглядно проявилось в период похода на Цхинвал, организованного националистами 23 ноября 1989 года вопреки воле и требованиям ЦК и Правительства Грузии. Более того, высшее пар1 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 41. Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 222.

тийное и советское руководство республики, включая 1 секретаря ЦК Г.Гумбаридзе и министра внутренних дел Ш.Горгодзе, было вынуждено персонально участвовать в этом походе и исполнять волю лидеров национального движения.1 Так, например, по предварительной договоренности между правительством и национальными лидерами, митинг должен был состояться не в Цхинвале, а в 10 км от него, у грузинского селения Эргнети. По прибытии к этому селению национальные лидеры решили отменить договор с правительством, потребовали немедленно убрать милицейский кордон, пропустить митингующих в город, и их требование было незамедлительно исполнено.2 Подобная же картина полного паралича всех звеньев государственных структур наблюдалась в тот же период и в Южной Осетии. Первым симптомом этого состояния стал так называемый «тифозный бунт» весны 1988 года, вызванный неспособностью областного руководства обеспечить соблюдение элементарных санитарно-гигиенических норм и правил в учреждениях здравоохранения и качества питьевой воды, что повлекло за собой вспышку брюшного тифа в городе и области.3 В результате этих событий первый секретарь обкома партии Ф.С.Санакоев, находившийся у власти в течение многих лет и имевший достаточно прочные позиции в партийно-государственной системе, был вынужден расстаться со своей должностью и подать в отставку. Паралич областных структур власти также наиболее ярко проявился в период антиосетинской кампании грузинских СМИ 1989 года. Официальная югоосетинская власть оказалась совершенно не в состоянии реагировать на эти события, дать им какую-либо оценку и наладить элементарный диалог с общественностью. Подобное поведение и полное бездействие югоосетинского обкома партии перед лицом резкого обострения грузино-осетинских отношений во многом способствовало формированию в югоосетинском обществе т.н. «гру 1 См.: Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. См.: Сценарии, разработанные Кремлем (ред. ст. ) // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 3 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 37.

зинской проблемы» и практически обусловило очередную, уже вторую по счету, вынужденную отставку со своего поста первого секретаря обкома А.Г.Чехоева осенью 1989 года. Следует подчеркнуть, что обе отставки первых лиц автономной области явились довольно необычным явлением для провинциальной и спокойной Южной Осетии, в которой первые секретари, как правило, надолго засиживались в своих креслах. Такая картина состояния власти в Грузии и Южной Осетии наглядно свидетельствовала о том, что официальные структуры Грузии и Южной Осетии стали катастрофическими темпами терять авторитет и поддержку в обществе, а, следовательно, и реальную политическую власть как средство управления и контроля над общественными процессами. Подобная ситуация неизбежно актуализировала в обществе вопрос о власти, когда «началась борьба за реальную власть и право контролировать политическую жизнь своих республик и автономий»1 и стимулировала поиски политических альтернатив и новых моделей управления, к чему старая политическая элита уже не была способна. В условиях практического отсутствия при советском режиме официальной политической оппозиции, или оппозиционной элиты, политическая альтернатива формировалась не в среде официальной элиты, а в недрах социального недовольства, в среде наиболее непримиримых и оппонирующих советской власти социальных групп и слоев. Эти слои были представлены находящейся на стадии становления и формирования буржуазией, либеральными интеллигентскими кругами, наиболее передовой частью государственно-партийной бюрократии, всерьез обеспокоенной развалом системы управления государством, и люмпенизированными слоями населения города и деревни, количество которых значительно возросло в связи с резким падением жизненного уровня населения.2 Эти социальные Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 222. 2 См.: Коргунюк Ю.Г. Политическая элита современной России с точки зрения социального представительства // Полис. – 2001. – №1-2.

группы выражали особенное недовольство политикой КПСС и старой элиты в целом и наиболее страдали от советского правления. Недовольство и пробуждение к политической активности этих групп привело на практике к вызреванию «новых» политических сил, «стремящихся к власти и собственности и ловко использующих стихийное общественное недовольство».1 Эти силы стремились оформиться в «новую потенциальную элиту»2 или новую политическую элиту (контрэлиту), призванную прийти на смену старой элите. В условиях паралича старой власти новые политические движения и партии бросили ей открытый вызов и стали включаться в игру в качестве ее оппонентов. Поэтому появление на политической арене контрэлиты сопровождалось обострением политической борьбы между старыми и новыми политическими группировками и силами, стремившимися получить свою долю в предстоявшей схватке за власть и собственность в ситуации, когда «политические и социальные изменения в структуре общества с распадом СССР сопровождались радикальным перераспределением собственности и власти».3 Однако участие контрэлиты в политической борьбе проходило уже по другим правилам. Объявленная центральным руководством политика демократии и гласности вводила новые правила игры для политических игроков. На смену старым правилам «кабинетных интриг и подсиживаний»4 в борьбе за власть пришел принятый в 1988 году новый «Закон о политических партиях», вводивший элементы электоральной демократии и вынуждавшей политических акторов апеллировать к широким социальным слоям. В новых условиях степень участия масс, или же величина партийного электората, становились определяющими в борьбе за власть на выборах почти всех уровней. В этой ситуации для новой элиты «чтобы утвердиться в качестве правящей была необходима 1 Лунеев В.В. Преступность в межнациональных конфликтах // Социс. – 1995. – №4. – С. 104. Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С.41. 3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 162. 4 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 45.

поддержка масс, недовольных старым общественно-политическим строем».1 Поэтому в борьбе за власть и собственность новая элита, или контрэлита, стремилась обеспечить себе широкую социальную базу. В силу того, что старой элите, «не умеющей обращаться с рядовыми гражданами и боящейся их»2 и также обвиняемой в развале государства, было довольно трудно апеллировать к народу, контрэлита стала составлять реальную и мощную конкуренцию старой элите в политической борьбе. В национальных регионах новая элита стала оформляться на базе и в форме т.н. «национальных движений», поскольку здесь она сталкивалась с мощным натиском национальных и межнациональных проблем. Политическая конъюнктура в Грузии и Южной Осетии конца 1980-х гг. явилась наглядным отображением указанных и характерных для всей страны политических процессов в тот период. Национальные движения, выступившие на передний план политической жизни обоих регионов в конце 1980-х годов, представляли нарождавшуюся новую политическую элиту, вынужденную в сложившихся условиях решать для себя проблему власти. Активную помощь новой политической элите оказывала «молодая буржуазия», имевшая в тот период полукриминальный «теневой характер» и финансировавшая национальные движения как в Южной Осетии, так и в Грузии. Зародившись среди узкой группы недовольной советским строем этнической интеллигенции, эти движения изначально были заняты преимущественно пропагандой абстрактных национальных целей и идей. Однако по мере углубления кризиса советской системы они стали политизироваться, превращаясь в политическую оппозицию, уже ставящую далеко идущие политические цели и задачи. К примеру, грузинское «национально-освободительное движение» зарождается в либеральных кругах грузинской интеллигенции. Со временем оно оказывается представленным свыше 120 партиями, движениями, обществами и 1 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 41. Там же. – С. 45.

ассоциациями различной структуры и идейного толка.1 Однако все они оказываются довольно тесно примыкавшими друг к другу на основе приверженности единой идее национального движения-независимости Грузии как основополагающей цели. На политическую арену в качестве ведущей политической силы национальное движение выходит в Грузии после событий 9 апреля 1989 года-разгона войсками мирной манифестации в Тбилиси. После 9 апреля «национальная» оппозиция стала приобретать массовую поддержку практически по всей республике, и все СМИ стали постепенно переходить под ее контроль. С этого времени фактически национальное движение стало выступать в качестве основного фактора в политической жизни, противостоящего официальной власти. Именно тогда «чаша весов» в политической жизни республики стала склоняться на сторону грузинского национального движения, лидеры которого стали делать официальную заявку на власть. Этим самым национальное движение по существу превратилось в политическую оппозицию, которая почувствовала себя достаточно окрепшей для включения в политическую борьбу за власть в республике. Национальное движение Южной Осетии было представлено очень популярной в тот период формой – Народным Фронтом (далее НФ - И.С.), организованным вначале узким кругом интеллектуалов, пытавшихся таким образом выразить свое отношение к разворачивавшимся в СССР событиям. Образованная в конце 1988 года эта организация первоначально возникла как «массовая общественная организация, как естественная реакция на происходящие вокруг события»2 и в первую очередь как реакция на развал национально-государственной и социально-политической системы СССР. Ее основные идеологические позиции и требования были направлены на критику недостатков советской системы, за улучшение существующего строя.

1 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 8. Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 39.

Превращению НФ в политическую организацию и вступление на арену политической борьбы за власть в Южной Осетии способствовали два обстоятельства. Это активизация в Грузии антиосетинской кампании, формировавшей в Южной Осетии т.н. «грузинскую проблему», и бездействие официальных югоосетинских властей в лице Юго-Осетинского обкома компартии в условиях нараставшего обострения грузино-осетинского противостояния. Политизация НФ и его вступление в политическую борьбу в силу вышеуказанных обстоятельств происходили на идейной платформе защиты югоосетинских интересов и организации отпора этнической экспансии с юга. К примеру, появление статей Т.Кванчилашвили, А.Бакрадзе и других авторов, формулировавших «осетинский вопрос» в резкой и агрессивной форме, вызывали определенную реакцию в осетинском обществе и вынуждали национальное движение занимать адекватную позицию в этом плане. Поэтому, в значительной степени идейные позиции НФ стали «национализироваться» под влиянием «грузинского вопроса», когда обсуждение этого вопроса и оформление позиций по проблемам грузино-осетинских отношений становилось наиболее актуальным в югоосетинском обществе. Первым симптомом политизации осетинского национального движения НФ стало появление т.н. «абхазского письма». В марте 1989 года из Южной Осетии в Абхазию от имени председателя югоосетинского НФ А.Чочиева было отправлено письмо, как утверждалось, совершенно личного характера, выражавшего «пока еще моральную поддержку» борьбы абхазов за свои национальные права в условиях давления со стороны «братьев грузин» (кавычки автора письма – И.С.).1 В Абхазии в тот период ситуация стала резко накаляться и завершилась принятием т.н. Лыхненского обращения в союзные органы с просьбой о включении Абхазии в состав Российской Федерации. Декларируемая публично лидерами НФ цель отправления абхазского письма из Цхинвала в Абхазию состояла в выражении межэтнической осетино Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 21.

абхазской солидарности и поддержки борьбы абхазов как дискриминируемого нацменьшинства. В тактическом плане письмо выражало предложение союзнических отношений и помощи в отношении общего противника. Фактически это письмо публично декларировало признание абхазо-югоосетинских параллелей и аналогичности грузино-абхазских и грузино-осетинских противоречий. Трудно судить, насколько личным был характер этого письма, однако его опубликование в абхазской газете «Бзыбь» в марте 1989 года и одновременное распространение-расклеивание по всем кварталам Цхинвала совершенно лишило его «личного характера», превратив в событие общественно-политического содержания. Оно свидетельствовало о начале весьма серьезных изменений во внутренней политической жизни Южной Осетии. После его опубликования автор абхазского письма А.Чочиев приобрел весьма широкую известность не только в Грузии и Абхазии, но, прежде всего, в самой Южной Осетии, став героем дня и формируя, таким образом, авторитет выразителя национальной идеи и активного борца за осетинские национальные интересы. Факт расклейки «письма личного характера» по всему городу Цхинвалу, при этом, был рассчитан на формирование определенного имиджа лидера Народного фронта. Несомненно, эта акция свидетельствовала о вступлении НФ на арену внутриполитической борьбы в Южной Осетии, и расклеивание письма как нельзя лучше соответствовало «заявке» югоосетинских неформалов на участие в политике и привлечение широких слоев населения на свою сторону. Абхазское письмо, безусловно, свидетельствовало об оформлении в Южной Осетии политической оппозиции - появлении на внутриполитической арене Южной Осетии новых политических сил, претендующих на власть и нарабатывавших свой политический капитал на этнонациональной тематике. Другой фактор, значительно повлиявший на становление новых политических элит – это «кризис идентичности», выразившийся в национальных регионах в резком обострении национальных и межнациональных проблем вследствие активизировавшихся процессов этнонациональной самоидентификации, вызванных разрушением прежней единой советской идентичности.

Обострение национальных проблем в условиях дезинтеграции СССР приводило к серьезным сдвигам в общественном сознании грузинского и осетинского этносов, становилось наиболее злободневной темой дня. Поэтому новые элиты с обеих сторон пытались апеллировать к широким социальным слоям, используя при этом наиболее актуальные проблемы и идеи, захватившие общественное сознание в кризисный период развала страны и падения жизненного уровня населения. В этой связи этнические контрэлиты в регионах в идейном плане стали апеллировать к этнонациональным интересам и национальным чувствам. Доминирование этнонациональных настроений в общественном сознании обусловило, в конечном счете, этнонациональную окраску региональных контрэлит, оформившихся на практике в виде национальных движений. Как пишет В.Н.Иванов «неудивительно, что национальная идея стала доминировать в массовом сознании, чем незамедлительно воспользовались политические силы для достижения своих узкогрупповых целей».1 Поэтому процесс консолидации новых этнических элит как в Южной Осетии, так и в Грузии сопровождался весьма активной «этнонациональной апелляцией», когда новые этнические элиты стремились широко аргументировать свои политические акции этнонациональными целями. Новые осетинская и грузинская элиты объясняли и оправдывали свои действия необходимостью защиты этнонациональных интересов и реализации этнонациональных целей. Подобные позиции широко декларировались публично и шумно рекламировались в период политического противостояния. Так, новая осетинская элита аргументировала свои позиции защитой национальной автономии и этноса от ожидавшейся грузинской агрессии. Согласно этой аргументации повышение статуса являлось необходимым шагом для защиты осетинских национальных интересов, обеспечения безопасности и создания надежных правовых гарантий неприкосновенности автономии и этноса. Необходимость этого шага выводилась из более слабой политико-правовой за Иванов В.Н. Межнациональные конфликты: социо-психологический аспект // Социс. – 1992. – №4. – С. 19.

щищенности статуса автономной области по сравнению со статусом автономной республики, предполагавшим наличие Конституции и самостоятельных выборных органов управления. Полный разрыв же с Грузией обосновывался с осетинской стороны стремлением войти в состав СССР в качестве самостоятельного субъекта нового Союзного Договора и остаться, таким образом, в составе обновленного Советского Союза. Согласно осетинской аргументации, для реализации этого плана следовало осуществить скорейший разрыв с Грузией в соответствии с общественным волеизъявлением, поскольку выход Грузии из СССР и ее превращение в независимое государство – уже дело самого ближайшего будущего. Стремление остаться в СССР подразумевало, при этом, намерение войти через СССР в состав Российской Федерации и воссоединиться с Северной Осетией, т.е. осуществить свое политическое самоопределение в русле традиционной российской ориентации и решить проблему разделенности осетинского этноса. Осуществление этого шага имело также свое «этнонациональное» политико-правовое обоснование. Исходным пунктом осетинской аргументации явилось указание на принятые в Грузинской ССР пакеты законов конца 1989 и середины 1990 года, декларировавшие отмену в Грузии всех законодательных актов, принятых после 1921 года, т.е. момента вхождения в Советскую Россию. В число этих актов помимо других попадали и Союзный Договор 1922 года, и Закон об образовании Юго-Осетинской АО 1922 года.1 Эти акты были интерпретированы в Южной Осетии как фактическая юридическая отмена ЮОАО, образованной в апреле 1922 года и как полная делегитимация существующего политического статуса Южной Осетии. По мнению осетинского руководства это обстоятельство не только позволяло, но и практически «вынуждало» Южную Осетию самостоятельно решать проблему своего политического статуса.

См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия: Южная Осетия и Абхазия. – М., 1994. – С. 3.

В противовес этому, осетинская позиция апеллировала к двум законодательным актам, принятым в Москве Съездом народных депутатов: «Закону о порядке выхода союзной республики из состава СССР» апреля 1990 года и «Закону о разграничении функций между Центром и субъектами федерации» июня того же года, «предусматривавшие заметное повышение прав советских автономий»1 и которые «как бы поощряли автономии бороться за суверенитет против большинства в некоторых многонациональных союзных республиках, стремившихся к независимости (Молдова, Грузия)».2 Эти законы предоставляли с осетинской точки зрения реальные права автономиям самостоятельно решать вопросы своего национальногосударственного устройства, включая и определение политического статуса. Помимо этого, в Южной Осетии довольно часто апеллировали к «параду суверенитетов», проходившему по всей территории СССР, в период которого автономные образования в одностороннем порядке провозглашали повышение своих политических статусов. Другое обоснование разрыва с Грузинской ССР – это угроза возможного и скорого выхода Грузии из СССР, что могло лишить Южную Осетию, по мнению НФ, возможности самоопределения. При этом ссылки совершались помимо указанных юридических актов на открыто декларировавшиеся в грузинских правительственных кругах заявления о невозможности подписания Грузией нового Союзного Договора и предстоящем скором выходе Грузии из состава СССР. Возможное политическое противодействие Грузии выходу Южной Осетии из её состава осетинская сторона намеревалась нейтрализовать «поддержкой Москвы». По мнению НФ Южной Осетии, несмотря на развал СССР, Центр старается удержать дезинтеграцию страны под контролем и сохранить свои стратегические интересы в этом регионе. Более того, согласно своим публичным заявлениям, НФ, скорее всего, в тот период так до конца и не верил, Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 49. 2 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162.

что могущественный Центр, обладающий столь мощным репрессивным аппаратом принуждения, позволит союзным республикам и Грузии в частности выйти из состава СССР. Поэтому, по мнению лидеров НФ «идея выхода Грузии из СССР была абсурдом».1 Другое представление, также распространявшееся в Южной Осетии, состояло в попытках отождествления традиционных тесных связей Осетии с Россией, которая не должна была упустить из-под своего влияния и контроля дружественный регион, с политическими факторами. Поэтому осетинские позиции обосновывались и тем, что, несмотря на всю проблемность осуществления выхода из Грузии, Южная Осетия найдет достаточную опору и поддержку в этом деле со стороны Союзного Центра, олицетворявшего в определенном плане собой Россию. И на самом деле прецеденты этой помощи были настолько очевидны, что на них можно было и ссылаться. НФ обращал внимание населения на помощь Москвы, когда части МВД СССР 23 ноября 1989 года не дали произойти столкновению грузинских демонстрантов с населением Цхинвала. Помимо этого, за несколько дней до проведения всеобщих выборов в Верховный Совет ЮОСР 9 декабря 1990 года в Цхинвал были введены дополнительные части МВД СССР для обеспечения законности выборов и защиты Южной Осетии от возможных посягательств. Командование этих сил заверило население, что не позволит осуществиться какой-либо угрозе и агрессии со стороны и Южная Осетия получит возможность мирным и законным путем осуществить свою коллективную волю. Грузинская сторона также обосновывала свои действия этническими интересами. Суть грузинской аргументации определялась необходимостью снятия угрозы и опасности грузинским национальным интересам, якобы исходившей от осетинской автономии и даже осетинского этноса. Решение Верховного Совета Грузии об отмене повышения югоосетинского статуса грузинское нацио Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 23.

нальное движение аргументировало незаконностью, неконституционностью этой акции, и её противоречием грузинским национальным интересам. Целью же похода на Цхинвал грузинское национальное движение публично провозглашало стремление «объяснить осетинам цели и задачи борьбы грузинского народа»,1 которая имела полускрытый и полуофициально декларируемый подтекст: «осетин надо поставить на место» и по мере возможности установить грузинский контроль в Цхинвале и по всей Южной Осетии.2 Подтекстовые цели, учитывая масштабы мероприятия, выглядели более или менее близкими к реальности, поскольку значительное численное превосходство «мирных демонстрантов» могло привести, действительно, к захвату города и установлению контроля над ним. Во всяком случае, это было возможно чисто теоретически. С этой целью в «мирной демонстрации» наряду с огромной массой ничего не подозревавших людей, принявших участие в этой акции из мирных соображений, состояли также и вооруженные боевики-неформалы. Упразднение ЮОАО было также заявлено с грузинской стороны как ответная реакция на повышение югоосетинского статуса, приведшее к сецессии, как мера вынужденного характера, предпринятая с целью восстановления нарушенного статус-кво: национально-государственного устройства ГССР и ее территориальной целостности, т.е. в русле защиты грузинских национальных интересов.3 Именно в этом плане новая грузинская элита старалась преподнести союзной и мировой общественности акцию Южной Осетии как антиконституционную сецессию и нарушение целостности грузинских границ. А упразднение АО при этом было квалифицировано как решительная акция грузинского правительства с целью восстановления справедливости и защиты грузинских национальных интересов в этом регионе Грузии. В своей речи на сессии Верховного Совета Республики Грузия, принявшей решение об упразднении ЮОАО, Председатель Верховного Совета 1 Саришвили И. Друга критикуй открыто // Тбилиси. – 1989. – 9 дек. См.: Сценарии, разработанные Кремлем (ред. ст. ) // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 3 См.: Выступление З.Гамсахурдиа на сессии ВС РГ 11 дек. 1990 // Заря Востока. – 1990. – 14 дек.

З.Гамсахурдиа так изложил грузинскую позицию: «Мы могли в отношении Южной Осетии предпринять ответные законодательные акты, направленные на исправление создавшейся ситуации. Однако это бы привело лишь к очередной «войне законов». Мы должны предпринять решительные акции против Южной Осетии, которые бы окончательно, раз и навсегда, покончили с осетинской проблемой в Грузии».1 Суть осетинской проблемы в изложении З.Гамсахурдиа заключалась в том, что осетины на территории Грузии являются «всего лишь нацменьшинством, имеющим право лишь на национально-культурную автономию и не более».2 Такая постановка осетинского вопроса на высшем государственном уровне высвечивала упразднение югоосетинской автономии с совершенно иной стороны. В реальности получалось, что упразднение АО было осуществлено не в ответ на югоосетинскую сецессию, а в силу отрицания легитимности этнотерриториальной автономии вообще как таковой. А осетинские действия в этом плане следует рассматривать как использование наиболее подходящего повода для намеченной акции. Таким образом, кризисы легитимности и идентичности, охватившие СССР в период его распада, оказали значительное воздействие на процессы становления новых политических элит в национальных регионах. Именно их воздействием объяснялось и появление двух наиболее актуальных задач, с которыми столкнулись новые элиты в процессе своего формирования – это решение этнонациональных задач своих этносов и решение проблемы власти внутри этих этносов. При этом достаточно очевидно проявился приоритет последней задачи, поскольку без решения проблемы власти разрешение этнонациональных проблем становилось весьма спорным. Изложенный выше материал позволяет заключить, что основными инициирующими силами грузино-осетинского политического противостояния явились национальные движения, формировавшиеся как в Грузии, так и в Южной 1 Речь Председателя ВС РГ З.Гамсахурдиа на сессии ВС 11 декабря // Заря Востока. – 1990. – 14 дек. Речь Председателя ВС РГ З.Гамсахурдиа на сессии ВС 11 декабря // Заря Востока. – 1990. – 14 дек.

Осетии в условиях полного паралича и развала советской государственности, сопровождавшегося падением «старых» и появлением «новых» политических элит. При этом процесс консолидации новых этнических элит на базе этнонациональной идейно-политической платформы способствовал проникновению межэтнических противоречий и противостояния в сферу политики и дальнейшему развитию конфликтной ситуации в грузино-осетинских отношениях.

2.2. Внутриполитическая борьба и её роль в эволюции конфликтных отношений Консолидация новых этнических элит в Грузии и Южной Осетии неизбежно сопровождалась усилением их активности и включением в борьбу за власть в обоих регионах. Поэтому выявление политического фактора в грузиноосетинском конфликте и роли политических элит в его инициировании и эскалации невозможно, на наш взгляд, без рассмотрения также и фактора политической борьбы за власть внутри обоих этносов, «поскольку взаимодействие новых и старых элит, мотивация их стремлений к власти и привилегиям может многое объяснить в анализе причин периодически возникающих конфликтов».1 Вопрос о власти является центральным в определении политического поведения и активности элит в любой ситуации, а в ситуации социальнополитических кризисов и потрясений в особенности. По мнению исследователей «политическая власть имеет под своим контролем подавляющую часть ресурсов и служит источником доходов и привилегий;

вокруг политической власти, поэтому разгорается острая борьба политических сил частей элит».2 Тем более, что «конфликты постсоветского пространства прямо и непосредственно связаны с происходящими внутри элиты беспрецедентным переделом отношений власти и собственности по всей «вертикали» и «горизонтали» бывшего советского общества».3 Поэтому в этом плане значительную научную актуальность приобретает выявление характера внутриполитической борьбы за власть в Южной Осетии и Грузии и определении её роли в эволюции конфликтных отношений, тем более что конфликты в Грузии в отечественной литературе характеризуются как «конфликты, рождаемые и/или усиливаемые идущей в отдельных частях быв Иванов В.Н. Конфликтология: проблемы становления и развития // Социально-политический журнал. – 1994. – №7-8. – С. 52. 2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 162. 3 Косолапов Н.В. Кофликты постсоветского пространства: политические реалии // МЭМО. – 1995. – №11. – С. 45.

шего СССР острой внутриполитической борьбой (чаще всего на клановой основе)».1 Для решения этой задачи следует обратиться к анализу расклада политических сил в Грузии и Южной Осетии накануне конфликта. Картина расклада сил на политической арене Грузии характеризовалась противоборством двух основных сил – правящей Компартии и национального движения. Политические позиции Компартии характеризовались резким падением её авторитета и популярности в народе, обусловленным её неспособностью справляться с кризисной ситуацией. В противовес Компартии национальное движение стало быстро набирать силу. Идейно-организационное оформление грузинского национального движения произошло в результате перегруппировки сил и консолидации разрозненных группировок внутри движения, осуществленных в мае 1990 года на Национальном Съезде в Тбилиси. Эти процессы завершились, в конечном счете, становлением двух основных течений, когда «две позиции вскоре вылились во вполне четкие политические платформы в зависимости от различного отношения к существующим структурам власти: радикалы и либералы, или умеренные».2 В начальный период различия между ними не были столь заметны, поскольку и те и другие декларировали приверженность общенациональной идее – политической независимости Грузии, а «независимость никогда не была «спорным вопросом» в грузинском обществе».3 Однако по мере усиления и накопления сил, в процессе определения тактики и стратегии политической борьбы за власть в республике политические позиции радикалов и умеренных, несмотря на приверженность общим целям, стали в значительной степени расходиться и «основным вопросом грузинского политического дискурса стала оппо Конфликты в СНГ: некоторые вопросы методологии исследования (дискуссия) // МЭМО. – 1994. – №8-9. – С. 64. 2 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 79. 3 Там же. – С. 79.

зиция между средствами достижения независимости».1 Это расхождение с неизбежностью стимулировало обострение межпартийной политической борьбы, приведшее к более жесткому идейно-политическому размежеванию и последующему фактическому расколу в национальном движении. Радикальное крыло национального движения оформилось после Национального Съезда в избирательный блок «Круглый Стол-Свободная Грузия» (КС-СГ) во главе с бывшим советским диссидентом Звиадом Гамсахурдиа.2 Он неожиданно вышел на первые роли после смерти в автокатастрофе другого не менее популярного в Грузии радикального деятеля Мераба Костава, бывшего сокамерника Гамсахурдиа в советской тюрьме, возглавившего единолично летом 1989 года т. н. «абхазский поход» на Сухуми. В период политической борьбы за власть этнонациональная тематика, среди которой особенной популярностью стала пользоваться проблема нацменьшинств в Грузии, стала ведущей в идеологической платформе грузинских радикалов. При этом в отношении проблемы меньшинств радикалы использовали «агрессивную риторику и бескомпромиссную позицию, способствующую взрыву в автономиях».3 Вся предвыборная кампания и идеологическая платформа Гамсахурдиа, призывавшего грузинское население браться за оружие, т.е. к фактическому объявлению войны всем нацменьшинствам в Грузии и осетинам в том числе, была построена на радикальных лозунгах. Именно на этой основе радикалы стремились формулировать идейно-политическую альтернативу правящей компартии. Умеренное крыло, оформившееся также на Национальном Съезде в т.н. Координационный Центр, апеллировало преимущественно к наиболее либеральным слоям населения и было представлено, в первую очередь передовыми кругами грузинской интеллигенции. В силу слабости своих политических позиций, обусловленной низкой популярностью в массах, умеренное крыло откаНодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 77-78. 2 См.: Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 58. 3 Нодиа Г. Образ Запада в грузинском сознании // Этнические и региональные конфликты в Евразии. – М., 1999. – Кн. 3. – С. 162.

залось от участия в политической борьбе за власть в республике, финал которой уже отчетливо маячил на горизонте – выборы в Верховный Совет Грузии должны были состояться в марте 1990 года, но затем под давлением оппозиции были перенесены на осень. Умеренные осознавали, что составят слабую конкуренцию радикалам и и поэтому самоустранились от участия в выборах в высший орган власти в республике. Однако чтобы совсем не лишиться политического имиджа и окончательно не растерять авторитет в народе, они объявили об организуемых ими же параллельных выборах в т.н. Национальный Конгресс, призванный стать высшим органом власти в республике вместо действующего советского Верховного Совета, объявленного ими нелегитимным и оккупационным органом власти. Реалии грузинской политической борьбы за власть на территории Южной Осетии наиболее отчетливо проявились в период проведения похода на Цхинвал 23 ноября 1989 года. Бессмысленная и авантюрная с точки зрения национальных интересов грузинского народа, эта акция выглядела понятной и даже закономерной в условиях ожесточенной борьбы за центральную власть, развернувшейся в Грузии после апреля 1989 года. Следует при этом отметить, что хотя эта акция и не достигла запланированного его авторами результата, она имела определенное политическое значение. Она нанесла серьезный удар по политическим позициям радикалов. В грузинском национальном движении провал цхинвальского похода вызвал резкое усиление межпартийной и внутрипартийной борьбы. Умеренное крыло предприняло открытые нападки на радикалов и попыталось укрепить свои позиции. С этой целью в Тбилиси через 2 дня после возвращения из Цхинвала в срочном порядке прошел съезд наиболее влиятельной и авторитетной умеренной организации – Национально-демократической партии Грузии. Принятые резолюции, содержавшие «обращение ко всему негрузинскому населению» республики и активную критику радикалов, были фактически на правлены на использование создавшейся ситуации в своих интересах.1 Критика акции радикалов могла привлечь негрузинское население республики (1/3 от общего состава) в ряды умеренных партий, что могло значительно укрепить их довольно слабый авторитет и влияние и тем самым потеснить радикалов в предстоящей схватке за власть. Помимо этого, критика «умеренными» цхинвальского похода осуществлялась с намерением апеллировать и к грузинской части населения, поскольку если для негрузин «умеренные» доказывали бессмысленность и ненужность этого мероприятия вообще, то для грузин акцент ставился на ненужности и вредности простого возврата из Цхинвала: «Первой ошибкой было идти на Цхинвал, а вернуться оттуда это уже была вторая ошибка, поскольку у грузин и у осетин могло создаться впечатление, что 100 тыс. грузин испугались 200-300 осетин».2 Радикальное же крыло, которое понесло потери, было вынуждено заниматься восстановлением своих позиций и реанимацией собственного имиджа. Установленная вслед за провалом похода трёхмесячная блокада города уже являлась попыткой получить реванш за проваленную акцию и совсем не растерять свой авторитет в глазах широкой общественности, и в особенности грузинского населения Южной Осетии. Однако независимо от реальных результатов цхинвальского похода уже сам факт его организации и проведения все же способствовал определенному росту авторитета и влияния радикального крыла в национальном движении. Несмотря на сопротивление и критику со стороны организаций умеренного толка и жесткому противодействию властей, пытавшихся отговорить Гамсахурдиа от этой акции, она была все-таки осуществлена. Лидерам радикалов удалось поднять и направить на Южную Осетию огромное количество народа, организовав его доставку на транспорте в Цхинвал (около 100 км от Тбилиси).

См.: Заявление пресс-секретаря Национально-Демократической партии Грузии И.Саришвили // Тбилиси. – 1989. – 9 дек. 2 Там же.

Это была, несомненно, внушительная демонстрация силы и влияния радикалов не только в национальном движении, но и в целом по республике. На прошедших 28 октября 1990 года выборах в Верховный Совет ГССР, на которых реальную борьбу за голоса избирателей вели радикальный блок «Круглый Стол – Свободная Грузия» (КС-СГ) и Компартия, победу одержал «КС-СГ», получивший 53% голосов избирателей. Председателем ВС ГССР был избран лидер радикалов З.Гамсахурдиа. На втором месте оказалась грузинская компартия, представлявшая официальную власть (29%). По мнению наблюдателей, она «не смогла освободить себя от груза старых представлений, хотя и заявила о своем выходе из КПСС».1 Ни одна из либеральных партий не смогла преодолеть четырёхпроцентного порога.2 Характерной особенностью этих выборов явилось то, что «народ голосовал за Гамсахурдиа, а это значит, что победил бы любой блок, во главе которого бы стоял Гамсахурдиа».3 Это объяснялось в основном тем, что «народ голосовал не за программу, а за личность, способную избавить нацию от «коммуниста» и поэтому жаждал довериться самому «надежному антикоммунисту».4 Поэтому, по мнению экспертов, главным итогом выборов было то, что «популярность лидера во многом определяла успех партии».5 Такая картина выборов свидетельствовала об успехе на грузинской политической арене харизматического радикального лидера, пользующегося большой популярностью в массах. Приход радикального крыла национального движения к власти означал установление в Грузии правления этнократов, когда «с распадом СССР в национальных республиках к власти пришли этнократические элиты».6 Этнократия, которую можно определить как «форму политической власти, при которой осуществляется управление экономическими, политическими, социальными и духовными процессами с позиций примата национальных интересов домини1 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 57. См.: Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 87. 3 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 59. 4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 7. 5 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 60. 6 Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 55.

рующей этнической группы в ущерб представителям других наций, народностей и национальностей»1 пытается, как правило, разрешать межэтнические противоречия с позиций этноцентризма и пренебрегает политическими правами меньшинств.2 Поэтому «поражение коммунистов на свободных выборах не гарантировало наступление реальной демократии, и место коммунизма занял новый вид авторитаризма, основанный на национализме».3 Расклад политической конъюнктуры в Южной Осетии был также обусловлен противоборством двух наиболее представительных в югоосетинском обществе политических сил - югоосетинского Обкома компартии и Народного фронта. Это противостояние между двумя политическими силами фактически оформило основную линию размежевания в политической борьбе. Апелляция этих сил к разным слоям населения и их попытки проведения политической мобилизации в свою пользу обусловили также определенную поляризацию югоосетинского общества, а формирующиеся симпатии к каждому лагерю фактически обозначили раскол в югоосетинском общественном мнении по вопросу о власти. Попытки московской осетинской диаспоры предотвратить подобное развитие событий в Южной Осетии (письмо генерала К.Цаголова), опасное и губительное перед лицом грузинской опасности, совершенно не имели успеха, поскольку игнорировали реалии югоосетинской политической борьбы.4 Основное направление политической борьбы в Южной Осетии было обозначено по линии вытеснения обкома компартии из властных структур и прихода к власти Народного фронта. В этом плане национальная оппозиция прилагала поистине титанические усилия. НФ удалось организовать массовое движение национального протеста с лозунгами защиты национальных интересов, направленное преимущественно Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.55. См.: Волков В.К. Этнократия – непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 45. 3 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 77-78. 4 См.: Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 5.

2 против главного своего врага – официальной власти в лице Юго-Осетинского обкома компартии. Все лето и осень 1989 года при активном участии оппозиции Южную Осетию и ее столицу Цхинвал захлестнула мощная волна массовых митингов, забастовок и демонстраций. Центральная площадь города стала ареной ежедневных акций протеста с лозунгами защиты автономной области, осетинского языка и осетинского этноса. Политическая направленность этих акций стала настолько очевидной, что центральным требованием выдвигалась немедленная отставка руководства обкома, а лидер НФ В.Газзаев полностью сосредоточил критику на личности Первого секретаря обкома А.Чехоева с использованием личных мотивов.1 Бездействие областных властей всех уровней в отношении «грузинской проблемы» являлось сильным источником радикализации масс и играло на руку оппозиции, стремившейся использовать это в своих интересах. По сути, в тот период официальная власть в Южной Осетии превратилась в «мальчика для битья», и политическая борьба по всем своим основным признакам стала напоминать игру в одни ворота. Титанические усилия оппозиции принесли свои плоды. Первый успех в борьбе за власть выразился в вынужденной отставке первого секретаря обкома компартии, подтвержденной на сессии облсовета народных депутатов, проходившей при непосредственном участии и активном давлении лидеров оппозиции. Однако проблема власти в тот период в Южной Осетии еще не была решена. Первый секретарь обкома, управлявший областью, был отстранен и обком обезглавлен, но оппозиции еще не удалось самой взять власть в свои руки. Борьба была впереди, поскольку старую власть сломать не удалось, ей был нанесен, хотя и мощный, но всего лишь один удар. Политическое значение этого успеха, однако, трудно было переоценить с точки зрения борьбы за власть в Области. Это событие фактически означало превращение оппозиционного движения из узкой группы югоосетинских ин См.: Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 40.

теллектуалов в более или менее организованную и идейно оснащенную политическую силу, реальный фактор в общественно-политической жизни Южной Осетии. Именно с этого периода чаша политических весов стала медленно, но неуклонно склоняться на сторону национальной оппозиции, уже взявшей в свои руки инициативу. Старая власть вступила с этого периода в полосу глубокой депрессии и агонии и окончательный приход к власти оппозиции, по всеобщему признанию, становился лишь вопросом времени. Однако эта победа вскоре сменилась некоторым проигрышем. Поход грузинского неформалитета на Цхинвал нанес серьезный удар по политическим позициям и завоеваниям НФ и практически отсрочил его приход к власти на целый год. Эти события оказали в то же время серьезное воздействие на общий ход югоосетинского политического процесса. В результате этого похода югоосетинский Народный фронт оказался в состоянии временного паралича. Это было обусловлено тем, что в кризисных условиях НФ обнаружил свою полную неспособность управлять ситуацией, что свидетельствовало о политической незрелости и неорганизованности движения, а также незрелости ее лидеров. Несмотря на все свои усилия НФ не удалось взять ситуацию под свой контроль, лидеры его проявили медлительность и фактически побоялись взять ответственность на себя в кризисной ситуации. Поход грузинских националистов на Цхинвал явился большой неожиданностью для лидеров НФ, которые довольно наивно отвергали саму возможность осуществления подобной акции с грузинской стороны, а тем более блокады города, и были просто-напросто не готовы к подобной ситуации. Нашествие застало их врасплох, нанесло сильный удар и значительно дискредитировало НФ в глазах населения. В области все чаще стали раздаваться требования упразднить эту организацию. Наиболее настойчиво эту линию стремился провести в жизнь приехавший из Москвы в Цхинвал генерал К.Цаголов. Он попытался взять ситуацию под свой контроль, организовать переговорный процесс, а впоследствии и воз главить югоосетинский обком, вытеснив, таким образом, НФ с югоосетинской политической сцены. Однако, уход НФ с политической арены не состоялся. Это оказалось возможным в силу отсутствия какой-либо реальной политической альтернативы его курсу в югоосетинском обществе в условиях резкой эскалации кризиса грузино-осетинских отношений, который в первый раз с 1920 года развел Южную Осетию и Грузию по разные стороны военного противостояния. В условиях назревавшей войны с Грузией, НФ воспринимался населением при всех издержках, но все же, как единственный защитник национальных интересов. Именно этим объяснялся факт того, что лидерам движения удалось отстоять и сохранить НФ. Сохранение за НФ политических позиций обусловило его дальнейшее участие в политической борьбе за верховную власть в области, приведшей в конце лета – начале осени следующего, 1990 года к победе НФ. Это оказалось возможным в основном в силу того, что основной политический противник НФ – Югоосетинский обком партии не смог уже оправиться от нанесенного ему поражения. Более того, позиции и авторитет обкома в югоосетинском обществе оказались значительно подорваны назначением на должность Первого секретаря практически неизвестного в народе и проживавшего в Грузии В.Цховребашвили, который «был грузином по национальности, привезен из-за пределов Осетии и назначен по согласованию с кланом Гамсахурдиа – такого букета раздражителей при назначениях наместников в Осетию не бывало как в самые мрачные, так и в самые безоблачные времена».1 Не проживая в Южной Осетии и не разбираясь в югоосетинских реалиях того времени, ему не удалось наладить диалог с югоосетинской общественностью и укрепить обком. Окончательный удар по обкому был нанесен отменой в начале 1990 года 6-ой статьи Конституции СССР о роли КПСС, что на практике делегитимировало его госу Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 62.

дарственно-правовой статус. В силу этих обстоятельств развал обкома значительно облегчал для Народного фронта решение его политических задач. Прийти к власти в 1990 году НФ удалось в результате активных усилий по осуществлению повторного повышения югоосетинского статуса. На практике это вылилось в Декларацию о Суверенитете от 20 сентября 1990 года, а затем и в провозглашение Юго-Осетинской Советской Демократической Республики и в формирование Временного Исполкома, призванного осуществлять практическую власть до проведения всеобщих выборов в Верховный Совет новой республики. Председателем Временного Исполнительного комитета был избран Т.Кулумбеков – креатура НФ.1 Председатель НФ занял пост его заместителя, разные посты в правительстве новой республики получили и другие лидеры НФ, что знаменовало фактический их приход к власти. Т.Кулумбеков, будучи в свое время смещен с партийных постов и находясь в постоянной личной и политической оппозиции к высшему руководству обкома, представлял в югоосетинской политике оппозиционную часть партийной элиты, пользовавшейся определенными симпатиями и поддержкой в обществе: «он был фигурой объединения прокоммунистической массы со всеми, кто в оппозиции к «нечестному» обкому».2 Поэтому фигура Т.Кулумбекова на первых ролях символизировала союз национального движения с недовольной частью партийной номенклатуры, укреплявшей положение национального движения во власти. Такой симбиоз наглядно характеризовал специфику процесса становления югоосетинской контрэлиты. Таким образом, оппозиционное национальное движение НФ, длительный период пытавшееся взять в свои руки бразды правления, наконец, пришло во власть, что означало установление в Южной Осетии режима т.н. «радикальных демократов».

1 См.: Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 46. Там же. – С. 46.

Следовательно, приход к власти в Южной Осетии и Грузии новых этнических элит был осуществлен в результате острой борьбы за власть, развернувшейся внутри обеих этнических групп. При этом, особенностью процессов политической борьбы за власть в обоих регионах явилось их крайне негативное влияние на общее состояние грузино-осетинских отношений. По мнению В.Н. Иванова «трансформировав национальную идею в националистическую, пришедшие (или стремящиеся) к власти на местах национальные элиты при поддержке радикальных групп в политических движениях выступили с призывами, не способствующими оптимизации межнациональных отношений;

под их прикрытием развернулась борьба за власть, территорию, ресурсы».1 Основная конфликтогенность фактора политической борьбы в грузиноосетинских отношениях была обусловлена на наш взгляд её чрезмерной радикализацией, проявившейся, прежде всего, в сильной радикализации национальных движений в обоих регионах, когда «радикализм, крайности и непримиримость были характерны для позиций всех вовлеченных в конфликт сторон».2 Доминирование радикальных движений в политической жизни Южной Осетии и Грузии объяснялось опорой новых этнических элит на недовольные советским режимом социальные слои, активизировавшие свое участие в политическом процессе вследствие резкого падения жизненного уровня и изменения своих социальных статусов. Поскольку значительное число населения в кризисный период оказалось на грани бедности и нищеты, то центральный компонент в социальной базе новых элит Южной Осетии и Грузии стало составлять «унаследованное от тоталитаризма люмпенизированное и деструктурированное общество с маргинальным «болотом», податливым на национальные лозунги».3 С другой стороны, резко возросший в социальной структуре общества удельный вес люмпенов, «в первую очередь подверженных идейной дезориен 1 Иванов В.Н. Межнациональные конфликты: социо-психологический аспект // Социс. – 1992. – №4. – С. 19. Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. 3 Волков В.К. Этнократия – непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 46.

тации»,1 плюс обострение национальных чувств, наиболее значительное на национальных окраинах, обусловили значительную радикализацию общественных настроений в Грузии и Южной Осетии. Поэтому предвыборная риторика новых элит, пытавшихся апеллировать к многочисленным неимущим люмпенам, центральным девизом которых со времен Древнего Рима выступает «война всех против всех» и «хлеба и зрелищ»,2 отличалась крайним радикализмом. Это обусловило в свою очередь радикализацию и самих элит. В силу этих причин новые политические элиты и в Южной Осетии, и в Грузии превратились, по сути, в радикальные политические элиты, формировавшие в политической жизни обоих этносов и также в сфере этнополитики актуальную проблему политического радикализма. Так, например, в Грузии национальное движение опиралось в значительной степени на поддержку тех социальных групп, положение которых резко пошатнулось в период кризиса СССР. По мнению А.А.Цуциева «союз грузинского интеллектуала с сельской и городской шпаной - самая яркая черта гамсахурдиевской революции».3 По данным социологических опросов периода 1990-1991 гг. грузинские радикалы во главе с Гамсахурдиа «опирались на поддержку рабочих, служащих, женщин, пенсионеров в целом отличающихся невысоким образовательным уровнем, которые и составляли большинство избирателей».4 По мнению экспертов, «Гамсахурдиа поддержали люмпенизированные элементы, для которых главное – хлеба и зрелищ (хотя бы в форме шоу-митингов перед Верховным Советом)».1 Другим фактором, существенно радикализировавшим грузинское национальное движение, явился разгон мирной демонстрации 9 апреля 1989 года в Кандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. – №6. – С. 10.

Коргунюк Ю.Г. Политическая элита современной России с точки зрения социального представительства. ЧастьI // Полис. – 2001. – №1. – С. 33. 3 Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг неё // Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №2. – С. 101. 4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 7.

Тбилиси, сопровождавшийся человеческими жертвами, который был воспринят в грузинском обществе как попытка России воспрепятствовать обретению Грузией национальной независимости. Успехи радикалов на выборах свидетельствовали о том, что «Грузия была единственная республика, где «непримиримый» радикальный менталитет доминировал над оппозиционной политической программой и действиями».2 В Южной Осетии резкое обострение грузинского вопроса и обострение вследствие этого национальных чувств стали основными факторами радикализации осетинского Народного фронта, опиравшегося в социальном плане также на поддержку люмпенизированной массы. Югоосетинские радикалы выступили с позиций признания разрыва с Грузией и вхождения в состав СССР с последующим воссоединением с Северной Осетией в качестве единственно возможного средства и метода разрешения грузино-осетинских противоречий. Эти лозунги выражались в основном в призывах к крайним и решительным формам реализации этнонациональных интересов – скорейшему и немедленному разрыву с Грузией, быстрейшему вхождению в состав СССР или Российской Федерации, немедленному, в течение буквально нескольких дней и даже часов, отстранению от власти Первого секретаря обкома и т.д. Однако, в отличие от Грузии, в Южной Осетии национальному движению удалось избежать призывов к насильственным средствам разрешения противоречий в сфере межнациональных отношений, что было весьма характерно для грузинских радикалов. На практике конфликтогенность фактора внутриполитической борьбы наиболее отчетливо проявилась в реальных результатах осуществленных в процессе этой борьбы политических акций, которые неопровержимо свидетельствовали о достижении не публично декларируемых целей, а о получении прямо противоположных результатов. Их осуществление не только не привело к заТам же. – С. 10. Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 81.

2 щите этнонациональных интересов сторон, но и нанесло им колоссальный ущерб и имело крайне неблагоприятное воздействие как на положение самих этносов, так и на общее состояние их двусторонних отношений. Осуществление таких акций в реальности привело не к нейтрализации факторов-возбудителей межэтнической напряженности – «грузинской агрессии» и «осетинского сепаратизма», – а их значительному усилению и превращению в единственные качественные характеристики общего состояния двусторонних отношений между Южной Осетией и Грузией: осложнению и резкому ухудшению двусторонних отношений, оказавшихся в состоянии межэтнического кризиса и последующего конфликта. Так, например, для Южной Осетии «абхазское письмо» было с благодарностью воспринято в Абхазии, ощутившей пусть лишь моральную, но все же руку помощи в кризисный для нее период. Опубликование этого письма в гудаутской газете «Бзыбь» было осуществлено, скорее всего, с целью вызвать определенный душевный подъем и энтузиазм среди населения, крайне озабоченного ходом абхазо-грузинского противостояния. И в этом смысле этот шаг, безусловно, отвечал абхазским этническим интересам. Что же касается Южной Осетии, то это письмо сыграло скорее отрицательную, чем положительную роль в плане защиты югоосетинских национальных интересов, поскольку автоматически квалифицировало общую картину грузино-осетинских отношений по линии «друг-враг», открытая декларация чего со стороны Южной Осетии в тот период являлась скорее аномальной, чем нормой. Опубликованное в грузинских СМИ «абхазское письмо» имело ошеломляющий эффект в бурлящем и кипящем национальными страстями городе Тбилиси и всей остальной Грузии, когда «лидеры и пресса занимают откровенно негативную позицию и языком общения становятся требования, угрозы, ультиматум».1 Восприятие изложенных в абхазском письме осетинских позиций Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная тревога. – М., 1999. – С. 26.

имело в Грузии весьма эмоциональный характер, поскольку выражение союзнической поддержки абхазов – противников грузин автоматически было ассоциировано с выражением антигрузинских позиций. Изложенные в письме от имени председателя национального движения Южной Осетии позиции по отношению к довольно больной и острой проблеме абхазо-грузинских межэтнических противоречий трактовались грузинской стороной как выражение официальных осетинских позиций и почти как объявление войны всей Грузии от имени Южной Осетии. Это способствовало эволюции межэтнических отношений по линии резкого противопоставления и формирования в конечном счете по принципу «друг моего врага – мой враг»1 в лице осетинского этноса образа врага, становящегося «индикатором быстрой эскалации конфликта».2 Таким образом, абхазское письмо способствовало ухудшению грузиноосетинских отношений, которые и без того находились в непростом состоянии. Это объективно способствовало резкой эскалации грузино-осетинского кризиса, вступившего с этого момента в необратимое русло политического противостояния. Декларируемые цели обоих повышений югоосетинского политического статуса также не были также достигнуты. В первом случае, Южная Осетия вместо обещанного статуса республики была вынуждена вернуться к прежнему статусу области. Это произошло вследствие того, что югоосетинская декларация от 10 ноября 1989 года об автономной республике была через пять дней отменена Верховным Советом Грузинской ССР. Осетинские акции, предусматривавшие повышение статуса Южной Осентии также оказали крайне неблагоприятное воздействие на грузино-осетинские отношения. В период первого повышения югоосетинского статуса осетинская Ачкасов В.А. Этнополитическая мобилизация: структура ресурсов и процесс развертывания // Вестник Московского университета. Сер.12. Политические науки. – 1998. – №4. – С. 63. 2 Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная тревога. – М., 1999. – С. 26.

автономия подверглась разорительному нашествию грузинских националистов, использовавших эту осетинскую акцию как повод для своей ответной акции – похода на Цхинвал 23 ноября 1989 года. Население города испытало тяжелый психологический шок и травму от подобных событий – нашествия на город и блокады, состоявшихся в условиях мирного времени и пока еще единого государства СССР. Перебои с обеспечением продовольствия и особенно первой медицинской помощи дополнительно усиливали психоэмоциональный стресс населения, которое, помимо всего столкнулось с давно забытым и искорененным при советской власти явлением – перекрытием дорог и захватом заложников и издевательствами над ними. Последствия этого нашествия были наиболее удручающи в условиях отсутствия фактического руководства Области. Незадолго до этого Первый секретарь обкома партии, пока еще остававшийся центральной властной фигурой в области, был вынужден подать в отставку. Более того, с его уходом официальная власть автоматически перешла ко второму секретарю В.Гохелашвили – грузину по национальности, который даже в силу партийно-номенклатурных полномочий обязан был защищать интересы не автономной области, а Грузинской ССР. И в этой ситуации республиканские партийные органы не торопились с назначением нового Первого секретаря, который согласно неофициальной партийной традиции должен был быть по национальности осетином. Отсутствие легитимного руководства в области и реальных легитимных рычагов власти обусловили неуправляемость ситуации с осетинской стороны, что значительно ухудшало общую картину противостояния для осетинской стороны и обостряло его негативные последствия. Поэтому политическая жизнь Южной Осетии того периода мгновенно оказалась в состоянии разброда, анархии и хаоса. Как следствие фактического паралича власти в городе стали стихийно организовываться различные штабы и центры, пытавшиеся отчаянно ввести процесс в организованное и контролируемое русло, но успеха не имели. Порой складывалась такая ситуация, что попытки организации и налаживания переговорного процесса с грузинской сто роной натыкались на полное отсутствие какого-либо более или менее представительного и легитимного субъекта переговоров с осетинской стороны. Этнонациональные цели, ставящиеся в период второго повышения осетинского статуса также не были достигнуты. Во-первых, союзные власти в Москве не одобрили эти шаги югоосетинского руководства. Об этом первый раз официально заявил Председатель Совета Национальностей ВС СССР Рафик Нишанов во время своего официального визита в Тбилиси. Эта позиция была впоследствии также официально подтверждена постановлением ВС СССР и в Указе Президента СССР М.С. Горбачева от 7 января 1991 года. В результате Южная Осетия не получила официальной правовой поддержки Союзного Центра.1 Боле того, ВС РГ решением своей сессии от 11 декабря 1990 года полностью упразднил статус автономной области и ввел режим чрезвычайного положения на ее территории. Во-вторых, в результате происшедшего конфликта национальные позиции и интересы Южной Осетии, совершенно неподготовленной и беззащитной перед лицом вооруженного вторжения, оказались сильно поколеблены и ущемлены. Более 100 населенных пунктов было уничтожено в ходе грузинской агрессии, около 1000 человек погибло. Общая сумма материального ущерба составила миллиарды рублей.2 Часть населения Южной Осетии мигрировала на Северный Кавказ. Обещанные национальным движением цели – присоединение к СССР и к России – не были достигнуты. Верховный Совет СССР и Съезд народных депутатов СССР два раза отказывали Южной Осетии в просьбе подписать самостоятельно новый Союзный договор. Россия также отвергла, по сути, все попытки Южной Осетии войти в ее состав и интегрироваться с Северной Осетией. Поэтому вместо обещанной интеграции с Россией Южная Осетия получила затяжной конфликт с Грузией.

1 См.: Южная Осетия: хроника событий. – Цхинвал, 1996. – С. 79. См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 85.

Вследствие конфликта статус Южной Осетии фактически повис в воздухе, превратившись в предмет политического торга между Россией и Грузией и тяжелую и неразрешимую для нее самой политическую проблему. В результате конфликта Южная Осетия превратилась по сути дела в буферное между Россией и Грузией, до сих пор непризнанное международным сообществом государственное образование. Более того, через месяц после второго повышения югоосетинского статуса в ночь с 5-го на 6-ое января 1991 года грузинская милиция осуществила неожиданный и беспрепятственный захват города, заняла его центр и наиболее важные узлы жизнеобеспечения: правительственные здания, банк, почту, телеграф и т.д., фактически инициировав тем самым начало вооруженного конфликта на территории Южной Осетии. Картина результатов грузинских акций складывалась почти аналогично: декларируемые цели политических акций новой грузинской элиты не были достигнуты. Немедленная отмена первого повышения югоосетинского статуса в одностороннем порядке без какого-либо обсуждения и согласования с осетинской стороной способствовала дальнейшей радикализации общественного мнения и росту антигрузинских настроений в Южной Осетии. Цхинвальский поход вопреки всем планам и обещаниям национального движения окончился также неудачно. Декларируемые цели похода из-за противодействия осетинской стороны не были достигнуты. Колонна грузинских демонстрантов была остановлена осетинской молодежью на узкой въездной дороге в Цхинвал со стороны Тбилиси, и проведение митинга в центре города было сорвано. Более того, этот поход грузинского национального движения привел к первой вспышке вооруженного противостояния между Южной Осетией и Грузией, сопровождавшейся человеческими жертвами (погибло 6 человек, около 500 человек получили ранения различной степени тяжести). См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия. – М., 1994. – С. 5.

Упразднение же Грузией ЮОАО не было реализовано ни юридически, ни практически. Центральные союзные органы в Москве квалифицировали эту акцию также «как антиконституционную» в Указе Президента СССР от 7 января 1991 года.1 Упразднение югоосетинской автономии привело к усилению межпартийной борьбы, вызвав острую критику и в лагере либералов, которые «описали решение Гамсахурдиа отменить ЮОАО как политически неоправданное и преждевременное до тех пор, пока Грузия не стала полностью независимой».2 На практике упразднение осетинской автономии и ввод войск на ее территорию привели не к восстановлению территориальной целостности Грузии и защите, таким образом, грузинских национальных интересов,3 а к дальнейшему развитию процесса сецессии Южной Осетии. В результате Южная Осетия оказалась фактически потеряна для Грузии. Более того, эта акция, осуществленная грузинским руководством, привела к созданию очага этнокризиса и «способствовала взрыву насилия в регионе».4 По мнению Г.Нодиа «отмена югоосетинской автономии грузинским парламентом в декабре 1990 года была неразумным политическим шагом, поскольку её единственным и легко предсказуемым результатом могло быть насилие с многочисленными зверствами с обеих сторон, за упразднением ЮОАО последовала война».5 Согласно А.Русецкому «националистически ориентированному грузинскому руководству не удалось путем военного давления решить вопрос вышедших из-под контроля Абхазии и Южной Осетии. В результате боевых действий погибли тысячи мирных жителей и сотни тысяч были насильственно перемещены, произошла массовая этническая чистка». См.: Южная Осетия: хроника событий. – Цхинвал, 1996. – С. 79. Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 49. 3 См.: Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 95. 4 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 42. 5 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 95. 6 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного общества. – Тбилиси, 2000. – С. 8.

2 Следовательно, осуществленные сторонами политические акции, декларировавшие публично защиту этнонациональных интересов, в реальности нанесли серьезный удар по этим интересам. Реальные результаты осуществленных обеими сторонами политических акций свидетельствовали о значительном ухудшении межэтнических отношений, вползающих медленно, но неуклонно в состояние кризиса и противостояния. По мнению грузинских исследователей «как у грузин, так и у осетин из их многочисленных партий никто не был озабочен интересами народа и его благополучием, они боролись за власть и теплые кресла. Естественно, на этой основе участились вооруженные выступления и противостояние».1 Вышеизложенный материал позволяет заключить, что картина грузиноосетинского политического, а в последствии и вооруженного, противостояния сложилась в значительной степени в результате острой борьбы старых и новых элит за власть внутри обоих этносов, завершившейся победой радикальных национальных движений и их приходом к власти почти одновременно: 28 октября 1990 года в Грузии и 9 декабря 1990 года в Южной Осетии и означавшей фактическую смену элит в обоих регионах. Можно с определенной долей уверенности предположить, что в случае отсутствия ситуации борьбы за власть и смены элит политическим силам, которые «играют решающую роль в согласовании интересов всех проживающих в полиэтничном государстве этносов»,2 вероятно удалось бы найти реальные пути разрешения противоречий и избежать, в конечном счете, вооруженного конфликта. Во всяком случае, им наверняка удалось бы «упростить межэтнические противоречия до состояния, поддающегося управлению».3 В пользу подобного предположения свидетельствует т.н. «договор Гамсахурдиа-Ардзинбы» об этнических квотах 1991 года, содержавший значительные взаимные уступки. Согласно этому соглашению абхазская община (17% Цотниашвили М.М. Осетинское сепаратистское движение в Грузии и его сущность: Автореф. дис. … канд. истор. наук. – Тбилиси, 1998. – С. 12. 2 Хесли В.Л. Национализм и пути разрешения межэтнических противоречий // Полис. – 1996. – №6. – С. 45. 3 Дегоев В.В. Блеск и нищета исторического опыта // Свободная мысль. – 2002. – №5. – С. 66.

населения) получила в местном парламенте 28 мест из 65, грузинская (46%) – 26, тогда как все остальное население (около 37%) было представлено лишь оставшимися 11 мандатами.1 Таким образом, «абхазская сторона согласилась на решение своей судьбы в рамках грузинского государства, тогда как Тбилиси признавал особые права абхазов как единственного этнического меньшинства в Грузии, которое «автохтонно» и не имеет родины за пределами Грузии».2 Заключение подобного соглашения оказалось возможным в силу того, что с одной стороны, грузинское национальное движение после июльского 1989 года похода на Сухум уже не так активно разыгрывало «абхазскую карту», как осетинскую. Помимо этого после победы национального движения на выборах в октябре 1990 года ситуация борьбы за власть в Грузии уже была преодолена. С другой стороны, проблема власти в Абхазии в тот период решилась безболезненно. Приход Ардзинбы к власти не сопровождался обыгрыванием «грузинской темы», резким обострением политической борьбы, не привел к поляризации и противостоянию политических сил внутри абхазского этноса, выступавшего в условиях грузино-абхазского кризиса достаточно консолидированно, когда «абхазцы были едины все, общественность и высшие власти сплотились в борьбе за свои права».3 Именно эти два обстоятельства – политическая стабильность абхазского общества и ослабление «абхазского вопроса» и достижение относительной политической стабильности в Грузии – обеспечили возможность появления договора Гамсахурдиа-Ардзинбы и помогли избежать вооруженного конфликта между Грузией и Абхазией в тот период, поскольку «конфликтный потенциал может не реализоваться из-за отсутствия пропагандистской и организационной работы этнических элит».4 И это произошло в ситуации, когда грузино См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и полиические обстоятельствас.// Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 42. 2 Там же. – С. 43. 3 Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 14. 4 Крицкий Е.В. Восприятие конфликта как индикатор межэтнической напряженности // Социс. – 1996. – №9. – С. 118.

абхазские отношения в силу их прежних предпосылок и прежней динамики имели куда больше шансов на обострение и перерастание в вооруженное противостояние, чем грузино-осетинские. Таким образом, политическая борьба между новыми и старыми элитами, приведшая к смене элит в обоих политических субъектах, явилась непосредственной причиной трансформации конфликтной ситуации в межэтнических отношениях в открытую фазу противостояния, затем – в вооруженный конфликт между Грузией и Южной Осетией.

2.3. Политические интересы новых этнических элит и механизмы этнополитической мобилизации Анализ конечных результатов осуществленных сторонами политических акций, проведенный во втором параграфе и выявивший их расхождение с декларируемыми новыми политическими элитами этнонациональными целями, обуславливает постановку вопроса об их реальной политической направленности и о преследуемых новыми элитами реальных политических целях. Рассмотрение в то же время грузино-осетинского противостояния в контексте реалий политической борьбы за власть между старыми и новыми политическими элитами позволяет выдвинуть предположение о том, что осуществленные сторонами разнонаправленные политические акции в реальности преследовали не этнонациональные, а политические цели и были направлены на реализацию политических интересов исполнивших их политических сил. В связи с этим представляется на наш взгляд необходимым раскрыть основное содержание политических интересов новых этнических элит, а также выявить механизмы этнополитической мобилизации. Анализ характера политической борьбы и расстановки политических сил в обоих регионах, проведенный во втором параграфе, показывает, что политические интересы новых этнических элит в предшествующий грузиноосетинскому конфликту период концентрировались преимущественно на проблеме власти, которая в тот период имела для них первостепенное значение. При этом практическая реализация этих интересов осуществлялась через механизмы этнополитической мобилизации. Так, для грузинской элиты, стремление к власти отчетливо просматривается в осуществленных ею антиосетинских акциях. Анализ грузинских акций, направленных против Южной Осетии, свидетельствует о явном преобладании в них политической составляющей, что выражалось в самом характере и форме их осуществления. Эта составляющая объективно отражала политические интересы набиравшего силу грузинского национального движения.

Так, отмена решения 12-ой сессии Юго-Осетинского облсовета об образовании автономной республики ВС ГССР 16 ноября 1989 года как «неконституционного» состоялось под нажимом оппозиции, которая использовала первое повышение статуса ЮОАО в своих политических интересах, организовав шумную кампанию протеста и давления на правительство. Это свидетельствовало о значительном укреплении политических позиций и влияния национального движения в Грузии после событий 9 апреля. Однако политическое давление радикалов в ноябре 1989 года не ограничилось отменой югоосетинской декларации. Организация и проведение цхинвальского похода 23 ноября свидетельствовали о серьезном усилении политической активности радикальной оппозиции на политической арене Грузии. Настойчивость и упорство радикалов в проведении подобной масштабной манифестации вопреки всем обстоятельствам и противодействию противоположной «принимающей» стороны указывают на особую заинтересованность организаторов в его осуществлении. Анализ и сопоставление событий показывают, что наиболее реальной целью, которая могла ставиться организаторами этой акции, – это стремление устроить грандиозную провокацию по типу тбилисской трагедии 9 апреля 1989 года. Тогда после столкновения таких же «мирных демонстрантов» с войсками в Тбилиси, сопровождавшегося человеческими жертвами, национальное движение резко усилило свои позиции и авторитет, приобретя ореол бесстрашного борца и мученика за свободу Грузии. Очередное столкновение, теперь уже с осетинами, могло быть вновь использовано радикальными лидерами национального движения, уже имевшими в этом направлении определенный опыт, с целью спровоцировать грандиозное побоище и извлечь из этого политический капитал. Эта провокация, несомненно, должна была быть преподнесена как очередной раунд борьбы национального движения, а при определенной интерпретации и обобщении, как и всего грузинского народа за свою независимость. Причем чем жестче было бы столкно вение и чем больше было бы жертв, тем более тяжелой, непримиримой и грандиозной могла выглядеть эта борьба. Следовательно, проведение подобной акции было рассчитано на грандиозный политический эффект. Среди задач в этом плане радикалы ставили пробуждение к политической активности грузинского населения, апеллирование к широкому грузинскому избирателю с целью его привлечения на свою сторону. Подобная направленность подтверждалась заявлениями лидера радикалов Гамсахурдиа и его оценкой проведенной политической акции. «Эта акция способствовала невиданному размаху и активизации национального движения по всей Картли», – заявил он на митинге в соседнем городе Гори на следующий же день после акции.1 Поэтому, акция была, безусловно, «использована Гамсахурдиа в первую очередь для приобретения им образа национального вождя»2 и рассчитана на дальнейшее усиление авторитета и политических позиций радикалов в политической борьбе. Поэтому, следует признать, что главной целью организации цхинвальского похода явилось стремление усилить свои позиции и заработать авторитет, что указывает на основную причину осуществления этой акции вопреки всем требованиям – активизацию борьбы политических сил Грузии накануне предстоящих выборов в высший орган власти в республике, когда национальная оппозиция в Грузии пыталась «использовать конфликт в Южной Осетии для захвата власти».3 При этом необходимо учитывать, что финал этой борьбы за власть в республике уже отчетливо маячил на горизонте – выборы в Верховный Совет ГССР, на которых должен был окончательно решиться вопрос о власти, должны были состояться в марте 1990 года, т.е. через пять месяцев.4 Упразднение югоосетинской автономии имело также политическую подоплеку и было обусловлено скорее реалиями политической борьбы, чем этнонациональными интересами. Эта акция, несомненно, лежала в большей степени Личный архив А.Г.Маргиева: Сборник документов и материалов. – Т.1. – С. 13. Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 90. 3 Паин Э.А., Попов А.А. Межнациональные конфликты в СССР // Советская этнография. – 1990. – №1. – С. 7. 4 См.: Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 54.

2 в сфере политических интересов пришедшей к власти новой грузинской политической элиты, чем отвечала грузинским этнонациональным интересам. Во-первых, следует учесть характер и состав новой элиты. Состоящая преимущественно из политиков-радикалов нового поколения она не могла похвастаться новой политической культурой, содержавшей установки на мирное разрешение конфликтных ситуаций. В этом плане новая грузинская власть опиралась на наследие советского правления, в котором подобные проблемы было принято традиционно разрешать силовым путем. По оценкам исследователей «в СССР генетически этнократия связана с большевизмом, наследует многие его черты»,1 поэтому «несмотря на смену внешней атрибутики и лозунгов (даже идеологии) новая элита берет на вооружение прежние же методы управления, обусловленные самой логикой осуществления власти, хотя прежде она их отвергала по моральным соображениям».2 Поэтому «Гамсахурдиа перенял не только централизованную систему коммунистического правления, но и её официальную идеологию гражданской войны с упором на образ врага и принцип «кто не с нами, тот против нас».3 Помимо этого, подобные подходы новой грузинской элиты объяснялись, несомненно, также и «отсутствием демократических традиций в Грузии, сохранением традиционных феодальных ценностей и ориентаций».4 Во-вторых, новая элита добилась власти в Грузии в 1990 году на волне яростной этнонациональной пропаганды, отрицавшей легитимность не только этнотерриториальных образований в Грузии, но и законность проживания в Грузии до 1/3 ее населения. Такая идеологическая ангажированность делала новую власть в Грузии заложницей декларируемых в предвыборный период и обыгрываемых ею же в политической борьбе принципов и идей. Этнонациональная идейно-политическая платформа предвыборного периода стала бить бумерангом теперь уже по самой власти, заставляя принимать меры, популярВолков В.К. Этнократия - непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 45. Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 55. 3 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 89. 4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С.5.

2 ные в народе, но объективно дестабилизировавшие этнополитическую ситуацию в республике. Поэтому в сложившейся ситуации радикальная грузинская элита была вынуждена реагировать на югоосетинскую сецессию с позиций своих идейных установок. Как пишет Д.Б.Малышева «связав свою политическую судьбу с эксплуатацией национальной идеи, некоторые лидеры так и не смогли отойти от неё, поскольку это означало бы конец их политической карьере».1 Приверженность подобной идеологии, с другой стороны, сформировала в социальном плане определенный электорат радикалов, составивший их социальную поддержку и опору, и фактически приведший их к власти в 1990 году. Зависимость в этой ситуации от радикальных сторонников сильно сохранялась. Возможный разрыв со своим электоратом дестабилизировал положение новой элиты, которая в прямом смысле опасалась потерять власть в случае «умеренной», а не радикальной реакции на югоосетинскую сецессию. По мнению Н.В.Косолапова «конфликтное поведение можно рассматривать как следствие экстремистского общественного сознания и политического поведения, так политический экстремист, не совершающий конфликтных действий, рискует утратить свой соответствующий образ, престиж, а с ними и свое место в кругу единомышленников, а, возможно, и в политической жизни вообще».2 Учитывая реалии Грузии того периода, можно предполагать, что Гамсахурдиа и его окружение могли быть просто-напросто сметены с политической сцены радикальной, националистически настроенной толпой своих же сторонников, не успев еще закрепиться во власти. В-третьих, недавний приход к власти, когда «процесс смены политических элит на пространствах бывшего СССР находился ещё в самом начале»,3 делал политические позиции радикалов в государственных структурах еще не очень стабильными и прочными. А выход из Грузии Южной Осетии, рассматривавшейся как часть территории страны, означал объективно потерю контроля Малышева Д. Б. Феномен этносепаратизма на Кавказе и мировой опыт // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – №4. – http://www/ca-c.org 2 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 1995. – №12. – С. 43. 3 Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 60.

и власти над этой территорией. Этот факт бросал радикалам политический вызов и неизбежно заставлял их правительство реагировать на это событие. В случае «войны законов» эта проблема быстро не решалась и грозила подорвать политическую стабильность новой власти в Тбилиси. С другой стороны сохранение югоосетинского статус-кво, т.е. этнотерриториальной автономии, делало необходимым делегирование власти, как и прежде, новой югоосетинской элите, чего не допускали идейно-политические установки грузинских радикалов и их социального окружения. Отсюда и происходит стремление обеспечить полный контроль и суверенитет над территорией Южной Осетии, без делегирования власти кому бы то ни было. В этой ситуации упразднение автономии решало все проблемы новой грузинской элиты. В случае успеха задуманной акции это давало возможность получения всей полноты власти на данной территории и контроля здесь всех политических процессов. В случае же неудачи предпринятой акции режим радикалов мог апеллировать к своей радикальной социальной базе, ища у нее опоры и поддержки, усиливая мобилизацию своих сторонников и под предлогом ведения военных действий и консолидации всех сил добиваться максимального упрочения своих позиций во властных структурах. Вину за неудачу при этом можно было, как и прежде свалить на происки Союзного Центра и Россию. Идеологический багаж радикалов содержал весьма обширные и богатые возможности для такого самооправдания. Помимо этого, курс на конфронтацию с Южной Осетией был в определенном отношении выгоден Гамсахурдиа, который «извлекал немалый политический капитал из осетинского конфликта, чтобы легитимировать укрепление своей власти и сузить демократические свободы, ссылаясь на условия войны с Россией: «когда крепость находится в осаде, нет смысла критиковать командующего гарнизоном».1 По мнению Ж.Т.Тощенко «конфликты и столкновения являются питательной средой для выживания амбициозных лидеров, для их Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 97.

дальнейшего господства, для страховки от возможного недовольства, которое имеет тенденцию минимизироваться в условиях реальной или мнимой опасности».1 В этом плане «для Гамсахурдиа была весьма выгодна конфронтация с Южной Осетией: в боевой обстановке лидера придирчиво не рассматривают и закрывают глаза на ряд его недостатков».2 Следовательно, конфликт «использовался режимом Гамсахурдиа в борьбе за удержание власти».3 При этом, как пишет Р.Г.Гачечиладзе, «Гамсахурдиа был явно заинтересован в сохранении социальных структур, государственной собственности для укрепления тоталитарного общества и монопольного владения».4 Поэтому подлинной причиной упразднения югоосетинской автономии следует признать стремление пришедшей к власти новой грузинской элиты сохранить свои политические позиции и упрочить свою власть в Тбилиси, т.е. реализацию политических интересов новой грузинской элиты. Новая осетинская элита, в свою очередь, в своей политической активности по двукратному повышению статуса ЮОАО также обнаруживает преимущественно стремление к власти и её удержанию любым способом. Формально первое повышение статуса автономной области до автономной республики декларировал Областной Совет народных депутатов Южной Осетии. Однако, принятие решения состоялось под давлением национального движения – НФ. Его председатель А.Чочиев лично участвовал в работе сессии и оказывал давление на депутатов. Поэтому, следует признать, что фактически эта акция была осуществлена и организована Народным фронтом. Подобная картина оказалась возможной в силу того, что к этому моменту в процессе борьбы с обкомом НФ удалось наработать достаточно весомый политический капитал, позволивший ему навязать свои решения ЮгоОсетинскому облсовету. Политические цели, которые преследовались в этой акции, находились скорее в сфере собственных политических интересов НФ, 1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.57. Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 5. 3 Камкия Б.А. Проблема легитимности власти в полиэтничном государстве. – М., 1997. – С.41. 4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 11.

чем в сфере национальных. Национальное движение надеялось в результате этой акции, во-первых, усилить свои политические позиции и авторитет и, вовторых, попытаться прийти к власти в ходе проведения всеобщих выборов во вновь объявленную республику. Хотя отставка первого секретаря обкома компартии нанесла серьезный удар по главному политическому противнику НФ, но конечная цель – взятие власти – не была достигнута. Однако оппозиция не могла прийти во власть в структурах обкома, а только через механизм выборов, т.е. по другим правилам игры. Поэтому основной акцент в политической борьбе и основную ставку НФ сделал не на партийные, а на представительные структуры власти – облсовет, рассчитывая через систему выборов завоевать в нем большинство и окончательно убрать обком с политической сцены. В условиях роста авторитета и популярности национального движения в югоосетинском обществе и после ухода Первого секретаря, ослабившего существенно позиции обкома, успех НФ на выборах в представительные органы власти был практически предрешен. Проблема заключалась лишь в правовом статусе области. Согласно существующему законодательству и положению «Закона об Юго-Осетинской АО» проведение выборов в Юго-Осетинский облсовет находилось в компетенции республиканских грузинских властей. Без санкции ВС ГССР выборы в автономной области проводить не разрешалось, а в случае их самостоятельного проведения они считались нелегитимными. Срок полномочий депутатов облсовета истекал уже весной 1990 года и на неоднократные обращения в республиканские органы о получении соответствующего разрешения на проведение выборов ВС Грузии всегда отвечал отказом. Статус же автономной республики давал возможность самостоятельного проведения выборов в собственный представительный орган власти, чем достигалось одновременно существенное расширение его властных полномочий. Таким образом, в случае успеха автономной республики легитимный приход НФ во власть был практически обеспечен при одновременном отстранении обкома.

Следовательно, этот шаг НФ был определенным образом просчитан, поскольку в сложившейся ситуации других путей прихода во власть лидеры НФ не видели. Вопрос о том, на что могли лидеры НФ рассчитывать в случае отмены их декларации, что было более или менее очевидным, не совсем понятен. Можно лишь предполагать, что на этот случай могли быть заготовлены другие варианты и модели политического поведения, позволявшие НФ извлечь максимальную выгоду из такой ситуации и решить проблему в свою пользу. Например, в случае неудачи задуманного мероприятия можно было свалить всю вину в очередной раз на грузинскую сторону, обвинив ее в антиосетинских действиях, дополнительно апеллировать к этническим чувствам и продолжить разыгрывание «грузинской карты». В любом случае, даже простая декларация Автономной Республики приносила серьезные политические дивиденды, укрепляла политические позиции и имидж, являлась очевидной демонстрацией мощи оппозиции. Второе же повышение югоосетинского статуса, приведшее к разрыву с Грузией и выходу из ее состава в 1990 году, уже совпало с приходом к власти национального движения. Это, по сути, означало, что оппозиции удалось, наконец, добиться своей главной политической цели. Это оказалось возможным в силу того, что НФ удалось осуществить повторное повышение статуса автономной области до статуса теперь уже независимой и неподконтрольной Грузии республики, которая не могла быть упразднена Грузией в одностороннем порядке. Республиканский статус теперь уже давал возможность оппозиции через систему выборов легитимировать и на практике осуществить свой приход во власть. Поэтому в этом плане второе повышение статуса было также обусловлено скорее политическими интересами новой осетинской элиты, рвавшейся к власти, чем защитой национальных интересов. Разрыв с Грузией укладывался в русло этих же интересов, поскольку новой элите вряд ли бы удалось сохранить свою власть в составе Грузии. Разрыв в этом отношении явился весьма удач ным выходом из складывавшейся для нее ситуации. Апелляция при этом к национальным интересам и помощи России давали возможность обосновать этот разрыв, обеспечить и усилить свои политические позиции. При этом была использована тактика повышения статуса автономной области, нацеленная на завоевание представительного органа. Поэтому, осетинская сецессия объективно совпала с приходом национальной оппозиции к власти, т.е. разрешением вопроса о власти в Южной Осетии. Следовательно, образование независимой республики фактически явилось следствием наконец-то осуществленной смены политических элит, которые «пришли к власти и оперируют национальной сецессией как средством закрепления власти».1 Таким образом, можно сделать вывод, что двукратное повышение статуса югоосетинской автономии скорее отвечало политическим целям, чем этнонациональным. В качестве основного средства достижения политических целей и реализации таким образом своих интересов новые этнические элиты в грузиноосетинском конфликте использовали механизмы этнополитической мобилизации с целью максимального расширения своей социальной базы и мобилизации сторонников, поскольку «политическая деятельность всегда подчинена мобилизации наибольшей численности сторонников».2 При этом этнонациональная мобилизация представляла собой наиболее мощный и эффективный инструмент политической мобилизации, поскольку позволяла охватить практически все слои населения, когда «ради достижения какой-либо цели на этнос можно воздействовать заведомо заданными параметрами эффективней, чем на какуюлибо другую современную общность».3 Феномен этнополитической мобилизации находится в центре внимания многих авторов, считающих, что это явление возникает «в период модернизации общества, когда разрушаются традиционные связи между людьми и осла1 Шейнис В.Л. Национальные проблемы и Конституционная реформа в РФ // Полис. – 1993. – №3. – С. 45. Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 121. 3 Албакова Ф. Кризис государственной системы как катализатор этнополитической напряженности // Центральная Азия и Кавказ. – 2002. – №4. – http://www.ca-c.org бевает значимость родственных отношений».1 По мнению исследователей также именно в этот период «при определенных условиях (системный кризис общества, распад государственности и др.) происходит политизация этничности, использование её как мотивационной политической силы, основы резкого политического размежевания и средства достижения политических целей, т.е. возникает феномен, получивший в литературе название «этнополитическая мобилизация».2 При этом под этнополитической мобилизацией понимается «процесс, с помощью которого группа, принадлежащая к одной этнической категории (приписывающая себе принадлежность к таковой), в борьбе за политическую власть и лидерство с членами других этнических групп или государством манипулирует этническими обычаями, ценностями, мифами и символами в политических целях, использую их как главный ресурс во имя обретения общей идентичности и политической (государственной) организации группы».3 На наш взгляд, однако, более операциональной является определение В.А.Авксентьева, согласно которому «этническая мобилизация – это консолидация неэлитных слоев этноса на основе этнической идентичности для достижения политических и иных целей, поставленных этнической элитой».4 В нашем исследовании феномен этнической мобилизации нас интересует преимущественно в качестве «основного механизма развертывания конфликта», когда «главная задача этнической мобилизации – трансформация конфликта интересов в конфликт ценностей (идентичностей) и идеология национализма как теоретическое обоснование интересов этнической элиты должна быть трансформирована в психологию национализма неэлитных масс».5 При этом, такая мобилизация, в свою очередь, способствует неизбежной политизации на Денисова Г.С., Радовель М.Р. Этносоциология. – Ростов н/Д, 2000. – С. 233. Ачкасов В.А. Этнополитическая мобилизация: структура ресурсов и процесс развертывания // Вестник Московского университета. Сер.12. Политические науки. – 1998. – №4. – С. 54. 3 Там же. – С. 55. 4 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 214. 5 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 214215.

циональной идеи и превращению национализма в политический фактор, поскольку «национализм тогда приобретает силу, когда проникает в сферу политических интересов социальных групп».1 В результате проведения такой мобилизации противоречие политических интересов трансформируется в противоречия ценностных систем, на основе противоречий которых в этнических конфликтах участвует «неэлитная» часть этносов, «что в свою очередь эффективно используется этническими элитами для вовлечения широких масс в конфликт».2 Согласно В.А.Авксентьеву «механизмы этой трансформации хорошо известны и активно используются лидерами националистических движений во всем мире».3 В этнических конфликтах на постсоветском политическом пространстве, по мнению исследователей, «старые и новые элиты «титульных» национальностей в бывших республиках, союзных и автономных, сравнительно быстро мобилизовали политически слабо дифференцированные массы под национальные знамена».4 Однако, в этих регионах можно наблюдать «разные варианты этнополитической мобилизации, с различной степенью продвинутости этих процессов, что определяется различиями в структуре политических возможностей национализмов».5 В грузино-осетинском конфликте основными элементами этнополитической мобилизации выступают «этнонациональная риторика» и разыгрывание т.н. «этнических карт». Анализ этнонациональной риторики политических акций, широко пропагандируемой с обеих сторон в грузино-осетинском конфликте, показывает, что публичное декларирование этнонациональных задач в качестве конечных целей деятельности новых элит происходит, безусловно, не от их стремления решить эти задачи в первую очередь, а от планов проведения этнополитической моби 1 Альтерматт У. Этнонационализм в Европе. – М., 2000. – С. 57. Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 150. 3 Там же. – С. 150. 4 Шейнис В.Л. Национальные проблемы и Конституционная реформа в РФ // Полис. – 1993. – №3. – С. 45. 5 Ачкасов В.А. Указ. Соч. – С. 69.

лизации, в процессе которой «цели и устремления элиты должны трансформироваться в мотивы деятельности неэлитных масс».1 Этнонациональная тематика как нельзя более соответствовала этим планам, поскольку позволяла апеллировать к этническим ценностям (политический статус Южной Осетии и независимость Грузии). Как пишет В.Л.Хесли «стремясь поднять людей на коллективные действия, политики могут весьма искусно апеллировать к верованиям группы, к её представлениям об общности происхождения и наследия».2 Поэтому, по мнению исследователей, «лидеры могут преследовать вполне определенные материальные интересы, следуя целерациональной стратегии, тогда как группа мобилизуется большей частью на ценностно-рациональной основе».3 При этом формирование и преподнесение этнонациональных задач в наиболее радикальной форме было направлено на пробуждение и рост коллективных национальных эмоций, охвативших практически все категории населения в критический период этнического развития. Эти апелляции стимулировали в свою очередь сам процесс этнонациональной самоидентификации, обострившийся в кризисный период как стремление отдельных индивидов и целых групп обрести новые идентичности и стабильность в условиях развала идеологической и социально-политической системы СССР. Основным фактором, указывающим на использование этнонациональной риторики в качестве средства этнополитической мобилизации в грузиноосетинском конфликте выступает её неубедительность и практическая несостоятельность с точки зрения реализации декларируемых этнонациональных целей. Так, несостоятельность грузинской этнонациональной аргументации проявилась уже в период похода на Цхинвал. При этом «этнонациональная» целеАвксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 214. Хесли В.Л. Национализм и пути разрешения межэтнических противоречий // Полис. – 1996. – №6. – С. 45. 3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 132.

2 сообразность и реальность задуманного радикалами мероприятия была очень сомнительной. Проведение этой акции грузинской стороной было заранее обречено на неудачу. Это было обусловлено, скорее всего, бессмысленностью и абсурдностью самого мероприятия, этнонациональные цели которого на практике были в тех условиях труднодостижимы. Во-первых, против этого похода выступило умеренное крыло национального движения, открыто предостерегавшее о возможном резком ухудшении двусторонних отношений и эскалации этнического кризиса в этом регионе. Официальные грузинские власти по той же причине заняли негативную позицию в этом вопросе и были против проведения этой акции.1 Во-вторых, в город накануне были введены части 8-го полка внутренних войск МВД СССР, взявшие его под охрану. Этот полк со всем своим вооружением, включая БТРы, почти сразу же вклинился между осетинской и грузинской сторонами, фактически разведя их по разные стороны и не дав возможности пройти в город. В-третьих, акция осуществлялась вопреки полученной предварительной информации от осетинской стороны о крайней нежелательности, недопустимости и просто опасности его проведения в силу грандиозного неравенства в соотношении сил и проблемности управления и контроля над этим мероприятием. Более того, практически все население Цхинвала, всерьез озадаченное дерзостью и непонятностью целей этого мероприятия, было настроено на решительный отпор, и любые попытки захвата города приводили в этой ситуации к совершенно непредсказуемым последствиям, учитывая, что в движение пришли все районы автономной области, откуда в город в спешном порядке стало стекаться население. Так «мирная демонстрация» в реальности формировала военную ситуацию с опасными последствиями. В любом случае, какими бы благими намерениями не руководствовались организаторы и исполнители этой акции характер и форма исполнения делали невозможным его проведение: въезд в город многотысячной, эмоционально См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 38.

возбужденной и достаточно экзальтированной массы людей равной, а то и значительно превосходившей по численности все население Цхинвала, грозил непредсказуемыми последствиями в силу явно антиосетинской его направленности и отказа жителей города принимать непрошеных гостей. (Население Цхинвала в тот период составляло около 50 тысяч человек, т.е. столько же, сколько и митингующих). Поэтому уверения о мирных и тем более дружеских целях организованного грузинским национальным движением грандиозного нашествия на Цхинвал выглядели в этих условиях довольно наивным блефом, скорее рассчитанным на вовлечение в участие в этой акции широких слоев населения. Что же касается упразднения Грузией ЮОАО, то на первый взгляд создавалось такое впечатление, что эта крайняя мера была предпринята лишь как вынужденная реакция на югоосетинские действия, и ее не было бы в случае сохранения Южной Осетией статус-кво. Если допустить правомерность такой аргументации, то получается, что югоосетинская сецессия должна была встретить со стороны Грузии действительно в качестве ответной меры более или менее адекватную сложившейся ситуации реакцию - упразднение вновь образованной ЮОСДР, а не автономии 1922 года, просуществовавшей в составе Грузии около семидесяти лет. Такие действия позволили бы грузинской стороне выдержать строгую законность и хотя бы видимость юридической правомерности своих действий. Упразднение автономной области не только не восстановило нарушенную Южной Осетией статус-кво, но и само его нарушило и отменило, что правомерно вызвало осуждение союзных властей. Во-первых, этот шаг неизбежно приводил к межэтническому конфликту, который вряд ли отвечал этническим интересам Грузии. Об этом много раз радикалов предупреждало умеренное крыло национального движения, усматривавшее в подобных акциях угрозу развязывания этнокризисов в Грузии, представлявших непосредственную опасность ее национальным интересам. Однако, радикальное крыло всегда игнорировало эти предостережения, поскольку исходило в своих действиях из собственных политических интересов.

Во-вторых, проблема возникала с адекватностью предпринятой против Южной Осетии меры. Почему понадобилось упразднять полностью автономию и идти на риск межэтнической войны с осетинами? Достаточно было бы в сложившейся ситуации отменить второе повышение югоосетинского статуса, как и первое. Т.е., восстановление территориальной целостности Грузии и защиту ее национальных интересов в тот период можно было осуществить путем «войны законов» и без вооруженного конфликта, поскольку действия Южной Осетии, шедшие вразрез с Конституцией, рано или поздно были бы отменены и в Москве. Можно предположить, что явное силовое превосходство и неподготовленность Южной Осетии к ведению военных действий могли создать у грузинского правительства иллюзию легкой победы. Тем не менее, риск конфликта был слишком велик, учитывая уже имевшийся в этом плане опыт Ферганы и Нагорного Карабаха. Более того, полное и окончательное «овладение Осетией» было бы вряд ли достигнуто, учитывая фактор Северного Кавказа в лице КГНК, симпатизировавшего Южной Осетии, а также помощь со стороны Северной Осетии и России, к которым Южная Осетия апеллировала как «слабая сторона в конфликте, прибегающая к мобилизации диаспоры как способу решения проблемы асимметрии в конфликте».1 В любом случае предвидеть вооруженное столкновение в случае ввода грузинских войск в Южную Осетию было совершенно несложно, поскольку весь ход разворачивавшихся там за последнее время событий наглядно демонстрировал позицию населения и руководства Южной Осетии в отношении т.н. «грузинской проблемы». Однако, официальная грузинская власть почему-то в своих действиях не пожелала пойти на «войну законов» и вместе с тем согласилась на «войну пушек», т.е. на фактическое развязывание «горячей войны» между двумя этносами.

Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная тревога. – М., 1999. – С. 27.

Осетинская этнонациональная риторика фокусировалась преимущественно на проблеме политического статуса ЮОАО, а точнее на его повышении и использовалась новой осетинской элитой в политических целях. По мнению Т.С.Ледович «на примере проблем осетинского народа хорошо видно, как этнические вопросы используются в политических целях».1 Аргументация повышений статуса со стороны национального движения отличалась удивительной простотой, граничащей порой с наивностью и заключалась в том, что в силу слабой правовой защищенности статуса Области статус Республики создавал более надежные гарантии национальных прав осетинского этноса. Ряд возражений, прозвучавших от депутатов и касавшихся проблемы правомерности и конечной результативности этой акции в рамках конституционных положений и норм, были отметены с ходу лидерами национального движения, убеждавшими депутатов в том, что простая декларация нового статуса - это уже есть изменение существующего положения вещей. Однако более внимательное рассмотрение аргументации о повышении статуса обнаруживает её практическую несостоятельность. Так, например, провозглашение Южной Осетией в одностороннем порядке повышения своего политического статуса создавало серьезную проблему правового обоснования этого шага. С точки зрения конституционных норм автономная область не имела ровно никаких полномочий и прав на повышение своего статуса, а тем более разрыва и выхода из союзной республики. Подобные действия целиком и полностью относились к ведению союзной республики и союзного центра, и этот шаг довольно трудно было легитимировать и обосновать в правовом отношении. Советское конституционное право отрицало за автономиями право не только одностороннего выхода из состава республики, но и права в одностороннем порядке изменять свой статус, повышать или понижать его. Поэтому с точки зрения советской Конституции югоосетинская сецессия создавала практически неразрешимую правовую про Ледович Т.С. Социально-философский анализ проблем разделенных народов: Автореф. дисс. … канд. филос. наук. – Ставрополь, 1999. – С. 13.

блему легитимации одностороннего повышения статуса и последующего выхода из состава союзной республики. Югоосетинское правовое обоснование этой меры, изложенное в первом параграфе, отличалось слабой убедительностью и в этом отношении было скорее рассчитано на публичный эффект, чем на реальный результат. Принятые в Москве законодательные акты, наделявшие, по мнению осетинской стороны, Южную Осетию реальными правами, носили скорее декларативный, чем правовой характер. Они были приняты не столько в силу введения в государственную систему новых норм и элементов, а скорее под давлением политической конъюнктуры. Принятие этих центральных законов не сопровождалось внесением каких-либо поправок и изменений в действующую Конституцию СССР. К тому же, помимо Конституции СССР, продолжал также действовать и Союзный договор 1922 года. Более того, союзный центр, который их принимал, стал уже катастрофически терять авторитет и власть в союзных республиках, которые практически все, и Грузия в числе первых, отвергли и отменили их действие на своих территориях. Помимо этого, ни одно повышение политического статуса и ни один выход союзной республики из состава СССР не был осуществлен на основании вновь принятого законодательства. Поэтому апелляция к этим актам носила со стороны Южной Осетии скорее политический характер, чем правовой и была рассчитана, с одной стороны, на получение политической поддержки со стороны Москвы и на убеждение широких масс, с другой. Что касается грузинских пакетов законов, якобы отменявших югоосетинскую автономию, то их принятие в Грузии носило также скорее политический, чем юридический характер и было обусловлено давлением национального движения на высшие законодательные органы республики. Поэтому и эти грузинские акты практически юридической силы не имели. Доказательством исключительно политического характера принятых законодательных актов, как в Центре, так и в Грузии являлся факт сохранения действия прежних конституционных норм и положений в качестве основных. Действие основного закона, создающего основную политико-правовую базу существования ГССР и ее нахождения в составе СССР – Конституции ГССР 1978 года, несмотря на отмену всех правовых актов после 1921 года, сохранялось по-прежнему и не отменялось де-факто. Поэтому исходить в этой ситуации не из реально действующих законов, а от законодательных деклараций слабеющего союзного центра или же грузинского парламента, принимаемых в значительной степени под жестким прессингом политической оппозиции, рвавшейся к власти, было очень опрометчиво и, по меньшей мере, не действенно. С другой стороны, апелляции осетинского национального движения к «параду суверенитетов» в политических условиях Грузии того периода были явно неуместны, поскольку российская политическая элита относилась к этому процессу довольно благосклонно и, более того, сама, по сути, и инициировала его в результате знаменитого высказывания Бориса Ельцина о «таком суверенитете, который можете переварить». Что же касается Грузии, то в силу жестко отрицательного и болезненного отношения, как национального движения, так и верховной грузинской власти к проблеме автономий вряд ли можно было рассчитывать на благосклонное к этому шагу отношение. Аргумент о скором выходе Грузии из СССР был также не так уж и обоснован, как это представлялось в публичных декларациях. Союзное законодательство в этом плане и, в частности, союзный закон «О праве союзной республики на выход» предусматривал пятилетний срок выхода из состава СССР, в течение которого подлежали урегулированию все политико-правовые и экономические аспекты этой акции. Более того, режим Гамсахурдиа сразу же после своего прихода к власти объявил о трёхлетнем переходном периоде на пути к конечной цели грузинского народа – государственной независимости Грузии, в течение которого Грузия должна была подготовить все условия и базу для осуществления вековой мечты грузинского народа с тем, чтобы грузинская незави симость не могла превратиться в пустую декларацию.1 Более того, новый грузинский лидер Гамсахурдиа на государственном уровне сразу же после своего прихода к власти объявил, что автономии в Грузии упраздняться не будут.2 Как бы то ни было, в Грузии того периода (перед югоосетинской сецессией) не было предпринято ни одного юридического акта, направленного непосредственно против Юго-Осетинской автономии. Недостаточное правовое обеспечение повышения статуса Южной Осетии и в особенности ее выхода из состава Грузинской ССР позволило несколько позднее высшим союзным властям квалифицировать югоосетинские действия как незаконные и антиконституционные, нарушающие Конституцию СССР и ГССР. Осетинские акции, повышающие политический статус автономии, создавали не менее сложную и трудноразрешимую политическую проблему. Осуществление разрыва с Грузией содержало в себе определенные политические издержки, связанные с конкретным осуществлением этого мероприятия. Осложнялось до предела и без того непростое политическое положение Южной Осетии в Грузии. Резонно было бы предположить, что в существующей на тот момент в Грузинской ССР политической ситуации эти действия не только не будут поддержаны, но и вызовут активное противодействие. Несмотря на просьбу Югоосетинского облсовета к ВС ГССР утвердить его решение, оно было тотчас же отменено, поскольку верховные власти Грузии крайне негативно относились не только к повышению политического статуса автономий, но и к их существованию на территории Грузии вообще. Поэтому, эти акции содержали в себе значительный риск конфронтации и конфликта с Грузией, что собственно и показала последующая политическая практика. Для осуществления разрыва с Грузией требовалось создание и наличие благоприятных политических условий. Беспрецедентность этого мероприятия, практически не имевшего аналогов в советской системе, абсолютно не преду1 См.: Речь З.Гамсахурдиа на 1-ой сессии ВС РГ // Советская Осетия. – 1990. – 17 ноября. См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 42.

сматривавшей никаких юридических норм для осуществления этого шага, целиком и полностью находившегося в юрисдикции республиканских и союзных властей, обуславливала, поэтому если не правовое, то хотя бы прочное политическое обоснование и поддержку. Опора на «помощь Центра» была в этом смысле не очень дальновидна и просчитана. В соседнем Нагорном Карабахе уже второй год полыхала война, которую союзный Центр не мог или же не хотел её останавливать. Во всяком случае, Центр официально не один раз декларировал свое нежелание непосредственно вмешиваться в этот конфликт, предоставляя, таким образом, вовлеченным сторонам возможность, или же обрекая их, на самостоятельное решение своих проблем. По мнению А.Зверева «вместо того, чтобы оказать автономиям эффективную защиту он лишь стравливал их с националистическими течениями в этих республиках (Грузия, Молдова), открывая тем самым путь к политическому и военному вмешательству в их дела со стороны Кремля».1 Последующие события подтвердили такую позицию союзного Центра теперь и в Южной Осетии. В ночь с 5-го на 6-ое января 1991 года войска МВД СССР под командованием генерала Г.Малюшкина, обеспечивавшие военную защиту республики, снялись со своих позиций в Цхинвале. Согласно утверждению самого генерала, он отдал приказ после получения шифрограммы из Москвы, предписывавшей войскам под его командованием покинуть свое расположение на окраине Цхинвала и дать грузинской милиции и незаконным формированиям возможность беспрепятственно проникнуть в город. Как свидетельствует генерал, он сам и его подчиненные покидали город с тяжелым сердцем, поскольку прекрасно понимали, что их уход приведет к эскалации вооруженного конфликта и взрыву насилия в регионе, однако были бессильны чтолибо изменить.2 Политическая роль Центра проявилась несколько позднее в самом начале вооруженного противостояния, когда «16 января 1991 года Р.Нишанов нанес Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 49. 2 См.: Малюшкин Г. На холмы Грузии опять ложится ночная мгла // Правда. – 2002. – 2 сент.

визит в Грузию, результатом которого был компромисс, заключенный между высшими советскими и грузинскими властями: Грузия признала, что её милиция подчиняется МВД СССР в обмен на возможность поступить с Южной Осетией по своему усмотрению».1 Другой важнейший механизм этнополитической мобилизации населения, наиболее активно используемый этническими элитами в грузино-осетинском конфликте, – это разыгрывание обеими элитами т.н. «этнических карт» и «игра» на обострение межэтнических противоречий, являвшиеся также частью политической стратегии использования этнонациональных целей в политической борьбе. Такой прием приносил наибольшие политические дивиденды, когда «и осетинские и грузинские партии думали лишь о борьбе за власть и с этой целью пытались набирать очки».2 Он обеспечивал политическим силам массовую поддержку и способствовал более быстрому и уверенному решению политических задач и достижению политических целей – завоевания и прихода к власти. Но с другой стороны, такая игра объективно обостряла и ухудшала общее состояние межэтнических отношений, ввергая их в состояние перманентного кризиса. Как пишет В.Л.Хесли «если претенденты на государственные посты используют культуру, ценности и обычаи этнической группы как оружие в борьбе за политическую власть и экономические привилегии, они способствуют формированию этнического сознания и тем самым – росту межэтнических разногласий».3 «Абхазское письмо» явилось первым наглядным свидетельством этого процесса. С осетинской стороны оно свидетельствовало о разыгрывании нарождавшейся осетинской контрэлитой «грузинской проблемы, или грузинской карты». В отличие от этнических интересов это письмо достигло своих политических целей, поскольку привело к росту авторитета и популярности лидеров Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 50. 2 Цотниашвили М.М. Осетинское сепаратистское движение в Грузии и его сущность: Автореф. дис. … канд. истор. наук. – Тбилиси, 1998. – С.12. 3 Хесли В.Л. Национализм и пути разрешения межэтнических противоречий // Полис. – 1996. – №6. – С. 45.

национального движения. Именно такая цель и ставилась, видимо изначально авторами этого письма перед его отправлением в Абхазию, хотя при этом публично озвучивались другие цели. Перепечатка «абхазского письма» в грузинских СМИ 5 мая 1989 года, т.е. специально в канун сорокадневной даты жертв тбилисской трагедии 9 апреля, свидетельствовала о начале разыгрывания грузинскими радикалами «осетинской карты».1 Начиная с этого периода практически все ведущие СМИ Грузии, включая телевидение, резко переключились на осетинскую тематику, которая стала занимать ведущее место в идейно-политических дискуссиях в грузинском обществе и осетинская тема превратилась в одну из ведущих тем во внутриполитическом противостоянии сил политического спектра Грузии. Появление абхазского письма в ведущей республиканской газете имело результатом резкую активизацию антиосетинской кампании. По всей Грузии и, в первую очередь, в ее столице Тбилиси невиданно активизировалась широкомасштабная кампания политических акций, забастовок, митингов, голодовок, выдвижением требований антиосетинского характера: отмены автономии, закрытия Рукской дороги, недопущения строительства югоосетинского телецентра и т.д. Эта кампания свидетельствовала об обострении внутриполитической борьбы в Грузии, активизировавшейся после тбилисской трагедии 9 апреля 1989 года. В этом контексте «абхазское письмо» как нельзя более кстати отвечало требованиям политической конъюнктуры, поскольку давало исключительно подходящий, а то и просто блестящий материал для очередного раскручивания проблемы нацменьшинств и в более широком плане – национальных целей и задач грузинского этноса. Поэтому, по сути дела, значение абхазского письма, таким образом, было совершенно искусственно раздуто на страницах грузинских СМИ и весьма искусно использовано грузинским национальным движением в собственных интересах и целях политической борьбы за власть в республике и, в первую оче См.: Письмо Чочиева // Литературули Сакартвело. – 1989. – 5 мая.

редь его наиболее мощным и представительным радикальным крылом, «разыгрывавшим этническую карту, т.к. это приносило политические дивиденды».1 Обыгрывание этого письма в политической борьбе усиливало в национальном движении позиции радикальных националистов, старавшихся нарабатывать на осетинской теме политический капитал. Вот почему факт отправки из Южной Осетии в Абхазию «письма личного характера» от имени Председателя НФ Южной Осетии приобрел столь масштабное и гипертрофированное значение, включая отдельные его положения и элементы, которые грузинская пресса, выполняя политический заказ, старалась раздуть до невообразимых размеров. К примеру, неоправданно широкий резонанс в Грузии приобрело заключение в этом письме слов «братья-грузины» в кавычки, которые стали преподноситься в подобной ситуации как наглядное свидетельство «осетинской неприязни», а впоследствии даже как источник вражды между двумя этносами. Антиосетинская тематика предвыборной борьбы радикалов, или раскручивание осетинской карты, приносила наибольшие политические дивиденды по сравнению с абхазской картой. Это объяснялось, прежде всего, дисперсным расселением осетинского этноса по всей Грузии, включая ее столицу Тбилиси. Так, если в Южной Осетии проживало 65,2 тыс. осетин, то около 100 тыс. осетин проживало в т.н. внутренних районах Грузии и в Тбилиси.2 Разыгрывание «абхазской карты» не давало таких дивидендов, поскольку абхазский этнос проживал почти полностью на территории своей автономии. Осетинская тема, в отличие от абхазской, давала возможность актуализировать осетинскую проблематику практически по всей Грузии и апеллировать к грузинскому избирателю во всех ее уголках. Поэтому осетинская тема в глазах радикалов выглядела более предпочтительной в плане обыгрывания в политической борьбе. Этим, видимо и объяснялось резкое переключение грузинских радикалов с абхазской темы на осетинскую.

Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 42. 2 См.: Национальный состав населения Грузии. Статистический сборник. – Тбилиси. – Т.3. – С. 11.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.