WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Ставропольский государственный университет На правах рукописи САНАКОЕВ Инал Борисович ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ ЭВОЛЮЦИИ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА Специальность 23.00.02 – Политические институты, ...»

-- [ Страница 2 ] --

никакой другой исторической родины, где бы то ни было. С осетинской точки зрения земля принадлежит тем, кто на ней проживает в настоящее время дефакто, а не тем, кто когда-то в обозримом или необозримом прошлом на ней проживал. В противном случае осетинский этнос мог бы предъявить многочисленные территориальные претензии ко многим народам Советского Союза, что было бы совершенно абсурдно. А факт сравнительно недавнего образования Юго-Осетинской АО, вопреки грузинской аргументации об отсутствии древних традиций государственности у южных осетин, вполне укладывается в общемировое русло процесса распада и образования новых государств и государственных образований, примеры чего довольно многочисленны и распространены в мировой практике.1 И, в-четвертых, осетинская позиция определила необходимость и правомерность российской ориентации этноса, позволившей создать довольно благоприятные условия для физического сохранения и культурного развития осетинского этноса не только на севере, но и на юге Осетии.2 Такое обоснование подтверждало югоосетинское стремление сохранить существующий на данный момент статус-кво. Это касалось, прежде всего, самоуправляемой автономии, оформившейся 70 лет назад, от которой Южная Осетия была не намерена отказаться в любом случае, независимо от любой политико-правовой конъюнктуры в регионе, будь то Советский Союз, Россия или же новая Грузия, поскольку «все народы имеют право свободно определять без внешнего вмешательства свой политический статус, обеспечивать свое экономическое, политическое, социальное и культурное развитие, и каждое государство обязано это уважать».3 Следует подчеркнуть, что подобный радикализм и жесткость осетинских позиций сложились под непосредственным воздействием двух факторов, актуализировавшихся в югоосетинском обществе в условиях развала СССР и обре1 См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 71-75. Там же. – С. 71-75. 3 Skurbaty Z. As if peoples mattered. A critical Appraisal of ‘Peoples’ & ‘Minorities’ from the International Human Rights Perspective & Beyond. – The Hague, the Netherlands., 2000. – P. 222.

тения независимости Грузией: масштабной депривации общественных ожиданий в Южной Осетии и резкого обострения проблемы югоосетинского самоопределения. Концепция депривации, трактующая «состояние, для которого характерно явное расхождение между ожиданиями людей и возможностями их удовлетворения», успешно используется в конфликтологии для объяснения причин крупных общественных коллизий.1 Согласно ей, усиление депривации способствует росту социальной напряженности, возникновению открытых социальных, политических и этнических конфликтов.2 Картина депривации массовых ожиданий в югоосетинском обществе сложилась в результате довольно резких и неожиданных изменений в общественных настроениях в Южной Осетии. Изначально, процессы распада СССР и выхода Грузии из его состава формировали в осетинском общественном сознании два вида общественных настроений в отношении предстоящей грузинской независимости: настроения опасения и настроения ожидания, при явном перевесе последних. Опасения относительно грузинской независимости проистекали в основном из негативного прежнего опыта разрешения грузино-осетинских противоречий в сфере этнополитики. Наиболее показательным в этом плане являлся негативный опыт грузино-осетинских отношений начала 1920-х годов, вылившийся в открытую войну. Помимо этой войны другой элемент негативного опыта взаимоотношений был выражен в этнокультурной экспансии со стороны Грузии в период 1939-1944 годов. Попытки этнодемографической экспансии со стороны Грузии и ее отрицательное отношение к строительству Транскама дополняли картину грузино-осетинского негатива, на котором и базировались определенные опасения в Южной Осетии относительно возможности подтверждения независимой Грузией сложившихся в условиях СССР югоосетинских реалий.

1 См.: Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 81. Там же. – С. 82.

Ожидания, с другой стороны, базировались на признании того, что весь прежний опыт грузино-осетинских отношений имел не только отрицательную окраску, т.е. не только один негатив. Позитивный аспект этих отношений заключался в их бесконфликтности на личностном уровне в предшествующие развалу СССР десятилетия 1960-1980-х годов, когда «осетины и грузины являлись глубоко интегрированными группами (высокий процент осетиногрузинских и грузино-осетинских браков, незначительная социокультурная дистанция между группами, высокий показатель взаимной дисперсии, т.е. наличие меньшинств, представляющих одну группу, в поселениях с численным преобладанием другой группы)».1 Именно по этой причине «отношения между этносами – грузинами и осетинами – были в общем вполне нормальными».2 Грузино-осетинский позитив последних десятилетий существования СССР не остался незамеченным и грузинской стороной. Так, даже лидеры возрождавшегося в тот период грузинского национального движения подчеркивали: «Необходимо учитывать и то, что Самачабло (Южная Осетия-И.С.) – не Абхазия, и настрой осетинского народа по отношению к грузинам значительно отличается от настроя абхазского народа, значит с ними можно было вести разговор, во всяком случае, до акции 23 ноября (поход грузинского национального движения на Южную Осетию 23 ноября 1989 года – И.С.)».3 В целом следует подчеркнуть, что общая социально-психологическая картина осетинского общества в отношении Грузии характеризовалась преобладанием ожиданий. Это было обусловлено в основном тем, что соотношение позитива и негатива в грузино-осетинских межэтнических отношениях на момент развала СССР определялось некоторым преобладанием позитива, позволявшего констатировать определенное состояние грузино-осетинского согласия. Это было обусловлено рядом причин.

Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг нее // Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №2. – С. 100. 2 Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 3 Заявление пресс-секретаря Национально-Демократической партии Грузии И.Саришвили // Тбилиси. – 1989. – 9 дек.

Во-первых, временным фактором. Указанный безусловный позитив в грузино-осетинских отношениях по времени следовал за прежним негативом, и это несколько сглаживало прежний неудачный опыт в силу временных дистанций. События 1920-го и 1930-1940-х годов постепенно уходили в прошлое и становились в общественном сознании уже историей, за которой следовал бесконфликтный опыт советского взаимодействия в период последних десятилетий. Во-вторых, - социально-структурный фактор. В условиях указанного позитива за несколько десятилетий успело вырасти и сформироваться поколение представителей обоих этносов, не так остро реагировавших на события пусть даже недавнего, но прошлого, и воспринимавших друг друга, несомненно, с точки зрения современных бесконфликтных реалий. Негатив являлся частью этнических воззрений на состояние грузино-осетинских отношений лишь представителей старшего и то, преимущественно, пожилого поколения, для которого события прошлого являлись частью их личного опыта, и представителей гуманитарной интеллигенции, по роду профессии занимавшейся изучением этих событий. Средние же и младшие поколения, в особенности молодежь, воспринимали межэтнический негатив преимущественно как историю, как прошлое, к тому же имевшее место в досоветский период грузино-осетинских связей (война 1920 года), и который, по их мнению, не должен был детерминировать нынешнее их состояние, когда «осетины смогли простить и забыть этот жуткий период своей истории».1 Преобладание в югоосетинском общественном сознании по отношению к Грузии и грузинам позитивного начала способствовало тому обстоятельству, что общий настрой югоосетинского общественного мнения в тот период суммировался в целом в виде положительного и даже в определенной степени благосклонного изначально отношения к Грузии и даже грузинской независимости. Именно подобный настрой югоосетинского общественного сознания обусловил и преобладание в нем настроений ожидания.

Кочиев Л.Н., Дзайнукова М.И. К вопросу о межнациональных конфликтах в Грузии // Вопросы политологии, истории и социологии: Сб. научн. трудов. – Владикавказ, 2000. – Вып. 3. – С. 69.

Эти настроения фокусировались на допущении теоретической возможности благоприятного для обоих этносов разрешения возможных межэтнических противоречий в условиях «интегрированного грузино-осетинского мира».1 Частью этих ожиданий явилось, несомненно, представление о том, что основные элементы югоосетинской идентичности могут найти понимание, а может быть, и поддержку со стороны независимой Грузии, стремившейся к тому же, широко декларировать свою приверженность демократическим ценностям Запада. И это давало определенную надежду и шансы на отказ от конфликтных представлений, имевших место в прошлом. В силу вышеуказанных причин в Южной Осетии объективно стала складываться ситуация, в которой формирование осетинских этнических позиций, в конечном счете, стало зависеть от того, какие из указанных двух настроений в югоосетинском обществе будут оправданы: опасения или же ожидания и в какой мере. Выбор направления развития ситуации оставался за грузинской стороной, от позиций которой как от титульного и значительно превосходившего по численности (164 тысяч осетин и 3 млн. 787 тысяч грузин в ГССР по переписи 1989 года) этноса,2 стало зависеть пойдет ли дальнейшая эволюция межэтнических отношений по пути сохранения и развития имевшегося согласия, или же произойдет возврат к прежнему негативному опыту конфронтации и конфликта. Конец 1980-х, и в особенности 1988-й и 1989-е годы, были отмечены резкой переменой в общественных югоосетинских настроениях. Эта ситуация характеризовалась неоправдавшимися ожиданиями и подтвердившимися опасениями. Грузинская позиция по «осетинскому вопросу» способствовала широкому распространению в Южной Осетии представлений о том, что о какомлибо признании Южной Осетии и политических прав южных осетин со стороны Грузии не может быть и речи. Более того, позиция Грузии была воспринята Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг нее // Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №2. – С. 103. 2 См.: Жоржолиани Георгий. Защита прав национальных (этнических) меньшинств. АН Грузии. Центр по исследованию межнациональных отношений. – Тбилиси, 1999. – С. 96.

в Южной Осетии как проявление крайнего шовинизма и даже фашизма. Она подтвердила наихудшие опасения и повергла югоосетинское общество в состояние настоящего шока, явившись для Южной Осетии наглядным свидетельством реальных устремлений грузинской стороны, и за считанные месяцы практически полностью покончила с идиллией грузино-осетинского согласия.1 Подобная ситуация привела к серьезным и резким сдвигам в общественном сознании Южной Осетии, выразившимся в коренной переориентации ценностей в сфере межэтнической коммуникации, принявшей массовый характер. При этом этническое осетинское сознание почти автоматически реанимировало негативный опыт войны 1920 года, имевшей тяжелейшие для южных осетин последствия, по которому с текущими событиями стали проводиться прямые аналогии.2 Вследствие подобного восприятия в Южной Осетии стало формироваться устойчивое представление о том, что суть современного грузинского отношения к Южной Осетии по сравнению с 1920 годом, т.е. за семидесятилетний период советской власти, практически не изменилась. По осетинскому мнению в случае вхождения в состав независимой Грузии, это грозит опять довольно серьезными последствиями для Южной Осетии, включая и войну. Зловещие с осетинской точки зрения симптомы этой войны появились на территории Южной Осетии 26 мая 1989 года в день образования Грузинской Демократической республики в виде государственного флага этой республики – малинового триколора, под знаменем которого осуществлялось уничтожение Южной Осетии и геноцид осетинского этноса в 1920 году. Вследствие этого, общественные настроения в Южной Осетии стали приобретать отчетливо выраженный антигрузинский характер, и в лице грузинского этноса стал формироваться «образ врага». По мнению исследователей «страх оказаться в подчинении может быть сильнее любых материальных расчетов, и как реакция на него возникает стрем См.: Кочиев Л.Н., Дзайнукова М.И. К вопросу о межнациональных конфликтах в Грузии // Вопросы политологии, истории и социологии: Сб. научн. трудов. – Владикавказ, 2000. – Вып. 3. – С. 66. 2 См.: Южная Осетия 1988-1992 (хроника событий грузинской агрессии). – Цхинвал, 1996. – С. 6-8.

ление к оформлению определенных символов своей групповой легитимности и защищенности».1 Поэтому в общественном сознании Южной Осетии стали утверждаться и доминировать настроения необходимости своевременного и надежного обеспечения безопасности и защиты автономии и этноса в свете предстоящей грузинской угрозы, поскольку грузинские позиции ставили южных осетин перед проблемой выживания как этноса.2 Это означало, по сути, осознание необходимости самостоятельного решения в одностороннем порядке проблемы сохранения и легитимации своей этнонациональной идентичности. Проблема самоопределения резко актуализировалась вследствие антиосетинского характера грузинских позиций и массовой депривации ожиданий в югоосетинском обществе. При этом радикальная и бескомпромиссная постановка этой проблемы в Южной Осетии была обусловлена самой спецификой сложившейся ситуации, когда Южная Осетия в силу сложившихся обстоятельств оказалась перед довольно жесткой дилеммой: остаться в составе обретающей независимость Грузии или же разорвать с ней и попытаться воссоединиться с Северной Осетией и Россией. Следует при этом иметь в виду, что в Южной Осетии в тот период, несмотря на удрученность ситуации, не было сил, всерьез рассматривающих или тем более ставящих на практическую плоскость достижение национальной независимости в том или ином варианте и построение собственного независимого государства. По мнению Г.И.Мирского, «никакого серьезного движения, ставившего перед собой цель создать осетинское государство в Южной Осетии, не существовало».3 С одной стороны, позиции Грузии по осетинскому вопросу убедили югоосетинское общество в том, что оставаться в составе рвущейся к независимости Грузии с осетинской точки зрения становилось невозможно и опасно, поскольку события вполне могли развиться по образцу 1920-го года.

Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. – С. 223. 2 См.: Южная Осетия 1988-1992 (хроника событий грузинской агрессии). – Цхинвал, 1996. – С. 6-8. 3 Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17.

С другой стороны, такие грузинские позиции привели Южную Осетию к необходимости поиска такой альтернативы вхождению в Грузию, которая бы могла обеспечить сохранение для Южной Осетии существующего статус-кво. Решение проблемы югоосетинского самоопределения осознавалось в тот период преимущественно на путях поиска наиболее разумной альтернативы, которая в виду общей ориентации на Россию инстинктивно представлялась в виде сближения и последующей интеграции с Северной Осетией, входящей в состав Российской Федерации. По мнению А. Зверева «ответом южных осетин на грузинские требования было либо попытаться добиться федеративного статуса внутри Грузии, либо, если это окажется невозможным, стремиться к воссоединению с Северной Осетией, входящей в состав России».1 Помимо этого, в пользу такого решения Южную Осетию подталкивала и проблема разделенности осетинского этноса, когда в начале 1920-х годов Северная Осетия была включена в состав Российской Федерации, а Южная - в состав Грузинской ССР. Хотя острота проблемы в определенной мере сглаживалась нахождением обеих Осетий в едином политико-правовом пространстве Советского Союза, разделение этноса актуализировало проблему отношений Юга и Севера, поскольку разделенность создавала определенные препятствия свободному развитию этнической культуры на единой основе. Так, например, в 1930 – 1950-х гг. Северная Осетия была переведена с латинской графики письма на русскую, а Южная - на грузинскую, а затем и грузинский язык образования и делопроизводства. В дополнение к этому ситуация кризиса и распада СССР создавала в общественных настроениях определенные иллюзии разрешения этой проблемы. Поэтому в Южной Осетии стали созревать определенные общественные настроения в пользу такой альтернативы, формулировавшие вопросы о возможности воссоединения с Северной Осетией.2 Однако, реализация такого варианта самоопределения являлась в действительности не таким уж простым делом. Воссоединение с Северной Осетией при Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 44. 2 См.: Интервью с лидером Народного Фронта Южной Осетии А.Чочиевым // Ир. – 1990. – №4-5.

ее практическом исполнении автоматически превращалось в присоединение к Российской Федерации, нереальность и трудность которого хорошо осознавались в Южной Осетии. Это понимание исходило из отсутствия какого-либо подобного прецедента в прошлом. В Южной Осетии прекрасно было известно о том, что неоднократные попытки народа и руководства Абхазии в 1976, 1978, 1989 гг. выделиться из состава Грузинской ССР и войти в состав Российской Федерации всегда оканчивались безрезультатно. Сам факт отторжения территории от одной союзной республики и присоединения ее к другой не встречал никакой поддержки в Москве, поскольку создавал опасность передела границ и возникновения очагов этнокризисов и конфликтов почти по всей территории СССР, изобилующей подобными претензиями. Тому наглядным свидетельством становилась ситуация вокруг Нагорного Карабаха, где к тому времени уже второй год, с 1988 г., фактически шла война между азербайджанцами и армянами, пытавшимися присоединить Нагорный Карабах к Армении, что вызывало жесткое противодействие союзного центра. Воссоединение с Северной Осетией создавало и другую, не менее острую проблему – проблему разрыва с Грузией и выхода из ее состава. Эта проблема также легко могла вылиться в вооруженный конфликт, к которому Южная Осетия ни морально, ни материально - в плане военных сил и финансирования – в отличие от Карабаха, пользующего всесторонней поддержкой Республики Армения, не была готова. К тому же неудачный опыт войны 1920 года с Грузией не оставлял совершенно никаких иллюзий насчет ее исхода. Поэтому, чаша весов в общественном сознании в Южной Осетии стала склоняться к пониманию того, что воссоединение с Северной Осетией и присоединение к России, хотя и весьма и желанная, но достаточно труднодостижимая, нереальная и посему опасная цель, т.к. грозила вероятностью превращения ситуации во второй Карабах. С другой стороны оставаться в составе Грузии, отчетливо декларировавшей свои антиосетинские позиции, становилось также не менее опасно.

Разрешение этой жесткой дилеммы осознавалось в Южной Осетии как практически безвыходная ситуация, автоматически ставившая югоосетинское общество в состояние крайней неопределенности и замешательства, дестабилизировавшая общественно-политическую ситуацию и радикализировавшая общественное сознание. Решение проблемы югоосетинского самоопределения сформулировалось, в конечном счете, в пользу разрыва с Грузией и воссоединения с Северной Осетией. Такое решение в югоосетинском обществе было обусловлено преимущественно выбором «меньшего зла». Одним из элементов этого выбора стало убеждение том, что Южная Осетия должна пойти на разрыв с Грузией, и как можно быстрее, в предельно короткие сроки, предвосхитив тем самым уже обозначившийся выход Грузии из СССР. Эта установка обосновывалась в общественном сознании на представлениях о том, что в случае грузино-осетинского столкновения эта акция сохранит для Южной Осетии возможность апеллировать к помощи традиционных союзников на севере или же к мировому сообществу. В противном случае, по мнению осетинской стороны, она будет лишена этой возможности, поскольку ее проблема превратится во внутреннее дело независимого грузинского государства. Поэтому «идея отделения от Грузии, которая вначале была воспринята лишь частью осетинской общины в Грузии, получила массовую поддержку и стала рассматриваться практически всем осетинским населением Грузии как условие выживания нации».1 Таким образом, полное отрицание грузинской стороной югоосетинской легитимности подталкивало, а порой и заставляло Южную Осетию в целях самосохранения идти на полный разрыв всех отношений с Грузией и искать защиты и покровительства у традиционных союзников и в первую очередь у России. При более терпимом и благоприятном отношении грузинской стороны к осе Никитин А.И., Хлестов О.Н., Федоров Ю.Е., Демуренко А.В. Миротворческие операции в СНГ: международно-правовые, политические, организационные аспекты. – М., 1998. – С. 37.

тинской проблеме Южная Осетия не могла рисковать разрывом и осложнением двусторонних отношений. По мнению отечественных исследователей, «в Южной Осетии не было серьезного националистического движения, стремящегося объединить эту часть Грузии с Северной Осетией, входящей в Российскую Федерацию. В данном случае вина ложится, прежде всего, на Гамсахурдиа с его шовинистической политикой, нацеленной на ликвидацию автономий внутри Грузии. Как реакция на это (выделено мной – И.С.) стал молниеносно расти южноосетинский «матрешкин национализм», и был поставлен вопрос об объединении двух Осетий (впрочем, эта идея не слишком популярна ни в одной из них)».1 В целом формирование и последующее столкновение грузинских и осетинских этнических позиций в условиях развала советской национальногосударственной системы имело результатом ожесточенную идеологическую борьбу, основными участниками которой с обеих сторон выступила этническая интеллигенция. Идейное противоборство развернулось преимущественно в средствах массовой информации, «сыгравших существенную роль в разжигании грузиноосетинского конфликта».2 Оно было инициировано грузинскими СМИ, начавшими раскручивать «осетинский вопрос» со второй половины 1988 года. Вследствие ответного подключения осетинских СМИ идейное противостояние приобрело завершенные формы и сосредоточилось на обсуждении весьма широкого круга вопросов межэтнических отношений. На повестку дня были выдвинуты политические, исторические, культурные, языковые, географические и другие проблемы. Поскольку грузинские СМИ значительно превосходили осетинские по своему тиражу и включали еще и телевидение, отсутствовавшее в Южной Осетии, то грузино-осетинское идейное противостояние приобрело отчетливо выраженный асимметричный характер, вылившийся на практике в Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 2 Дзебисашвили Кахабер. Масс-медиа и конфликты на Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – №6. – http://www.ca-c.org форму односторонних нападок с грузинской стороны и столь же односторонних ответов с осетинской. К примеру, эффект разорвавшейся бомбы вызвала в Южной Осетии статья профессора Тариэла Кванчилашвили «Что нас ждет потом?», опубликованная 30 сентября 1988 года в одной из наиболее авторитетных республиканских газет «Литературули Сакартвело», в которой автор недвусмысленно призвал к искусственному ограничению рождаемости у нацменьшинств.1 В статье автор подверг резкой критике принципы интернационализма в межнациональных отношениях с позиций явного этноцентризма и шовинизма, выдвинув в частности тезис о том, что именно интернационализм наносит масштабный урон грузинской нации. Подобная трактовка интернационализма, примененная автором к проблеме нацменьшинств в Грузии, привела его к совершенно безапелляционным выводам о «необходимости искусственного по примеру Китая ограничения деторождаемости у национальных меньшинств, создающих опасность перерождения грузинской нации». При этом автор статьи указывал на совершенную недопустимость «широкого расселения осетин не только на территории Шида Картли (Южная Осетия – И.С.), но и по всей Грузии недопустимо быстрыми темпами», не забыв при этом подчеркнуть и все обстоятельства «появления на территории Грузии осетин, переселившихся к нам с Северного Кавказа, т.к. там были гонимы».2 Это была одна из первых публичных постановок т.н. «осетинского вопроса», осуществленная грузинской стороной в демографическом разрезе, и получившая довольно шумный резонанс в Южной Осетии. В качестве ответной меры на статью Кванчилашвили, воспринятой в Южной Осетии как проявление открытого фашизма и расизма, в югоосетинских СМИ была опубликована статья известного осетинского профессора Нафи Джусойти «Что такое подлинный интернационализм?», выдержанная в традиционном советском духе «дружбы народов» и призывавшая к проявлению толерантности в межэтнических отношениях. В ней автор попытался определить 1 См.: Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. Там же.

разницу между реальным, подлинным интернационализмом, как необходимым условием согласованного взаимодействия этносов, и ложно понятым интернационализмом, призвав оба народа жить в мире и согласии.1 Такая межэтническая полемика в СМИ способствовала усиленному раскручиванию конфликтной спирали в межэтнических грузино-осетинских отношениях и «не вела никуда, кроме как к обострению ситуации в Грузии».2 Вышеприведенный анализ столкновения этнических позиций сторон доказывает наличие начального (первого) этапа в развертывании грузиноосетинского конфликта, когда «образуется «воронка» противостояния в результате предъявленных (односторонних или взаимных) претензий, призывов радикально изменить существующее положение». 3 На практике подобная «воронка» противостояния свидетельствовала о возникновении в грузино-осетинских отношениях кризиса, «когда две или более политические силы осознают, что преследуют несовместимые цели»,4 или вызревании конфликтной ситуации. Основная суть этой ситуации, по мнению В.И. Сперанского, «это, по сути, социальная напряженность – психологическое состояние значительных социальных групп, т.е. групповые эмоции, возникающие из-за групповой неудовлетворенности».5 Поэтому основными признаками этой ситуации стали дестабилизация общего состояния грузино-осетинских отношений, рост межэтнической напряженности и отчуждения друг от друга, небывалый всплеск массовых эмоций и как следствие всего этого - активная вовлеченность самых широких слоев населения в этнополитический процесс. По мнению А.В.Дмитриева «конфликтная ситуация свидетельствует о протекании в обществе социальнодезорганизационных процессов, о кратковременной или длительной, более или См.: Джусойти Н.Г. Что такое подлинный интернационализм? // Советская Осетия. – 1988. – 25 окт. Дзебисашвили Кахабер. Масс-медиа и конфликты на Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – №6. – http://www.ca-c.org 3 Михайлов В.А. Принцип «воронки», или механизм развертывания межэтнического конфликта // Социс. – 1993. – №5. – С. 57. 4 Нэх В. Ф. Политический конфликт, технология инициирования, регулирования, разрешения // Вестник МГУ. Политические науки. – 1995. – №5. – С. 50. 5 Сперанский В.И. Конфликтная ситуация и Инцидент // Социс. – 1995. – №5. – С. 132.

менее глубокой, иногда необратимой дезинтеграции важнейших общественных структур, обеспечивающих стабильность данного общества или общности».1 Таким образом, анализ столкновения грузинских и осетинских этнических позиций свидетельствует о том, что грузино-осетинские отношения в конце 1980-х гг. оказались в состоянии конфликтной ситуации, когда стороны приходят к осознанию несовместимости своих интересов и конечных целей.

Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С.74.

1.3. Две парадигмы национализма как идейная основа эскалации грузиноосетинского конфликта Анализ причин столкновения грузинских и осетинских этнических позиций, приведшего к возникновению конфликтной ситуации, следует рассматривать как актуальную теоретическую и практическую проблему, учитывая то обстоятельство, что идейное противостояние, проявившееся в результате этого столкновения, фактически привело к разведению сторон по разные стороны баррикад уже летом 1989 года и сыграло роль своеобразного идеологического фона, на котором стало разворачиваться все последующее грузино-осетинское противостояние, включая вооруженный конфликт 1991-1992 гг. и даже постконфликтное взаимодействие. Поэтому выявление причин этого «конфликта идей, характерной чертой которого является выдвижение тех или иных притязаний»,1 имеет определяющее значение в плане дальнейшего анализа грузиноосетинского конфликта и определения его идейных предпосылок. Этническая конфликтология рассматривает идеологию национализма в качестве одного из важнейших источников этнических конфликтов. Согласно точке зрения одного из ведущих отечественных конфликтологов Е.И. Степанова, «национализм вносит в межнациональные отношения такой элемент противостояния и конфронтации, который не только порождает межнациональные конфликты, но и создает опасность острых национальных кризисов и катастроф. Именно поэтому он представляет для этноконфликтологических исследований первостепенный интерес в качестве предмета анализа, концептуализации, прогнозирования и практического регулирования».2 Такая роль национализма в этнических конфликтах обусловлена, на наш взгляд, некоторыми его специфическими характеристиками.

Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. – С. 224. 2 Степанов Е.И. Региональные межнациональные конфликты: подходы к анализу и регулированию // Социальный конфликт. – 2000. – №1. – С. 22.

Во-первых, в социально-психологическом плане – это амбивалентность самой национальной идеи, содержащей как позитивную сторону - рост национального самосознания, обретение национальной идентичности, возрождение самобытности и т.д., так и негативную – усиление межнационального противостояния, взаимоотторжение, самоизоляция, стимулирование межнациональной розни и т. д. При этом обе эти стороны национальной идеи имеют не случайный, конъюнктурный, а в значительной степени закономерный характер, обусловленный «самой диалектикой самоидентификации, предполагающей фиксирование различий, а не сходства, акцентирование собственных позитивных самохарактеристик за счет умаления чужих и закрепляющий таким образом тенденцию, ведущую не к сближению, а к отчуждению».1 В силу подобной специфики национализма отношения между этносами могут принимать такой характер, когда «запросы одного этноса по воспроизводству и укреплению своих культурных традиций и ценностей принимают форму экспансии, настойчивого навязывания их другому этносу, воспринимаясь, поэтому последним как ущемление его собственных этнокультурных устремлений, требующих в этой связи защиты».2 Отсюда «национализм следует понимать с точки зрения конфликтологии, как особую концепцию видения мира, когда различные этносы представляются соперниками в борьбе за выживание, за достижение преимущественного положения за различные блага, т.е. акцентируется фактор вражды по отношению к другим нациям».3 Именно поэтому «если национальная идея бытует в качестве актуальной в полиэтничном обществе, она непременно проявляет себя межнациональной конфликтностью».4 Во-вторых - это важнейшая характеристика национализма как «политической доктрины»,5 выражающей и обосновывающей основные направления и принципы национально-государственного строительства. Будучи представленКандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. – №6. – С.12. Степанов Е.И. Региональные межнациональные конфликты: подходы к анализу и регулированию // Социальный конфликт. – 2000. – №1. – С. 21. 3 Там же. – С. 21. 4 Кандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. – №6. – С. 11. 5 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 55.

2 ной двумя основными концепциями нациестроительства – гражданской и этнической, отражающими объективное существование «двух типов наций как социального феномена – нации-согражданства и этнонации»,1 национализм в полиэтничном обществе несет в себе значительный конфликтный потенциал. И вот почему. Гражданская концепция национально-государственного строительства направлена на формирование нации на основе единой гражданской культуры. При этом используются не исторические, а существующие современные юридические и социально-политические реалии. Универсальным критерием, определяющим формирование гражданской нации, является использование «права почвы», согласно которому участие в консолидационном процессе принимают все граждане и группы, объединенные общностью территории и политической культуры (универсализм). Однако, «в основе формирования наций-государств также лежит определенный этнический компонент».2 С другой стороны, универсализм гражданской концепции предполагает ассимиляцию для того, «чтобы новая общность оказалась эмоционально значимой для всех своих членов».3 При этом, как пишет В.В.Коротеева, «путь ассимиляции более эффективен, чем построения абсолютно новой символической системы, включающей культурный багаж нескольких объединяемых групп, но в таком случае не исключено сопротивление меньшинств (выделено мной – И.С.), не желающих расстаться со своим культурным своеобразием. Поэтому следует высказать пессимизм по поводу возможностей политической (гражданской) нации в современных условиях».4 Этнонациональная же концепция нациестроительства формируется путем выделения этнических корней и подчеркивания на этой основе общности происхождения этнонациональной группы. Это предопределяет в этническом соз 1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 48-51. Там же. – С. 48. 3 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52. 4 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52.

нании использование истории и естественного права при формировании этнонациональных задач. Наиболее мощным этническим аргументом в этом плане является использование в этнической концепции нации т.н. «права крови», формирующего и выражающего единый этнический критерий этнонациональной консолидации. Согласно ему в консолидационных процессах этнической группы могут принимать участие лишь индивиды и группы, объединенные на основе единокровного происхождения и связанные друг с другом едиными этническими корнями (дифференциализм). Согласно Э.Смиту «этническая концепция нации стремится заменить обычаями и диалектами юридические коды и институты, которые образуют основу гражданской нации. Даже общая культура и «гражданская религия» (патриотизм) гражданской нации имеет свой эквивалент в этнической концепции – своего рода мессианский нативизм, вера в искупительные качества и уникальность этнической нации. В этнической концепции нации «история» становится двойником «культуры» в гражданской концепции».1 В силу большей роли этничности в процессах национальногосударственной консолидации этническая концепция национализма по сравнению с гражданской содержит более значительный конфликтный потенциал. По мнению В.А.Авксентьева, «нельзя не согласиться с тем, что этнонации содержат в себе определенный конфликтный потенциал: соединение этничности и государственности в полиэтничных государствах чревато многими проблемами, начиная от этнического распределения власти и до сепаратизма с его тяжелейшими последствиями».2 Отсюда можно заключить, что «основой межнационального конфликта выступает национализм, выдвигающий этноцентризм в качестве основной мотивации в межэтнических отношениях. И везде, где он выступает ведущим мотивом конфликтного поведения, мы имеем дело с межнациональным конфликтом в собственном смысле». 1 Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 137-138. 2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 50. 3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. – С. 72.

Анализ столкновения грузинских и осетинских этнических позиций и развернувшейся идеологической борьбы между двумя этносами, проведенный в предыдущих параграфах, позволяет высказать предположение о том, что грузино-осетинские межэтнические отношения подверглись мощному воздействию и влиянию идеологии национализма, возродившейся в Грузии в конце 1980-х гг. Национальная идея актуализировалась в Грузии вследствие распада СССР и обретения независимости, при этом идея политической независимости стала стержневой доминантой грузинского массового общественного сознания. Независимость стала рассматриваться при этом как панацея, как решение всех экономических, политических и других проблем национального развития и осознаваться как настоятельная этническая потребность. По мнению грузинских исследователей «В Грузии восстановление утерянной в 1801 и в 1921 гг. государственности стало заветной мечтой сперва элитарной части населения, а позже – всей нации. И в XIX веке, и в советское время грузинская интеллигенция воспитывала народ именно в таком практическом духе. Достижение политической независимости Грузии стало чуть ли не самоцелью для подавляющей части нации и никакие экономические и военно-стратегические контраргументы не принимались в расчет. Таков был характер грузинского общественного сознания».1 Обретение политической независимости, безусловно, стимулировало процессы национально-государственной консолидации в грузинском обществе. Особенностью этих процессов в Грузии стало их протекание в русле этнической концепции национально-государственного строительства, направленной на формирование этнической нации и государства. Этническая концепция нации, таким образом, становилась важнейшей характеристикой возрождавшегося грузинского национализма как теории и практики нациестроительства, предопределившей в конечном счете формирование в Грузии этнонации. По мнению грузинских ученых «грузинский национализм предпочитает дифференциа 1 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8.- С. 6.

лизм, т.е. «право крови», как в Германии, а не «право почвы», т. е. в грузинском обществе преобладает не общегражданское сознание, а этническое».1 Среди важнейших признаков грузинского национализма, позволяющих идентифицировать его как этнонационализм, - это апелляция к естественному праву, включая и «право крови». Так, базовая формула грузинского национального проекта декларирует: «Мы ничего не хотим сверх того, что нам принадлежит по праву (выделено мной – И.С.), но то, что наше, мы не отдадим»,2 а право крови служит доказательством этнических прав на территорию. «Земля Шида Картли, где каждая пядь земли окрашена кровью предков, исконно грузинская земля…», - писал в 1988 году уже упоминаемый нами профессор Т.Кванчилашвили.3 «Выбор» этнической концепции национально-государственного строительства был осуществлен в грузинском обществе в силу ряда современных и исторических предпосылок. Так в процессе формирования в Грузии этнической концепции решающую роль сыграло нациестроительство в бывшем СССР, осуществлённое именно на этнической концепции нации. Поскольку попытки преодоления этих представлений в Советском Союзе не достигли конечной цели и не привели к формированию единой гражданской нации, то после распада CCCР «этнокультурное представление, преобладавшее в Советском Союзе, было унаследовано всеми сменившими его государствами».4 Более того, этнокультурный опыт советского федерализма нашел в Грузии благоприятную почву, соединившись с историческими традициями грузинского национализма. В этом плане национальная грузинская идея уходила корнями в средневековье. Тогда этническая концепция определяла Грузию как «те земли, где церковная служба и все молитвы произносятся на грузинском языке»,5 придавая лингвистической основе религиозную форму. Патриарх грузинского лиНодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 25. 2 Там же. – С. 26. 3 Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. 4 Коротеева В.В. Роджерс Брубейкер: Национализм как «политическое поле» // Политическая наука. 1999-1. Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52. 5 Gachechiladze R. The new Georgia: Space, Society, Politics. – Texas, 1995. – Р. 19-20.

берального национализма XIX века И. Чавчавадзе слегка видоизменил эту формулу, поставив религию на последнее место, но сохранив основу: «язык, отечество, вера». Однако основные составляющие грузинского национализма окончательно оформились в 1918-1921 гг. в период политической независимости Грузии, а «национально-освободительное движение периода перестройки восстановило эту парадигму почти без изменений».1 Возрождение этнонациональной концепции нациестроительства в Грузии в конце 1980-х гг., сопровождалось на практике значительной конфликтностью в сфере межэтнических отношений. В отношении осетинской проблемы конфликтогенность этнонационализма наиболее отчетливо проявилась в двух аспектах: в определении позиций их аргументации. Позиции по «осетинскому вопросу» формировались в процессе специфической трактовки двух ключевых проблем: осетинской автономии и проблемы осетинского этноса. Актуализация обеих этих проблем носила вполне объективный характер в свете развернувшихся в Грузии национальноконсолидационных процессов и была обусловлена необходимостью их интеграции и определением их роли в этом процессе. Однако проблемность ситуации проистекала не столько от необходимости интеграции автономий и этнических меньшинств в целом в строящееся грузинское государство, сколько от того варианта решения этой проблемы, который был сформулирован этнонационализмом. Согласно этнотерриториальной, или же политической, парадигме этнонационализма осетинская автономия, как и две другие автономии в Грузии – Абхазская и Аджарская – не имела права на существование и должна была быть упразднена независимо от любых политико-правовых обстоятельств, поскольку «в независимой и суверенной Грузии не должно быть никаких автономных этпо «осетинскому вопросу» и в особенности Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 23.

нических образований».1 Подобная категоричность, безусловно, провоцировала конфронтацию с автономиями, поскольку совершенно не учитывались сложившиеся на тот момент в регионе социально-политические реалии, а также коллективные права образующих эти автономии этнических групп. Особенное недовольство автономий эти позиции вызывали в условиях широко развернувшегося в тот период «парада суверенитетов», когда этнотерриториальные образования в СССР в одностороннем порядке декларировали повышение своих политических статусов. На этом фоне из всех республик СССР Грузия оказалась единственной, открыто и официально высказавшей свое стремление ликвидировать автономии.2 В дополнение к этому такие грузинские позиции вступали в явное противоречие и с международной практикой, когда «девятая часть мира имеет федеративное устройство и в двадцати одной федерации на планете проживает одна треть населения земного шара».3 Подобная жесткость в отношении проблемы автономий, на первый взгляд казалась совершенно иррациональной, поскольку провоцировала сопротивление меньшинств и этнические кризисы в республике, усложняя, таким образом, борьбу самого грузинского этноса за независимость. Однако, с точки зрения базовых принципов национально-государственного строительства такие позиции имели вполне рациональное объяснение. В этом плане этнотерриториальная парадигма грузинского национализма базировалась на полном отказе от федералистской структуры Грузинской ССР, демонтаже его национальногосударственного устройства и стремлении создать унитарное государство с централизованным управлением, наделив при этом всеми властными функциями управления титульный этнос, при этом этнические меньшинства лишались возможности самоуправления на собственных территориях. Формирование таких подходов в грузинском обществе в значительной степени было обусловлено актуализацией проблемы территории и границ в проАнчабадзе Ю.Д. Грузия-Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С.109. 2 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 29. 3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. – С.231.

цессе грузинского нациестроительства. Согласно А.Смиту «этническая нация сначала должна очертить свои границы, и, если они не совпадают с областью расселения, то этническая нация начинает отрицать статус-кво».1 Поэтому проблема территории и границ интерпретируется в Грузии в чисто этнических категориях – этнический контроль над территорией и определение этнических границ воссоздаваемого государства: «В Грузии нет негрузинской земли».2 Согласно этнотерриториальной парадигме грузинского этнонационализма границы воссоздаваемого государства должны быть очерчены по максимальнопредельной траектории, поэтому этнические границы этого государства должны быть совмещены с существующими административными границами ГССР. Поэтому «этническое грузинское сознание более или менее точно очерчено границами Советской Грузии»,- пишет Гиа Нодиа.3 Этнический контроль над территорией со своей стороны объективно невозможен без полного политического контроля, в связи с чем в качестве важнейшей предпосылки его осуществления рассматривается унитарное построение государства. Поэтому существование в Грузии автономий вступало в противоречие с принципами формирования грузинского государства и в первую очередь основами его национально-государственного устройства. Следовательно, отрицание легитимности автономий проистекало от принципиальной невозможности их существования в составе новой Грузии вообще. В этом плане осетинская автономия как таковая ставила под серьезное сомнение возможность установления полного грузинского контроля над территорией Южной Осетии, а значит и этнических границ воссоздаваемого грузинского государства. Поэтому существование этой автономии вступало в слишком очевидное противоречие с грузинскими этническими целями. Проблема осетинского этноса интерпретировалась в рамках другой, этнокультурной парадигмы этнонационализма, согласно которой только грузинский Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 140. Анчабадзе Ю.Д. Грузия-Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 110. 3 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 25.

2 этнос имел полное право на участие в национально-государственной консолидации, а осетинский этнос и все другие этнические меньшинства в Грузии из этого процесса исключались. По свидетельству достаточно авторитетного и уважаемого в Грузии академика Д.Л. Мусхелишвили «создание единой национальной государственности является творчеством одного народа».1 Проблема объективно заключалась в том, что этнические меньшинства не допускались к грузинскому нациестроительству, несмотря на их интегрированность в грузинское общество. И в этом плане создавалась парадоксальная ситуация в Грузии: даже в случае согласия осетин жить на «грузинской земле» и по грузинским законам у них здесь не могло быть родины. Их родина, определяемая в этническом грузинском сознании как «историческая», находилась на Северном Кавказе, и осетины в любом случае оставались в Грузии «чужаками». Согласно официально декларируемым идеям национального движения Грузии того периода осетин следовало изгонять из Грузии: «Некоторые осетины переделали свои фамилии на грузинские и себя считают грузинами, многие уже не владеют осетинским языком, но не верьте им. Выгоняйте их голодными и раздетыми. Они к нам ничего не привезли и ничего не заберут».2 Подобное отношение к этническим меньшинствам фактически оставляло за бортом грузинского нациестроительства до 1/3 населения Грузинской ССР и «приводило к вынужденной эмиграции большого количества представителей негрузинских этносов».3 За сравнительно короткий промежуток времени (не более года) титульный этнос умудрился испортить отношения практически со всеми этническими меньшинствами по всей территории ГССР, вызвав их повсеместное недовольство. По мнению исследователей «курс на создание по эт Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «Малая империя?!» // Грузия – Малая империя?! Библиотека Общества Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 18. 2 Выступление Гамсахурдиа на митинге в г. Гори 28.11.1989 // Личный архив А.Г.Маргиева: Сборник документов и материалов. – Т. 1. – С.15. 3 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного общества. – Тбилиси, 2000. – С. 31.

ническому принципу «единой грузинской нации» усугубило межнациональные проблемы в Грузии в целом».1 Феномен подобного отторжения этнических меньшинств титульным этносом объяснялся в действительности т.н. «принципом исключения», на котором базировалась этнокультурная парадигма этнонационализма. Принцип исключения, или же эксклюзивный принцип нациестроительства, опирался при этом на «право крови» и общность происхождения и был направлен на формирование чисто этнокультурных исключающих представлений о нации и государстве, т.е. дифференциализм. Внешним проявлением и лейтмотивом формировавшейся в грузинском обществе этнокультурной парадигмы стал лозунг и массовый призыв национального движения Грузии «Грузия для грузин!». Подобного рода лозунги объективно были направлены против всех негрузинских этносов и, безусловно, содержали в себе достаточно высокую конфликтогенность. По мнению исследователей «консолидация грузинской этнической группы в единый этнонациональный организм на базе лозунгов «Грузия для грузин», «Уезжай домой, Ваня», «Вы - гости на этой земле» и призывы к негрузинским этносам не вмешиваться в общественно-политический процесс в стране привела к неустойчивому развитию общества и к внутренней конфронтации, развалу экономики, массовому насилию и агрессивности».2 Принцип исключения был призван подчеркнуть роль только своего этноса в процессе нациестроительства. Исключение других приводило к возведению своих в ранг исключительности, что способствовало формированию грузинского этноцентризма, призванного обосновать особую роль собственной нации, когда «идея национального превосходства над малыми народами после событий в Абхазии весной-летом 1989 года еще более укрепилась в умах грузинской интеллигенции, части правящей элиты и значительного количества простых гру Малышева Д.Б. Россия и государства Закавказья в поисках устойчивой стабильности // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru 2 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного общества. – Тбилиси, 2000. – С. 31.

зин».1 Такие процессы привели неизбежно к формированию ситуации, когда по мнению отечественных исследователей «порождаются крайне неблагоприятные синдромы – либо национальной уязвленности, либо былого величия и мнимого превосходства, своего рода трайбализм – приоритет этнических ценностей и интересов над общечеловеческими. На этом фоне откровенно пропагандируется этноцентризм, несовместимый с демократией и принципами гражданского общества».2 Подобные процессы привели в Грузии к тому, что по свидетельству Р.Сюни, «национализм со всеми своими прошлыми движениями достиг своих пределов в Грузии, а этнонационализм исключительного типа явно опасен, даже саморазрушителен, что продемонстрировал эпизод с Гамсахурдиа».3 Наибольшую конфликтность, однако, в грузино-осетинских отношениях вызывала аргументация этнонационализмом своих идейных установок. Она апеллировала к односторонним этническим интересам грузинского этноса и совершенно не оставляла шансов для согласия и примирения. Центральное место в этой аргументации занимала История, призванная обосновать правомерность грузинских позиций и требований. Проблема в этом плане проистекала из попыток исторических интерпретаций современных юридических и политических реалий, а «поскольку прошлое не может быть отрегулировано»4 и объективность исторических выкладок всегда относительна в кризисные периоды, то такая аргументация далеко не способствовала разрешению возникших проблем и противоречий. Более того, зачастую противореча элементарному здравому смыслу, она привносила в межэтнические отношения дополнительный заряд групповых эмоций, так как «вновь привлекая внимание к истории, этнонационализм также возвращает ис Жидков С. Бросок малой империи. – Майкоп, 1996. – С. 70. Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосознание (проблемы современной историографии Северного Кавказа). – Владикавказ, 2000. – С. 102. 3 Сюни Р. Г. Живя с другими: конфликт и сотрудничество между кавказскими народами // Кавказские Региональные Исследования. – 1997. – Вып.1. – Т. 2. – С. 9. 4 Янс, М. Т. Теория и опыт регулирования этнонациональных конфликтов: их применимость к грузино-абхазскому конфликту // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 201.

торические обиды и травмы на авансцену политики и конфликта».1 Поэтому, по мнению отечественных исследователей «современная параистория, реализующая идеи этнонационализма, несет в себе опасность раскачивания межнациональных отношений на полиэтничной почве Кавказа и нарушения устойчивости сложившихся этносоциальных систем».2 К примеру, «гостевой» статус осетинского этноса обосновывается с помощью тезиса о переселении. Согласно этому тезису «гостевой» статус осетин обусловлен «их пришлостью».3 Для доказательства этого этнонационализм использует огромное количество исторического материала, призванного обосновать факт осетинского переселения. Поскольку в обозримом прошлом не существует какой-либо фиксированной общеизвестной даты «осетинского переселения», то время переселения определяется у разных авторов по-разному и поэтому «соответственно и диапазон датировок этого процесса колеблется от III в. до н. э. до XVII в.».4 Однако, по признанию самих грузинских авторов дело обстояло таким образом, что острые дискуссии о времени переселения осетин были призваны лишь подчеркнуть сам факт переселения, имевший в этническом сознании определяющее значение. По свидетельству одного из наиболее популярных и почитаемых в грузинском обществе авторов по осетинской проблеме профессора А.Бакрадзе «осетины когда-то переселились на грузинскую землю, когда и как это не имеет никакого значения».5 Поэтому в реальности фактом переселения в прошлом этнонационализм пытается аргументировать гостевой статус осетинского этноса со всеми вытекающими отсюда политическими и демографическими последствиями.

Янс, М. Т. Теория и опыт регулирования этнонациональных конфликтов: их применимость к грузино-абхазскому конфликту // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 201. 2 Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосознание (проблемы современной историографии Северного Кавказа). – Владикавказ, 2000. – С. 102. 3 Бердзенишвили Д., Сакварелидзе Ф. Особенности политического процесса в постсоветской Грузии // Центральная Азия и Кавказ. – 2001. – №6 – http://www.ca-c.org. 4 Гаглойти Ю.С. Проблемы этнической истории южных осетин. – Цхинвал, 1996. – С. 3. 5 Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь.

Подобная аргументация не выдерживала критики в силу неясности вопроса о том, какая историческая дата может считаться допустимой и какой исторический период достаточным для признания укоренелости этноса на территории своего проживания. Другой объект исторических интерпретаций этнонационализма – это осетинская автономия. Так, согласно версии другого популярного в тот период в Грузии автора по осетинскому вопросу доктора исторических наук Дж. Гвасалиа, автономии должны быть ликвидированы в обязательном порядке постольку, поскольку «в прошлом в Грузии никаких автономий не существовало, и в прошлом у южных осетин никакой государственности не было».1 Подобная аргументация дает возможность вывести свой окончательный вердикт: «На исторической грузинской земле не может быть никаких государственных и полугосударственных образований».2 Причины же появления все-таки автономии вопреки всем грузинским прогнозам, этническое грузинское сознание относит за счет не объективных, а довольно субъективного фактора – вмешательства «третьей силы – России». «Автономная область создана Россией искусственно в 1922 г. в качестве мины замедленного действия для давления на Грузию»,- подчеркивалось в одном из наиболее популярных изданий национального движения газете «Сакартвело» - органе Народного Фронта Грузии.3 Подобная аргументация упразднения автономий вызывала недовольство в Южной Осетии и в других автономиях, возражавших о том, что отсутствие в составе Грузии в далеком прошлом национальных автономий совершенно не дает оснований их ликвидировать в настоящем. По мнению меньшинств этнотерриториальные образования не обязательно должны иметь длительную предысторию и их образование в любой исторический промежуток может носить вполне правомерный и обоснованный характер.4 То же самое касается в принГвасалиа Дж. К вопросу переселения осетин в Картли // Грузия – «Малая империя?!». Библиотека Общества Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 39. 2 Там же. – С. 39. 3 Харадзе К. Всему отвести свое место // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 4 См.: Дзайнукова М.И. Проблема национального самоопределения южных осетин (1918-2002): Автореф. дис. … канд. истор. наук. – Владикавказ, 2002. – С. 18.

ципе и государств, которые то возникают, то исчезают в различные исторические периоды, чему примером могло стать само грузинское государство, распавшееся фактически уже в XIII веке и воссозданное в его тогдашних границах лишь в 1918 году и то просуществовавшее лишь три года. Между тем историческая трактовка вполне отвечала грузинским этническим целям и позволяла легитимировать этнические требования упразднения в соответствии с субъективно осознаваемыми этническими интересами. В случае же признания объективно-исторического характера появления автономных образований грузинская сторона лишалась возможности их устранения, а историческая аргументация становилась абсурдной. Поэтому ликвидация автономий упрощенно приравнивалась к устранению вмешательства России во внутренние дела Грузии.1 Однако конечной целью исторических интерпретаций этнонационализма являлась территория, поскольку «для этноса достаточно быть ассоциированным с территорией, а нация должна обладать компактной территорией и добиваться полного контроля над ней».2 Поэтому исторические аргументы используются этнонационализмом для легитимации этнических территориальных прав, когда «национальные идеологии, ввязанные в этнический конфликт, подходят к истории с требованием доказать ПРАВА на спорные территории».3 Доказательство этих прав этнонационализм осуществляет по следующей схеме: осетины – в прошлом переселенцы-мигранты, а значит гости – некоренные, следовательно, они по статусу гостя не имеют прав на территорию своего проживания, которая принадлежит коренным – хозяевам, т.е. грузинам. Такой подход позволяет профессору, доктору исторических наук, также одному из видных специалистов по осетинской проблеме Нодару Ломоури формулировать права на территорию чисто риторически: «Чья она, грузинская земля?». Ответ См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 2 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. Нация и национализм. – М., 1999. – С. 44. 3 Цуциев А.А. Осетино-ингушский конфликт (1992 -..): его предыстория и факторы развития. – М., 1998. – С.6.

на риторический вопрос предопределен: «Земля Шида Картли (Южная Осетия – И.С.) – исконно грузинская территория, древняя грузинская земля». 1 По мнению А.Бакрадзе: «Имеют ли осетины право на эту землю? Осетины в прошлом беженцы на этой земле и теперь они не имеют прав на нашу землю. Земля принадлежит тем, кто на ней проживал испокон веков».2 Противопоставление грузинских и осетинских этнических прав на территорию Южной Осетии предопределяет невозможность законного проживания негрузинского этноса на своей территории. Более того, если осетины «хотят жить на своей территории, то пусть выселяются на Север, где находится их реальная историческая родина».3 Определение осетинской территории на Севере является дополнительным аргументом в пользу грузинских прав, поскольку позволяет автоматически идентифицировать грузинскую территорию на Юге и снять все осетинские к ней претензии. Граница в таком случае между двумя территориями по грузинской версии определяется легко и удобно: «Кавказ - естественная граница Грузии».4 Историческая аргументация прав на территорию приводит неизбежно также к столкновению и противопоставлению истории и современности и при этом истории отдается предпочтение. По свидетельству Н.Ломоури «Каждое государство имеет свою исторически сложившуюся территорию и никакие ни морально-общественные, ни международно-правовые нормы не могут оправдать отторжение от этой территории ее части».5 Таким образом, этнонационализм использует историю по политическим мотивам в угоду конъюнктурным этническим целям. По мнению исследователей «история подвергается манипулированию по политически мотивам и, в частности, используется для легитимации этнических прав на территорию. При 1 Ломоури Н. Чья она, грузинская земля? // Свободная Грузия. – 1991. – 29 мая. Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 3 Там же // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 4 Там же // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 5 Ломоури Н. Земля Шида Картли неприкосновенна и неотделима от Грузии // Заря Востока. – 1991. – 22 янв.

этом историческая аргументация является мощным фактором воздействия на массовое этническое сознание».1 Историческая аргументация прав на территорию имела и имеет до сих пор в грузино-осетинских отношениях наиболее конфликтогенный характер, поскольку лишает практически обе стороны какой-либо возможности договориться и фактически обрекает оба этноса на постоянную конфронтацию. Использование грузинской стороной исторических аргументов было обусловлено самой спецификой этнической концепции нациестроительства, когда этнонационализм «на место юридических реалий ставит более мощные аргументы – «естественные права» этого этноса;

отсюда апелляция к древним связям, которые кажутся столь же органическими, как и сама природа».2 При этом обращение этнонационализма к таким «мощным аргументам» имело и вполне прагматическое обоснование: использование истории также объяснялось и тем, что аргументировать этнические и политические притязания с точки зрения существующих реалий никак не представлялось возможным. Осетинская автономия реально существовала на данный момент и имела подавляющее большинство осетинского населения, а вот в прошлом ее действительно не было. Поэтому современность объективно вступала в противоречие с грузинскими этническими целями, а история вполне им благоприятствовала. В Абхазии, к примеру, имевшей древнюю государственность, апелляции к истории были бессмысленны и грузинская сторона, обладавшая здесь демографическим преимуществом, обращалась в своей аргументации к международному праву, хотя и здесь достаточно были распространены различные теории о «пришлости абхазов» с Северного Кавказа.3 Повышенную конфликтность национализм вызывал дополнительно в силу своей высокой психоэмоциональной загруженности, проявлявшейся в небывалом для того периода всплеске массовых эмоций в Грузии, фиксировавшемся Тархан-Моурави Г. Грузино-абхазский конфликт в региональном контексте // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерс. – М., 1998. – С. 127. 2 Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 140. 3 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 49.

грузинскими экспертами уже в начале 1989 года: «Кипение национальных страстей стало фактом общественного сознания».1 Рост коллективного национального чувства усиливал и иррационализм подходов к решению межэтнических проблем, когда «никакие экономические и военно-стратегические, контраргументы не брались в расчет».2 Под воздействием национализма и его лозунгов грузино-осетинские отношения, отличавшиеся относительной стабильностью в прежние годы, вступили в полосу глубокого кризиса и депрессии. Резкое обострение межэтнических отношений при этом произошло не только в самой Южной Осетии, но и в т.н. «внутренних районах» Грузии и в самой столице республики – городе Тбилиси, где в количестве около 100 тысяч человек проживала осетинская диаспора, весьма далекая первоначально от политических проблем Южной Осетии и Грузии. Она первой подверглась натиску антиосетинских репрессий, когда «в отношении национальных меньшинств распространяются необоснованные обвинения, прямые угрозы, массовые противоправные действия (погромы, грабежи, изгнания и др.)».3 Сотни и тысячи людей осетинского происхождения, родившиеся в Грузии и успевшие интегрироваться в грузинское общество, в одночасье оказались в социальной изоляции. Потеря жизненной ориентации, отчуждение, разочарование и страх за будущее сделали жизнь этих людей в Грузии невыносимой. Преследование по этническому признаку привело к массовому исходу и переселению ни в чем не повинных людей с мест своего исконного проживания на территорию Южной Осетии и Российскую Федерацию. Это оказалось возможным в силу того, что в грузинском обществе стал на практике реализовываться принцип этнонационализма «Грузия для грузин», фактически означавший установку на массовое выселение осетин, как из автономной области, так и внутренних районов Грузии на Северный Кавказ.

Нодиа Г. Нация и Демократия // Литературная Грузия. – 1989. – №2. – С. 150. Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 6. 3 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.259.

Фактор этнонационализма оказал дестабилизирующее воздействие не только на грузино-осетинские, но и на общее состояние межэтнических отношений в Грузии. Этнонационализм, основанный на «праве крови», затруднял практическую интеграцию этнических меньшинств в грузинское общество. Принцип исключения означал для них невозможность дальнейшего проживания в Грузии, поскольку независимо от своей политической ориентации представители меньшинств оказывались лишними людьми. И даже в случае выражения своей политической лояльности титульному этносу, они не могли рассчитывать на статус полноправных грузинских граждан, т.е. обрести в Грузии заново свою родину. Поэтому этнонационализм приводил вместо интеграции этнических меньшинств к их дезинтеграции и дистанциированию от грузинского общества и государства. Особенное непонимание и откровенную тревогу меньшинств вызывали призывы к искусственному ограничению рождаемости у меньшинств, которые однозначно воспринимались ими как проявления геноцида, расизма и фашизма. Подобная идеология имела неизбежным результатом «этнические чистки в виде морального насилия в Грузии».1 На практике это привело к тому, что за сравнительно короткий срок около 1/3 населения Грузинской ССР совершенно неожиданно для себя оказались в условиях противостояния по отношению к титульному этносу и ощутили бесправность своего положения. Этим объяснялись межэтнические столкновения грузин с абхазами, азербайджанцами, лезгинами в Кахетии, армянами в южной Грузии, греками в Цалке и практически всеми этническими меньшинствами. Летом 1989 года Грузию покинули русские духоборы (религиозное меньшинство), поселившиеся в Грузии в XIX веке, «несколько деревень которых, благодаря их трудолюбию и эффективной организации труда, давало больше мясо-молочной продукции, чем весь субрегион».2 Большое количество русских и русскоязычных граждан стало покидать 1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.122. Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного общества. – Тбилиси, 2000. – С. 11.

Грузию, в том числе ее столицу Тбилиси, убедившись в бесперспективности своего дальнейшего там проживания. Подобные процессы неизбежно сопровождались повышением общего уровня конфликтности и противостояния в грузинском обществе, что объективно закладывало основы будущих межэтнических кризисов и конфликтов. По свидетельству исследователей «грузинская национальная доктрина вела к эскалации межэтнических конфликтов и действовала против основ государственной и общественной безопасности, ставя под сомнение существование единого грузинского государства и защиту прав меньшинств, не учитывая специфические особенности многосоставного грузинского общества».1 Поэтому «выход на арену национализма, т.е. идеи национального государства как универсальной модели государственного строительства являлся коренной причиной конфликтов в Грузии».2 Таким образом, анализ идейных основ грузино-осетинского противостояния приводит к выводу о том, что конфликтная ситуация в грузино-осетинских отношениях конца 1980-х гг. сложилась в значительной степени под мощным влиянием этнонационализма в Грузии, базировавшегося на принципе т.н. «права крови» и представленного в виде идеи унитарного моноэтничного государства как основной концепции грузинского нациестроительства.

Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного общества. – Тбилиси, 2000. – С. 34. 2 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 38.

1.4. Грузино-осетинский конфликт как конфликт идентичностей Анализ этнонационализма как ведущей идейной основы столкновения грузинских и осетинских позиций и рассмотренный в предыдущих параграфах, в значительной степени предопределяет рассмотрение грузино-осетинского противостояния как конфликта двух идентичностей. По мнению И.О.Бабкина в этническом конфликте «всегда немалую роль играет групповая идентичность, что обуславливает функционирование такого конфликта как конфликта идентичностей».1 При этом под конфликтом идентичностей мы будем понимать, прежде всего, конфликт ценностей, поскольку «в последние годы вместо ценностей в качестве основания конфликта часто рассматривается идентичность, но смысл остается по существу прежним: направлены ли устремления осязаемого, участников конкретного, конфликта «земного» на достижение их чего-либо могут вполне иметь либо мотивы надличностный, культурно-исторический характер».2 При анализе причин этнических конфликтов очень важно различать конфликты интересов и конфликты ценностей, поскольку «различение этих двух типов конфликтов необходимо, так как позволяет обнаружить и объяснить различия в механизмах мотивации участия в конфликте элиты и народных масс».3 При этом, если конфликты интересов «коренятся в объективных противоречиях потребностей и интересов различных этнических групп»,4 то конфликты ценностей происходят от «обобщенных представлений людей относительно целей и норм своего поведения».5 По мнению исследователей «в конкретном социальном конфликте всегда присутствуют и интересы, и ценности как мотивы деятельности, но их соотношение различно, что и дает возможность идентифицировать тот или Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дисс. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 14. 2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 63. 3 Там же. – С. 152. 4 Там же. – С. 150. 5 Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 85.

иной конфликт как конфликт интересов или ценностей».1 В этническом конфликте на наш взгляд можно говорить о весьма существенной роли, а возможно и частом преобладании ценностных систем в конфликтной мотивации этнических групп. Это в значительной степени обусловлено тем, что в феномене этничности и нации «особую конституирующую роль играют историко-культурные факторы»,2 поэтому «можно сказать, что межнациональные конфликты – это чаще всего конфликты культур как результат различного понимания, различного отношения к жизненным реалиям, их толкования».3 Несомненно, такая важная роль ценностей и идентичностей в конфликтном восприятии обусловлена тем, что «идентичность – это одна из основных социальных потребностей человека, главным условием которой является осознание себя единым, целым, входящим в конкретную социальную общность, индивидом».4 Определенная «конфликтность» идентичности обусловлена в значительной степени ее уязвимостью, поскольку «случаются ситуации, когда группа ощущает угрозу своей безопасности и реагирует на такую ситуацию как угрозу именно своей групповой идентичности, что побуждает членов группы к действиям, идентичности которые для стороннего от её наблюдателя представляются характера, неадекватными угрозе».5 Однако на наш взгляд основная конфликтогенность происходит в чисто субъективного формирующегося процессе самоидентификации, предполагающей противопоставление «мы-они». Определение этнонациональной идентичности происходит в результате этнической самоидентификации и осознания на социально-психологическом 1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 66. Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 224. 3 Там же. – С. 224. 4 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 281. 5 Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дис. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 15.

уровне отличительных этнических и политических характеристик своей общности, осуществляющихся в процессе ответов на вопросы «кто мы?» и «что есть наша страна?». Осознание себя при этом как некоей особой группы «мы» осуществляется через противопоставление другой группе «они», формируя, таким образом, антитезу «мы - они». В социально-психологическом плане бинарная оппозиция «мы - они» имеет конечной целью формирование положительного автостереотипа и отрицательного гетеростереотипа. В силу этой особенности «свой» этнос наделяется максимально положительными характеристиками, а «чужой» - максимально отрицательными. В условиях стабильности противопоставление «мы - они» осуществляется на базе взаимного признания различий – комплементарности – и тогда осуществляется мирное сосуществование этнических общностей. Но в кризисные периоды (в данном случае развал СССР) это противопоставление может принять форму акцентирования взаимных различий – дихотомизации, и тогда развитие этнического сознания может пойти по пути собственной абсолютизации и этноцентризма, что создает предпосылки для обострения межэтнических отношений и возникновения конфликтов. Оппозиция «мы - они» в таких случаях эволюционирует по формуле «свои - чужие» и межэтнические отношения строятся по принципу «свой к своему за своим»,1 что предопределяет всеобщий бойкот «чужих» и формирование образа врага. Так формируются основы конфликтного восприятия этносами друг друга: «дихотомия «свои-чужие» как основа политических оценок имеет ярко выраженный конфронтационный характер и ориентирована на деструктивные формы разрешения конфликтов».2 В дополнение к этому процессы осознания своей этнонациональной идентичности на групповом уровне сопровождаются значительным присутствием также групповых эмоций и иррационального поведения, См.: Яновский М. Нация, эмоции, пограничье в работах Юзефа Хлебовчика // Политическая наука. 1999-1. Нация и национализм. – М., 1999. – С. 126. 2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. – С. 284.

способствующих усилению конфликтного восприятия между этническими группами. Согласно В.А.Авксентьеву «Этническая самоидентификация – это аскриптивный тип социальной идентификации, что повышает эмоциональную насыщенность этнического конфликта. Поэтому в этнических конфликтах люди часто действуют вопреки логике и здравому смыслу (иррациональный компонент конфликта)».1 Существенным моментом, позволяющим рассматривать грузиноосетинский конфликт как конфликт идентичностей, на наш взгляд, является сохраняющаяся уже более десяти лет его неразрешенность. Так, по мнению исследователей, конфликты интересов в принципе разрешимы «прежде всего потому, что объекты этих конфликтов, как правило, делимы либо могут использоваться совместно».2 Что же касается конфликта ценностей, то здесь большинство исследователей по этой проблеме «либо в конечном итоге переходит к обсуждению того, что можно определить не более чем урегулирование конфликтов (возникло немалое количество самостоятельных терминов для того, чтобы зафиксировать различные нюансы в степени достигнутого успеха в этом направлении), либо появляются явные нотки утопичности».3 Подобная картина с проблемой исхода конфликтов ценностей объясняется, прежде всего, тем, что практически невозможно представить себе ситуацию раздела или же совместного использования уже сложившихся в процессе весьма длительного этнокультурного развития ценностей или идентичностей. Поэтому в случае конфликтов ценностей или идентичностей оптимальным выходом из конфликтов «может быть, прежде всего, урегулирование конфликта, которое в принципе можно рассматривать как неполное разрешение конфликта, т.е. достижение согласия по взаимодействию вокруг объектов и предметов конфликта». 1 Авксентьев В.А. Этнические конфликты: история и типология // Социс. – 1996. – №12. – С.44. Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 70. 3 Там же. – С. 70. 4 Там же. – С. 72.

Такое неполное разрешение, на наш взгляд, определяет ситуацию вокруг современного состояния грузино-осетинского противостояния: стороны в 1996 году достигли соглашения о неиспользовании вооруженных акций и насилия во взаимоотношениях друг с другом и по сегодняшний день находятся в состоянии непрекращающегося с момента начала конфликта спора, или же «взаимодействия вокруг объектов и предметов конфликта» - статуса Южной Осетии, проблемы южных осетин, проблемы территории и границ и т.д. Следует признать, что подобная картина грузино-осетинского урегулирования в преобладающей степени обусловлена, на наш взгляд, сохраняющимся сильным «доминированием этнонационального дискурса в политическом сознании и высоким уровнем мобилизации вокруг этнонациональных лозунгов».1 Именно поэтому «даже если дипломаты и посредники найдут план урегулирования, который покажется более или менее приемлемым для политических лидеров, очень маловероятно, что последние возьмут на себя политический риск, который необходим для принятия и выполнения непопулярного решения».2 Этот тезис подтверждается также и данными социологических исследований. Так материалы социологических опросов, как в Грузии, так и в Южной Осетии, проведенные в постконфликтный период, показывают достаточно высокий процент респондентов – 43% в Грузии3 и 59,4% в Южной Осетии,4 ставящих на передний план не разрешение или же урегулирование грузино-осетинского конфликта в том или ином варианте, а решение в первую очередь этнонациональных задач. Поэтому подавляющее большинство опрошенных респондентов, к примеру, в Южной Осетии, – до 82,4% высказывают мнение о том, что разрешение грузино-осетинского конфликта Южный Кавказ – нестабильный регион «замороженных» конфликтов: Материалы международной конференции по Кавказу. Берлин. 26-27 ноября 2001г. – Тбилиси, 2002. – С. 89. 2 Там же. – С.90. 3 См.: Арутюнян Ю.В. Грузия: перемены в общественном сознании // Социс. – 1995. – №12. – С. 75. 4 См.: Кобахидзе Е.И., Павловец Г.Г. Общественно-политическая ситуация в Республике Южная Осетия // Работы Центра социологических исследований. – Владикавказ, 1999. – №10. – С. 84.

собственными силами сторон практически невозможно.1 Следовательно, именно противоречия ценностных систем в случае грузино-осетинского конфликта обусловили возникновение ситуации, когда «относительно благополучное сообщество бывшей Юго-Осетинской автономной республики оказалось в глубоком конфликте».2 Грузино-осетинский конфликт на уровне ценностных систем этносов, или же этнических идентичностей, сложился в результате столкновения двух базовых этнических идентификаций-ответов на вопрос «Что есть Южная Осетия и южные осетины?» - грузинской и осетинской. По аналогии с грузиноабхазским столкновением, где «стороны имели радикально отличные ответы на вопрос «Что есть Абхазия?»: для грузин ответ был «Абхазия – это Грузия, это точно такая же неотъемлемая часть Грузии, как любая другая её историческая провинция: Кахетия, Имеретия, Мегрелия и т.д., для абхазов же – «Абхазия – это Абхазия», а также «Абхазия – это Россия», т.е. в знаменателе было – «Абхазия – не Грузия»3, грузинская и осетинская версии ответов на этот вопрос кардинально различались. Согласно грузинской версии: «Южная Осетия это никакая не Осетия, а самая что ни на есть исконная Центральная Грузия».4 Для осетин же «Южная Осетия – это собственно Южная Осетия».5 И в этом плане конфликт в Южной Осетии был также неизбежен,6 как «неминуем был и конфликт в Абхазии, поскольку это был фундаментальный конфликт между представлениями подавляющегося большинства грузин и абхазов (в данном случае осетин-И.С.) и здесь очень трудно было достичь компромисса».7 Следовательно, именно это противоречие, как и в грузино-абхазском См.: Харебов Б.К. Южная Осетия: грузино-осетинские отношения в зеркале общественного мнения //Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №3. – С.55. 2 Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны). – М., 2001. – С.36. 3 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 34. 4 Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 267. 5 Гаглойти Ю.С. Южная Осетия (К истории названия). – Цхинвал, 1993. – С. 3. 6 См.: Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 267. 7 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 34.

противостоянии,1 следует признать в качестве основы грузино-осетинского конфликта, или же главного «противоречия, фазой которого является конфликт».2 Подобная разность в подходах, составившая основу грузино-осетинского конфликта, свидетельствовала на наш взгляд о столкновении двух отличных друг от друга и разнонаправленных идентичностей – осетинской и грузинской, а точнее – их нескольких принципиально различающихся качественных характеристик: этностатусных представлений и политических ориентаций. Характерной чертой этностатусных представлений сторон, как и для их политических ориентаций, было сохранение прежних представлений для осетинской стороны и определённая их трансформация для грузинской. При этом очень важно подчеркнуть роль таких представлений в конфликтном восприятии этносами друг друга, обусловленную их местом в общей системе взглядов и идей этносов. По мнению исследователей «этностатусные представления приводят к повышению конфликтного потенциала группы»3 когда «в переломные моменты общественного развития, в его «минуты роковые» представления об этностатусной системе активно «выталкиваются» на более высокий уровень сознания и формируются в определенную идеологию».4 Осетинские этностатусные представления фокусировались вокруг образованной в апреле 1922 года этнотерриториальной автономии как «способе обеспечения прав этнического сообщества».5 Основная суть подобных представлений была сформулирована и выражена представительными органами Южной Осетии ещё в тот период: «Так как географически Юго-Осетия См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 34. 2 Авксентьев В.А. Проблема исхода этнических конфликтов: современные воззрения // Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – М. – Ставрополь, 2002. – С. 6. 3 Савва М.В. Этнический статус в идеологии и политике // Полис. – 1999. – №4. – С. 141-145. 4 Савва М.В. Этнический статус (конфликтологический анализ социального феномена). – Краснодар, 1997. – С. 112. 5 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.263.

составляет одно сплошное целое в пределах своих границ, население её этнографически однородно с особым национально-бытовым укладом жизни, и хозяйственный быт её обладает особыми чертами, а степень классового расслоения и самосознания трудовых масс настолько высока, что обеспечивает республике нормальное развитие ее культурно-экономических сил – необходимо образовать из нее Советскую социалистическую республику».1 Особенностью осетинских этностатусных представлений и образованной осетинской автономии являлось то обстоятельство, что они были реализованы на основе официального признания стремления южных осетин к самоуправлению на высшем государственном уровне в Москве. Поэтому факт образования Югоосетинской автономной области выступает в определяющей степени как результат пророссийской ориентации и российско-осетинского договора и согласия в противовес грузино-осетинскому противостоянию в этой сфере. Необходимо при этом также подчеркнуть роль и значение образования автономии южных осетин, когда «создание автономии способствовало поднятию национального самосознания осетинского этноса, дало определенный опыт государственного строительства, создавало условия для формирования национальных кадров, а также (и это было для этноса самым важным) давало импульс для развития этнической культуры».2 Грузинские этностатусные представления в кризисный период характеризовались формированием и возрождением определенного рода идей об образцах и конечной модели грузинского национального государства, что, в конечном счете, означало формирование в грузинском сознании собственной концепции государствообразования. Формирование подобных идей и представлений в грузинском этническом сознании имело свои ярко выраженные черты и особенности.

Краткая объяснительная записка к постановлению Ревкома и парткома Южной Осетии от 6-8 сентября 1921 года // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 298. 2 Ледович Т.С. Социально-философский анализ проблем разделенных народов: Автореф. дисс. … канд. филос. наук. – Ставрополь, 1999. – С. 17.

В историческом плане, в процессе обретения независимости и воссоздания национального государства этническое самосознание обращается к самому ближайшему опыту существования независимой государственности – Грузинской Демократической Республике периода 1918-1921годов. Этот образ формулируется и преподносится в качестве образца для подражания и исполнения почти в буквальном смысле, включая Конституцию и всю государственную атрибутику. В идейном плане грузинское сознание реанимирует и воссоздает идеологическую систему этой государственности – идеологию грузинского этнонационализма, призванную обосновать и аргументировать легитимность вновь создаваемого с государства, подчеркнуть того его преемственность несмотря и на неразрывность государственностью периода, семидесятилетний советский период вынужденной утраты государственности. По оценкам грузинских исследователей «полная политизация грузинского национализма произошла в тот период, когда исторические обстоятельства – сначала распад Российской империи в результате большевистского переворота 1917 года, а затем провал идеи Закавказской федерации в 1918 году – подтолкнули страну к провозглашению полной независимости. Парадигма грузинского политического национализма сформировалась именно в это время. Национально-освободительное движение периода перестройки восстановило эту парадигму почти без изменений. Пройдя через период полной независимости в 1918-1921 гг. (прерванный вооруженным вторжением уже коммунистической России), политические амбиции грузин уже не могли удовлетвориться чем-либо меньшим».1 Однако в более широком плане грузинские этностатусные представления содержат более глубокие апелляции, свидетельствующие об основных источниках их формирования в грузинском обществе.

Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 23.

Основным здесь выступало обращение к раннему прошлому грузинской нации. Именно здесь этническое сознание пытается обнаружить, найти и использовать главные модели и образцы для воссоздания национального государства. Особенностью материал. Образы этого процесса выступало то, что этническое и самосознание вытаскивает из глубины веков исключительно положительный прошлого преувеличенно идеализируются идеологизируются. В этом плане характерно стремление создать в массовом общественном сознании образ «идеального отечества», «Великой Грузии» как определенной цели, этнического стереотипа, который, естественно, не связан напрямую с решением практических задач и нагружен высокой эмоциональностью. Основные параметры, идеализирующие образ прошлого идеального отечества это – древность, могущество, границы, этнокультурная идентичность и отсутствие деления – унитаризм. Так, согласно грузинской точке зрения, «Грузия – это страна, государственное устройство которой насчитывает тысячелетия, или двадцать пять веков».1 По сравнению с историей государственности окружающих грузин народов (русских, осетин, абхазов – IX X вв.) «у грузин государственность образовалась гораздо раньше».2 Более раннее происхождение государства этническое самосознание использует как аргумент в пользу «больших (естественных) прав» грузин на независимую государственность. С другой стороны – это могущество древнего грузинского государства. Хотя история знает периоды как расцвета, так и упадка древних и средневековых государств, в том числе и Грузии, однако, грузинское этническое сознание обращается лишь ко временам наибольшего расцвета и развития своей государственности. Поэтому особое внимание грузинская пресса и историки сосредотачивают на времени правления грузинских Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?! // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества Руставели. – Тбилиси, 1990. – С.3. 2 Там же. – С. 3.

правителей – Давида Строителя и царицы Тамары. Успехи внутренней и внешней политики государства того периода выдаются за окончательные и перманентные, исконно присущие грузинскому духу. При этом общественном мнение сознательно игнорирует периоды упадка и прямого развала грузинской государственности, (XI-XIII вв.).1 Особое внимание обращается на границы и территориальную идентичность грузинского государства в периоды его наивысшего развития, делая акцент на проблеме «спорных» к настоящему моменту автономных территорий. Обнаруженный в прошлом материал о периодах наибольшего распространения границ или влияния Грузии на эти территории, также искажается в угоду этническим целям: «Грузинское государство (которое в исторических источниках известно как «Грузинское царство», или же «Вся Грузия») образовалось в III веке до н. э. и занимало всю территорию современной Грузии плюс земли (немногим менее половины нынешней территории Грузии), которые находятся в составе Турции, Армении, и Азербайджана. Поэтому протекавшие на этой территории все политикокультурные процессы должны быть рассматриваемы как проходившие в Грузии, а не в ином географическом ареале».2 Хотя образовавшееся грузинское царство и было значительно меньше теперешних своих размеров, а государства древности постоянно то увеличивались, то уменьшались, фиксирование наибольшей территории как наиболее вероятной своей границы – это ничего более, как стремление этнического сознания создать «идеальное отечество» по линии максимальных границ, в данном случае, административных границ Грузинской ССР. имевшие место в разное время, так же как и непродолжительность периода существования единого грузинского государства См.: Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?! // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 3. 2 Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов ( Заключение Комиссии по изучению статуса Югоосетинской области ). – Тбилиси, 1991. – С. 5.

Этническое сознание при этом стремится подчеркнуть этнокультурную идентичность «идеального отечества». Оно - чисто грузинское. Население «идеального грузинского отечества» – этнические предки современных грузин колхи и иберы- носители древнейшей грузинской этнической культуры. Официальным языком такого отечества является «язык Шота Руставели», а официальной религией – «грузинское христианство».1 При этом в массовом сознании активно насаждается миф о Грузии как единственном оплоте христианства в мусульманском окружении. Таким образом, история помогает обнаружить и выявить основные характеристики элементов, на базе которых можно было бы конструировать новую идентичность – религии, языка, культуры и государственности. Конструкция «идеального отечества» прошлого проецируется на будущее не сразу, не автоматически, а через сравнение с другим образом – образом «современного отечества». Отождествление мифологизированного и в значительной степени идеологизированного образа «идеального отечества древняя Великая Грузия» с другим этническим стереотипом – «современным отечеством Грузинской ССР» создает в этническом самосознании безрадостную картину на основе заниженной самооценки и формирует комплекс ущемленного национального чувства. Основные признаки такой картины пронизаны негативизмом, а образы настоящего окрашены в чернобелые тона. Поэтому если «идеальное отечество» - это исключительно положительный Так, образ, то «современное отечество» это образ преимущественно отрицательный. положение «современного отечества» этническое сознание характеризует как катастрофическое. Для Грузинской ССР характерны такие признаки, как «деградация» и «культурный застой». По оценкам грузинских СМИ и авторитетных ученых национальный язык деградирует, а «грузинское христианство» забыто. Наибольшую тревогу вызывает демографическая Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?! // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 10.

картина в республике. «Создалась опасность того, что коренное население в своей собственной республике, стране великой истории и славного прошлого, окажется в меньшинстве. Нет нужды скрывать, что прирост грузин весьма мал в республике, а прирост представителей других народов идет ускоренными темпами», – подчеркивали грузинские СМИ.1 Экономическое состояние Грузинской ССР также крайне неблагоприятное. Этническое сознание, пренебрегая фактом достаточно высокого жизненного уровня Грузии в СССР, старается опираться на мировые показатели и заключает, что в Грузии он значительно ниже по сравнению с мировым. Общий итог грузинской картины мира довольно негативен и безрадостен: «Денационализация на собственной родине – может ли нация пасть ниже?».2 Сравнение образов двух отечеств, прошлого и современного, актуализирует в этническом сознании фактор обид. Так, причина диссонанса «идеального» прошлого с «безрадостным» настоящим этническое самосознание усматривает в ряде чисто внешних факторов, определяемых как исторические обиды. «Грузин – понятие не просто национальное, но в определенной мере это и наказание, о чем свидетельствует вся наша история».3 Один из центральных тезисов этих «обид» следующий: «Грузия – одна из самых многострадальных стран мира, страна – мученик…».4 «Страдания» Грузии обусловлены тем, что на протяжении длительного исторического периода она подвергалась неоднократным кровавым и разрушительным завоеваниям разных иноземных завоевателей. «С незапамятных времен мы окружены врагами и понять нас некому».5 Эти эмоции дополнительно были подогреты событиями 9 апреля 1989 года, имевшими трагические последствия. Они формировали в грузинском массовом сознании т. н. «синдром 9 апреля» – обиду и страх того, что очередная попытка этноса обрести независимость и 1 Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. Стуруа Д. Когда скрещиваются история и современность // Свободная Грузия. – 1991. – 4 окт. 3 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня. 4 Хоштария-Броссе Э. Документы свидетельствуют // Вестник Грузии. – 1991. – 26 марта. 5 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.

возродить национальное государство могут опять в очередной раз окончиться неудачей: «В опасности завтрашний день всей Грузии!».1 В силу этого разгон демонстрации был воспринят в грузинском обществе как национальная трагедия. Поэтому образ «современного отечества» трактуется как страна, насильственно лишенная своей независимой государственности. При этом как следствие потери государственности рассматривается и федералистская структура ГССР, и существование на ее территории автономий, которые не являлись никогда в прошлом элементом национальной государственности. Поэтому нынешний федерализм ГССР - это всего лишь одна из исторических обид – причин «денационализации грузин на собственной территории». Сравнение двух образов отечества, положительного и отрицательного, предопределяет в этническом сознании фактический выбор модели и образца для будущего отечества. Его строительство этническое сознание допускает лишь по линии границ, но ни в коем случае по образцу ГССР! Следовательно, оно должно быть воссоздано по образцу прошлого – «Великой Грузии». Поэтому образ «идеального отечества» прошлого проецируется на вновь создаваемую конструкцию «нового отечества», которая вбирает в себя его основные черты и характеристики. Во-первых, будущее национальное государство должно быть унитарным, т.е. без автономных образований, так как «в Грузии никогда не существовало автономий». Во-вторых, границы вновь создаваемого государства должны совпадать как минимум с административными границами ГССР, поскольку «идеальное отечество» прошлого занимало «всю территорию современной Грузии» и поэтому «идея «нашей земли» в грузинском сознании четко очерчена границами Советской Грузии. Апелляция к естественным правам – дополнительный аргумент в определении границ «нового отечества»: «Кавказ– естественная граница Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.

Грузии».1 Это положение означает, что «спорные» территории автономий «должны» также войти в состав независимой Грузии, так как в прошлом все они «являлись» территорией грузинского государства. В-третьих, официальным языком нового государства становится грузинский: «На всей территории Грузии официальным языком должен быть грузинский».2 Это означает, что этнические меньшинства в полиэтничной Грузии должны признать грузинский язык в качестве единственного государственного, а также языка межнационального общения, в противном случае они могут столкнуться с перспективой «выселения из Грузии». Согласно заявлению грузинских «специалистов» по осетинской проблеме «если осетинский этнос уже не устраивает гарантированный нами комплекс национальной родины на нашей земле, и он считает невозможным и впредь жить в мире и дружбе с народом, с которым, кстати, не стесняются дружить и сотрудничать многие цивилизованные народы мира, так доброго им пути на свою национальную родину, которая, должно быть, давно скучает по ним».3 В результате, грузинское этническое сознание наделяет образ «нового отечества» максимально положительными характеристиками прошлого «идеального отечества», по аналогии с которым в массовом этническом сознании конструируется идеальная картина будущего: «Пусть прошлое придет к нам из будущего!».4 При этом представление о будущем государстве в грузинском сознании – чисто этническое. С этим соглашаются и грузинские эксперты, подчеркивающие, что в грузинском этническом сознании сформировалась «идея «чисто» национального государства как универсальной модели государственного строительства».5 Следовательно, складывание отличных друг от друга и совершенно несовместимых этностатусных представлений – осетинских о необходимости Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 5. Мирианашвили Т. Время рассудит // Ахалгазрда Комунисти. – 1989. – 24 сент. 3 Хуцураули Г. Что разрушает дружбу // Тбилиси. – 1989. – 7 июня. 4 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня. 5 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 38.

2 автономии и самоуправления и грузинских о строительстве унитарного этнического государства способствовало их неизбежному противопоставлению и последующему столкновению в условиях развала социально-политической системы СССР. Именно в силу этого столкновения и были сформулированы обеими сторонами довольно жесткие и подчас ультимативные требования: грузинские – о том, что осетинская автономия должна быть отменена как противоречащая модели грузинского «идеального отечества» и не вписывающаяся, в конечном счете, в схему грузинских этностатусных представлений, и осетинские – о том, что если в будущем независимом грузинском государстве нет и не может быть места для осетинской автономии, то Южная Осетия должна в обязательном порядке и немедленно разорвать все связи с Грузией и выйти из состава Грузинской ССР. Характерной чертой политических ориентаций двух этносов, обусловившей в значительной степени их противопоставление, стало то обстоятельство, что они явились результатом выражения и осуществления не только чисто конъюнктурных политических интересов в кризисной ситуации развала СССР, но в значительной степени ценностных систем и ориентаций грузинского и южной части осетинского этносов. Осетинская идентичность традиционно формировалась в русле «северной» ориентации Южной Осетии, имевшей для южных осетин, как политическую, так и важнейшую этнокультурную ценность и обусловленной как минимум двумя причинами. В этнокультурном плане - это нахождение на Северном Кавказе сначала Аланского раннефеодального государства в средние века, а в более поздний период и Северной Осетии - большей части этнической родины осетин, важнейшего этнокультурного ориентира, на который этническое осетинское сознание ориентируется практически бессознательно. Раздел Осетии в 1922 году на Северную и Южную, поставивший перед осетинским этносом проблему разделенности, обострил этнические чувства южных осетин и усиливал их стремление к «этнической консолидации» с северной частью Осетии.1 В политическом отношении – поиски союзников в кризисные периоды противостояния с Грузией, когда Южная Осетия, окруженная с трех сторон грузинской территорией, имела лишь на севере один свободный выход во внешний мир. Поэтому, даже в случае отсутствия этнокультурного ориентира Южная Осетия вынуждена ориентироваться на север по примеру Абхазии, «ориентирующейся на Россию в силу историко-политических причин».2 Проникновение же на Северный Кавказ России и в особенности вхождение Осетии в ее состав в 1774 году способствовали превращению «северной» политической ориентации южных осетин в «российскую», или пророссийскую, поскольку в лице России Южная Осетия получила могущественного в военном отношении союзника. Поэтому «интересы осетинского народа реализовывались именно в единстве с Россией».3 Более того, политическая ориентация на Россию со временем приобретает для осетинского этноса важнейшую этнокультурную ценность, поскольку она обусловила возрождение и расцвет этнической культуры Осетии, не сумевшей самостоятельно оправиться от катастрофы позднего средневековья. Это обстоятельство наиболее наглядно выразилось в добровольном принятии и усвоении в XIX веке русско-осетинского билингвизма. Использование русской графики и тесные культурные контакты Осетии с Россией привели к возрождению и прогрессу осетинской литературы и культуры, как на Севере, так и на Юге Осетии. Именно поэтому «сохраняющаяся в Южной Осетии до сих пор ориентация на Россию имеет многовековые корни». См.: Ледович Т.С. Социально-философский анализ проблем разделенных народов: Автореф. дисс. … канд. филос. наук. – Ставрополь, 1999. – С. 19. 2 Анчабадзе Ю.Д. Грузия – Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 114. 3 Дзайнукова М.И. Проблема национального самоопределения южных осетин (1918-2002 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. – Владикавказ, 2002. – С. 11. 4 Харебов Б.К. Южная Осетия: грузино-осетинские отношения в зеркале общественного мнения // Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №3. – С. 55.

Наиболее показательным в плане нашего исследования представляется факт принятия и утверждения русско-осетинского билингвизма не только в Северной, но и в Южной неразрывной частью Осетии. Этот факт осетинского является наглядным этнокультурного и свидетельством того, что Южная Осетия в реальности являлась составной и единого этнополитического пространства. В противном случае видимо более вероятным для южного региона оказалось бы восприятие грузино-осетинского двуязычия, учитывая определенные попытки в этом направлении и, прежде всего работы и деятельность Ивана Ялгузидзе в начале XIX века, пытавшегося распространять образование и грамотность в Южной Осетии на основе грузинского языка.1 В противовес осетинской ориентации Грузия в политическом плане в лице ее верховной власти рассматривала Север в средневековый период как источник постоянной угрозы и опасности для грузинского государства. Это было обусловлено вначале постоянным соперничеством с Аланским раннефеодальным государством и угрозой вторжения степных кочевников с севера, а позднее угрозой разорительных набегов на Грузию со стороны северокавказских народов.2 Однако со временем место «северной угрозы» все более начинает занимать «южная угроза». Разорительные и даже губительные для грузинского этноса нашествия мусульманских правителей с юга заставляют Грузию искать опору и помощь уже на севере - первоначально на Северном Кавказе, а затем и обращаться к более мощному в военном отношении союзнику – России. Георгиевский трактат 1783 года по существу заложил основы северной пророссийской ориентации также и Грузии. Отход от пророссийской ориентации наблюдается в Грузии с развалом Российской империи и стремлением воссоздать собственное независимое государство. Неудавшийся в этом направлении опыт, закончившийся вхождением Грузии в состав СССР, способствовал усилению идентификации в См.: Гугкаев Дз.А. О жизни и деятельности Ивана Ялгузидзе // Известия Югоосетинского научноисследовательского института. – Сталинир, 1955. – Вып.7. – С. 278-323. 2 См.: Очерки Истории Грузии. – Тбилиси, 1979. – Т.3. – С. 167.

грузинском этническом сознании севера как угрозы этническим интересам,1 реализация которых стала осмысливаться в Грузии только при условии осуществления полного разрыва всех традиционных также и для нее связей с Россией. Таким образом, поскольку роль России стала осмысливаться в качестве важнейшей предпосылки воссоздания и обретения былой государственности, то отношение к ней в грузинском этническом сознании стало приобретать ценностный характер и становилось одним из элементов грузинской этнополитической идентичности. По мнению Г.Нодиа «поскольку независимость от России является первейшей задачей грузинского национализма, все другие противники видятся лишь через призму этого основного противостояния».2 Очередное ослабление России в лице СССР в конце 1980-х гг. способствовало возрождению прежних идентификаций в отношении России, что привело к формированию в грузинском этническом сознании яркого и довольно эмоционального социально-психологического стереотипа - образа России как «главного врага» и олицетворение угрозы с Севера.3 Формирование подобного стереотипа в этническом грузинском сознании наиболее наглядно можно проследить также на материалах грузинских СМИ. Наиболее характерной чертой этого стереотипа является то, что в его основе лежит историческое объяснение, и он базируется на исключительно негативной оценке всего прошлого опыта отношений с Россией: Во-первых, Россия аннексировала Грузию в 1801 году, нарушив Георгиевский трактат 1783 года, и тем самым фактически ликвидировала грузинскую государственность. При этом этническое сознание сознательно игнорирует факт того, что параллельно с этим завоеванием решалась и проблема физического выживания и сохранения грузинской нации в условиях разрушительных исламских нашествий, а на заключение Георгиевского См.: Zhordania N. My life. – Stanford, California, 1968. – P. 103. Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 3 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 23.

2 трактата Грузия пошла, прежде всего, потому, что противостоять этим нашествиям самостоятельно грузинское государство не было в состоянии. Во-вторых, по мнению грузинских идеологов, Россия второй раз в 1921 году ликвидировала силой независимое грузинское государство и завоевала Грузию, подчинив страну и ее народ своим национальным интересам. Завоевательная и агрессивная внешняя политика России привела к созданию целой империи СССР, в которой под флагом социализма осуществляется насильственная русификация, и преследуются русские национальные интересы. Негативная оценка переносится этническим сознанием также и на весь советский опыт взаимоотношений. Негатив здесь базируется, в первую очередь, на представлениях о том, что кризис и развал СССР являются результатом совершенно неправомерных и ничем не оправданных изначально действий, приведших к созданию государства СССР. В это государство было включено, народностей, «причем насильственно», на огромное количество В наций силу и проживавших обширной территории. этого представления нахождение Грузии в составе СССР в общественном грузинском сознании расценивается как принудительный, подневольный акт, имеющий целью реализацию русских колониальных интересов и создание огромной колониальной империи. Общий вывод: Грузия – колониальная, оккупированная Россией страна. Последствия национальным такой оккупации довольно тяжело воспринимаются в качестве самосознанием, поскольку рассматриваются первостепенных причин национального коллапса: «Грузины подверглись страшной дискриминации со времени вхождения в Россию и в период Советской власти».

Распространённость подобных представлений, в действительности мало общего имевших с реальными фактами, безусловно, объясняется спецификой процессов самоидентификации в грузинском общественном сознании.

Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.

Определение политического статуса Грузии как колонии формирует в общественном сознании представление об СССР как тормозе национального прогресса и развития грузинской нации. Особая роль отводится характеристике социальной системы государства, принудительно созданного в 1922 году. В представлении грузинского общества большевизм и коммунизм не соответствуют историческим традициям, культуре и структуре грузинской нации и они искусственно навязаны Грузии. Функционирование же СССР с юридической точки зрения считается неправомерным и безосновательным, т.к. лежащий в его основе союзный договор 1922 года фактически не действует. Среди всех признаков неблагоприятного воздействия социализма на Грузию акцентируются экономика, культура и демография. По представлениям, получившим достаточно широкое распространение в грузинском обществе в период обретения политической независимости Грузия является экономическим придатком России и имеет весьма низкий жизненный уровень по сравнению с тем, что могли бы дать потенциальные её возможности: благодатная земля, выход к морю, цитрусовые, туризм и природные ресурсы, которые могли бы превратить «страну древних иверов» в процветающий край и райский уголок земли. С другой стороны, согласно грузинскому мнению, политика советского руководства привела к катастрофической демографической ситуации в Грузии. «Ненормально положение, когда чужие племена по численности превышают коренное население. В Грузии грузин становится гостем, пришлая же нация – хозяином. Любыми мероприятиями мы должны стараться, чтобы процент грузинского населения с 61 поднялся до 95»1 (в реальности же доля грузинского населения на момент переписи 1989 года составляла 70,1% - И.С.).2 На основании этих оценок этническое сознание делает определенный вывод о том, что все насущные проблемы Грузии сегодня происходят от России, которая, объективно препятствует делу обретения Грузией 1 Гуджабидзе В. Демографическая ситуация в Грузии // Литературули Сакартвело. – 1989. – 16 июня. См.: Национальный состав населения Грузии. Статистический сборник. – Тбилиси, 1991. – С. 5.

политической независимости. «Наша главная цель - удовлетворить жизненные интересы грузинской нации, вернуть стране отнятую Россией независимость».1 Поэтому обретение политической независимости грузинское этническое сознание усматривает лишь при определенном условии – полном разрыве всех традиционных политических и этнокультурных связей с Россией, роль которой в этом важнейшем для Грузии деле стала осмысливаться как препятствие и тормоз, а затем угроза и опасность. С другой стороны, стереотипный образ «врага» в лице России привязан к роли национальных меньшинств, и они рассматриваются с точки зрения российской угрозы в качестве ее составной и неотъемлемой части. По мнению исследователей, нацменьшинства в Грузии «видятся лишь через призму противостояния с Россией, рассматриваются как пособники России, т.е. с грузинской точки зрения конфликты с меньшинствами осмыслялись в контексте борьбы за независимость от России».2 Так, например, согласно грузинским оценкам, Россия с целью защиты своих стратегических интересов создала в Грузии т.н. «мины замедленного действия» – политические автономии с целью оказания политического давления на Грузию. И в настоящий момент национальные меньшинства в Грузии поощряются к ее дезинтеграции. «Грузию хотят расколоть и раздробить с помощью мин замедленного действия – абхазов и осетин».3 Поэтому, проблема этнических меньшинств и, прежде всего, проблема этнотерриториальных автономий Абхазии и Южной Осетии в грузинском этническом сознании формулируется как фактор дестабилизации для Грузии, поскольку «наличие этнической пестроты в стране представляет собой серьезную угрозу безопасности страны». Топчишвили Р. Сознательная фальсификация истории // Литературули Сакартвело. – 1990. – 19 янв. Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 3 Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули. – 1990. – январь. 4 Цит. по: Акаба Н. О некоторых мифах (к истории грузино-абхазских взаимоотношений) // Аспекты грузиноабхазского конфликта: Материалы грузино-абхазской конференции. – М., 1999. – № 2. – С. 13.

Определение России как «сильного врага» предопределяет установку на то, что в интересах Грузии опереться на мощного и надежного союзника. В условиях борьбы с Россией таким союзником Грузии этническое сознание считает политического и военного противника России-СССР – Запад, олицетворяющий Европу и США. Выбор в данном контексте осуществляется не столько по расчету, сколько по принципу: «враг моего врага – мой друг и союзник». Таким образом, в этническом сознании формируется другой стереотип – образ «друга и союзника № 1» – Запада. Одним из мотивов формирования подобного стереотипа в грузинском сознании является представление о том, что «Запад поможет Грузии в борьбе с Россией», а в последующем, именно Западу отводится роль «гаранта независимости и безопасности Грузии». Для реализации этих установок Грузии необходимо в предельно короткие сроки заключить военно-политический союз со странами Запада и вступить в блок НАТО, активно противостоящий России. Помимо этого, в представлении грузинского сознания, Запад не только стратегический союзник Грузии, но и этнокультурный ориентир, поскольку цивилизационная принадлежность Грузии к Западу больше, чем к российскому миру. Отказ Грузии, таким образом, от пророссийской ориентации имел следствием переориентацию с севера на запад и положил начало современной прозападной ее ориентации. При этом наиболее характерной чертой в этой новой политической ориентации Грузии становится ее открытая проводит антироссийская направленность, когда руководство Грузии «политику максимального дистанциирования от России».1 На практике переориентация Грузии привела к созданию ситуации, когда «у титульных и и нетитульных наций складываются стали противоположные формироваться и ориентации по проблеме самоопределения»:2 политические ориентации осетинской грузинской идентичностей 1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.88. Савва М.В. Этнический статус в идеологии и политике // Полис. – 1999. – №4. – С. 142.

формулироваться как противоположные и разнонаправленные, базирующиеся на разных основах: одна на основе тесного союза с Россией, другая на основе полного разрыва с Россией. Векторные составляющие этих ориентаций оказались, таким образом, направленными в противоположные стороны: осетинский вектор- на север, грузинский – от севера и на запад. Подобная разнонаправленность политических ориентаций, безусловно, способствовала формированию противостояния двух идентичностей. Именно поэтому в отечественной литературе можно встретить точку зрения о том, что «причиной конфликта в Южной Осетии явились разные политические ориентации Южной Осетии и Грузии, Южной Осетии - пророссийская, Грузии - антироссийская».1 Отход Грузии от пророссийской ориентации существенно повлиял на характер межэтнических отношений в югоосетинском регионе, неизбежно осложнив и обострив межэтнические грузино-осетинские отношения. На практике это выразилось в резко возросшем давлении на Южную Осетию со стороны Грузии. Политическая ориентация осетинской идентичности в сложившемся варианте стала вызывать с ее стороны жесткое противодействие, поскольку пророссийская ориентация стала ассоциироваться в грузинском этническом сознании исключительно с фактором «северной угрозы», исходящей от России. Таким образом, вышеприведенный материал позволяет сделать вывод о том, что грузино-осетинское противостояние имело отчетливо выраженные признаки конфликта ценностей, или же идентичностей, обусловленного несовместимостью двух элементов грузинской и осетинской идентичностей: различных этностатусных представлений и разнонаправленных политических ориентаций.

Проделанный в первой главе диссертационного исследования анализ позволяет сделать следующие выводы:

Лефель А. Причины вооруженных конфликтов на территории бывшего СССР // http://alefel.narod.ru Во-первых, анализ объективных факторов грузино-осетинского конфликта приводит к заключению о том, что на момент развала Советского Союза как крупной этнофедеральной системы грузино-осетинские отношения содержали существенный объективно сформировавшийся конфликтный потенциал, обусловленный неразрешенностью основных грузино-осетинских противоречий в предшествующий период. Во-вторых, анализ столкновения грузинских и осетинских этнических позиций свидетельствует о том, что грузино-осетинские отношения в конце 1980-х гг. оказались в состоянии конфликтной ситуации, когда стороны приходят к осознанию несовместимости своих интересов и конечных целей. В-третьих, анализ идейных основ грузино-осетинского противостояния приводит к выводу о том, что конфликтная ситуация в грузино-осетинских отношениях конца 1980-х гг. сложилась в значительной степени под мощным влиянием этнонационализма в Грузии, базировавшегося на принципе т.н. «права крови» и представленного в виде идеи унитарного моноэтничного государства как основной концепции грузинского нациестроительства. В-четвёртых, грузино-осетинское противостояние имело отчетливо выраженные признаки конфликта ценностей, или же идентичностей, обусловленного несовместимостью двух элементов грузинской и осетинской идентичностей: различных этностатусных представлений и разнонаправленных политических ориентаций.

ГЛАВА II.

ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ В КОНТЕКСТЕ ЭВОЛЮЦИИ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА 2.1. Этнонациональные цели как фактор внутриполитической консолидации Значимость политического фактора почти во всех этнических конфликтах на территории бывшего СССР достаточно освещена в научной литературе. По мнению В.А.Авксентьева, наряду с этническим «политический аспект большинства современных этнических конфликтов настолько очевиден, что некоторые аналитики рассматривают их как два взаимосвязанных ведущих компонента современной социальной конфликтности».1 Также, по мнению исследователей, политический фактор можно рассматривать в качестве «второй составляющей этнического конфликта, всегда представляющего собой явление политическое, даже если инициаторы перемен стремятся к изменению ситуации только в культурно-языковой сфере».2 Однако при этом, на наш взгляд, в ряде случаев происходит явное преувеличение этого фактора. Так, по мнению Н.В.Косолапова, «Отличительной особенностью почти всех конфликтов на постсоветском пространстве и особенно тех из них, что приняли самые острые вооруженные формы, является то, что их никак нельзя отнести по характеру к межэтническим и/или религиозным. Этнические конфликты всегда и везде бывают массовыми, неуправляемыми, стихийными, характеризуются высокой степенью спонтанности и непредсказуемости, иррационализма. Ничего подобного до сих пор на всей территории бывшего СССР не наблюдалось. Во всех случаях массовых беспорядков неизменно из самых разных источников поступали сообщения о том, что беспорядки носили спровоцированный характер, а в роли провокаторов назывались органы центральной и местной власти, их конкретные должностные лица. Во всех 1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 207. Барбашин М.Ю. К понятию этнополитического конфликта // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru вооруженных конфликтах на территории СССР и в постсоветском пространстве участвовали и продолжают участвовать официальные силовые структуры».1 Однако нельзя не согласиться с точкой зрения В.А.Тишкова о том, что «именно вопрос о власти, о гедонистическом стремлении элитных элементов в обществе к ее обладанию, о ее связи с материальным вознаграждением в форме обеспечения доступа к ресурсам и к привилегиям является ключевым для понимания причин роста этнического национализма и конфликтов в данном регионе мира».2 Среди политических параметров конфликтов на постсоветском пространстве Н.В. Косолапов выделяет два наиболее характерных типа: «конфликты политически ориентированных местных кланов и неформальных структур внутри локальных и общенациональных элит и конфликты властей и элит между собой как по «вертикали», так и по «горизонтали».3 В связи с этим встает вопрос об исследовании роли политических элит и выявлении, таким образом, роли политического фактора в эскалации грузиноосетинского конфликта. Эта проблема достаточно актуальна в силу значительной политической составляющей грузино-осетинского противостояния, проявившейся в форме политического столкновения между Южной Осетией и Грузией. Рассмотрение этой составляющей позволит также «отталкиваться от локального контекста событий»,4 имеющего немаловажное значение в исследовании каждого конкретного случая этнического конфликта. Политический конфликт между Южной Осетией и Грузией сложился в результате осуществления сторонами отличных друг от друга и разнонаправленных акций и в этом смысле почти полностью соответствовал энциклопеди Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: политические реалии // МЭМО. – 1995. – №11. – С. 44-45. 2 Тишков В.А. О природе этнического конфликта // Свободная мысль. – 1993. – №4. – С. 11. 3 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 1995. – №12. – С. 44. 4 Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дисс. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 20.

ческому определению конфликта как «столкновения разнонаправленных сил с целью реализации своих интересов в условиях противодействия».1 Предпринятые сторонами акции носили односторонний характер и свидетельствовали о значительном расхождении политических позиций сторон. Основным предметом политического столкновения между сторонами явился политический статус Южной Осетии. Разница и отличия в подходах сторон к этой проблеме состояла в том, что одна сторона – Южная Осетия старалась в одностороннем порядке этот статус повысить, придя, таким образом, к полному разрыву и окончательному выходу из состава союзной республики. Другая же сторона – Грузия, при этом, старалась в таком же одностороннем порядке этот статус понизить, кульминацией чего стала «полная и окончательная» ликвидация этого статуса. Такая разнонаправленность политических действий сторон неизбежно способствовала их столкновению. Так, Южная Осетия осенью 1989 года декларировала повышение своего политического статуса. Решением 12-ой сессии Областного Совета народных депутатов от 10 ноября 1989 года Юго-Осетинская Автономная Область была переименована в Автономную республику. Одновременно было принято обращение к Верховному Совету ГССР с просьбой утвердить это решение.2 ВС Грузинской ССР объявил неконституционным и не имеющим юридической силы решения 12-ой сессии югоосетинского Облсовета о статусе Автономной республики и немедленно их аннулировал.3 Более того, грузинские неформальные организации среагировали на это крайне негативно, организовав 23 ноября 1989 года многотысячный поход (по оценкам 20-30 тыс. человек) на столицу Южной Осетии город Цхинвал, и «выдвинув задачу «защиты грузинского населения».4 Организаторы похода попытались войти в город и провести в нем грандиозный митинг, однако, не добив Политология. Энциклопедический словарь / Под ред. Ю.И.Аверьянова. – М., 1993. – С. 142. См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 3. 3 См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия: Южная Осетия и Абхазия. – М., 1994. – С. 2. 4 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162.

шись успеха, взяли Цхинвал в плотное кольцо окружения и установили трехмесячную зимнюю блокаду города. Почти ровно через год после указанных событий осенью 1990 года этот сценарий был повторен почти по той же схеме. 20 сентября 1990 года в Южной Осетии была принята Декларация о Суверенитете, отмечаемая сегодня как официальная дата югоосетинской независимости. Декларацией провозглашалось образование Юго-Осетинской Советской Демократической Республики (ЮОСДР) и было принято обращение в адрес ВС СССР о ее признании в качестве субъекта советской федерации. 28 ноября 1990 года ЮОСДР была переименована в Юго-Осетинскую Советскую Республику (ЮОСР). Одновременно был создан временный исполнительный орган новой республики –Временный Исполком ЮОСР, осуществляющий исполнительную власть до проведения всеобщих выборов в высшие органы республики. 9 декабря 1990 года были проведены выборы в ее высший орган-Верховный Совет, легитимировавшие образование новой республики.1 Эти мероприятия, предпринятые в Южной Осетии во второй половине 1990 года, означали повторное повышение ее политического статуса и привели в отличие от первого повышения к осуществлению фактического разрыва с Грузинской ССР и выходу из ее состава. 11 декабря 1990 года Верховный Совет Республики Грузия принимает беспрецедентное в условиях всеобщего «парада суверенитетов» на территории СССР решение, единогласно поддержанное всеми депутатами, об упразднении и полной ликвидации Юго-Осетинской АО, образованной в 1922 году. Территория автономии была разделена на 4 административных района. В двух из них, Цхинвальском и Джавском, наиболее компактно населенных осетинами, был введен режим Чрезвычайного положения.2 Общее мнение по этому вопросу выразил депутат Н.Натадзе: «Южная Осетия должна быть упразднена в любом случае, независимо от происходящих 1 См.: Южная Осетия: 10 лет Республике // Отв. ред. К.Г.Дзугаев. – Владикавказ, 2000. – С. 100-101. См.: Закон Республики Грузия об упразднении ЮОАО от 11 декабря 1990 года // Заря Востока. – 1990. – 12 дек.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.