WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи Попов Максим Евгеньевич АНТРОПОЛОГИЯ СОВЕТСКОСТИ: ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ Специальность ...»

-- [ Страница 3 ] --

социальная справедливость должна была воплощать в себе «обусловленное требованиями общественного развития диалектическое сочетание элементов равенства и неравенства»1. Ф. Конт отмечает, что для создания «состояния “организационного хаоса”», идеологического «запутывания», «советские руководители надолго лишили людей способности отличать возможное от реального, случайное от сознательного акта»2. Реально существовавшая в СССР система социальных неравенств была обусловлена господствующей идеологией, самим характером социальных отношений и политических институтов. В высшую по престижности группу входила партийно-государственная элита. Второе и третье места по уровню материальных благ и привилегий делили высший слой интеллигенции, состоящий из ученых и деятелей искусства, и «рабочая аристократия» (передовики, ударники), имевшие высокий престиж в обществе. Между партийной элитой и последующими двумя в иерархии группами существовала дистанция. Членство в этих группах было связано с позицией конформизма как соответствия нормативным политическим и идеологическим экспектациям. Ориентация на достигаемый статус предполагала идеологичеЛойко Л.И. Социальная справедливость в условиях социалистического общества (методологический аспект) // Вестник Харьковского Ун-та. – 1985. – № 281. – С. 100. 2 Конт Ф. К политической антропологии советской системы: Внешнеполитические аспекты. – С. 149. скую лояльность, приносившую позитивные санкции в форме различного рода и уровня привилегий. Ю.А. Левада пишет об «иерархическом эгалитаризме» советского человека, когда отвергалось то неравенство, которое не соответствовало принятой иерархии: «незаслуженные» привилегии и «нетрудовые» доходы1. Связывая между собой перечисленные выше базовые характеристики культуры советского человека, можно сформулировать его сущность как постоянное стремление к выходу за рамки существующих, ограничивающих свободное развитие человека обстоятельств на основе единства воли и действий всех людей и поколений, как противоречие между нацеленностью на коллективное развитие надэтнической надличностной общности и необходимостью ради достижения этой цели ограничивать индивидуальную свободу. К. Клакхон противопоставляет традиционные черты русского характера и «идеологически навязанные» особенности советского типа личности: тип традиционной русской личности – теплый, экспансивный, отзывчивый, обладающий личностной лояльностью (идентификацией с первичной группой), основанный на «зависимой пассивности»;

идеальный тип советской личности – формальный, контролируемый, упорядочиваемый, обладающий безличностной лояльностью к вышестоящим, основанный на «практической активности»2. По словам А.В. Бузгалина, «для “человека советского” было типично острое внутреннее противоречие. Один полюс последнего – всесторонняя зависимость такого человека от авторитарной системы (зависимость в труде, в распределении, в социально-политической жизни, в идеологии). Другой полюс – положение этого “человека советского” как действительного творца нового общества, созидателя новой экономики, как настоящего энтузиаста. И если первая сторона была характерна практически для всех граждан нашей страны, то вторая лишь пробивалась к жизни через завесу авторитаризма и конформизма, но являлась важным и значительным компонентом реальной общественной 1 Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 19. См.: Лебедева Н.М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. – М., 1999. – С. 105. и духовной жизни нашего прошлого»1. «Исторический опыт “реального социализма” в СССР, – отмечает И.К. Пантин, – а затем крах коммунистических порядков и государства продемонстрировали…, что проблема обретения свободы не сводится к созданию объективных условий или возможностей для самоопределения индивида. Необходимо еще интериоризировать эти условия и возможности и научиться их использовать»2. И.Р. Шафаревич отмечает, что составные классические элементы социалистического идеала – «уничтожение частной собственности, уничтожение семьи и равенство» – могут быть выведены из принципа «подавления индивидуальности»3. Это положение не соответствует выводам советского обществоведа Г.М. Гака, который утверждал, что «индивидуальность» советской личности проявляется в четырех типах отношений: в степени развития общечеловеческих способностей, в особенностях характера и темперамента, в наличии индивидуального мнения и в индивидуальном вкусе4. Социокультурная доминанта советского человека была связана, с одной стороны, с ценностями коллективизма, социального равенства и патерналистскими установками по отношению к государству;

с другой стороны, советский человек был ориентирован на ценности автономии, самореализации и личной свободы. В реальности советский человек имел способ проявлять собственную индивидуальность через высокие показатели в профессиональной сфере и неформальное приобретение индивидуального творческого стиля. «Индивидуальные стили тоталитарной культуры, – пишет Е.Н. Устюгова, – во многом сходны с индивидуальными стилями универсалистской культуры, ибо им принадлежит функция истолкования, конкретной разработки и воплощения общего стилевого проекта. Таким образом, индивидуальный стиль оказывается вторичной формой, дополняющей “большой” коллективный стиль. Эта стилевая карБузгалин А.В. Ренессанс социализма (курс лекций, прочитанных в Молодежном университете современного социализма). – М., 2003. – С. 361. 2 Социализм в перспективе постиндустриализма / Под ред. Е.А. Самарской. – М., 1999. – С. 7. 3 Шафаревич И.Р. Две дороги – к одному обрыву. – М., 2003. – С. 183. 4 См.: Гак Г.М. Диалектика коллективности и индивидуальности. – М., 1967. – С. 25-45. тина выявляет внутренние процессы социальной и культурной реальности, фиксируя положение личности, соотношение личностных притязаний и коллективных ожиданий и, таким образом, характеризует содержание и формы выражения субъектности данного типа. Наличие большого стиля в тоталитарной культуре говорит не о целостности, а о псевдоцелостности ее субъекта. Органичного социокультурного субъекта не существовало, хотя многие члены этого сообщества оценивали себя так»1. По мнению А.А. Зиновьева, «если ты обладал какими-то полезными для общества способностями, хорошо учился и добросовестно работал, ты большую карьеру не сделал бы, но на достаточно высокий уровень поднялся бы без всяких карьеристских усилий»2. Формально социалистический коллективизм оставался официальной идеологемой, навязываемой властью институциональной нормой отношений между людьми. В позднесоветский период, как и другие официальные ценности, коллективизм приобрел, прежде всего, социально приписываемый характер: советский человек скорее демонстрировал свою коллективистскую ориентацию (главным образом в ситуациях, когда находился под институциональным контролем), нежели ощущал ее личностной ценностью, несмотря на усиленную пропаганду самовоспитания советского человека. «Привычная “соборная”, “винтичная” дисциплина, – пишет А.Г. Вишневский, – теперь все чаще воспринималась как помеха, вызывала протест и сопротивление. Остановить вызревание “нового человека”, который шел на смену как прежнему соборному, так и промежуточному Homo Soveticus’у было уже невозможно. …Советское общество все больше забывало свои старые “соборные” черты и превращалось в общество автономных индивидов»3. Коллективизм постепенно утратил присущие ему героико-революционные и харизматические коннотации, однако это не оз Устюгова Е.Н. Культура и стили // Метафизические исследования. Вып. 5. Культура. Альманах Лаборатории Метафизических Исследований при философском факультете СанктПетербургского государственного университета, 1998. – C. 41. 2 Зиновьев А.А. Русская трагедия. Гибель утопии. – М., 2002. – С. 9. 3 Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – С. 182-183.

начало, что советский коллективизм перестал играть значимую роль в массовой и индивидуальной психологии советского человека. Важно подчеркнуть, что духовность как одна из базовых характеристик надэтнической культуры советского человека включала важную способность относительно бесконфликтно уживаться с этническими культурами, их идеями и системами ценностей. Для обустройства и защиты границ Советского государства нельзя было обойтись без сотрудничества со всеми живущими на территории советского государства народами. В СССР основным социокультурным институтом, управлявшим надэтническим ценностно-нормативным комплексом, была идеология, а макросоциальная надэтническая идентичность советского человека – основой социально-политической дихотомии «социалистический образ жизни – буржуазный образ жизни», исключавшей этнокультурный и расовый компонент, который, по мнению Г.С. Коммагера и Р. Уильямса, являлся базовой американской ценностью: «Еще нигде на планете природа не была столь богатой и столь плодородной, и ее богатства доступны всем, кто имеет предприимчивость завладеть ими и счастье быть белым» (Г.С. Коммагер)1. Советский человек в условиях тесного социокультурного взаимодействия с другими этносами, проживающими на территории СССР, надэтнической структуры этнокультурной деятельности и специфики советской нациисогражданства не принял идеологию этнонации, сущность которой заключается в стремлении к консолидации по этническому признаку. По мнению В.Ш. Нахушева, «пренебрежение межнациональными различиями и противоречиями, нежелание своевременного разрешения последних стали одной из причин распада Советского Союза. Если бы существовал эффективный механизм разрешения межнациональных, межреспубликанских противоречий и учета волеизъявления народов СССР, распад республик удалось бы избежать. Можно было бы, вероятно, на месте Союза Советских Социалистических Республик построХсю Ф.Л.К. Базовые американские ценности и национальный характер // Личность, культура, этнос: современная психологическая антропология. – С. 209. ить Союз демократических республик, сохраняя экономический, культурный и геополитический потенциал, накопленный народами, но поскольку волюнтаризму политической элиты многонациональной страны с самого начала практически ничего не противостояло, то ничто и не смогло воспрепятствовать ее очередному разрушительному волюнтаризму»1. Проанализированные сущностные характеристики советского человека – духовность и коллективистская надэтническая солидарность – проявлялись в полной мере в чрезвычайных обстоятельствах (когда имелась явная угроза существованию советского народа и СССР как независимого государства) и при активных действиях по мобилизации общества общепризнанными и авторитетными силами, нивелировавшими индивидуальную свободу – единой советской культурой и коммунистической государственно-партийной властью. По словам С.Г. Кара-Мурзы, «в ответ на солидарность с государством… принципом государственной политики было сделано постоянное, хотя бы и скромное, улучшение благосостояния населения. …Именно тогда возникли закрепленные в государственной идеологии (и в то время укреплявшие государство) специфические стереотипы советского массового сознания: уверенность в завтрашнем дне и убеждение, что жизнь может только улучшаться»2. Таким образом, рассмотренная проблема сущности советского человека как социально-культурного типа личности заключается в глубинном внутреннем противоречии между индивидуальным самосознанием, социальным и культурным творчеством, энтузиазмом, самосовершенствованием, романтической верой в будущее, оптимизмом, взаимопомощью, уходом от денежного и товарного фетишизма, с одной стороны, и коллективистской идентичностью, подчинением системе в обмен на социальные гарантии, конформизмом, «страхом объективности в понимании общественной жизни» (по словам А.А. Зи Нахушев В.Ш. Российское Отечество и драма патриотизма многонационального народа. – Ставрополь-Черкесск, 2001. – С. 59. 2 Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга вторая. От Великой Победы до наших дней. – М., 2001. – С. 7. новьева), социальной пассивностью и подавлением личной свободы, с другой стороны. § 2.3. Советская идентичность в современной социокультурной ситуации Нарушения в трансляции идентичности, порождающие массовые ценностно-идентификационные движения, приводят к сменам социокультурных доминант. В ситуации разрушения советского социокультурного и идеологического пространства российским гражданам вновь пришлось ставить перед собой острый вопрос об имманентной макросоциальной и личностной идентичности. «Советский Союз, – отмечает М. Кивинен, – был проектом немалого масштаба, ставившим целью построить определенный образ жизни. Это была настоящая революция. Его непреднамеренные последствия подчеркивают ограничения и противоречия, содержащиеся в первоначальных планах. От этого проекта нельзя отмахнуться как от досадной осечки, но нельзя в свете случившегося создавать новый социалистический или марксистский проект на старом фундаменте»1. Для сохранения набора базовых макросоциальных идентичностей общество нуждается в сохранении, поддержании в функциональном состоянии и развитии духовной свободы, макросоциальных структур самосознания человека (государство, этнос, религия, нация), культуры. «Культура, – пишет В.С. Библер, – есть форма одновременного бытия и общения людей различных – прошлых, настоящих и будущих – культур, форма диалога и взаимопорождения этих культур… …Культура – это форма детерминации индивида в горизонте личности, форма самодетерминации нашей жизни, сознания, мышления: то есть культура – это форма свободного решения и перерешения своей судьбы в сознании ее исторической и всеобщей ответственности»2.

Кивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и будущего России. – С. 238. 2 Библер В.С. От наукоучения – к логике культуры: два философских введения в двадцать первый век. – М., 1991. – С. 282, 289. По словам А.С. Ахиезера, «современная российская история вплотную столкнула две парадигмы развития: западную, формационную, унифицирующую и цивилизационную, связанную с сохранением творческого многообразия. …Бросается в глаза тенденция варваризации постсоветского пространства. С одной стороны, одичание повседневности – ухудшение моральной статистики, порча нравов, экономическое, социальное, духовное запустение. С другой – варваризация политики, усиление этноцентричных импульсов, тенденция к трайбалистскому мышлению, племенному сепаратизму, вождизму, отступлению права перед силой. Закономерность довольно четкая: чем сильнее дистанцированность от России, а внутри – от федерального центра, тем явственнее провал в доиндустриальную, догородскую, додемократическую архаику. В этом – парадокс постсоветского национализма: национализм “окраин” сначала выдавал себя за движение за демократическую автономию, против тоталитарного централизма. Когда же разрыв советского пространства осуществился, раскрылся подвох истории: большинство населяющих страну народов ощутили себя отброшенными далеко назад»1. Пользуясь терминологией Р. Барта, советскую идентичность в современной социокультурной ситуации можно определить как «парадигматическое сознание», которое «есть сознание формальное: оно видит означающее как бы в профиль, видит его связь с другими виртуальными означающими, на которое оно похоже и от которых в то же время отлично;

оно совсем или почти совсем не видит знак в его глубинном измерении, зато видит его в перспективе;

вот почему динамика такого видения – это динамика запроса: знак запрашивается из некоторого закрытого, упорядоченного множества, и этот запрос есть высший акт означивания…»;

макросоциальная идентичность советского человека являлась «символическим сознанием», которое «есть отказ от формы: в знаке его интересует означаемое;

означающее для него всегда производно»2. Советская идентичность как «символическое сознание» объединяла надэтническую 1 Ахиезер А.С. Социокультурный ракурс Российских реформ. – С. 370-379. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – С. 249-251. общность советских людей (означаемое) с образцами коммунистической идеологии и коллективистской культуры (означающее). По словам А.А. Зиновьева, «словом ”совок” сейчас называют представителей поколений, которые сформировались и прожили более или менее значительную часть жизни в советский период. Употребляя это слово, употребляющие его тем самым выражают презрение к советской эпохе и к порожденным ее людям. …Мы образовывали человеческий фундамент советского общества. …Основа советского общества позволяла многим миллионам людей жить достойно. Это определяло высокий уровень самосознания советского человека – совка. …Сейчас все то, что было достигнуто в советский период для миллионов таких совков, как я, потеряло всякую ценность и вообще оказалось ненужным. Это самая большая потеря русского народа за всю его историю. Потеря трагическая, катастрофическая. Произошла переоценка ценностей»1. Человек, воспитанный единой советской культурой и идентифицировавший себя в качестве представителя общего социального организма, с распадом системы оказался в мировоззренческой «растерянности»: втянутый в водоворот повседневности выживания, человек в постсоветской России уже не рассуждает о большой политике и культуре, жизнь не дает ему возможности остановиться, чтобы объективно проанализировать историю жизни предшественников, сопоставить ее с сегодняшними социальными и культурными ценностями, рационально взглянуть на свое будущее, чтобы не оставаться далее пассивным участником истории человечества. По словам Б.В. Маркова, «для того, чтобы создать новое и даже сломать старое общество, необходимо знать их устройство. Сведение прошлого режима к тоталитарной идеологии, расцениваемой как ложное сознание, является сильным упрощением»2. Самыми яркими симптомами ценностно-идентификационного кризиса современного российского общества являются пассивность и зависимость, которые все более усиливаются вследствие доминирующей социальной политики 1 Зиновьев А.А. Русская трагедия. Гибель утопии. – С. 7-9. Марков Б.В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. – С. 274. и отсутствия гражданского общества. «У сегодняшнего россиянина, – пишет И.К. Пантин, – великое множество проблем, с которыми он еще не в силах справиться. Но, думается, главное сейчас для нашей страны – это проблема свободы, права (и умения) человека действовать по своему усмотрению. Как бы слабо ни ощущал “средний человек” ее важность, без формирования глубинного чувства личной ответственности и самостоятельности, без осознания свободы как морального долга и укоренения ее во внутреннем мире индивида у российского общества не может быть приличного будущего, даже если оно в конце концов справится с экономическим кризисом. …Осознание свободы как ценности, хотя и минимально выраженное, уже возникает в широких слоях российского общества. И пусть нужда забивает ростки нравственной самостоятельности, все равно россияне сегодня чувствуют себя психологически более свободными, чем тогда, когда они жили при господстве “партии-государства”»1. В постсоветский период «патерналистская структура становится объектом патерналистской же критики. …Причем значительная часть критики в адрес партийно-государственных структур и в “диссидентский”, и в “перестроечный” период также ограничивалась патерналистскими рамками. Образ “отеческого государства” – едва ли не наиболее инерционный компонент советского социального сознания»2. Ю.В. Арутюнян отмечает: «Происходившая или происшедшая деидеологизация культуры имеет как бы два аспекта: “внешний” и “внутренний”. Внешний аспект ее связан с отказом от противостояния капиталистическому миру, “западной” культуре, а “внутренний” – с уходом от исторически уже традиционного в массовом сознании “советского” восприятия политических авторитетов и ценностей»;

переворот в идентичности был обозначен: «заметным спадом провоенных, “оборонных” настроений», «ослаблением влияния “земной” 1 Социализм в перспективе постиндустриализма. – С. 4. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 17. религии – марксизма-ленинизма, ее “богов” и “апостолов”», «исключением КПСС как института “идентификации на общегосударственном уровне”»1. «Конец марксизма-ленинизма, – пишет П. Козловски, – по своему всемирно-историческому значению сравним лишь с крушением языческого политеизма в поздней античности. …Вместе с марксизмом-ленинизмом приходит к концу героический век рабочего и его всеобщей мобилизации. С окончанием европейской гражданской войны, которая велась из-за правильного понимания героя, “рабочего”, и из-за того, каким типом человека является призванный и законный совокупный труженик мирового духа, исчерпался также и модерн как идеология. Ибо гегельянство со своей теорией человека как совокупного труженика мирового духа и марксизм со своей теорией пролетариата как освободителя человечества как раз и образуют идеологию модерна. …Всякая гражданская война ведет к ситуации, в которой победитель не только победитель, а побежденный не только побежденный. Так и либерализм сегодня не только победитель, а социализм не только побежденный»2. Возможная угроза дестабилизации демократических институтов в современной России связана с распространением в обществе негативного отношения к российской демократической модели социального устройства и представлений о невозможности повлиять на происходящее, используя легитимные средства демократической политики – через систему представительства интересов и выборы. «Современная Россия, – отмечает Т.Н. Самсонова, – страна полудемократическая. Нынешняя стабилизация через стагнацию, своего рода “стабилизация застоя” делает весьма проблематичным выход из создавшейся сложной ситуации в ближайшее время. …Разрыв между надеждами и реалиями наших дней вызывает у людей чувство безысходности (фрустрацию), приводит к росту алармистских настроений, к цинизму и политической апатии части населения Арутюнян Ю.В. Трансформация постсоветских наций. – С. 56-57. Козловски П. Прощание с марксизмом-ленинизмом: О логике перехода от развитого социализма к этическому и демократическому капитализму: Очерки персоналистской философии. – СПб., 1997. – С. 11-12.

страны и, в конечном счете, ведет к патогенезу социума»1. Р. Сервис подчеркивает, что хотя лозунги «рынка», «демократии» и «независимой России» не были вовсе чужды россиянам, но выгоду от них получила лишь незначительная часть населения2. Как отмечает Ю.В. Арутюнян, «на данном этапе в постсоветских государствах во всех сферах социальной жизни новое капиталистическое совмещается с государственно-авторитарным. …Правомерно говорить о преодолеваемом “общинном сознании” и становлении новых форм имущественных отношений. …В 2000 году ситуация в корне изменилась: народ в преимуществах частной собственности в производстве разочаровался и теперь стали преобладать отрицательные оценки ее в промышленности и тем более в сельском хозяйстве на земельную собственность. …Словом ущерб, нанесенный широким слоям общества в постперестроечное время, ничем и никому не компенсировался, кроме как предпринимателям и отчасти руководителям. Приватизация в сознании населения осуществлялась преимущественно в интересах номенклатуры и торговой мафии. …Вопреки ожиданиям и кажущемуся подчинению механизма управления принципам демократии производственное влияние людей массовых профессий, включая специалистов, нигде нисколько не выросло. Это подтверждается сравнением самооценок собственного влияния на трудовой коллектив в 90-е годы в сравнении с доперестроечным периодом. По всем социально-профессиональным группам, за исключением руководителей, эти самооценки участия в управлении определенно снизились. Осознание ограниченных возможностей собственного влияния в коллективе корреспондируется с другими более масштабными индикаторами социальной активности – “участием в управлении” предприятием (учреждением), городом (селом), обществом в целом. Чувство своей причастности к демократическому управлению у человека не только не увеличивается, а скорее наоборот – исчезает. …Но независимо от причин социально-политическое самоощущение – этот решающий критерий Самсонова Т.Н. Основные аспекты политической социализации российских школьников // Человек и современный мир. – С. 343. 2 Service R. A History of Twentieth-Century Russia. – L.: Penguin Books. – 1998. – P. 529, 542. оценки общественной атмосферы – стимулирует ныне пессимистические настроения, что проявляется и в России, и в новых республиках-государствах. Положительные оценки изменений на работе и в собственной жизни реально всюду вытеснены отрицательными, что в странах ближнего зарубежья особенно заметно среди русских»1. В последнее десятилетие ХХ века советская надэтническая идентичность, так же как и постсоветские этнические идентичности, в массовом и индивидуальном сознании российских граждан стигматизировалась («стигма» – от лат. stigma клеймо). В социологии и социальной антропологии под стигмой понимают очевидные социокультурные признаки, при наличии которых люди исключаются из числа «нормальных», становятся асоциальными (работа И. Гофмана «Стигма» (1963 год) имела подзаголовок «Заметки об управлении ущербной идентичностью»). «То, что когда-то было отрицательной характеристикой, – отмечает В.С. Малахов, – получаемой группой извне, становится положительной самохарактеристикой группы. Происходит добровольное принятие стигмы. Если раньше индивиды, принадлежавшие этническим и культурным меньшинствам, скорее противились выделению себя в особую группу, то теперь они подчеркивают свою особость»2. Стигматизированная макросоциальная идентичность как реакция на распад и, в последующем, «возрождение» советскости – следствие имплицитной амбивалентности советского / постсоветского самосознания и утраты позитивной, целостной советской идентичности в результате глубоких социальнопсихологических, политических и этнонациональных катаклизмов, актуализации и мобилизации этничности и целенаправленной критики советскости. «Своеобразная диалектика, – пишет Ю.А. Левада, – или, может быть игра “возвышающих” и “принижающих” установок хорошо известна и из российской, и из собственно советской истории. Для периодов агрессивного изоляционизма… всегда было характерно широкое распространение установок само1 См.: Арутюнян Ю. В. Трансформация постсоветских наций. – С. 13-21. Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 24. уничижительного противостояния “чужим”. Показательно, например, распространение в массовой речи уничижительного прозвища “совок” применительно к советскому человеку. В этом прозвище соединены самоуничижение и его оправдание, даже некое горделивое любование своим уничижением. Термин, имеющий явно “элитарное” происхождение, подчеркивает некую особость советского человека, невозможность для него быть “как все”»1. По словам Н.Н. Козловой, «в первые годы десятилетия, прошедшего с 1985 года, острие социальной критики было направлено, главным образом, на “господ”. Потом колесо перевернулось, и в критическое поле попали “рабы”. Объект критики быстро персонифицировался в “совках”, “гомососах”, “копсах” и др. Эти прозвищаноминации, из которых “совок” приобрел центральное значение, схватывали то, что более всего не нравилось в этом обществе – люди, его населяющие. “Эволюция совка проходила в трех стадиях: оскорбительная, самоуничижительная и апологетическая”2. Словом, социальный дискурс о народе как бы бился в оппозиции между презрением к “совку” и защитной маской или щитом…»3. Стигматизированная идентичность указывает на наличие дискриминации человека, актуализацию «ущербной» идентичности. Причем «стигматизированные люди стремятся положить конец своей дискриминации. Можно скрывать свою инвалидность, но можно, наоборот, выставлять ее напоказ, так что она становится нормальным условием нормального поведения», что, в свою очередь, говорит о «двойственной функции техник восстановления ущербной идентичности: они укрепляют и восстанавливают собственную идентичность и создают предпосылки другим людям для “совершенно нормального” поведения. …Стратегию балансирования между нормальностью и уникальностью, без которой невозможна общественная жизнь, можно назвать “стратегией двойственного “как будто”. …Человеку свойственно вести себя так, как будто в нем есть что-то особенное, хотя на самом деле ничего особенного в нем может и не Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 14. Генис А. Совок // Независимая газета. – 1995. – 15 сентября. 3 Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. – С. 4. 4 Абельс Х. Интеракция, идентичность, презентация. Введение в интерпретативную социологию.– С. 209, 242-243.

2 быть»1. По словам В.С. Малахова, «как во времена Вильгельма Вундта “национальная” и “этнокультурная” идентичность (тогда ее называли “национальным характером”, а еще раньше – “душой народа”) выступает в качестве квазиестестественного образования. В ее онтологическом статусе сомневаются столь же мало, как мало Бердяев сомневался в реальном существовании “души России”»2. Необходимость «восстановления ущербной идентичности» в современном российском обществе обусловлена тем, что «любая идеология предполагающая какой-то план переустройства, становится теперь дисфункциональной, а любой человек, имеющий хоть какие-то да убеждения, вредным»;

содержание стигматизированной советской / постсоветской идентичности заключается в полном отсутствии идеологических целей, которое «символизируется “постмодернистским” сочетанием противоположных по своему значению символов (освящение духовенством красного знамени, Дзержинский под двуглавым орлом), которые вместе теряют какое бы то ни было содержание, взаимно “гасят” друг друга и символизируют пустоту. Новый гимн, написанный Михалковым, – тоже эклектический символ пустоты»3. По мнению А.А. Зиновьева, система современной российской власти «в целом обнаруживает тенденцию не просто к советизму, но к советизму вождистского типа»4. Сущность формирующейся макросоциальной идентичности российских граждан, добровольно принимающих (наряду с этнической идентификацией) и одновременно отвергающих советскую надэтническую идентичность, может быть охарактеризована как дихотомия между необходимостью осуществления гражданами, властью активных действенных преобразований общества и массовой социальной апатией, аномией, обусловленной кризисами системных модернизаций страны.

Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 89. Фурман Д. Символ новой России? Михалков как сигнал от Путина // Московские Новости. – № 11. – 25-31.03.03. 4 Зиновьев А.А. Новая стадия реформ // Литературная газета. – № 52. – 26-31 декабря 2001.

К. Касьянова, описывая амбивалентную идентичность в терминах «акцентуированной личности эпилептоидного типа», отмечает: «В общем, чувствуя свой этнический тип изнутри, мы вынуждены будем сказать, что что-то от эпилептоида в нем есть: замедленность и способность задерживать реакцию;

стремление работать в своем ритме и по своему плану;

некоторая “вязкость” мышления и действия (“русский мужик задним умом крепок”);

трудная переключаемость с одного вида деятельности на другой;

взрывоопасность также, по-видимому, имеет место»;

однако, «…как-то не вяжется с носителем нашей этнической культуры способность эффективно достигать своих целей… Некоторая изолированность и некооперабельность также как-то мало подходят в качестве определений к народу, который всегда обвиняют в слишком большом коллективизме. Способность строить сложные и хорошо проработанные в деталях планы – это также черта, которую к носителю нашей этнической культуры можно приложить с очень большой натяжкой»1. Кардинальная смена социокультурной структуры общества привела к полному крушению существовавших в советском обществе модусов человеческого бытия, гибели социальных субъектов и социально-культурных типов личности. Конкретное содержание идентификационного сдвига, деформировавшего и стигматизировавшего макросоциальную надэтническую идентичность, заключалось в замене советских форм жизни, базировавшихся на коллективизме и надэтнической идентичности, новыми формами, фундаментом которых служат либеральные ценности свободной личности и гражданского общества, и которые в современном мире связывают с западной цивилизацией. Р.Г. Суни, подчеркивая однобокий характер постсоветского развития, вместе с тем считает, что современные культурные и политические элиты России повернулись лицом к западному пониманию модернизации и весь вопрос теперь в том, удастся ли использовать этот опыт во благо не только удачливого мень Касьянова К. О русском национальном характере. – С. 147-148. шинства, но и преобладающего «менее удачливого» большинства граждан России1. «В России в целом, – отмечает Ю.В. Арутюнян, – многократно усилилась социальная и культурная поляризация “верхов” и “низов”... Особенно страдали от низких заработков занятые в сфере культуры, образования, науки, которые оставались в основном на государственном обеспечении. …Если социальная поляризация будет продолжаться, а элита не найдет потенциала для оптимизации происходящих процессов, может произойти угрожающее обострение ситуации с мало предсказуемыми последствиями»2. По данным Ю.А. Левады, сегодня большинство избирателей, прежде всего, ждут от власти не либеральных реформ, а возрождения России как великой державы3. Раздвоение и стигматизация советской идентичности в современной социокультурной ситуации обусловлены дегуманизацией коммунистической идеологии и глубоким разочарованием в социалистической идее в массовом сознании советских и российских граждан. О. Шпенглер отмечал, что цель социализма «исключительно империалистическая: общее благо, но в экспансивном смысле, благотворительность, направленная не на больных, а на энергичных, которым собираются предоставить свободу действий, и притом наделив их властью и правом беспрепятственного преодолевать сопротивления собственности, рождения и традиции»4. «Для человеческой самости, – пишет П. Козловски, – картина бесконечного мирового прогресса… содержит опасную для конечного существа иллюзию того, что всегда все еще можно будет наладить, – правда, наладить не самому, поскольку человеческая самость умрет, а руками рода человеческого, частью которого является конечное Я. …Понимание себя как частицы человечества не может утешить человека, обреченного на индивидуальную смерть, даже если род продолжает существовать. Самопожертвование Suny R.G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. – N. Y.;

Oxford: Oxford University Press, 1998. – P. 505. 2 Арутюнян Ю. В. Трансформация постсоветских наций. – С. 29-33. 3 Киселев Е. А теперь – Абрамович // Московские Новости. – 5-11 марта 2004 года. 4 Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. 1. Гештальт и действительность / Пер. с нем., вступ. ст. и примеч. К.А. Свасьяна. – М., 1993. – С. 550-551. индивида ради рода человеческого и прогресса человечества не имело бы смысла для самого индивида даже в том случае, если бы цель истории – бесклассовое общество – была достигнута»1. Распад советского социального, культурного и символического пространства, разрыв частей единого социокультурного целого, расщепление советской идентичности привели к тому, что постсоветская идентичность оказалась рассеянной на различных территориях. Фрагментированные постсоветские идентичности, лишившись прежней целостности – надэтнической макросоциальной идентичности, обрели новые возможности консолидации на этнополитической или этнорелигиозной основе. В этом случае постсоветские этнические и этнополитические идентичности, которые были созданы и обработаны новым социально-политическим пространством, стали сырьем для радикализма. По мнению Л.Я. Гозмана, социально-психологический интерес в переходный период представляет не столько насилие, исходящее от национально-экстремистких организаций в постсоветском пространстве, сколько насилие, осуществляемое самими гражданами, «внутренняя готовность к осуществлению насилия»: «Очевидно, без такой внутренней готовности, – утверждает Л.Я. Гозман, – невозможна реализация двух самых страшных сценариев – гражданской войны и открытых межэтнических столкновений»2. Разрушение пространства, взятого в историко-символическом измерении, сопровождается деструкцией и временного среза идентификации. Это ломка коллективной идентификационной памяти советского человека, а потому это разрыв преемственности и появление своего рода табу на доступ к обширному советскому историко-символическому архиву. Эффектом пространственного катаклизма стало то, что люди с разрушенной макросоциальной идентичностью остались при очень скудных культурно-символических ресурсах для построе Козловски П. Прощание с марксизмом-ленинизмом: О логике перехода от развитого социализма к этическому и демократическому капитализму: Очерки персоналистской философии. – С. 24-25. 2 Гозман Л.Я. Психология перехода // Вопросы философии. – 1995. – №5. – С. 19-21. ния новых идентификационных траекторий. Появившиеся на российской сцене новые дискурсы активно пытаются овладеть массовой психологией. В итоге ареной соперничества, сосуществования и противоборства дискурсивных практик стали не какие-то социальные группы, а именно их конфликтующие идентичности. Иными словами, многие оказались в ситуации необходимости говорить одновременно на нескольких «языках». По-видимому, можно говорить, что разрыв, раскол является архетипом поведения для большинства населения России. Это придает трагический оттенок сегодняшней России, потому что исходом из раскола является или редукция к одной из прежних идентичностей, или же, в худшем случае, развал всех идентичностей одновременно, а затем и разрушения «Я». По словам В.Ш. Нахушева, «чтобы культура межнационального общения сложилась, надо сделать… нерушимым принцип свободного самоопределения наций в рамках Российской Федерации, построенный на неукоснительном соблюдении внутреннего суверенитета всех наций и народностей России»1. Исчезновение Советского Союза и крушение коммунистической идеологии отозвались в постсоветской России глубинным кризисом межэтнической культуры советского / российского народа, самосознание которого было ориентировано не столько на этнические или классовые признаки, сколько на сопереживание коллективной макросоциальной принадлежности к крупнейшей в мире державе и культурную идентификацию советских людей, в первую очередь, интеллигенции. По мнению А. В. Бузгалина, в «демократической» системе интеллигенции «уготована роль изгоев или в лучшем случае париев, которых терпят за их талант, в авторитарной их преследуют не меньше активных деятелей оппозиции. Но, тем не менее, их участь по большому счету завидна, ибо они создают духовные предпосылки для освобождения не только угнетен Нахушев В.Ш. Российское Отечество и драма патриотизма многонационального народа. – С. 93. ного класса (к которому они, как правило, и сами принадлежат), но и культуры (а также тех, кто ее создает) от власти сил отчуждения»1. Кризис марксистско-ленинской коммунистической парадигмы, резкое ослабление и разрушение коммуникативной функции сложившейся на ее основе идеологии в советской идентичности – явление объективное, не зависящее от состояния и деятельности сообщества ученых-обществоведов. Однако в тесной связи со стигматизацией советской идентичности в настоящее время происходит размежевание социогуманитарного научного сообщества и формирование нового социал-демократического научного сообщества в России вокруг идей, которыми определяется поиск и будущее складывание новой обществоведческой парадигмы. По словам М.С. Уварова, «еще в начале 90-х годов исследователи отмечали парадоксальную связь нарождающегося интереса к постмодерну с аберрациями и “ломками” постсоветского коммунистического сознания. Иными словами, период новейшей российской реформы логически совпал с попытками реформирования коммунистической идеологии, что нашло свое преломление и в экономическо-политическом, и в культурно-историческом мышлении. Эклектизм и навязчивость – родовые черты постмодерна – одновременно заявили о себе и как о символах коммунистической идеи, пытающейся обрести “свое иное” в новой исторической ситуации»2. Сегодня российская интеллигенция стоит перед сложной дилеммой: с одной стороны, демократия обещает экономическую и политическую свободу, с другой стороны, реальным результатом демократических преобразований стало разрушение жизнеспособного общества. В состоянии ли российская демократия направить научные достижения на благо человечества? Интеллигенция в современной России должна выйти из состояния оцепления, кризиса идентичности;

глубокое переосмысление советского прошлого, Бузгалин А.В. Ренессанс социализма (курс лекций, прочитанных в Молодежном университете современного социализма). – С. 117. 2 Уваров М.С. Русский коммунизм как постмодернизм // Отчуждение человека в перспективе глобализации мира. Сб. статей. Выпуск I / Под ред. Маркова Б.В., Солонина Ю.Н., Парцвания В.В. – СПб., 2001. – С. 274. перманентная саморефлексия по поводу советской идентичности заставляют многих вырабатывать новое политическое мышление, качественно новое мировосприятие и мировоззрение;

нередко высказываются мысли о необходимости смены бытующих демократических общественных и культурных ценностей иными общественными ценностями в результате борьбы за «качественно новое» («традиционное», «либеральное», «коммунистическое», «этнонациональное», «авторитарно-тоталитарное», «гражданское») общество. «Российским “западникам”, – отмечает В.В. Лапкин, – озабоченным национальными интересами своей страны… логичнее бы не столько размышлять об исторической неизбежности размывания основ цивилизационной и национальной идентичности россиян, сколько озаботиться лоббированием этих интересов в рамках разного рода институциональных структур мирового сообщества. Сейчас же мы наблюдаем следующее. “Западники” предлагают слиться с Западом за счет полного отказа от собственной идентичности. “Националисты” предлагают обособиться и противопоставить себя Западу. А перспектива формирования Россией современной нации-государства, как бы достраивающей глобальную структуру дифференцированного единства современных демократий, для обеих сторон представляется, видимо, либо нежелательной, либо неактуальной»1. По словам Н.Н. Козловой, «не время ли задать вопрос: чьим кошмаром и скорбью является “совок”. Вероятно, кошмаром русского интеллигента, который попеременно меняет лик, которым он к “народу” поворачивается: ежели это предмет любви, то он – “великий народ”, а если ненависти, то “совок”…»2. Российская макросоциальная и личностная идентичность вбирает в себя значительную часть советского наследия: многие российские граждане склонны судить о современности и оценивать тенденции развития страны с позиций советского жизненного опыта. Причем для большинства граждан России именно советский период определяет всемирно-историческую значимость достижений страны: в повседневном человеческом общении практически всё, что составляЛапкин В.В. Гюльчатай, открой личико // Западники и националисты: возможен ли диалог? Материалы дискуссии. – С. 199-200. 2 Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. – С. 7. ет предмет общенациональной и общекультурной гордости, не вызывая при этом значительных разногласий, относится именно к советской эпохе. Если внимательно присмотреться к происходящим изменениям в современной России, то можно увидеть социологически и психологически фиксируемые признаки актуализации советской идентичности, а отнюдь не исчезновения. «Советская история, – пишет Ю.А. Левада, – знала лишь одно поколение “вполне советских” людей. Хронологически это, в основном, поколение (когорта) вступивших в активную социальную жизнь в начале 30-х годов и занимавших ключевые позиции в ней до середины или конца 50-х. Предыдущее поколение было переломлено революционными потрясениями и лишь отчасти приспособилось к новой для него жизни. Последующее – встретило и, в общем, с готовностью приняло кризис и распад всей системы. То, что советская и подобные ей общественные системы не оказались способными воспроизводиться в последующих поколениях – факт сегодня общепризнанный»1. Как нам представляется, утверждение о полной гибели советской идентичности в современных российских социокультурных и социально-политических реалиях не соответствует действительности. По словам Л. Шестова, «человек настолько консервативное существо, что всякая перемена, даже перемена к лучшему пугает его, и он обыкновенно предпочитает привычное, хотя бы дурное, старое – новому, даже хорошему. …Люди не любят признаваться в своих заблуждениях»2. По мере заявленного властью продвижения к демократии западного образца определенные элементы советской идентичности не только не исчезли, но, наоборот, укрепились в массовом сознании. Об этом свидетельствуют и образ жизни большинства россиян, которые практикуют, наряду с западным индивидуалистическим стилем, советский коллективистский и патерналистский стили взаимоотношений в трудовых и общественных отношениях, и макросоциальная идентичность рядовых граждан, принявших конформистские и кол 1 Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 28. Шестов Л. Избранные сочинения / Сост. и вступ. ст. В. Ерофеева. – М., 1993. – С. 383. лективистские, а вовсе не активистские и индивидуалистские образцы поведения, присущие западному гражданскому обществу. Советская надэтническая идентичность в современных социокультурных условиях существования российского общества остается значимой. Построение же демократической гражданской идентичности в современной России станет возможным лишь с преодолением макросоциальной идентичности советского человека, человека исчезнувшей культуры и разрушенного общества, точнее, с глубинным переосмыслением политических, идеологических, дискурсивных, социальных и индивидуальных практик, формировавших советскую идентичность. По словам С. Бойм, «национальное единство не строится на единстве мифологии и на бессознательном повторении одного и того же историкокультурного репертуара. …Новое, проблематичное единство в конце XX века стало возможным только после расщепления национальных мифов»1. Однако в современной России, по мнению Р.Г. Пихоя, «на глазах рождается новый миф. Громкая, пестрая, яркая, создававшаяся талантливыми людьми символика сталинской эпохи продолжает обладать магией “большого стиля империи”, она дразнит воображение памятью о Советском Союзе – сверхдержаве»2. Неизменность, континуальность сложившихся советских моральных паттернов, коллективистская культура, закрепившаяся в идеологической индоктринации в советское время, подвержена радикальным изменениям, однако ценности, лежавшие в ее основании, продолжают оставаться культурно и социально значимыми в современной России. По словам В.А. Тишкова, «общественные трансформации последних лет покончили с коммунистическим государством и, как полагают, с его доктринами также. Радикальные демократы в Центре и этнонационалисты периферии решительно отвергли доктрину “советского народа” как часть коммунистического наследия. Однако сейчас становится все более очевидным, что советская власть во многом преуспела в создании такого феномена как “новая общность” с ее определенной “господствующей 1 Бойм С. Общие места: Мифология повседневной жизни. – С. 13. Пихоя Р.Г. Вождь как бренд // Московские Новости. – № 8. – 4-10.03.03. идеей”. После распада СССР эта общность демонстрирует себя не только в тесно связанных экономиках и еще охраняемых внешних границах, но также и в мощных культурных символах и ценностях, в глубоких человеческих и профессиональных связях на индивидуальном и коллективном уровнях, даже в поведенческих нормах и в восприятиях внешнего мира. Это общее содержание прошлого социального пространства отражается и в системе коммуникации элит, сохраняющих в нем глубокие интересы, а также во всем огромном культурном капитале, который крайне трудно разделить или элиминировать. Поэтому потребуется определенное историческое время, чтобы этот капитал обесценился или, возможно, трансформировался и даже частично сохранился, как, например, в случае с таким мощным средством модернизации и коммуникации как русский язык»1. Распад советской системы, с одной стороны, стигматизировал советскость, с другой стороны, лишил идентичность советского человека интенсивности и тем самым открыл возможность доступа к другим формам символического, идеологического, культурного, этнонационального, социального и политического архива. По словам В.Ю. Сухачева, «хронологически первым (впрочем, первым и по значимости) стал “импортный” символизм, связанный с новоевропейской матрицей демократий. Скрупулезный анализ постсоветских символических матриц, и, в частности, демократической, показывает, что сценарии их ввода предполагали жесткую негацию “советскости” как таковой, благодаря чему новая, “демократическая” разметка символического пространства проводилась не столько по моделям “западной” (хотя последняя переживалась именно как западная), сколько по перевернутым, обращенным, прежним символическим разметкам»2. Демократическая перестройка была задумана как реформа «сверху», но на практике переросла в революцию «снизу», поддержанную массами. Однако непродуманные и непоследовательные шаги к рынку ухудшили положение Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – С. 118-119. Сухачёв В.Ю. К генеалогии современного русского национализма // Этничность. Национальные движения. Социальная практика. Сборник статей. – СПб., 1995. – С. 271-286.

2 многих социальных групп;

несправедливость общественного устройства не уменьшилась, а усилилась и к тому же стала более явной. В результате у многих людей возникло сомнение в верности правящей элиты социалистическому выбору. Все это привело к разочарованию большинства людей как в замысле демократической перестройки, так и в ее фактических результатах. Согласно точке зрения Т.И. Заславской, реформа начала перерастать в очередную социальную революцию, направленную на слом устаревшей и на формирование новой системы1. В 1991-м году Т.И. Заславская отмечала, что главное социальное отношение советского общества на протяжении десятилетий заключалось в экономической эксплуатации и политическом подавлении трудящихся партийногосударственной номенклатурой;

возникнувшее в начале 1930-х годов и резко углубившееся в 1980-е годы, социальное противостояние классов носило антагонистический характер2. Необходимо отметить, что прогнозы Т.И. Заславской относительно дальнейшего развития советского / постсоветского общества во многом оправдались. Определив в качестве одной из возможных траекторий развития общества бюрократический вариант перехода к рынку, Т.И. Заславская утверждала, что «в этом случае процесс разгосударствления собственности используется номенклатурой для закрепления за собой права распоряжения (а лучше – владения) основными средствами производства, то есть для смены статуса чиновников на положение собственников заводов и фабрик или высокопоставленных менеджеров. При таком ходе событий номенклатура сохранит, укрепит и модернизирует свои позиции. …А класс трудящихся неожиданно и, скорее всего, слишком поздно обнаружит, что потерял даже номинальное право совладельца всенародного достояния, окончательно превратившись в люмпена»3.

См.: Заславская Т.И. Социализм, перестройка и общественное мнение // Социологические исследования. – 1991. – № 8. – С. 3-21. 2 См.: Заславская Т.И. Социализм, перестройка и общественное мнение. – С. 3-21. 3 Там же. В философско-антропологическом отношении социокультурная динамика советской идентичности и культурно-идеологических ориентаций советского человека, определившая последующее уничтожение советскости, заключалась в полярности ценностей, жизненных целей и интересов в структуре макросоциальной и личностной идентичности. По словам А. В. Бузгалина, «то, что сущностные черты рождающегося нового общества… не приобрели адекватных форм и не смогли развить присущий им потенциал прогресса (и производительных сил и человека как Личности), и позволяет квалифицировать прошлое наших стран как мутантный социализм»1. В росте противоречий в последние десятилетия существования советской системы обнаружился феномен еще более характерный для СССР, чем внутренний конфликт между индивидуальной свободой и общественным надличностным долгом – непреодолимый изначальный раскол между властью и обществом, политическими верхами страны и значительными группами культурной общественности. По мнению О.В. Хархордина, в связи с ритуализацией официальной советской жизни «практика подражания герою и практика обличения себя делами в глазах значимого для себя сообщества были перенесены в неформальную сферу субкультур, сетей знакомых и дружеских связей. …Индивидуализация через персональные отличия от других раскрывала личность, находящуюся как бы вне сферы морали. Поэтому с этой “суррогатной индивидуализацией” боролись и официальные идеологи, и представители критической интеллигенции. …Можно предположить, что последовавшее за этим распространение практик автономного и независимого самосовершенствования подготовило почву для почти естественного признания (после 1991 года) самостоятельности одной из главных ценностей российского общества»2. После ХХ съезда партии «сталинизм и антисталинизм, – отмечает Дж. Боффа, – стали расхожими терминами, использовавшимися безотносительно к личности Сталина, были знаменем противоположных политических тенденций, Бузгалин А.В. Ренессанс социализма (курс лекций, прочитанных в Молодежном университете современного социализма). – С. 378. 2 Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – С. 475-476. проявлявшихся как внутри КПСС, так и вне ее, тенденций к демократизации и либерализации советского общества, с одной стороны, и к сохранению самых жестких его принципов – с другой»1. Со второй половины 1960-х годов «установился неосталинизм» – «верность старым идеологическим ценностям, “идеологической дисциплине”, помноженной на неведомую при Сталине “стабильность в руководстве”. Неосталинизм – это еще и отказ от попыток реформировать общество, так как истинные социалистические ценности в прошлом и задача власти – равняться на них»2. Столкновение демократизации и тоталитаризма обозначило начало глубинного кризиса, перекинувшегося на все сферы советской жизни и, в конечном итоге, разрушившего систему: разногласия и «деморализация» в коммунистической партии проникли в общество и стали элементом самосознания советских людей. Десакрализация и десимволизация власти были обусловлены стигматизацией институциональной советской идентичности вследствие того, что, по выражению Е.Ю. Зубковой, «в условиях существования системы жесткого социального контроля способом выживания становилась аполитичность или показная (ритуальная) политическая активность. …В действительности вопросы политики всерьез интересовали лишь небольшую часть населения, остальных же занимали более простые и насущные проблемы… …Прогрессирующая аполитичность общества нашла свое отражение в процессе субъективного отчуждения от властей, в представлениях о власти как некой абстрактной силе (психологического конструирования ОНИ)»3. Стигматизация советскости и прогрессирующее в условиях тоталитаризма и авторитарной власти раздвоение личности советского человека выражались в том, что «восприятие счастья как отсутствие не-счастья формировало у людей… особое отношение к жизни и ее проблемам. Отсюда слово-заклинание – «только бы не было войны» – и прощение властям непопулярных решений…» Боффа Дж. От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964 – 1994: Пер. с ит. Хаустовой Л.Я. – М., 1996. – С. 25. 2 Пихоя Р.Г. Вождь как бренд // Московские Новости. – № 8. – 4-10.03.03. 3 Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 – 1953. – С. 116-117. при растущем недовольстве отдельными представителями власти и наличии конкретных претензий и критики политических решений1. Исследуя особенности массового сознания и ценностные ориентации советской молодежи в 1960-е годы, Б.А. Грушин выделяет типы сознания, которые существенно не совпадали и исключали друг друга: «активные продолжатели революции, начатой отцами и дедами, перенявшие не только пафос первопроходцев, но и их лексику»;

«романтики, видящие смысл жизни в служении народу»;

«творцы, ориентированные на высокий профессионализм»;

«скромные трудяги-середняки, которые хотят “просто жить”, “жить как все” и живут по принципу “День прошел – и слава богу!”»;

«недовольные собственной жизнью и разочарованные в сверстниках»;

«нигилисты и “прожигатели жизни”»;

«скрытые диссиденты – критики глубинных характеристик советского общества», которые «знают о реальной жизни то, чего не знает и о чем даже не догадывается подавляющее большинство их сверстников, а именно что выдающий себя за венец демократии и свободы советский общественнополитический строй на самом деле представляет собой нечто совсем иное, если не диаметрально противоположное»2. Соотношение индивидуального и официального идеологического, государственно-политического сознания говорило о высокой степени индоктринированности массового сознания в 1960-х годах. Отмечая, что сознание советских граждан того периода было во многом несамостоятельным, находилось под сильным воздействием официальной идеологии, Б.А. Грушин показывает, что, вопреки существующим в настоящее время представлениям политологов и социологов, официальные ценности были достаточно глубоко восприняты на индивидуальном уровне3.

См.: Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 – 1953. – С. 127-132. 2 Грушин Б. А. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Очерки массового сознания россиян времен Хрущева, Брежнева, Горбачева и Ельцина в 4-х книгах. Жизнь 1-я. Эпоха Хрущева. – С. 194-202. 3 Там же. Однако невозможно не заметить явный конфликт в ценностных ориентациях советской людей в позднесоветский период: ценности блага социалистической Родины, советского народа, интересного, творческого, связанного с профессиональным мастерством труда, высокой морали не совпадали с ценностями материального достатка, личной свободы, «жизни не “для других”, а “для себя”, не “во имя будущего”, а “во имя настоящего”»;

при этом центральным и реально значимым консолидирующим ценностным приоритетом, наряду с «исчезавшими» официальными ценностями коллективизма и интернационализма, для советской молодежи выступало образование1. Консолидировавшая советское общество на протяжении десятилетий всеобщая единообразная система образования, нередко подвергавшаяся тотальной критике в постсоветский период, в макросоциальной идентичности граждан современной России играет специфическую роль: в условиях исчезновения советской системы и отсутствия четкой ценностно-идентификационной и общегражданской базы социально-культурный архетип советского образования является фундаментальным способом коллективной идентификации с советским прошлым. С моментом утверждения советского строя и вплоть до перестройки образование последовательно поощрялось, и уровень его рос: в образовании власть видела не только средство просвещения, но и нужного политического воспитания, в частности через систему общественных организаций: октябрят, пионеров, комсомольцев, коммунистов. «Если в 1960-е в Российской Федерации, – пишет Ю.В. Арутюнян, – выпускниками средней школы ежегодно становились менее 30% окончивших неполную среднюю школу, то 20 лет спустя – уже 60%. Такие же процессы наблюдались и в других республиках. В результате в исследуемые нами 1970-е годы у всех народов в городах оставалась сравнительно небольшая группа людей с начальным образованием. При этом национальность людей, проживающих на одной территории, в данном случае в столицах, значения не имела. …Угроза депрессии в системе образования – часть общего про Там же. – С. 204-205. цесса, который в постперестроечное время сказывается и в других сферах, включая средства массовой информации»1. Возрождавшийся в конце 1980-х – начале 1990-х годов массовый интерес к различным формам национально-культурной автономии, свободное развитие которой представлялась необходимым условием для осуществления демократических преобразований в СССР, в новых исторических условиях должен был сыграть позитивную роль;

при этом подчеркивалось, что в первостепенном внимании нуждалась историко-культурная сфера этнической идентичности. По словам В.А. Тишкова, «если мы ставим цель – создать общество, способное обеспечить наилучшие условия социального существования его членов на основе самых передовых форм труда и демократического устройства, то эту цель трудно совместить с абсолютизацией статуса части составляющих его этнических единиц. По крайней мере, современный мир не знает случая, когда бы какое-либо крупное многонациональное государство добилось разительных успехов в своем развитии при том, что его народы разбежались по своим “этническим квартирам”»2. Говоря о праве на самоидентификацию советских граждан, В.А. Тишков отмечал: «Действующая в СССР практика фиксации национальности в паспортах по национальности одного из родителей накладывает ограничения на выражение своего собственного этнического самосознания, а также лишает возможности граждан, утративших свою четкую этническую принадлежность или имеющих сложное (двойное или тройное) самосознание, отнести себя к более широкой категории “советский” или указать сложное происхождение»;

если феномен двухуровневого этнического самосознания, по мнению В.А. Тишкова, «можно причислить к разряду дискуссионных как некую перспективную тенденцию, то факт сложного этнического происхождения, а, следовательно, и самосознания оспаривать невозможно. А это означает, что необходимо и офици 1 Арутюнян Ю.В. Трансформация постсоветских наций. – С. 50-51. Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – С. 22-23. альное признание права человека считать себя принадлежащим не обязательно к одному народу»1. По мнению В.С. Малахова, «91 год, год распада СССР, повлек за собой не только чудовищные межэтнические распри, но и чудовищную мировоззренческую ориентацию. …Одним хотелось бы преобразовать это государство в русское. Другие, напротив, раскачивают и без того не слишком устойчивую федерацию, размахивая флагами “национального” самоопределения и “национального” возрождения. Разрешимо ли это противоречие? Думается, что разрешимо. И плоскость, в которой необходимо искать решения – это плоскость проблематики мультикультурного общества»2. «Национализм как определенный социальный порядок…, – пишет В.Ю. Сухачев, – вышел не из “недр” советскости. Скорее, он вышел из беспорядка, хтонизма, хаоса в античном понимании, как некой бездны, и которой может родиться принципиально все. С другой стороны, это инсталляция западноевропейских матриц национализированных массовых обществ, этнизированных наций. Эрозия советскости и постсоветская социальность являлись и являются сейчас как что-то удивительно неустойчивое, совершенно ненадежное, изменчивое»3. По мнению Ю.А. Левады, «можно говорить о значительных расхождениях в характере и структуре самоопределений различных национальноэтнических групп в Советском Союзе. В первую очередь необходимо выделить представления русских (или русифицированного населения, по существу принявшего их ценностные установки и нормы) о себе, базирующиеся на сильнейшей идентификации с государством, с советской властью как практически единственной консолидирующей и устанавливающей социальный порядок силой, играющей роль своего рода заместителя национальной истории и культуры. В отличие от этих представлений, совокупность черт и характеристик, опСм.: там же. – С. 15-16. Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 13. 3 Сухачёв В. Ю. «Права народов», этнические меньшинства и Я-идентичность // Национальный вопрос и права беженцев. – СПб., 1998. – С. 72-88. 3 Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 137.

2 ределяющих этническое самосознание коренных национальностей в союзных республиках, образуют конфигурации символических элементов и значений, которые обеспечивают не просто органическую солидарность этнической общности у нерусских народов, но и придает им традиционалистский, а точнее традиционализирующий характер»1. И.Г. Яковенко пишет о возрождающемся в России ХХI века «средневековом досекулярном сознании», «…которое конструирует идеологическую идентичность – “православный”, “правоверный”, “советский человек”. Нация же – явление Нового времени. Она принадлежит секулярной эпохе, в которой религиозные убеждения становятся частным делом каждого человека. Национальная идентичность принципиально внерелигиозна. …Сегодняшний русский западник – не больший и не меньший националист, нежели национально мыслящий почвенник»2. А.С. Ахиезер, анализируя спор в современной российской культуре «мифологической, инверсионно-эмоциональной формы мышления» и «интеллектуальной, рационально-медиационной» формы мышления, который разрывает и раскалывает смысловое поле культуры, пишет, что специфика мифологического мышления «проявляется в рассмотрении своей собственной культуры и образа жизни как естественных и единственно возможных, в стремлении воспроизводить свою жизнь на основе заданного прошлым идеала, его абсолютизации. …Одно из проявлений мифологического мышления в России заключается в том, что консолидация общества мыслится как этническая… Результат такой этнической консолидации часто называют нацией. Между тем это название в либерально-модернистском контексте имеет принципиально иной смысл: под нацией подразумеваются люди, составляющие гражданское общество и стремящиеся объединиться для его воспроизводства. В этом различии проявляется Яковенко И.Г. Бессмысленно спорить с людьми в масках // Западники и националисты: возможен ли диалог? Материалы дискуссии. – С. 77-78. раскол двух типов мышления, что есть лишь одно из свидетельств раскола культуры»1. Углублявшийся в середине 1980-х годов кризис советской идентичности и марксистско-ленинской коммунистической парадигмы, резкое ослабление и разрушение коммуникативной функции сложившейся на ее основе идеологии в советском обществе вызвал размежевание единой советской культуры и надэтнической общности, сформировав новое реформаторское движение вокруг идей, которыми должны были определяться поиск и будущее складывание новой социокультурной парадигмы на базе официальной доктрины: предполагалось, что реформа социализма должна была обеспечить историческую и социальную преемственность по отношению к «реальному социализму». В советском обществоведении создавались идеализированные перспективные модели социализма (в конечном итоге разрушившие советскость), смысл которых заключался в экспликации новых качеств реформированного или «обновленного» социализма – творческой активности людей, свободы, гуманизма, демократизма, справедливости общественных отношений;

при этом высказывалась точка зрения, согласно которой «новый» социализм должен вобрать в себя лучшие черты капиталистического культуры. Таким образом, коллапс, постигший советского человека в конце 1980-х – начале 1990-х годов, – результат продолжительного распада единого антропосоциетального пространства, привычных темпоральных и дискурсивных кодов и номинаций, разрыва сетей коммуникаций и структуры власти, социальносимволической, социокультурной, идеологической целостности. В итоге – появление деформирующих сдвигов, разрывов и провалов в макросоциальном, личностном, символическом содержании советскости;

дестабилизация структур повседневности жизни советского человека, нарушение «контракта взаимопротекции» – добровольно принимаемого договора, обеспечивающего безопасность социальной жизни (метафора Э. Гидденса). По словам Э. Гидденса, «поАхиезер А.С. Без попыток диалога раскол в русской культуре непреодолим // Там же. – С. 75. вседневная жизнь… подразумевает наличие системы онтологической безопасности, выражающей независимость (автономность) контроля за действиями человека в рамках предсказуемого хода событий. …Увеличение уровня тревожности, не сдерживаемой базисной системой безопасности, и есть, таким образом, специфическая черта критических ситуаций. …Под “критическими ситуациями” мы будем понимать непредсказуемые обстоятельства радикального разобщения (нарушения) целостности, воздействующие на значительное количество индивидов;

ситуации, угрожающие или разрушающие веру в устойчивость институционализированных образцов социального поведения»1. Процессы институциональной и ценностно-культурной десимволизации советской идентичности указывали на нарушение и кризис условий продуктивной трансляции социокультурного и экзистенциального опыта, вызвав к жизни «человека без свойств», «растерянное “Я”», «деформированного человека», потерявшего культуру, ценности, жизненные ориентиры, стандарты поведения, «базисную систему безопасности». «“Размывание” привычных способов деятельности, вызванное повышенным уровнем тревожности, не контролируемым базисной системой безопасности, – отмечает Э. Гидденс, – представляется нам характерной чертой критических ситуаций. В повседневной социальной жизни акторы мотивированы на поддержание тактичных форм поведения… …Тактичность является тем механизмом, посредством которого деятели могут воспроизводить условия “базисного доверия” или онтологической безопасности – условия, способствующие осуществлению контроля и управления примитивными формами тревожности и напряженности»2. «Социалистические» нормы поведения как концентрированное выражение социально значимых потребностей, интересов, склонностей и предпочтений осваивались советским человеком в ходе усвоения элементов моностилистической советской культуры и коммунистической идеологии. Именно в этом процессе происходило слияние системы ценностно-нормативных стандартов Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. – М.: Академический проект, 2003. – С. 100, 112. 2 Там же. – С. 116. поведения (макросоциальная надэтническая идентичность) с индивидуальной мотивацией советского человека (личностная идентичность). «Чтобы он смог сохранить доверие к тому, что он думает о самом себе, каков он есть, – пишут П. Бергер и Т. Лукман, – индивиду требуется не только имплицитное подтверждение этой идентичности, приносимое даже случайными ежедневными контактами, но эксплицитным и эмоционально заряженным подтверждением от значимых других. …Общество, в котором расходящиеся миры становятся общедоступны как на рынке, содержит в себе особое сочетание субъективной реальности и идентичности. Растет общее сознание релятивности всех миров, включая и свой собственный – который теперь осознается скорее как один из миров, а не как Мир. Вследствие этого собственное институциональное поведение понимается как “роль”, от которой можно отдалиться в своем сознании и которую можно “разыгрывать” под манипулятивным контролем»1. И.К. Пантин, называя идеологию большевизма «романтическим антикапитализмом», отмечает, что «“социализм” большевиков был… романтическим, то есть он скрывал и от них самих, от рабочих России, и от мира ограниченное содержание предстоящей борьбы тем, что преувеличивал, идеализировал – в духе проблем борьбы европейского пролетариата – возможные результаты победы социальных низов во главе с рабочим классом России»2. По словам Ю.В. Арутюняна, в настоящее время «для народа во всех сферах социально-культурной жизни ощущается Критический шок. Выход поэтому пытаются найти в другом поле. Это поле – преимущественно “национальное”, не производное от социального, а сугубо национально-этническое. …Жизнь свидетельствует, что социально-национальная активизация властных и имущих групп, сумевших использовать в своих целях этническую этикетку, спровоцировала у народов соперничество и обострила национальные отношения. …Главное, что случилось – это кризис утвердившейся в прошлом системы национальных отношений на разных уровнях (от государственного до личностно1 Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. – С. 244, 278. Пантин И.К. Идеология большевизма: доктрина и реальность // От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политической философии). – М., 1994. – С. 138. го). Сущностные изменения, прежде всего, проявились на макроуровне в разных экономических, политических и идеологических срезах. Эти процессы на макроуровне выразились в числе прочего и в распаде “мирового содружества социалистических стран” – олицетворения и базового выражения государственного “интернационализма” советской системы»1. Итак, коллективистские, надэтнические и социалистические ценности в советской идентичности трансформировались в ценности индивидуальной свободы и личного, персонального благополучия. Советская идентичность перестала быть индивидуально выраженной силой коллектива, силой индивидуализированной всеобщности устремлений, потребностей, целей;

советская личность перестала олицетворять «силы прогресса». В постсоветские годы сформировалась ситуация, в которой «бывший» советский человек испытывал социально-психологическую нестабильность вследствие деформации и стигматизации ранее сформированных советских интерпретационных систем, прежде всего, советской идеологии. Определяя утилитаризм в качестве основы идеологический практики большевизма, А.С. Ахиезер и другие отмечают: «Утилитарное использование массовых идеалов обернулось в конечном итоге поражением большевистских социалистических ценностей под ударами, наносимыми с трех сторон: со стороны активизирующегося традиционализма, со стороны примитивного утилитаризма…, со стороны возрастающей значимости либеральномодернистской культуры, которая была нацелена на преодоление ограниченности утилитаризма, на его критику»2. Несоответствие современных социокультурных и политических процессов прежним интерпретационным системам и идентификационным типам формирует в сознании россиян стремление к коллективной надэтнической идентичности и тяготение к советскому прошлому. Актуализация советскости в современном российском обществе объясняется тем, что трансформация советского самосознания, бывшего базой всей тоталитарной системы, не носила лиАрутюнян Ю.В. Трансформация постсоветских наций. – С. 70, 81-86. Ахиезер А.С., Давыдов А.П., Шуровский М.А., Яковенко И.Г., Яркова Е.Н. Социокультурные основания и смысл большевизма. – С. 484.

2 нейного и однозначного характера;

в постсоветские годы происходила кристаллизации разных типов макросоциальной идентичности, которые способствовали сдерживанию модернизационного развития1. Особенности ценностных предпочтений и норм поведения российских граждан в современной социокультурной ситуации свидетельствуют, во-первых, о не снижающемся распространении характерных для советской эпохи идентификационных ориентаций;

во-вторых, о том, что, хотя такие ориентации присутствуют (в измененном состоянии), все же можно говорить об их расслоении, выражающемся в приверженности принципам западной демократии. Проделанный во второй главе анализ позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, понятие советскости раскрывает сущность проблемы формирования и социокультурной динамики надэтнической идентичности советского человека. Инструментальный характер советскости связан с конструированием идеологией и пропагандой полиэтнической общегражданской консолидации в целях сохранения государственно-политического единства страны. Объективный характер советской идентичности создавался едиными для советского народа культурными институтами, системой образования, средствами массовой информации, единообразием институциональной организации в сферах социальной, политической и повседневной жизни: едиными нормами права, информационной инфраструктурой, системой социального обеспечения. Во-вторых, сущностная доминанта советского человека как социальнокультурного типа личности была связана, с одной стороны, с ценностями коллективизма, социального равенства и патерналистскими установками по отношению к государству;

с другой стороны, советский человек был ориентирован на ценности автономии, самореализации и личной свободы. Структуры формирования духовности и коллективности советского человека – коммунистическая идеология и советская культура – имели абсолютный и безусловный характер, Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 150. согласование интересов и социальный консенсус могли уступать место властным отношениям, основывающимся на подчинении. Социальный субъект тоталитарного общества – советский человек – являлся коллективным субъектом, мобилизовавшим все культурные потенции для утверждения своей абсолютной воли и объективной непреложности в процессе социального, политического и культурного творчества. В-третьих, в современной социокультурной ситуации в России формируются новые по содержанию социальные, этнонациональные, культурные отношения, результат которых во многом зависит от политической деятельности государства и от субъективного выбора гражданами общенациональной культурно-идентификационной основы, разрушенной вследствие стигматизации и распада прежней советской идентичности. Российские граждане в настоящее время обращаются, наряду с либерально-демократическими ценностями западного образца, к конструктивному социокультурному опыту советскости.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Духовная ситуация конца XX – начала XXI вв. ставит в качестве актуальной проблему осмысления советского социокультурного наследия во всей разнородности его культурных и социально-антропологических особенностей. Отечественная культура советского периода, несомненно, принадлежит к разряду наиболее своеобразных явлений мировой истории. Это касается не только завершившегося века, но соотносится и с более широкой перспективой. Анализ генезиса и развития советскости как макросоциальной надэтнической идентичности и культуры советского человека является плодотворной почвой для понимания современных социокультурных процессов. Советскость в контексте философской антропологии и философии культуры рассмотрена в диссертационном исследовании как уникальной тип макросоциальной надэтнической идентичности, выступающей в качестве элемента субъективной реальности, структуры самосознания, и элемента объективной реальности – надэтнической общности, создаваемой макросоциальными социокультурными отношениями. Социально-культурная специфика советского человека предполагала, что он стремится к включению в общесоветскую социокультурную общность и вместе с тем – к выделению из социума в качестве индивидуальности. В диссертационном исследовании делается вывод о том, что макросоциальная идентичность есть осознание, переживание своей принадлежности к культуре. Чувство принадлежности советского человека к единой трансиндивидуальной культуре было призвано выполнять важные социокультурные и соци ально-психологические функции: обеспечивать подчинение советской социокультурной системе – конформность, коллективность, но вместе с тем – групповую защиту и критерий оценки и самооценки. В содержательном отношении макросоциальная надэтническая идентичность советского человека, формируя единое социокультурное пространство и опосредуя институциональные нормы, выступала регулятором социального поведения и определялась двумя идентификационными моделями: во-первых, имманентным процессом выстраивания универсального, надличностного образа мира;

во-вторых, интенциональностью, прямой направленностью субъекта на себя. Инструментальный характер советскости был связан с конструированием идеологией и пропагандой поликультурной общегражданской консолидации в целях сохранения государственно-политического единства страны. Объективный характер советской идентичности создавался едиными для советского народа культурными институтами, системой образования, средствами массовой информации, единообразием институциональной организации в сферах социальной, политической и повседневной жизни: едиными нормами права, информационной инфраструктурой, системой социального обеспечения. Советская идентичность легитимировала тотальное установление инстанций власти, отрицающих и нивелирующих все, что находится за горизонтом их перспективности, а также социокультурной идентичности советского человека, сущностная доминанта которого была связана с ценностями коллективизма, социального равенства и патерналистскими установками и в то же время с ценностями автономии, индивидуализма, самореализации, личной и творческой свободы. Базовые структуры формирования духовности и коллективности советского человека – коммунистическая идеология и советская культура – имели абсолютный и безусловный характер, согласование интересов и социальный консенсус могли уступать место властным отношениям, основывающимся на подчинении. Социальный субъект тоталитарного общества – советский человек – являлся коллективным субъектом, мобилизовавшим все культурные потенции для утверждения собственной абсолютной воли и объективной непреложности, формировавшей советскую идентичность, в процессе социально-политического и культурного творчества. Основная идея диссертационного исследования заключается в том, что философско-антропологический анализ феномена советскости занимает важное место в структуре современного социогуманитарного знания в контексте исследования феномена макросоциальной надэтнической идентичности. Сущность рассмотренного в диссертации феномена социокультурной идентичности советского человека состоит в конструктивной бесконфликтной консолидации этнических идентичностей и этнокультур в единую надэтническую культуру. Апелляция советской полиэтнической и одновременно надэтнической культуры к надэтнической общегражданской солидарности представляла собой реорганизацию перспектив видения целостной социокультурной идентичности советских граждан, причем особенность этой реорганизации заключается в тотализации идеологических и государственно-политических перспектив. Антропологическое и социокультурное измерение феномена советскости характеризуется открытостью для дальнейшего исследования феномена надэтнической идентичности как доказательства того, что человеческий фактор играет системообразующую роль в культуре, имеет множество измерений, охватывающих культурную, социально-психологическую, духовную, поведенческую, дискурсивную, языковую, коммуникативную, историческую, социоантропологическую целостность, которая по-разному проецируется в различные формы культуры и отражается как в структурах самосознания и поведения, так и в продуктах духовного творчества – науке, религии, праве, политике. Философско-антропологический анализ феномена советскости может служить философам, культурологам, антропологам базой как для исторической реконструкции общесоветской культуры и культур других этносов России и бывшего СССР, так и для исследования процесса адаптации и трансформации надэтнической поликультурной идентичности к современной глобализирую щейся и одновременно фрагментированной социокультурной действительности. Либерально-демократическая модернизация российского общества разрушила важнейшие элементы устойчивого социально-антропологического и культурного контекста, в котором складывались привычные для советского человека представления о самом себе, о собственной истории, обществе и государстве. Многое из того, что долгие годы ассоциировалось с советскостью, то есть принадлежностью к советской социокультурной доминанте – надэтнической идентичности сограждан страны Советов, с исчезновением советской консолидации перешло в разряд этнополитических, этнорелигиозных и новых социально-политических идентичностей. В современной России существовать в состоянии кризиса надэтнической идентичности невозможно, так же, как невозможно прямо и непосредственно обратиться, вернуться к советским идентификационным формам. С одной стороны, они действительно подвергались безапелляционной и жесточайшей критике на протяжении последнего десятилетия XX века, в результате чего часть советских культурно-символических констелляций просто исчезла, другие значительно трансформировались. С другой стороны, исчезновение советских социокультурных символов и ценностных ориентиров связано с гибелью их «универсализма» и «материальности», воплощенной в идеологическом, политическом, символическом и культурном дискурсе советской эпохи, специфическом образе жизни, повседневных практиках, способе надэтнической идентификации советского человека. Результаты диссертации вносят вклад в формирование культуры гражданского общества, в развитие представлений о конструктивной роли надэтнической идентичности как механизма преодоления этнонациональных и этнорелигиозных конфликтов и способа диалога культур, в дальнейшее развитие идей культурного плюрализма в России в процессе согласования и принятия как общегражданской полиэтнической идентичности, так и этнокультурной идентичности. Выводы диссертационного исследования позволяют выработать пред ставление о важности гражданского общекультурного самоопределения в России, когда через поликультурную систему российские граждане независимо от этнической принадлежности способны в полной мере реализовать свои социальные возможности и политические права в общероссийском общественнокультурном пространстве. Диссертационное исследование тем самым не ориентирует на культурный и социально-политический изоляционизм и отказ от свободной самоидентификации, но поддерживает этническое и культурное многообразие страны через развитие не только отдельных культур, но и поликультурности, ибо только в многообразии традиций, социального опыта, мировоззрений заключена конструктивная сила российского общества. В диссертационном исследовании делается вывод о реальной возможности формирования надэтнической идентичности в постсоветской поликультурной среде. Необходимость становления надэтнической общегражданской идентичности в современной России имеет важное теоретическое и практическое значение: во-первых, проблема адаптации социокультурной идентичности в условиях межкультурного взаимодействия является одной из базовых для антропологии;

во-вторых, процесс реформирования российского общества может осуществляться более эффективно, если общество будет учитывать характерные для России объективные эволюционные тенденции.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 1. Абельс Х. Интеракция, идентичность, презентация. Введение в интерпретативную социологию / Пер. с нем. яз. / Под общей редакцией Н. А. Головина и В. В. Козловского. – СПб.: Алетейя, 2000. – 272 с. 2. Аверкиева Ю. П. История теоретической мысли в американской этнографии. – М.: Наука, 1979. – 288 с. 3. Авксентьев В. А. Этническая конфликтология: В 2 ч. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 1996. Ч. 1. – 153 с.;

Ч. 2. – 168 с. 4. Авксентьев В. А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2001. – 268 с. 5. Агеев В. С. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. – М.: Изд-во МГУ, 1990. – 239 с., илл. 6. Адорно Т. Негативная диалектика. – М.: Научный мир, 2003. – 374 с. 7. Алексеев П. В. Революция и научная интеллигенция. – М.: Политиздат, 1987. – 270 с. 8. Амелин В. В. Вызовы мобилизованной этничности: Конфликты в истории советской и постсоветской государственности / Серия «Национальные движения в СССР и в постсоветском пространстве». – М.: ИЭА РАН;

ЦИМО, 1997. – 320 с. 9. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. – М.: Наука, 2000. – 351 с. 10. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышление об истоках и распространении национализма. – М.: Канон-пресс-Ц, 2001. – 288 с.

11. Андерсон Б., Бауэр О., Хрох М. Нации и национализм. – М.: Праксис, 2002. – 416 с. 12. Андреева Г. М. Психология социального познания. – М.: Аспект-пресс, 1997. – 239 с. 13. Андреева Г. М. Современная социальная психология на Западе: (Теоретические направления). – М.: Изд-во МГУ, 1978. – 270 с. 14. Антонова Н. В. Проблема личностной идентичности в интерпретации современного психоанализа, интеракционизма и когнитивной психологии // Вопросы психологии. – 1996. – № 1. – С. 77-91. 15. Арендт Х. Vita activia, или о деятельности жизни / Пер. с нем. и англ. В. В. Бибихина. – СПб.: Алетейя, 2000. – 437 с. 16. Арендт Х. Массы и тоталитаризм // Вопросы философии. – 1992. – № 2. – С. 31-47. 17. Арон Р. Демократия и тоталитаризм / Пер с фр. И. Г. Семенова. – М.: Текст;

Лит.-изд. студия «Риф», 1993. – 301 с. 18. Арон Р. Мнимый марксизм / Пер с фр., предисловие И. А. Гобозова. – М.: Прогресс, 1993. – 382 с. 19. Арутюнов С. А. Адаптивное значение культурного полиморфизма // Этнографическое обозрение. – 1993. – № 4. – С. 27-39. 20. Арутюнян Ю. В. Трансформация постсоветских наций: По материалам этносоциологических исследований. – М.: Наука, 2003. – 207 с. 21. Арутюнян Ю. В., Дробижева Л. М. Многообразие культурной жизни пародов СССР. – М.: Мысль, 1987. – 303 с. 22. Архангельский Л. М. Племя, народность, нация как исторические формы общности людей. – М.: Высшая школа, 1961. – 40 с. 23. Асмолов А. Г. Личность как предмет психологического исследования. – М.: Изд-во МГУ, 1984. – 104 с. 24. Афанасьев Ю. А. Опасная Россия: традиции самовластья сегодня. – М.: РГГУ, 2001. – 432 с.

25. Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика России). – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Сибирский хронограф, 1997. – Т. 1: От прошлого к будущему. – 804 с. 26. Ахиезер А. С., Давыдов А. П., Шуровский М. А., Яковенко И. Г., Яркова Е. Н. Социокультурные основания и смысл большевизма. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002. – 610 с. 27. Ахиезер А. С., Козлова Н. Н., Матвеева С. Я. и др. Модернизация в России и конфликт ценностей. – М.: Ин-т философии РАН, 1994. – 250 с. 28. Балибар Э., Валлерстайн И. Раса, нация, класс. – М.: Логос-Альтера, 2003. – 272 с. 29. Барботько Л. М., Войтов В. А., Мирский Э. М. Тотальная идеология против тоталитарного государства // Вопросы философии. – 2000. – № 11 – С. 12-37. 30. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. – М.: Издательская группа «Прогресс», «Универс», 1994. – 616 с. 31. Барулин В. С. Основы социально-философской антропологии. – М.: ИКЦ Академкнига, 2002. – 411 с. 32. Барулин В. С. Российский человек в ХХ веке. Потери и обретение себя. – СПб.: Алетейя, 2000. – 411 с. 33. Белинская Е. П.. Временные аспекты Я-концепции и идентичности // Мир психологии. – 1999. – № 3. – C. 40-46. 34. Бергер П. Приглашение в социологию: гуманистическая перспектива / Пер. с англ. / Под ред. Г. С. Батыгина. – М.: Аспект-пресс, 1996. – 162 с. 35. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. – М.: Московский философский фонд и др., 1995. – 322 с. 36. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – 220 с.

37. Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства. – В 2 т. Т. 1. – М.: Искусство, 1994. – 542 с. 38. Бернс Э. Введение в марксизм / Пер. с англ. / Под общ. ред. Ф. В. Константинова. – М.: Изд. иностран. лит., 1961. – 96 с. 39. Библер В. С. От наукоучения – к логике культуры: Два философских введения в двадцать первый век. – М.: Политиздат, 1991. – 417 с. 40. Бойм С. Общие места: Мифология повседневной жизни. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. – 320 с. 41. Боффа Дж. От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964 – 1994 / Пер. с ит. Хаустовой Л. Я. – М.: Международные отношения, 1996. – 320 с. 42. Бочаров В. В. Этнография и изучение политических традиций общества // Советская этнография. – 1989. – № 3. – С. 18-34. 43. Бромлей Ю. В. К разработке понятийно-терминологических аспектов национальной проблематики // Советская этнография. – 1989. – № 6. – С. 105-129. 44. Бромлей Ю. В. Национальные процессы в СССР: в поисках новых подходов. – М.: Наука, 1988. – 207 с. 45. Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. – М.: Наука, 1983. – 412 с. 46. Бромлей Ю. В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. – М.: Наука, 1987. – 334 с. 47. Бромлей Ю. В., Шкаратан О. И. О соотнесении предметных областей этнографии, истории и социологии // Советская этнография. – 1978. – № 4. – С. 56-83. 48. Брук С. И., Чебоксаров Н. Н. Метаэтнические общности // Расы и народы. – 1976. – Вып. 6. – С. 64-85. 49. Бузгалин А. В. Ренессанс социализма (курс лекций, прочитанных в Молодежном университете современного социализма). – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 512 с.

50. Бузгалин А. В., Колганов А. И. Сталин и распад СССР. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 160 с. 51. Булыгина Т. А. Общественные науки в СССР 1945 – 1985 гг. – 2-е изд. – М.: МАДИ (ТУ), Институт гуманитарных исследований, 2000. – 240 с. 52. Булыгина Т. А. Советская идеология и общественные науки. – 2-е изд. – М.: МАДИ (ТУ), Институт гуманитарных исследований, 1999. – 124 с. 53. Бутенко А. П. Социалистический образ жизни: проблемы и суждения. – М.: Наука, 1978. – 365 с. 54. Бухаров А. С. Концепция деятельности в социологии К. Маркса и М. Вебера. – М.: Канон+, 2002. – 120 с. 55. Бьюкенен П. Дж. Смерть Запада. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 444 с. 56. Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. Изд. 3-е. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – 368 с. 57. Валлерстайн И. После либерализма. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 256 с. 58. Вебер М. Политические работы. – М.: НПЦ «Праксис», 2003. – 424 с. 59. Виктор Серж: Социалистический гуманизм против тоталитаризма. Материалы международной научной конференции (Москва, 29-30 сентября 2001 года) / Под ред. А. В. Гусева. – М.: НПЦ «Праксис», 2003. – 178 с. 60. Винер Б. Е. К построению качественной регрессивной модели этнической идентичности // Журнал социологии и социальной антропологии 1998. – Т. 1. – № 3. – С. 100-117. 61. Вишневский А. Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – М.: ОГИ, 1998. – 432 с. 62. Волков Ю. Г. Homo Humanus. Личность и гуманизм: социологический аспект. – М.: Высшая школа, 1995. – 158 с. 63. Вундт В. Психология народов. – М.: Изд-во Эксмо;

СПб.: Terra Fantastica, 2002. – 864 с.

64. Вяткин Б. А., Хотинец В. Ю. Этническое самосознание как фактор развития индивидуальности // Психологический журнал. – 1996. – № 5. – С. 69-75. 65. Гаджиев К. С. Американская наука: национальное самосознание и культура. – М.: Наука, 1990. – 240 с. 66. Гаджиев К. С. Тоталитаризм как феномен XX века // Вопросы философии. – 1992. – № 2. – С. 13-28. 67. Гайденко П. П., Давыдов Ю. Н. История и рациональность: социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. – М.: Политиздат, 1991. – 367 с. 68. Гак Г. М. Диалектика коллективности и индивидуальности. – М.: Мысль, 1967. – 167 с. 69. Гак Г. М. Социалистическое общество и личность. – М.: Правда, 1945. – 142 с. 70. Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. В 2-х т. Сост. и общ. ред. и вступ. ст. А. В. Гулыги. Т. 1-2. – М.: Мысль, 1972-1973. – Т. 1. – 668 с. 71. Геллнер Э. Нации и национализм / Пер. с англ. / Ред. и послесловие И. И. Крупника. – М.: Прогресс, 1991. – 320 с. 72. Генис А. Совок // Независимая газета. – 1995. – 15 сентября. 73. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. – М.: Академический Проект, 2003. – 528 с. 74. Глезерман Г. Е. Классы и нации. – 2-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1974. – 174 с. 75. Глезерман Г. Е. Общественное бытие и общественное сознание. – М.: «Московский рабочий», 1958. – 64 с. 76. Глезерман Г. Е. Рождение нового человека: Проблемы формирования личности при социализме / Пред. Х. Н. Момджяна. – М.: Политиздат, 1982. – 255 с. 77. Гозман Л. Я. Психология перехода // Вопросы философии. – 1995. – № 5. – С. 24-37.

78. Гордон Л. А. Потери и обретения России девяностых: Историкосоциологические очерки экономического положения народного большинства. – М.: Едиториал УРСС, 2000. Т. 1. – 302 с. 79. Гордон Л. А., Клопов Э. В., Оников Л. А. Черты социалистического образа жизни: быт городских рабочих вчера, сегодня, завтра. – М.: Наука, 1977. – 268 с. 80. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. – М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 2000. – 304 с. 81. Гражданское общество в России: Западная парадигма и российская реальность / ИМЭМО РАН. – М., 1996. – 140 с. 82. Гражданское общество: теория, история, современность / Отв. ред. З. Т. Голенкова.– М.: Институт социологии РАН, 1999. – 684 с. 83. Грушин Б. А. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Очерки массового сознания россиян времен Хрущева, Брежнева, Горбачева и Ельцина в 4-х книгах. Жизнь 1-я. Эпоха Хрущева. – М.: «Прогресс-Традиция», 2001. – 624 с. 84. Губогло М. Н. Языки этнической мобилизации. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. – 816 с. 85. Губогло Н. М. Современные этноязыковые процессы в СССР: основные факторы и тенденции развития нац.-рус. двуязычия / Отв. ред. Ю. В. Бромлей. – М.: Наука, 1984. – 288 с. 86. Гуревич А. Я. Теория формаций и реальность истории // Вопросы философии. – 1990. – № 11. – С. 20-37. 87. Гусев С. С., Пукшанский Б. Я. Обыденное мировоззрение: структура и способы организации. – СПб: Наука, 1994. – 86 с. 88. Гуссерль Э. Амстердамские доклады (II часть) // Логос. – 1994. – № 5. – С. 7-25. 89. Гуссерль Э. Собрание сочинений. Т. 1. / Пер. с нем. под общ. ред. В. И. Молчанова. – М.: РИГ «Логос», Гнозис, 1994. – Т. 1. Феноменология внутреннего сознания времени. – 162 с.

90. Давидович В. Е. Социальная справедливость: идеал и принцип деятельности. – М.: Наука, 1989. – 340 с. 91. Даль Р. Демократия и ее критики. – М.: РОССПЭН, 2003. – 576 с. 92. Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. – М.: РОССПЭН, 2003. – 304 с. 93. Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. Очерк политики и свободы. – М.: РОССПЭН, 2002. – 288 с. 94. Дарендорф Р. Тропы из утопии. – М.: Праксис, 2002. – 536 с. 95. Денисова Г. С., Уланов В. П. Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурного статуса. – Ростов-на-Дону, 2003. – 352 с. 96. Джилас М. Лицо тоталитаризма. – М.: Новости. 1992. – 539 с. 97. Джунусов М. С. Буржуазный национализм: принципы критики. – М.: Наука, 1986. – 238 с. 98. Джунусов М. С. О некоторых национальных особенностях образа жизни в условиях социализма // Социологические исследования. – 1975. – №4. – С. 56-75. 99. Дмитриев А. В. Социальный конфликт: общее и особенное. – М.: Гардарики, 2002. – 526 с. 100. 101. Драма российской истории: большевики и революция / Под ред. А. Дробижева Л. М, Аклаев А. Р., Коротеева В. В., Солдатова Г. У. Н. Яковлева. – М.: Новый хронограф, 2002. – 449 с. Демократизация и образы национализма в Российской Федерации 90-х годов. – М.: Мысль, 1996. – 382 с. 102. Дробижева Л. М. Духовная общность народов СССР. Историкосоциологический очерк межнациональных отношений. – М.: Наука, 1981. – 230 с. 103. Дробижева Л. М. Социальные проблемы межнациональных отношений в постсоветской России. – М.: Центр общечеловеческих ценностей, 2003. – 376 с.

104. 105. 106. 107. 108. 109. 110. 111. 112. 113.

Духовная культура и этническое самосознание наций / Отв. ред. Л. Душков Б. А. Психосоциология человекознания. – М.: ПЕРСЭ, Дьюи Дж. Реконструкция в философии. Проблемы человека. – М.: Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Пер. с фр. А. Б. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда: этюд об органиДюркгейм Э. Социология: ее предмет, метод, предназначение / Пер. Ерасов Б. С. Социальная культурология. – 3-е изд. – М.: АспектЕрасов Б. С. Цивилизации: универсалии и самобытность. – М.: НауЖидков В. С., Соколов К. Б. Десять веков российской ментальноЖуравлев А. Л. Социальная психология личности и малых групп:

М. Дробижева. – Вып. 1. – М.: ИЭА РАН, 1990. – 241 с. 2003. – 480 с. Республика, 2003. – 494 с. Гофмана;

прим. В. В. Сапова. – М.: Канон, 1996. – 431 с. зации высших обществ. – Одесса, 1900. – 230 с. с фр. – М.: Канон, 1995. – 349 с. пресс, 1998. – 591 с. ка, 2002. – 524 с. сти: картина мира и власть. – СПб.: Алетейя, 2001. – 640 с. некоторые итоги исследования // Психологический журнал. – 1993. – Т. 14. – № 4. – С. 43-58. 114. Журавлев В. В. В дополнение к сказанному: революция сквозь призму личного интереса // Отечественная история. – 1995. – № 4 – С. 215-228. 115. 116. 117. Журавлев В. В. Проблемы духовной жизни развитого социализма. – Западники и националисты: возможен ли диалог? Материалы дисЗарипов А. Я., Файзуллин Ф. С. Этническое сознание и этническое М.: Наука, 1980. – 260 с. куссии. – М.: ОГИ, 2003. – 480 с. самосознание. – Уфа, 2000. – 134 с.

118. 119. 120. 121. 122. 123.

Заславская Т. И. Социализм, перестройка и общественное мнение // Заславская Т. И. Социетальная трансформация российского общеЗдравомыслов А. Г. Социология российского кризиса: ст. и докл. Здравомыслов А. Г., Ядов В. А. Человек и его работа в СССР и поЗдравомыслов А. Г. Межнациональные конфликты в постсоветском Зиновьев А. А. Восхождение от абстрактного к конкретному (на ма Социологические исследования. – 1991. – № 8. – С. 3-21. ства: Деятельно-структурная концепция. – М.: Дело, 2002. – 568 с. 90-х годов. – М.: Наука, 1999. – 351 с. сле. – М.: Аспект Пресс, 2003. – 485 с. пространстве. – М.: Аспект- Пресс, 1999. – 286 с. териале «Капитала» К. Маркса). – М.: Институт философии РАН, 2002. – 321 с. 124. 125. с. 126. 127. 128. 129. 130. Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. – Зиновьев А. А. Новая стадия реформ // Литературная газета. – № 52. Зиновьев А. А. Русская трагедия. Гибель утопии. – М.: Алгоритм, Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и поИдентичность и конфликт в постсоветских государствах / МосковМ.: Центрополиграф, 1994. – 520 с. – 26-31 декабря 2001. 2002. – 480 с. вседневность. 1945 – 1953. – М.: РОССПЭН, 1999. – 222 с. ский Центр Карнеги / Под ред. М. Олкотт, В. А. Тишкова и др. – М., 1997. – 488 с. 131. Идентичность и толерантность: Сб. статей / Под ред. Н. М. Лебедевой. – М.: ИЭА РАН, 2002. – 416 с.

Зиновьев А. А. Гибель русского коммунизма. – М.: ЦентрополиЗиновьев А. А. Гомо советикус. – M.: Центрополиграф, 1991. – граф, 2001. – 431 с.

132. 133.

Ильенков Э. В. Философия и культура / Вступ. ст. А. Г. Новохатько. Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контррефор – М.: Политиздат, 1991. – 462 с. мы в России / Под редакцией В. В. Ильина. – М.: Изд-во МГУ, 1996. – 400 с. 134. 135. Ильин В. В., Панарин А. С., Бадовский Д. В. Политическая антроИльин В. И. Государство и социальная стратификация советского и пология / Под редакцией В. В. Ильина. – М.: Изд-во МГУ, 1995. – 254 с. постсоветского обществ. 1917-1996 гг.: Опыт констуктивистскоструктуралистского анализа. – Сыктывкар: Ин-т социологии РАН, 1996. – 349 с. 136. с. 137. 138. 139. 140. Интервью с профессором Валерием Тишковым // Журнал социолоИовчук М. Т. Ленинизм, философские традиции и современность. – Ионин Л. Г. Социология культуры. – М.: Логос, 1996. – 280 с. Иордан М. В. Этническая идентичность в контексте техногенной гии и социальной антропологии. – Том IV. – № 4. – 2001. – С. 5-20. 2-е изд., доп. – М.: Мысль, 1970. – 278 с. Иное: Хрестоматия нового российского самосознания: В 3 т. / Ред.сост. С. Б. Чернышев. – М.: Аргус, 1995. – Т. 3. – Россия как идея. – цивилизации: (Методологический подход) // Социальная теория и современность. – 1993. – Вып. 12. – С. 26-32. 141. 142. 143. Иорданский В. Б. Этническое самосознание изнутри: его структура Исследования по общей этнографии: Сборник статей / Под ред. Ю. История буржуазной социологии XIX – начала XX века / И. С. Кон, // Рабочий класс и современный мир. – 1990. –№ 4. – С. 65-81. В. Бромлея. – М.: Наука, 1979. – 278 с. Е. В. Осипова, А. Б. Гофман и др. / Отв. ред. И. С. Кон. – М.: Наука, 1979. – 344 с.

144.

История в XXI веке: Историко-антропологический подход в препо давании и изучении истории человечества (Материалы Международной интернет-коннференции, проходившей 20.03 –14.05.2001 на информационно-образовательном портале www. auditorium. ru) / Под общей редакцией В. В. Керова. – М.: Московский общественный научный фонд, 2001. – 580 с. 145. История культуры советского общества: Всесоюзная научная конференция «Национальные и культурные процессы в СССР»: Тезисы докладов. – Омск: Омский ун-т, 1990. – 182 с. 146. 147. 148. 149. 150. 151. 152. История социалистических идей и стереотипы классового сознания: История социологии в Западной Европе и США – М.: НормаКагарлицкий Б. Ю. Реставрация в России. – М.: Едиториал УРСС, Калашникова Е. М. Личность и общество: Проблема идентификаКампарс П. П., Закович Н. М. Советская гражданская обрядность. – Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство: Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. Лосского, сверен и Сб. обзоров. – М.: ИНИОН, 1990. – 111 с. Инфра-М, 1999. – 563 с. 2003. – 376 с. ции. – Пермь: Изд-во Пермского ун-та, 1997. – 152 с. М.: Наука, 1967. – 215 с. Пер. с фр. – М.: Политиздат, 1990. – 415 с. отредактирован Ц. Г. Арзаканяном и М. И. Иткиным;

прим. Ц. Г. Арзаканяна. – М.: Мысль, 1994. – 591 с. 153. 154. 155. Кантор В. Русский европеец как явление культуры: философскоКапустин Б. Г. Три рассуждения о либерализме // Полис. – 1994. – Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменолоисторический анализ. – М.: РОССПЭН, 2001. – 704 с. № 3. – С. 13-29. гии. Трудный путь к очевидности. – М.: РГГУ, 2003. – 385 с.

156. 157. 158. 159. 160. 161. 162. 163. 164.

Кара-Мурза А. А. Как возможна Россия?: Ст. и выступ. разных лет. Кара-Мурза А. А. Между «империей» и «смутой» // Полис. – 1995. – Кара-Мурза А. А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. Опыт Кара-Мурза С. Г. Истмат и проблема Восток – Запад. – М.: Изд-во Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга вторая. От ВелиКара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала Касьянова К. О русском национальном характере. – М.: АкадемичеКемеров В. Е. Проблема личности: методология исследования и Кивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и – М., 1999. – 224 с. №1. – 20-37. аналитической антологии. – СПб., 1999. – 677 с. ЭКСМО-Пресс, 2002. – 256 с. кой Победы до наших дней. – М.: Алгоритм, 2001. – 688 с. до Великой Победы. – М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2002. – 640 с. ский Проект;

Екатеринбург: Деловая книга, 2003. – 560 с. личностный смысл. – М.: Наука, 1977. – 376 с. будущего России / Пер. с англ. М. Ф. Черныша. – СПб.: Академический проект, 2001. – 272 с. 165. 166. 167. 168. 169. Киселев Е. А теперь – Абрамович // Московские Новости. – 5-11 Клонингер С. Теории личности. Познание человека. – СПб.: Питер, Ковалев С. М. Формирование социалистической личности. – М.: Козин Н. Г. Бегство от России (К логике исторических потрясений Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежнемарта 2004 года. 2003. – 720 с. Политиздат, 1980. – 310 с. России в XX веке). – Саратов: Надежда, 1996. – 168 с. ве: 1953 – начало 1980-х гг. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1999. – 413 с.

170. 171. 172. 173. 174.

Козлов В. И. Национализм и этнический нигилизм // Свободная Козлов В. И. Проблема этнического самосознания и ее место в теоКозлов В. И. Проблематика «этничности» // Этнографическое обоКозлова Н. Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса Козловски П. Прощание с марксизмом-ленинизмом: О логике пере мысль. – 1996. – № 5. – С. 102-119. рии этноса //Советская этнография. – 1974. – № 2. – С. 23-40. зрение. – 1995. – № 4. – С. 43-69. из хора. – М.: Институт философии РАН, 1996. – 216 с. хода от развитого социализма к этическому и демократическому капитализму: Очерки персоналистской философии. – СПб.: Экономическая школа, 1997. – 216 с. 175. 176. 177. 178. 179. Козырев Ю. Н. Козырева П. М. Дискурсивность социальных иденКон И. С. Социологическая психология: избранные психологичеКонстантинов С. В., Ушаков А. И. История после болезни: образы Константинов Ф. Т., Заика В. С. Социалистический интернационаКонт Ф. К политической антропологии советской системы: Внештичностей // Социологический журнал. – 1995. – № 2. – С. 34-41. ские труды. – М., Воронеж, 1999. – 555 с. России на постсоветском пространстве. – М.: АИРО-ХХ, 2001. – 208 с. лизм. – М.: Политиздат, 1973. – 357 с. неполитические аспекты / Пер. с фр. Я. Ю. Богданова. – М.: Языки славянской культуры, 2003. – 224 с. 180. 181. 182. Конфликты в современной России: проблемы анализа и регулироКорецкий И. В. Социализм: утопия или реальность. – Воронеж: Коротеева В. В. Экономические интересы и национализм. – М.: вания / Под ред. Е. И. Степанова. – М.: Едиториал УРСС, 1999. – 343 с. Центр.-Чернозем. кн. изд-во, 1997. – 149 с. РГГУ, 2000. – 250 с.

183. 184. 185. 186. 187.

Кравченко А. И. Социальная антропология. – М.: Академический Крамер Дж., Олстед Д. Маски авторитарности. – М.: ПрогрессКрасин А. Н. Социально-философские проблемы становления комКризисный социум: наше общество в трех измерениях / Отв. ред. Н. Куда идет Россия? Социальная трансформация постсоветского про Проект, 2003. – 544 с. Традиция, 2002. – 408 с. мунистического типа личности. – М.: Наука, 1981. – 270 с. И. Лапин, Л. А. Беляева. – М.: Ин-т философии РАН, 1994. – 245 с. странства / Под общ. ред. Т. И. Заславской. – М.: Аспект-пресс, 1996. – 345 с. 188. 63. 189. 190. 191. 192. 193. 194. 195. 196. Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок. – М.: Куличенко М. И. Национальные отношения в СССР и тенденции их Культурология. ХХ век: Антология. – М.: Юрист, 1995. – 703 с. Кустова Л. С. Тайна национального характера. – М.: ИКАР, 2003. – Кушнер П. И. Национальное самосознание как этнический опредеЛапин Н. И. Проблема социокультурной трансформации // Вопросы Лапин Н. И. Пути России: социокультурные трансформации. – М.: Лебедева Н. М. Введение в этническую и кросс-культурную психоИдея-Пресс, 2000. – 320 с. развития. – М.: Мысль, 1972. – 280 с. Кузьмин М. Н. Переход от традиционного общества к гражданскому: изменение человека // Вопросы философии. – 1997. – № 2. – С. 46 164 с. литель. – М.: Правда, 1947. – 90 с. философии. – 2000. – № 6. – С. 3-18. Институт философии РАН, 2000. – 194 с. логию. – М.: Наука, 1999. – 420 с.

197.

Лебедева Н. М. Русская диаспора: диалог цивилизаций и кризис со циальной идентичности // Психологический журнал. – 1996. – № 4. – С. 32-42. 198. 199. 200. 201. 202. 203. Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аноЛенин В. И. Полное собрание сочинений. – Изд. 5. – М.: ПолитизЛенин В. И. Полное собрание сочинений. – Изд. 5. – М.: ПолитизЛившин А. Я., Орлов И. Б. Власть и общество: Диалог в письмах. – Личность, культура, этнос: современная психологическая антропоЛойко Л. И. Социальная справедливость в условиях социалистичемалии, 1920-1930 гг. – СПб.: Летний сад, 1999. – 317 с. дат, 1974. – Т. 37: Июнь 1918 – март 1919. – 686 с. дат, 1974. – Т. 44: Июль 1921 – март 1922. – 462 с. М.: РОССПЭН, 2002. – 208 с., илл. логия / Под общей ред. А. А. Белика. – М.: Смысл, 2001. – 555 с. ского общества (методологический аспект) // Вестник Харьковского Унта. – 1985. – № 281. – С. 90-106. 204. 205. 206. 207. 208. 209. 210. 211. Лотман Ю. М. Культура и взрыв. – М.: Наука, 1992. – 420 с. Луман Н. Власть. – М.: Праксис, 2001. – 256 с. Лурье С. В. Психологическая антропология: история, современное Мадди С. Р. Теории личности: сравнительный анализ. – СПб.: Речь, Макаров В.В. Патриотизм как философская проблема. Диссертация Макс Вебер, прочитанный сегодня. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. – Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – М.: Маннгейм К. Диагноз нашего времени. – М.: Наука, 1994. – 368 с.

состояние, перспективы. – М.: Академический Проект, 2003. – 624 с. 2002. – 539 с. доктора философских наук. – М., 1990. – 230 с. 213 с. Модест Колеров и «Дом интеллектуальной книги», 2001. – 176 с.

212. 213. 214. 215. 216.

Марков Б. В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. – Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Изд. 2-е. – М.: Политиздат, Маслоу А. Мотивация и личность. – СПб.: Питер, 2003. – 352 с. Матяш Т. П. Культура ХХ века: постмодерн. – Ростов-на-Дону, Межкультурный диалог: Лекции по проблемам межэтнического и СПб.: Изд-во «Алетейя», 1999. – 304 с. 1964. – Т. 33. – 788 с.

1995. – 345 с. межконфессионального взаимодействия / Под общ. ред. М. Ю. Мартынова, В. А. Тишкова. – М.: РУДН, 2003. – 406 с. 217. Ментальность россиян: специфика сознания больших групп населения России / Под общ. ред. И. Г. Дубова. – М.: Имидж-контакт, 1997. – 447 с. 218. 219. 220. 221. 222. 223. 224. Мережковский Д. С. «Больная Россия». – Л.: Издательство ЛенинМилюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 т. Т. 2, ч. Минченко А. А. Великая постсоветская депрессия: осознание, опМнацаканян М. О. Интегрализм и национальная общность. – М.: Модернизация и глобализация: образы России в XXI века. – М.: ИнМоисеев Н. Н. С мыслями о будущем России. – М.: Фонд содейстМорен Э. О природе СССР: Тоталитарный комплекс и новая импеградского университета, 1991. – 272 с. 1. – М.: Издательская группа «Прогресс-Культура», 1994. – 416 с. ределение, преодоление. – М.: Логос, 2002. – 304 с. Анкил, 2001. – 302 с. ститут философии РАН, 2002. – 208 с. вия развитию соц. и полит. наук, 1997. – 210 с. рия / Пер. с франц. А. В. Карлова и М. А. Чешкова. – М.: Наука для общества, РГГУ, 1995. – 220 с. 225. Московичи С. Век толп: Исторический трактат по психологии масс. Пер. с фр. – М.: Аспект-пресс, 1998. – 480 с.

226. 227.

На пути к толерантному сознанию / Отв. ред. А. Г. Асмолов. – М.: Назаретян А. П. Агрессивная толпа, массовая паника, слухи. Лек Смысл, 2000. – 255 с. ции по социальной и политической психологии. – СПб.: Питер, 2003. – 192 с. 228. с. 229. 230. 231. 232. 233. 234. Национальный вопрос и права беженцев. – СПб.: СПб писательская Национальные процессы в СССР. – М.: Наука, 1991. – 264 с. Нильсен Ф. С. Глаз бури. – СПб.: Алетейя, 2003. – 348 с. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. Новиков В. И. Формирование нравственных традиций и привычек в Нормы и ценности повседневной жизни: становление социалистиорганизация, 1998. – 348 с. Нахушев В. Ш. Российское Отечество и драма патриотизма многонационального народа. – Ставрополь-Черкесск: Изд-во СГУ, 2001. – (Пер. с нем.) – М.: Интербук, 1990. – 301 с. советском обществе. – Пермь, 1963. – 180 с. ческого образа жизни в России 1920 – 1930-е гг. / Под общ. ред. Т. Вихавайнена. – СПб.: Нева, 2000. – 480 с. 235. Образ жизни в условиях социализма. Теоретико-методологическое исследование. Сб. ст. / Под ред. А. И. Арнольдова. – М.: Наука, 1984. – 279 с. 236. 237. 238. 239. Ожегов С. И. Словарь русского языка. Изд. 12-е. / Под ред. Н. Ю. Ойзерман Т. И. Диалектический материализм и история филосоОйзерман Т. И. Марксизм и утопизм. – М.: Прогресс-Традиция, Ойзерман Т. И. Опыт критического осмысления диалектического Шведовой. – М.: «Русский язык», 1978. – 846 с. фии: (Историко-философские очерки). – М.: Мысль, 1979. – 309 с. 2003. – 568 с. материализма // Вопросы философии. – 2000. – № 2. – С. 3-32.

240. 241.

От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политичеОтчуждение человека в перспективе глобализации мира. Сб. статей.

ской философии). – М.: Институт философии РАН, 1994. – 212 с. Выпуск I / Под ред. Маркова Б. В., Солонина Ю. Н., Парцвания В. В. – СПб.: Издательство «Петрополис», 2001. – 378 с. 242. Павленко В. Н. Представления о соотношении социальной и личностной идентичности в современной западной психологии // Вопросы психологии. – 2000. – № 1. – С. 135-142. 243. Павленко В. Н., Корж Н. Н. Трансформация социальной идентичности в посттоталитарном обществе // Психологический журнал. – 1998. – Том 19. – № 1. – С. 75-88. 244. 245. 246. 247. 248. Панарин А. С. Искушение глобализмом. – М.: Эксмо-Пресс, 2002. – Панарин А. С. Российская интеллигенция в мировых войнах и ревоПарсонс Т. О социальных системах. – М.: Академический Проект, Парсонс Т. О структуре социального действия. – М.: АкадемичеПереломные годы. – Том I. Губогло М. Н. Мобилизованный лин416 с. люциях ХХ века. – М.: Едиториал УРСС, 1998. – 350 с. 2002. – 832 с. ский Проект, 2002. – 880 с. гвицизм / Серия «Национальные движения в СССР и в постсоветском пространстве». – М.: ИЭА РАН;

ЦИМО, 1993. – 302 с. 249. Перспективы человека в глобализирующемся мире: Сборник философских статей./ Под. ред. В. В. Парцвании. – СПб.: СанктПетербургское философское общество, 2003 – 380 с. 250. 251. Петровский А. В. Личность. Деятельность. Коллектив. – М.: ПолитПихоя Р. Г. Вождь как бренд // Московские Новости. – № 8. – 4издат, 1982. – 237 с. 10.03.03.

252. 253. 254. 255. 256. 257. 258. с. 259. 260. 261. 262. 263. 264.

Пихоя Р. Г. Советский Союз. История Власти. 1945-1991. – М.: КаПлатонов Ю. П. Этнический фактор. Геополитика и психология. – Плетнев Э. П. Космополитизм капитала и интернационализм пролеПоланьи К. Великая трансформация. Политические и экономичеПоляков Л. В. Путь России в современность: модернизация как деПолякова Т. М. Менталитет полиэтнического общества (Опыт РосПоппер К. Открытое общество и его враги. – М.: Наука, 1992. – 577 Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. – М.: ПолитизПсихологическая теория коллектива / Под ред. А. В. Петровского. – Психология самосознания. Хрестоматия. – Самара: Издательский Рассел Б. Практика и теория большевизма. – М.: Политиздат, 1991. Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль / Ин-т российРезник Ю. М., Смирнов Е. А. Жизненные стратегии личности (опыт нон, 1998. – 568 с. СПб.: «Речь», 2002. – 540 с. тариата. – М.: Политиздат, 1974. – 200 с. ские истоки нашего времени. – СПБ.: Алетейя, 2002. – 320 с. архаизация. – М.: Аспект-пресс, 1998. – 390 с. сии). – М.: ИЭА РАН;

ЦИМО, 1998. – 424 с.

дат, 1966. – 287 с. М.: Педагогика, 1979. – 314 с. Дом «Бахрах-М», 2003. – 672 с. 265 с. ской истории РАН. – М., 1997. – 224 с. комплексного анализа). – М.: Институт человека РАН, Независимый институт гражданского общества, 2002. – 260 с. 265. Релятивистская теория нации: Новый подход к исследованию этнополитической динамики России / Отв. ред. А. Г. Здравомыслов. – М.: Наука, 1998. – 278 с.

266. 267. 268. 269. 270. 271. 272.

Ресурсы мобилизованной этничности / Отв. ред. М. Н. Губогло, Р. Рогачев П. М, Свердлин М. А. О понятии «нация» // Вопросы истоРогачев П. М., Свердлин М. А. Патриотизм и общественный проРозанов В. В. Собрание сочинений. Мимолетное / Под общ. ред. А. Россия: трансформирующееся общество / Под ред. В. А. Ядова. – Русская нация: историческое прошлое и проблемы возрождения: Руткевич М. Н. Макросоциология: методологические очерки / От Г. Кузеев, Г. Х. Шахназаров. – Москва-Уфа, 1997. – 380 с. рии. – 1966. – № 1. – С. 23-36. гресс. – М.: Политиздат, 1974. – 218 с. Н. Николюкина. – М.: Республика, 1994. – 541 с. М.: Канон-пресс-Ц, 2001. – 640 с. Сборник / Сост. Троицкий Е. С. – М., 1995. – 222 с. деление философии, социологии, психологии и права РАН. – М., 1995. – 187 с. 273. 274. 275. 276. Руткевич М. Н. Обострение национальных отношений в СССР // Руткевич М. Н. Общество как система. Социологические очерки. – Руткевич М. Н. Теория нации: Философские вопросы // Вопросы Рэдклифф-Браун А. Р. Метод в социальной антропологии / Пер. с Социологические исследования. – 1991. – №1. – С. 87-90. СПб.: Алетейя, 2001. – 444 с. философии. – 1999. – №5. – С. 20-37. англ. и заключ. ст. В. Николаева. – М.: «Канон-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001. – 416 с. 277. 278. 279. Сартр Ж.-П. Тошнота: Избр. произведения / Пер с фр.;

Вступ. ст. С. Сахаров В. А. «Политическое завещание» Ленина. Реальность истоСелезнева Е. Н. Культурное наследие и культурная политика РосН. Зенкина. – М.: Республика, 1994. – 496 с. рии и мифы политики. – М.: Изд-во Московского ун-та, 2003. – 717с. сии 1990-х годов. – М.: РИК, 2003. – 164 с.

280. 281. 282. 283. 284.

Сеннет Р. Падение публичного человека. – М.: Логос, 2002. – 424 с. Сикевич З. В. Национальное самосознание русских. – М.: АОЗТ Синявский А. Д. Основы советской цивилизации. – М.: Аграф, Скворцов Н. Г. Проблема этничности в социальной антропологии. – Скворцов Н. Г. Этничность, раса, способ производства: неомаркси «Механик», 1996. – 325 с. 2002. – 464 с. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 1997. – 184 с. стская перспектива // Журнал социологии и социальной антропологии, 1998. – Том 1. – №1. – С. 53-71. 285. 286. 287. Смирнов Г. Л. Советский человек. Формирование социалистическоСмит Э. Национализм и модернизм. – М.: Праксис, 2004. – 464 с. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже го типа личности. – 3-е изд. – М.: Политиздат, 1980. – 268 с.

90-х / Голов А. А., Гражданкин А. И., Гудков Л. Д. и др.;

Отв. ред. Левада Ю. А. – М.: Мировой океан, 1993. – 300 с. 288. Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира / Под общ. ред. Ю. Н. Афанасьева. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1997. – 510 с. 289. 290. 291. Современные этнические процессы в СССР / Отв. ред. Ю. В. БромСознание как целостность и рефлексия / Матяш Т. П.;

Ред. В. Е. ДаСоколовский С. В. Права меньшинств: Антропологические, социолей. – М.: Наука, 1975. – 338 с. видович. – Ростов-на-Дону: Ростовский ун-т, 1988. – 184 с. логические и международно-правовые аспекты. – М.: Московский Общественный Научный Фонд, 1997. – 217 с. 292. Солдатова Г. У. Психология межэтнической напряженности. – М.: Смысл, 1998. – 389 с.

293. с. 294. 295.

Соревнование двух систем: социализм и капитализм, общее и осо бенное (исследование, дискуссия, информация). – М.: Наука, 1990. – 408 Социализм в перспективе постиндустриализма / Под ред. канд. фиСоциальная и культурная дистанция: Опыт многонациональной лос. наук Е. А. Самарской. – М.: Едиториал УРСС, 1999. – 256 с. России / Отв. ред. Л. М. Дробижева / ИЭА РАН, ИСИ РАН. – М., 1998. – 385 с. 296. 297. Социальная идентификация личности / Под ред. В. А. Ядова. – М.: Социальная идентичности и изменение ценностного сознания в Институт социологии РАН, 1993. – 478 с. кризисном обществе: методология и методика измерения социальной идентичности / Отв. ред. Н. А. Шматко. – М.: Наука, 1992. – 250 с. 298. Социально-культурный облик советских наций. По результатам этносоциологического исследования / Отв. ред. Ю. В. Арутюнян, Ю. В. Бромлей. – М.: Наука, 1986. – 246 с. 299. с. 300. Страницы истории советского общества: Факты, проблемы, люди / Под общ. ред. А. Т. Кинкулькина;

сост.: Г. В. Клокова и др. – М.: Политиздат, 1989. – 447 с. 301. с. 302. Судьбы людей: Россия ХХ век. Биографии семей как объект социологического исследования / Отв. ред. В. Семенова, Е. Фонеева. – М.: Институт социологии РАН, Проект «Социодинамика поколений», 1996. – 426 с. 303. Сумерки богов / Сост. и общ. ред. А. А. Яковлева: Перевод. – М.: Политиздат, 1990. – 398 с.

Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. – М.: Аспект-Пресс, 2003. – Суверенитет и этническое самосознание: Идеология и практика / Отв. ред. Л. М. Дробижева, Т. С. Гузенкова. – М.: ИЭА РАН, 1995. – 304. 305.

Сушков И. Р. Самокатегоризационная теория и групповые феномеТаболина Т. В. Этническая проблематика в современной американ ны // Психологический журнал. – 1994. – Т. 15. – № 1. – С. 79-94. ской науке: Критический обзор основных этносоциологических концепций / Отв. ред. Бромлей Ю.В. – М.: Наука, 1985. – 390 с. 306. 307. 308. Тённис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социоТерентьева Л. Н. Формирование этнического самосознания в наТернер Дж. С., Оукс П. Дж., Хэслем С. А., Дэвид В. Социальная логии. – СПб.: Вл. Даль, 2002. – 451 с. ционально-смешанных семьях в СССР. – М.: Наука, 1974. – 195 с. идентичность, самокатегоризация и группа // Иностранная психология. – 1994. – № 2. – С. 67-89. 309. 310. Тернер Дж. Социальное влияние. – СПб.: Питер, 2003. – 256 с. Тишков В. А. Антропология российских трансформаций // III Кон гресс этнографов и антропологов России. Тезисы докладов. – М., 1999. – С. 12-29. 311. 312. 313. 314. 315. 316. Тишков В. А. Межнациональные отношения в Российской ФедераТишков В. А. Народы и государство // Коммунист. – 1989. – № 12. – Тишков В. А. Очерки теории и политики этничности в России. – М.: Тишков В. А. Этничность и власть в СССР // Советская этнография. Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории: Сборник / Пер. с Токарев А. С. История зарубежной этнографии. – М.: Наука, 1978. – ции. – М.: ИЭА РАН, 1993. – 72 с. С. 84-89. «Русский мир», 1997. – 597 с. – 1991. – № 3. – С. 45-68. англ. – 2-е изд. – М.: Айрис-пресс, 2003. – 592 с. 345 с.

317.

Токарев С. А. Проблема типов этнических общностей (к методоло гическим проблемам этнографии) // Вопросы философии. – 1964. – № 11. – С. 13-28. 318. 319. 320. 321. Толстых В. И. Образ жизни. Понятие. Реальность. Проблемы. – М.: Тощенко Ж. Т. Этнократия. История и современность. СоциологиТрапезников С. П. Интеллектуальный потенциал коммунизма. – М.: Трубина Е. Г. Персональная идентичность как социальноПолитиздат, 1975. – 184 с. ческие очерки. – М.: РОССПЭН, 2003. – 432 с. Политиздат, 1976. – 200 с. философская проблема: Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. – Екатеринбург, 1996. – 400 с. 322. 323. 324. 325. 326. 327. 328. Трубина Е. Г. Рассказанное Я: проблема персональной идентичноТурен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. Усубалиев Т. У. Ленинизм – великий источник дружбы и братства Федосеев П. Н. Коммунизм и философия. – М.: Наука, 1971. – 300 с. Феномен человека: Антология / Сост., вступ. ст. П. С. Гуревича. – Филиппов Л. С. Философия коммунизма. – М.: Academia, 2003. – Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Сости в философии современности. – Екатеринбург, 1995. – 230 с. – М.: Научный мир, 1998. – 204 с. народов. – М.: Политиздат, 1974. – 180 с.

М.: Высшая школа, 1993. – 349 с. 276 с. ветской России в 30-е годы: город / Пер. с англ. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001. – 336 с. 329. Френкин А. А. Правое политическое сознание // Вопросы философии. – 2000. – № 5. – С. 3-15.

330.

Фролов И. Т. Перспективы человека: Опыт комплексной постанов ки проблемы, дискуссии, обобщения. – 2-е изд., переработ. и доп. – М.: Наука, 1983. – 350 с. 331. 332. 333. 334. 335. 336. 337. 338. 339. 340. 341. Фромм Э. Бегство от свободы. – М.: Политиздат, 1990. – 442 с. Фромм Э. Мужчина и женщина. – М.: ООО «Фирма «Издательство Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальноФуко М. Интеллектуалы и власть. Избранные политические статьи, Фукуяма Ф. Великий разрыв. – М.: ООО «Издательство АСТ», Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. – М.: ООО «ИздаФурман Д. Символ новой России? Михалков как сигнал от Путина Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. Московские Хабермас Ю. Понятие личности // Вопросы философии. – 1989. – № Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. – М.: Весь мир, Хантингтон С. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон;

Пер. с АСТ», 1998. – 512 с. сти. Работы разных лет / Пер. с франц. – М.: Касталь, 1996. – 448 с. выступления и интервью. – М.: Праксис, 2002. – 384 с. 2003. – 474 с. тельство АСТ», 2004. – 588 с. // Московские Новости. – № 11. – 25-31.03.03. лекции. – М.: Academia, 1995. – 245 с. 2. – С. 45-68. 2003. – 416 с. англ. Т. Велимеева, Ю. Новикова. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 603 с. (Philosophy) 342. Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – СПб.: М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге: Летний сад, 2002. – 511 с. 343. Хёсле B. Кризис индивидуальной и коллективной идентичности // Вопросы философии. – 1994. – № 10. – С. 112-123.

344.

Хотинец В. Ю. О содержании и соотношении понятий этническая самоидентификация и этническое самосознание // Социологические исследования. – 1999. – №9. – С. 67-75. 345. 346. 347. 348. 349. Хромов С. С. и др. Интернационализм и патриотизм: история и соХюбнер К. Нация: от забвения к возрождению / Пер. с нем. А. Ю. Цамерян И. П. Теоретические проблемы образования и развития соЦенности гражданского общества и личность / Сост. А. И. МихайЦенности и символы национального самосознания в условиях извременность. – М.: «Высшая школа», 1977. – 280 с. Антоновского. – М.: Канон+, 2001. – 400 с. ветского многонационального государства. – М.: Наука, 1973. – 276 с. лова. – М.: Гарадарики, 2001. – 238 с. меняющегося общества / Отв. ред. Л. М. Дробижева. – М.: ИЭА РАН, 1994. – 236 с. 350. 351. 352. Цивилизация, культура, личность. Отв. ред. В. Ж. Келле. – М.: ЕдиЦипко А. С. Россию пора доверить русским. Критика национальноЧебоксаров Н. Н. Проблемы типологии этнических общностей в ториал УРСС, 1999. – 360 с. го нигилизма российских либералов. – М.: Алгоритм, 2003. – 544 с. трудах советских ученых // Советская этнография. – 1967. – № 4. – С. 36-54. 353. 354. 355. 356. 357. Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А. Народы, расы, культуры. 2-е Человек в многонациональном обществе: этничность и право / Отв. Человек и современный мир. – М.: ИНФРА-М, 2002. – 460 с. Черных А. И. Становление России советской: 20-е годы в зеркале Черныш М. Ф. Национальная идентичность: особенности эволюции изд. – М.: Наука, 1985. – 480 с. ред. И. Л. Бабич, С. В. Соколовский. – М.: ИЭА РАН, 1994. – 198 с.

социологии. – М.: Памятники исторической мысли, 1998. – 282 с. // Социологический журнал. – 1995. – № 2. – 16-32.

358. 359. 360. 361.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.