WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи Попов Максим Евгеньевич АНТРОПОЛОГИЯ СОВЕТСКОСТИ: ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ Специальность ...»

-- [ Страница 2 ] --

однако следует отметить, что в российском обществоведении существуют резко критические высказывания в отношении коллективистского и солидаризирующего характера советской идентичности. По мнению Ю.А. Левады, «между тоталитарным государством и одиноким индивидом не занимали сколько-нибудь важных позиций никакие социально-психологические общности, связанные с профессией, занятием, интересами и т.д. Практическим носителем обобщенного “мы” являлась партийногосударственная машина власти. Групповой контроль… обеспечивал подчинение человека машине тоталитаризма»2.

1 Чешко С.В. Идеология распада. – М., 1993. – С. 115. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 26. Ю.Н. Афанасьев утверждает, что российская / советская история является в значительной степени историей безличностной, где влияние «…общинной и вечевой традиций… вырабатывало те черты ментальности, которые не способствовали осознанию самоценности индивида, воспитанию личности, внутреннему духовному раскрепощению»1. Анализируя социокультурные аспекты «советской консервативной модернизации», А.Г. Вишневский приходит к выводу о том, что «…“советское общество” как нечто целостное было, до известной степени, мифом. На деле оно состояло из множества субобществ, пребывавших как бы в разных временных пространствах, в разных исторических эпохах и к тому же территориально локализованных»2. Кроме того, критика советской идентичности нередко сводится к однозначным и одномерным решениям вопроса о советской культуре и национальной политике, трактуемой в качестве, с одной стороны, «колониалистской» и «захватнической», и «индифферентной» – с другой. В.С. Малахов делает вывод о социокультурном и политическом индифферентизме советской системы по отношению к этнокультурной специфике, причиной чему явилась «многовековая традиция недемократического общества»;

по словам исследователя, «за исключением короткого периода активной практики интернационализма (20-е годы), государственность в советское время строилась на вполне четкой этнокультурной основе – русской. …В высшей степени симптоматично, что извне советское воспринималось не иначе, как синоним русского. …Этнически нерусский стоял поэтому перед выбором “быть или не быть”. Быть, то есть вести полноценное существование в системе символических обменов, означало не иметь этнических особенностей»3. С.В. Чешко, рассматривая вопросы «советской имперской политики» и «этнического геноцида» в 20 – 30-е годы XX века, отмечает, что «…режим тоталитаризма устраивал как центральную бюрократию, так и ее местные ответв Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 20. 2 Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – М., 1998. – С. 288. 3 Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 9-11. ления, и поэтому о “диктате центра”… можно говорить с большой долей условности. Однако все это еще не служит доказательством того, что в СССР не было притеснения этнических меньшинств и эксплуатации “национальных окраин” страны. …Между тем, мало какая страна, включая и те страны, которые мы относим к не вполне ясной категории цивилизованных, может гордиться тем, что в ее истории вовсе отсутствовали факты этноцида»;

«от репрессий пострадала культурная элита всех без исключения народов СССР, а больше всех, по крайней мере, в количественном выражении, – русского народа. …Этноциду подвергались все народы СССР, и это уже не этноцид как таковой, а борьба власти против всего общества, что, наверное, и будет более точной характеристикой политики сталинизма»1. Исследование внутренней структуры советской коллективистской доминанты – надэтнической идентичности, традиций социалистического коллективизма и интернационализма, обусловивших специфические черты советской идентичности, необходимо, в первую очередь, для того, чтобы оценить противоречивый (творческий и, одновременно, деструктивный, разрушительный) потенциал советской цивилизации, выработавшей уникальный культурный и социально-антропологический тип – советского человека, яснее увидеть возможности, заключенные в советской надэтнической идентичности как одной из моделей решения современных этнонациональных и социально-политических проблем. По словам Ю.Н. Афанасьева, «интеллектуальные попытки понять настоящее с помощью прошлого особенно актуализировались в последние десять лет. При этом обнаружились подходы, практикуемые довольно давно, по крайней мере с конца XIX века»2. Среди подходов, которые должны «понять настоящее с помощью прошлого», Ю.Н. Афанасьев выделяет цивилизационный и социоантропологический, или историко-антропологический. В основе цивилизационного подхода лежит признание России уникальной цивилизацией, обладающей особым геоЧешко С.В. Идеология распада. – С. 115-116. Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 12.

2 политическим статусом в отношениях между восточными и западными цивилизациями. «Этим “евразийским”, – отмечает Ю.Н. Афанасьев, – или “незападным” и “не-восточным”, культурно-пространственным положением определяется основное своеобразие России»1. Ю.Н. Афанасьев в русле историко-антропологической концепции эксплицирует типы социальной динамики в России, значимые доминанты, «долговременные неизменности» российского общества: во-первых, асинхронный тип развития России в отличие от Европы (несовпадение «уровней зрелости» экономической, политической и социальной сфер);

во-вторых, противоборствующий характер развития (российская история – «история разломов и расколов»);

в-третьих, «принудительный» тип модернизации (движение вперед – «через давление сверху, через принуждение, через нажим, через “крепостное право”»);

в-четвертых, специфический способ идентификации, выраженный в терминах мессианства, когда понятие «национальные интересы» «…подменялось чем-то вовсе ненациональным, а, наоборот, всемирным, планетарным, экуменическим»2. По словам А.А. Данилова, «энтузиазм и инертность, атмосфера страха и радости, советский (полиэтнический) патриотизм и сопутствующий ему этнонационализм – эти и многие другие качества советского человека и его эмоциональные состояния не только удивительным образом сочетались друг с другом, но и получили парадоксальный итог: период наивысшего могущества СССР совпал с его распадом»3. Для понимания связей между творческими, деструктивными и консервативными элементами социальной и культурной жизни советской надэтнической общности важны не только политические или идеологические факторы, но, в первую очередь, социально-антропологические – отражение в идентичности Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 12. 2 Там же. – С. 21-25. 3 См.: Шаповалов А.И. Феномен советской политической культуры (ментальные признаки, источники формирования и развития). – М., 1997. – С. 4. рассматриваемого человеческого типа – советского человека – различных институтов, специфики культуры и истории. Таким образом, анализ советской надэтнической идентичности в качестве важнейшего социально-антропологического и социокультурного компонента формирования и функционирования полиэтнической («интернациональной») общности советских людей неразрывно связан с исследованием социальных и этнокультурных отношений в Советском Союзе. Как отмечает В.А. Тишков, «неоднозначны, порой противоречивы высказываемые сегодня точки зрения о состоянии национальных отношений в СССР. Это объясняется не только сложностью ситуации. Есть здесь и многое от теоретической сумятицы, недостатка информации и просвещенности»1. Прежде чем непосредственно обратиться к проблеме социокультурной идентичности советского человека – «советскости» (метафорическое наименование феномена советской идентичности) отметим, что дальнейшее изложение в значительной степени будет сосредоточено на воссоздании (реконструкции) того теоретико-методологического контекста, в рамках которого формировалась данная проблематика. Это представляется важным не только потому, что подобный анализ позволяет более четко исследовать данную проблему. Очевидно, что попытка проследить истоки становления той или иной области социально-антропологических исследований, вписывание ее в содержательную логику социогуманитарного знания в целом, несет в себе определенный прогностический, обобщающий эффект. В теоретико-методологическом плане философский анализ социокультурных и социально-антропологических аспектов проблемы надэтнической идентичности советского человека связан с переходом от понятий «этническое самосознание», «национальное самоопределение», на которых основывалось советское обществоведение, к понятиям «гражданская нация» или «нациясогражданство», «этнонация», «надэтническая идентичность», «этническая Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – М., 1997. – С. 9. идентичность»1. Этот переход предполагает не столько отмену каких-либо устоявшихся понятий, сколько их переосмысление, перспективы которого мы связываем с анализом конкурирующих парадигм в отечественном обществоведении – «релятивистской», или «постмодернистской» (конструктивистской и инструменталистской), и «объективистской», или «классической» (примордиалистской), концепций социокультурной идентичности в контексте социальноантропологического подхода. По мнению Л.М. Дробижевой, «теоретические и идеологические споры вокруг того, понимать ли нацию как этническую общность – этнонацию или под термином “нация” понимать согражданство, тоже ведь имеют политический подтекст. О положениях и терминах в международных документах мало кто знал в СССР и знает в России, но вот о том, что по Конституции СССР нации имели право на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства, помнили»2. В отечественном обществоведении, традиционно занимающем, начиная с работ Ю.В. Бромлея, примордиалистскую позицию, «…идентичность как объект анализа – то есть искусственно вычленяемая целостность, предстает как самостоятельно существующий предмет. Теоретический концепт выступает в результате как некая сущность, наделенная независимым от теории бытием»3. По мнению В.А. Авксентьева, «“примордиализм” нельзя назвать ни научным направлением или школой, ни научной традицией, ни методологией»4. В.А. Авксентьев эксплицирует в «традиционных» концепциях этничности три основных направления – биологическую, социокультурную и психологическую концеп См.: Иорданский В.Б. Этническое самосознание изнутри: его структура // Рабочий класс и современный мир. – 1990. –№ 4;

Козлов В.И. Проблема этнического самосознания и ее место в теории этноса // Советская этнография. – 1974. – № 2;

Кушнер П.И. Национальное самосознание как этнический определитель. – М., 1947. 2 Дробижева Л.М. Социальные проблемы межнациональных отношений в постсоветской России. – С. 27. 3 Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 88-89. 4 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – С. 25. цию этничности, маркируя инструментализм и конструктивизм в качестве постмодернистских этнологических концепций1. А.Г. Здравомыслов отмечает: «Центральной категорией релятивистской концепции наций являются понятия национального самосознания. Речь идет именно о национальном самосознании, то есть о сознавании народом самого себя как некоторой общности, отличающейся от других. Речь идет о том, что русские только потому являются русскими, что существуют немцы, французы, американцы и другие национально-этнические группы, с которыми они постоянно себя соотносят»2. Как утверждает В.А. Тишков, конструктивистский подход «…не столь обременен установкой акцентировать субстанцию, т. е. реальные группы, в том числе этнические, по их членству, границам, правам и т. п. в ущерб отношениям в социальном пространстве. Он позволяет избавиться от иллюзии рассматривать теоретически сконструированные классификации как реально действующие группы людей или как законы общественной жизни»3. Исследования, осуществленные на основе этого методологического принципа, представляют собой критику примордиалистских концепций нации и этноса, включая биосоциальные и биогенетические интерпретации. В этом контексте надэтническая идентичность, включающая в себя гражданскую идентичность, так же как этническая идентичность – не извечные объективные данности, а определенные социальные конструкции. Конструктивизм отождествляет социальную общность и социокультурную идентичность как источник существования данной общности на основе сознательного / бессознательного выбора или договора с социальной группой и результат идеологической деятельности элит.

Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – С. 25-35. Здравомыслов А.Г. К обоснованию релятивистской теории нации // Релятивистская теория нации: Новый подход к исследованию этнополитической динамики России / Отв. ред. А.Г. Здравомыслов. – М., 1998. – С. 12. 3 Тишков В.А. Стратегия и механизмы национальной политики в Российской Федерации // Этнографическое обозрение. – 1993. – № 5. – С. 7.

По словам В.А. Тишкова, существующие на основе культурных различий общности представляют собою социальные конструкции, «границы общностей... являются подвижными и изменяющимися понятиями не только в историко-временном, но и в ситуативном планах, что делает существование этнической общности реальностью отношений, а не реальностью набора объективных признаков»1. Отсюда проистекает и предлагаемое В.А. Тишковым определение социально-культурной группы как «общности на основе культурной самоидентификации по отношению к другим общностям, с которыми она находится в фундаментальных связях»2. Активным сторонником объективистской концепции этнической идентичности является В.И. Козлов, подвергший резкой критике конструктивистско-постмодернистскую методологию, которая, по его мнению, основана «не на реалиях этнических (в том числе национальных) общностей людей, а на словахтерминах», представляющих «изощренные схоластические конструкции»3. С.В. Чешко определяет этническую идентичность (этничность) «…как групповую идентичность, производную от имманентного человечеству социального инстинкта коллективности и “легитимируемую” посредством представлений об общем происхождении и специфичности своей культуры. Соответственно этнос выступает как носитель такой идентичности»4. Представитель инструменталистского подхода в отечественном обществоведении З.В. Сикевич понимает под этничностью «…особое константное (примордиальная черта), хотя и различное по интенсивности (инструментальная черта), переживание (примордиальная черта) групповой идентичности и солидарности (инструментальная черта), формирующееся первоначально на основе биогенетического и биосоциального единства (примордиальная черта) и 1 Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – С. 62. Там же. – С.73. 3 Козлов В.И. Национализм и этнический нигилизм // Свободная мысль. – 1996. – № 5. – С. 102. 4 Чешко С.В. Человек и этничность. – С. 41.

проявляющееся в форме сравнения “нас” с “не-нами” в ходе группового взаимодействия в этносоциальном пространстве»1. Г.У. Солдатова отмечает: «Этническая идентичность выступает психологической основой этнополитической мобилизации, которую мы рассматриваем как готовность людей, объединенных по этническому признаку, к групповым действиям по реализации национальных интересов»2. Л.М. Дробижева разделяет конструктивистский подход, который «…не означает отрицания реальности существования народов. Если люди разделяют представления о существовании такой общности как народ, национальность, то это есть реальность, которая имеет свои последствия»3. В.И. Ильин, анализируя процессы конструирования советской социальной общности, отмечает: «Советское социальное пространство структурировалось в первую очередь вездесущим партийным государством, которое формировало основную часть формальных и неформальных статусных позиций в стране (а не только в партийно-государственном аппарате). Этносоциальная иерархия выступала в первую очередь как результат социального конструирования»4. Согласно взглядам В.И. Ильина, процесс конструирования советского народа выходил за пределы идеологической конструкции и находил материализацию в политике тотальной интеграции всех сфер общественной жизни. В результате этносоциального конструирования «…этносы, населявшие Советский Союз, оказались в рамках единого социального поля. В результате интенсивного взаимодействия здесь развернулся интенсивный процесс сближения, результатом которого и стало формирование советского народа как новой надэтнической общности»5.

Сикевич З.В. Социология и психология межэтнических отношений. – СПб., 1999. – С. 20. Солдатова Г.У. Этническая идентичность // Психология самосознания. Хрестоматия. – С. 664. 3 Дробижева Л.М. Социальные проблемы межнациональных отношений в постсоветской России. – С. 25. 4 Ильин В.И. Государство и социальная стратификация советского и постсоветского обществ. 1917-1996 гг.: Опыт констуктивистско-структуралистского анализа. – М., 1996. – С. 282. 5 Там же.

2 Важное направление в разработке этнической проблематики в отечественном социогуманитарном знании представлено концепцией Ю.В. Бромлея. В период 60 – 80-х годов XX века в рамках советской этнографической науки была разработана оригинальная теория этноса, в значительной мере отличавшаяся от западноевропейской и американской социально-антропологической (этнологической) традиции в исследовании этнической идентичности. Исторически разработка теории этноса в отечественной науке относится к работам С.М. Широкогорова, написанным в начале 1920-х годов, но не вошедшим в советскую науку вследствие эмигрантского статуса ученого1. В советской этнографии Ю.В. Бромлей и В.И. Козлов со второй половины 1960-х годов разрабатывают концепцию этнического самосознания (в рамках теории этноса), которая тематизировалась в качестве важнейшей характеристики этнической общности2. Согласно взглядам Ю.В. Бромлея, единое в биологическом отношении человечество, развиваясь по общим социальным законам, распадается на множество исторически сложившихся общностей – этносов. Этнос является формой человеческой групповой интеграции, имеющей особые характеристики;

этнические формы бытия и жизнедеятельности людей представляют собой уникальные устойчивые образования, сохраняющиеся при различных формах социальной организации, через все формы социальных формаций3. Советская этнографическая школа во главе с Ю.В. Бромлеем придерживалась марксистско-ленинской интерпретации исторического процесса, разделяющей развитие общества на строгую последовательность общественноэкономических формаций: первобытно-общинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической, состоящей из двух фаз. В Козлов В.И. Проблематика «этничности». – С. 39-55. См.: Бромлей Ю.В. К разработке понятийно-терминологических аспектов национальной проблематики // Советская этнография. – 1989. – № 6;

Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. – М., 1983;

Бромлей Ю.В. Этнос и эндогамия // Советская этнография. – 1969. – № 6;

Козлов В.И. Проблема этнического самосознания и ее место в теории этноса // Советская этнография. – 1974. – № 2. 3 Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. – М., 1987. – С. 74.

2 конце 1940-х годов в советской науке сложилась, а затем закрепилась практика вести типологизацию этнических, или «исторических», общностей со строгим учетом социально-экономических формаций: для обозначения типичных общностей первобытнообщинной формации применялся термин «племя», для общностей рабовладельческой и феодальной формаций – термин «народность», для общностей капиталистической и социалистической формаций – термин «нация». В качестве своего рода подтипов выделялись рабовладельческая, феодальная, капиталистическая (буржуазная) и социалистическая народности, а также капиталистическая (буржуазная) и социалистическая нации1. С середины 60-х годов XX века была начата дискуссия о понятии этнической общности (этноса). В ходе дискуссии на страницах журнала «Советская этнография» были отчасти подвергнуты критическому анализу существующие принципы типологизации этнических общностей и внесены новые предложения. Н.Н. Чебоксаров высказал предположение, что основным типом этнической общности для первобытнообщинной формации следует считать не племя, а союз племен;

Ю.В. Бромлеем было предложено выделять «этникосы» (все, в том числе и территориально рассредоточенные этнические общности) и «этносоциальные организмы» (ЭСО) – относительно компактные общности, объединенные в «социально-потестарном» (в классовых формациях – в политикогосударственном) отношении2. По словам Н.Г. Скворцова, «советская этнология / этнография не имела каких-либо эквивалентов в западной, особенно британской, приверженности к структурному функционализму с его отрицанием исторического развития и опорой на синхронный анализ на основе полевой работы»3. В целом концепция этнической идентичности, разработанная С.А. Арутюновым, Ю.В. Бромлеем, М.С. Джунусовым, В.И. Козловым, М.В. Крюковым и другими может быть См.: Архангельский Л.М. Племя, народность, нация как исторические формы общности людей. – М., 1961. – С. 54. 2 См.: Бромлей Ю.В. Этнос и этносоциальные организмы // Вестник Академии наук СССР. – 1970. – № 8;

Чебоксаров Н.Н. Проблемы типологии этнических общностей в трудах советских ученых // Советская этнография. – 1967. – № 4. 3 Скворцов Н.Г. Проблема этничности в социальной антропологии. – С. 40. охарактеризована как пример концепции примордиализма, восходящей к идеям немецкого романтизма XIX века и эволюционистско-позитивистской традиции обществознания (этнос и этническое – изначальные объективные характеристики человечества). Типологизация основных критериев этнической общности в контексте советской научной традиции сводилась к общности территории, языка, специфических элементов материальной и духовной культуры, этнического самоназвания (этнонима) и этнического самосознания – этнической идентичности, которая консолидируется за счет межэтнического взаимодействия, интеракции этнокультур. В советском обществоведении в середине 1970-х годов появилось исследование С.И. Брука и Н.Н. Чебоксарова о надэтнических или метаэтнических общностях, к числу которых относились лингвистические, культурные, конфессиональные, политические (государственные), идеологические объединения этносов1. Теория этноса использовалась Ю.В. Бромлеем в качестве объяснительного механизма по отношению к различным социальным явлениям. Соотношение понятий «класс» и «этнос» Ю.В. Бромлей трактует с марксистских позиций о классовой структуре общества, подчеркивая, «что по своей сущности класс и этническая общность не совпадают», но «этнические отношения в конечном счете определяются отношениями классовыми, строятся в зависимости от классовой структуры этнических общностей. Ведь именно классовый антагонизм является источником антагонизма межэтнического (межнационального)»2. По мнению Н.Г. Скворцова, в советском обществоведении этнос являлся «нейтральной категорией в том смысле, что он ни способствовал, ни мешал трансформации общества в ровно функционирующую систему социалистического общества. В некотором роде это было представление о полном взаимоналожении теории этничности и теории национализма или этничности и национаСм.: Брук С.И., Чебоксаров Н.Н. Метаэтнические общности // Расы и народы. – М., 1976. – Вып. 6. – С. 77. 2 Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. – С. 276. лизма как социальных феноменов. Нация выглядит формой исторического развития этноса. …Признание какой-либо формы протонациональной идентичности, скажем литовцев или армян, было неприемлемым и табуированным»1. В этой связи этническое самосознание интерпретировалось в советской науке исключительно как культурная форма. По словам Ю.В. Бромлея, «те свойства человека, которые определяют его этническую принадлежность независимо от проживания…, концентрируются в первую очередь в культуре в широком смысле слова (включая язык) и в психике (включая самосознание). Это и есть этническое в собственном, узком смысле слова, т. е. этническое как таковое (или этникосное). Главным образом от него зависит, как правило, этническая идентификация человека»2. Согласно данной точке зрения, с течением времени отдельные части сформировавшейся этнической или надэтнической общности могут разобщаться территориально, члены общности в иных социально-экономических и политических условиях могут изменять многие стороны культуры и образа жизни, перейти на язык другой общности, однако пока у них сохраняется этническая или надэтническая идентичность, специфические рудименты культуры и традиций, они считаются принадлежащими к прежней социальной общности. В советском обществоведении не существовало работ, в которых концептуально разрабатывался подход к проблеме использования для классификации этнических общностей психологических характеристик, входящих в определения общности психического склада. Использование в классификационных целях вариаций этнического самосознания позволяло советским ученым выделять, в частности, этносы с «моноэтническим самосознанием» и не вполне консолидировавшиеся этносы, внутри которых имеются группы с «двойным самосознанием»3.

Скворцов Н.Г. Проблема этничности в социальной антропологии. – С. 43. Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. – С. 18. 3 Козлов В.И. О классификации этнических общностей (состояние вопроса) // Исследования по общей этнографии / Под ред. Ю.В. Бромлея. – М., 1979. – С. 44.

Большинство российских исследователей признают, что этничность как историческая и социокультурная характеристика подчинена в советской системе ценностей доминирующей идее надэтнической идентичности. Советская идентичность, как отмечает Ю.А. Левада, «…обеспечивает легитимацию и функционирование централизованной системы управления, господства, позволяя удерживать в рамках советской империи самые разнообразные образования – племенные и трайбалистские структуры, феномены, близкие к государственному феодализму на национальных окраинах… и новые, еще не отделившиеся национально-демократические формирования»1. В советской науке при классификации этнических общностей ведущее значение нередко придавалось политическим и социально-классовым параметрам, прежде всего, наличию или отсутствию своей социально-территориальной (государственной) организации и особенностям социально-классового состава. В.И. Козлов использовал термин «этнопотестарный организм» и эксплицировал в качестве ведущего признака для выделения в классовом обществе «этнопотестарного организма» наличие своей «национальной государственности»2. Классическая для формационного подхода классификация этнических общностей по их историческим типам – «племя», «народность», «нация» – в целом отличалась неопределенностью лежащих в основе этого типологического ряда классификационных признаков. При определении термина «нация» советские обществоведы, предложив включить в определение нации признак государственности, отмечали отсутствие в данном понятии другого важного признака – этнической («национальной») идентичности3. М.С. Джунусов предложил рассматривать нацию не как этническую, но как «социально-этническую» общность, определив в качестве этнических общностей племена и народности4.

Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 131. Козлов В.И. О классификации этнических общностей (состояние вопроса). – С. 87. 3 См.: Джунусов М.С. Нация как социально-этническая общность // Вопросы истории. – 1966. – № 4;

Козлов В.И. Некоторые проблемы теории нации // Вопросы истории. – 1967. – № 1. 4 Джунусов М.С. Нация как социально-этническая общность. – С. 48.

По словам М.И. Куличенко, «нация представляет собой исторически сформировавшуюся устойчивую общность, основу существования и развития которой составляют и присущие определенной формации социальные связи, прежде всего единство экономической жизни и различной степени зрелости политическое сплочение, сложившиеся в неразрывном единстве с этническими связями, выступающими в виде общности национальной территории, литературного языка, национальных традиций и обычаев, национальной культуры вообще (классово противоречивой при капитализме), причем национальные связи людей существенным образом и в классовом преломлении отражаются также в общественном сознании (национальное сознание) и в общественной психологии (национальная психология)»1. Данное определение, указывающее на культурно-политическое сплочение и единство общественного сознания, представляется нам наиболее репрезентативным в отношении содержания феномена советской надэтнической идентичности в контексте марксистской интерпретации этнонациональной проблематики. Как утверждает Л.Г. Ионин, «существование КПСС как института – независимо от того, как человек относился к партии, сохранял ли он членство или выходил из нее – играло важную роль в деле осознания индивидом собственной идентичности»;

марксистская идеология и партия как культурные институты исполняли роль идентификационной доминанты2. По мнению В.С. Малахова, «культурная политика коммунистов несла в себе парадокс: нерусскими она воспринималась как их русификация, русскими (по крайней мере, некоторой их частью) – как их “де-национализация”. Однако парадокс этот – кажущийся. Никакого русского национализма в этой политике не было, как не было в ней и намеренного “антинационального” заряда… Она изначально носила вненациональный, или, если угодно, сверхнациональный ха Куличенко М.И. Национальные отношения в СССР и тенденции их развития. – М., 1972. – С. 29. 2 Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка. – С. 643-644. рактер, ибо была нацелена на создание “новой исторической общности” – “советского человека”»1. Одновременно советская система была более чувствительна к этнической идентичности малых этносов и субэтносов, чем к идентичности этнически доминирующего большинства или титульных этносов в союзных республиках. Личностная и макросоциальная принадлежность к социально-культурному большинству – надэтническая идентичность – мыслилась в советском массовом сознании как одно из естественных преимуществ в полиэтническом мире, возможность кризиса советской идентичности – как глобальная катастрофа. Достижение равенства возможностей (актуализация этнической идентичности, включенной в советскую надэтническую идентичность) в этом случае требовало поддерживать тех, кто подобного преимущества был лишен. Таким образом, рассмотренные направления исследования советской идентичности в контексте социально-антропологического подхода неоднозначны и противоречивы. Кроме того, нельзя не отметить отсутствие обобщающих социокультурных исследований, охватывающих весь период существования советской общественной системы. В последние годы XX столетия произошли качественные изменения в содержании дискуссий о природе советского мироустройства, носивших ранее однолинейный или критицистский характер. «Субъекты нового исторического выбора, – пишет А.И. Шаповалов, – не имеют сегодня ясного понимания сути недалекого прошлого, той ситуации ожидаемого будущего, которая еще совсем недавно, да и во многом в наши дни, была достоянием массового умонастроения»2. Анализируя специфику современной этнонации, В.Ш. Нахушев отмечает, что «вопрос о самоопределении нации в многонациональной стране, народы которой являются автохтонными, должен решаться с учетом необходимости удовлетворения интересов социально-этнических общностей. …Главным вопросом выживания народа, напрямую связанным с укреплением дружбы наций, Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. – С. 12. Шаповалов А.И. Феномен советской политической культуры (ментальные признаки, источники формирования и развития). – С. 5.

2 народностей, является возвращение национального самоуважения и гордости. Вечно кающаяся, недовольная собой, пристыженная нация растворяется сама и растворяет всех тех, кто ее окружает. …Нужна неуязвимая идеология как сгусток идей, сближающий народы, и нужно постараться сделать ее тем, чем она должна быть в идеале – диалогом настоящего с прошлым на тему будущего»1. Ценностный и идентификационный кризис современности можно преодолеть, осознавая, что лишение человечества социокультурных и моральных ориентиров – идентичности – никого не сделает счастливым;

напротив, именно отсутствие ориентиров вызывает у человека чувство абсурдности жизни. «Самый глубокий и отчаянный кризис идентичности, – отмечает В. Хёсле, – является результатом убеждения в том, что не существует никаких моральных норм»2. Повышенный интерес современного социогуманитарного знания к советскому прошлому и характер вопросов к проблеме советской идентичности определяется социокультурным, идеологическим и социоантропологическим контекстом современной российской действительности. По словам В.С. Барулина, «было бы совершенно ошибочным, основываясь на неприятии партийногосударственного абсолютизма, изображать деятельность российского человека в советский период как некую пустоту, лишенную самоутверждения и ценностного смысла»3. Проделанный в первой главе анализ позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, макросоциальная идентичность – это осознание человеком своей тождественности, принадлежности к макросоциальной общности и признание социально и культурно значимых в данной общности ценностей, установок и стереотипов. В содержательном отношении макросоциальная идентич Нахушев В.Ш. Российское Отечество и драма патриотизма многонационального народа. – Ставрополь-Черкесск, 2001. – С. 32-33. 2 Хёсле B. Кризис индивидуальной и коллективной идентичности. – С. 112-123. 3 Барулин В.С. Российский человек в ХХ веке. Потери и обретение себя. – СПб., 2000. – С. 184. ность, формируя единое социокультурное пространство и опосредуя институциональные нормы, выступает регулятором социального поведения. Субстанциально макросоциальная идентичность трактуется как социокультурная идентичность, ибо личность актуализирует всю социокультурную систему. Макросоциальная идентичность имеет типологию и основные модели идентификации. Выделяются базовые типы макросоциальной идентичности: 1) цивилизационная идентичность;

2) национально-государственная идентичность;

3) региональная идентичность;

4) гражданская идентичность;

5) надэтническая идентичность;

6) этническая идентичность;

7) расовая идентичность. Макросоциальная идентификация определяется двумя моделями: во-первых, макросоциальная идентификация является имманентным процессом выстраивания универсального, надличностного образа мира;

во-вторых, макросоциальная идентификация представляет собой интенциональность, прямую направленность субъекта на себя. Во-вторых, надэтническая идентичность как тип макросоциальной идентичности выступает, с одной стороны, в качестве элемента субъективной реальности, структуры самосознания;

с другой стороны, надэтническая идентичность является элементом объективной реальности – надэтнической общности, создаваемой социально-культурными отношениями. Надэтническая идентичность базируется на принципах согражданства как наиболее важной характеристике данного типа идентичности и структурирует культуру и общенациональную идентичность в мировое сообщество. Надэтническая идентичность актуализируется в процессе конституирования гражданского общества, когда социальные группы идентифицируют себя не как отдельные этнокультурные общности, а как единое сообщество граждан данного государства, объединенных общей культурой. В-третьих, социокультурная идентичность советского человека – советскость – представляет собой уникальной тип надэтнической идентичности. Большинство работ, посвященных анализу советской макросоциальной общности и соответствующей идентичности, не имеют обобщающих выводов, охва тывающих исторический период существования советской системы. Отечественные и зарубежные исследования трактуют советскую общность как коллективистскую, объединившую этнические идентичности народов Советского Союза в единую надэтническую идентичность. Апелляция советской системы к надэтнической солидарности представляет собой реорганизацию перспектив видения социокультурной идентичности советских граждан, причем особенность этой реорганизации заключается в тотализации идеологических и политических перспектив: советская идентичность легитимирует установление инстанций власти, отрицающих и нивелирующих все, что находится за горизонтом их перспективности.

ГЛАВА II. СОДЕРЖАНИЕ И МЕХАНИЗМЫ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ДИНАМИКИ СОВЕТСКОСТИ 2.1. Сущностные характеристики советскости как социокультурного явления В антропологии советскости одной из ключевых проблем, требующей пристального изучения, считается проблема формирования и развития идентичности советского человека. Если не проанализировать то, как происходило в советской культуре осмысление повседневной жизни, идеологии, политики и надэтнической идентичности советского человека, то мы не поймем смысл советскости как уникального социокультурного явления. В этой связи важно выявить субстанциальные характеристики советскости как социокультурного явления, проследить механизмы формирования и динамику советской идентичности в контексте становления и развития надэтнической социальной общности – советского народа, проанализировать роль идеологических, политических, культурных факторов в жизни советского человека как социально-культурного типа личности, рассмотреть трансформацию советской идентичности в контексте современной социокультурной ситуации. Как отмечает Б.В. Марков, «отказ от учета истинности в определенных границах старой теории приводит к тому, что новые доктрины не осуществляют того, что Гегель называл “снятием”. Отрицание старого оборачивается устранением имен, а сама реальность продолжает свое анонимное и опять-таки неконтролируемое существование»1. По мнению Ю.Н. Афанасьева, «70 лет советской истории не были простой деформацией национальной исторической традиции или только искусственным экспериментом… Приходится признавать, что “советскость” как каче Марков Б.В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. – СПб., 1999. – С. 279. ственная характеристика нашей истории XX века – скорее продолжение российской исторической традиции, чем ее отрицание и преодоление»1. Революционные события деформируют культурно-идентификационное пространство социума и личности;

в этом случае социокультурная трансляция подвергается искажениям, выражающимся в кризисе макросоциальной идентичности, в смене представлений о смысле коллективной истории. По словам С.Г. Кара-Мурзы, «в моменты глубоких кризисов государства, подобных революциям 1917 года или ликвидации СССР, речь идет не об изолированных конфликтах и противоречиях – политических и социальных, – а об их соединении в одну большую, не объяснимую частными причинами систему цивилизационного кризиса. Он охватывает все общество, от него не скрыться никому, он каждого ставит перед “вечными” вопросами»2. Искажения социально-культурной трансляции бывают настолько сильны, что возникшую культуру не всегда можно считать прямой преемницей исчезнувшей, однако в российской / советской истории советская идентичность явилась в определенной степени проявлением историко-антропологической доминанты России. По словам А.Дж. Тойнби, «приоритет в социальной революции вновь дал России возможность заявить о своей уникальной судьбе, возродив идею, которая уходит корнями в русскую культурную традицию»3. Русская революция, по мнению Н.А. Бердяева, имела двойственный характер, так как «она совершалась под символикой интернационализма, но она же и глубоко национальна»4. В реальности дореволюционная система идентичности, в основе которой лежал сословно-религиозный принцип, была отменена законодательно и фактически разрушена в результате революционных катаклизмов начала XX века.

Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 11. 2 Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории: Сборник / Пер. с англ. – 2-е изд. – М., 2003. – С. 51. 3 Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – М., 2002. – С. 127. 4 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990. – С. 95. Д. Берто описан феномен отказа от прежней идентичности (впоследствии отказ от прежней идентичности будет сопровождать процесс распада советскости): «Семьи из “верхов” столкнулись не только с потерей источников доходов и поместий, обесцениванием своих культурных ресурсов, потерей благоприятных социальных отношений, падением ценности их “профессиональной квалификации”…, но также и потерей фундаментальных ресурсов, таких как контроль над семейным частным пространством и идентификационная принадлежность к высокому социальному статусу»1. С течением времени все социальные революции раскрываются в их исторической правде: не как реализация идей свободы и справедливости, под знаменем которых они проводились и за которые люди отдавали свою жизнь, а как замещение одного иерархического порядка другим. Как отмечает Ф. Конт, «социалист-“утопист” вроде Прудона уже мог вообразить себе некое непрекращающееся революционное движение, которое он задолго до Троцкого назвал “перманентной революцией”. Однако нужно было дожидаться прихода Маркса и появления научного социализма, чтобы люди понемногу перестали считать себя просто включенными в историю – да еще в такую, где все бессмысленно, – а включили бы ее саму в сферу того, что считается понятным»2. «Философия есть, прежде всего, некоторый способ самосознания “восходящего” класса, – отмечал Ж.-П. Сартр, – самосознание это может быть ясным либо смутным, косвенным либо прямым…»3. Диалектический материализм, казалось, раскрыл механизмы и смысл исторического процесса, поэтому все марксисты – и в особенности российские большевики – интерпретировали себя в качестве субъектов исторической необходимости, полноправных властителей Берто Д. Трансмиссии социального статуса в экстремальной ситуации // Судьбы людей: Россия ХХ век. Биографии семей как объект социологического исследования. – М., 1996. – С. 228. 2 Конт Ф. К политической антропологии советской системы: Внешнеполитические аспекты / Пер. с фр. Я.Ю. Богданова. – М., 2003. – С. 15. 3 Сартр Ж.-П. Марксизм и экзистенциализм // Сартр Ж.-П. Тошнота: Избранные произведения / Пер с фр.;

вступ. ст. С.Н. Зенкина. – М., 1994. – С. 470. человеческих судеб. А. Камю писал: «…вместе с Лениным рождается империализм справедливости. Но у всякого империализма, даже справедливого, всего два выбора: либо погибнуть, либо создать мировую империю. Вплоть до этого момента в его распоряжении нет иных средств, кроме несправедливости. Доктрина окончательно отождествляется с пророчеством»1. «Мы вправе гордиться и мы гордимся тем, – утверждал В.И. Ленин, – что на нашу долю выпало счастье начать постройку советского государства, начать этим новую эпоху всемирной истории»2. Необходимо подчеркнуть двойственность советской социальной организации, культуры и идеологии, отражавшую сущностную черту российской / советской идентичности – амбивалентность самосознания в абсолютизации крайностей. По замечанию Ю.М. Лотмана, для русской культуры характерны бинарные структуры, определяющие способ мышления и самовыражения «национального духа»;

для западноевропейского самосознания в большей степени свойственна «тернарная», тройственная структура3. В рамках одного культурного пространства, пишет Ю.Н. Афанасьев, «соединились как бы две цивилизации, два мира, с трудом находившие основания для диалога. Более того: вместо диалога – противоборство двух монологов. …Вместе с тем имелись и некоторые элементы общности, свидетельствовавшие о “нераздельности” этих двух миров. Оба они формировались на основе ценностей именно крестьянского мира: монологизме, нетерпимости, инаковости, ксенофобии, мечтательности»4. Мировоззренческая дихотомия «противоборство – единение» составила одно из существенных свойств отечественной социальной и интеллектуальной Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство / Пер. с фр. – М., 1990. – С. 299. 2 Ленин В.И. Полное собрание сочинений. – Изд. 5. – М., 1974. – Т. 44. – С. 148. 3 Лотман Ю.М. Культура и взрыв. – М., 1992. – С. 269-270. 4 Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 22.

жизни, определившее социально-антропологический облик России в XX веке – советскую идентичность как социокультурный комплекс «принятия роли другого» и «интернализации обобщенного другого» (в терминологии Дж. Г. Мида)1. Советскость как персональная идентичность (внутренняя типизация) была связана с субъективным отношением человека к тому социокультурному типу, к которому его причисляло социальное окружение (внешняя типизация), формировалась макросоциальной идентичностью надэтнической общности. «Советская индивидуализация, – отмечает О.В. Хархордин, – началась с того, что, постоянно подчеркивая необходимость воспитания нового человека, большевики старались усилить внимание к собственной личности сначала среди членов партии, а потом и среди всего населения. Эту “личность” превратили в предмет, о котором надо было постоянно думать и заботиться, который надо было постоянно совершенствовать»2. Следует подчеркнуть, что субъективно переживаемая идентичность не всегда совпадает с социально «приписываемой» (включая социально «навязываемую»). Советский человек на уровне личностной идентификации нередко критически оценивал социально навязываемую институциональную советскую идентичность, что, однако, не препятствовало ему открыто декларировать единение с официальными политико-идеологическими ценностями. Кроме того, отмечает М. Кивинен, «отношение к официальному божественному не может сводиться только к внешнему принуждению. …Участие в развитии средств производства основывается как на внешнем принуждении и дисциплине, так и на ряде особых ритуалов: в данном случае почитании героев труда, стахановском движении… В некоторых случаях принадлежность к пролетариату может стать основой для позитивной идентичности и укрепить легитимность системы.

См.: Абельс Х. Интеракция, идентичность, презентация. Введение в интерпретативную социологию / Пер. с нем. яз. под общей редакцией Н.А. Головина и В.В. Козловского. – СПб., 2000. – С. 21-36. 2 Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – СПб., 2002. – С. 10. Это относится к ситуациям, в которых пролетарское происхождение открывает возможности для восходящей мобильности или получения дополнительных привилегий. Речь идет, однако, не об автономной самоорганизации, а об обретении внешней идентичности»1. Как отмечает Т.А. Булыгина, «в рамках социальной конструкции, именуемой “советское общество”, духовное неизбежно переплетено с политикой»2. Под определением «советская идеология» Т.А. Булыгина понимает явление, которое «в различных текстах тождественно обозначениям “коммунизм”, “марксизм-ленинизм”, “коммунистическая идеология”»;

эти обозначения «имеют либо ограничивающий, либо расширительный смысл и используются для определения различных содержаний (наука, система, теория). С другой стороны, эти термины давно превратились в идеологические мифологемы»3. То, что советскими идеологами конструировалось и в итоге интерпретировалось в качестве единой надэтнической общности – советского народа, то есть в качестве относительно самостоятельного агента социального действия, в повседневности могло не функционировать в качестве такого агента, нередко распадаясь на ряд конкурирующих агентов. По словам О.В. Хархордина, в реальной жизни «советские люди вели себя вместе совсем не так, как они вели бы себя наедине, – факт, который лежал в основании социальной психологии как на Западе, так и в СССР. Они также сами описывали эти изменения в наблюдаемых индивидуальных реакциях с помощью общепринятой в Советском Союзе идеи, что в мире существуют мощные коллективные агенты действия, которые есть нечто большее, чем простая сумма индивидуальных идентичностей и намерений их членов»4. Э. Морен пишет о «некой no man’s land личных Кивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и будущего России / Пер. с англ. М.Ф. Черныша. – СПб., 2001. – С. 220. 2 Булыгина Т.А. Советская идеология и общественные науки. 2-е изд. – М., 1999. – С. 4. 3 Там же. – С. 6. 4 Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – С. 148-149. переживаний, куда партия может вторгаться только посредством угроз или наушничества»1. Советская макросоциальная идентичность в реальности определялась не столько формальной классовой принадлежностью, сколько разнообразными социально-антропологическими факторами: этнокультурной близостью и спецификой этнического происхождения, с одной стороны;

с другой стороны – способностью или возможностью человека к надэтнической интеграции в повседневной жизни, спецификой советской гражданской идентичности. Можно говорить о наличии двух уровней самосознания у советских людей: о возможности одновременно ощущать себя представителем и собственного этноса, и более широкой надэтнической, «интернациональной» общности – советского народа. Противоречивый симбиоз личностного и макросоциального уровней советской идентичности представляется нам одной из фундаментальных характеристик феномена советскости. По словам А.Д. Синявского, «для самих себя коммунисты в первые годы революции часто избирали позицию безнациональную, или вненациональную, или сверхнациональную, и это было проявлением их интернационализма. …В отказе от своей национальности, в стремлении жить интересами другой нации было даже что-то притягательно-романтическое. …Но тяга к безнациональному сознанию – лишь одно из проявлений интернационала, которое порой сопровождается совершенно иными и даже противоположными чувствами и тенденциями. Как ни странно, в каких-то кругах и слоях населения интернационал способствовал подъему национального чувства и национального достоинства. Это касается многих народов, в том числе и русского»2. Советская идеология выдвинула на первый план классовый подход в формировании коллективной идентичности, представила его главным политическим и социально-идеологическим критерием для определения места человека в обществе, основой для формирования новых социальных групп, нового са1 Морен Э. О природе СССР: Тоталитарный комплекс и новая империя. – С. 110. Синявский А.Д. Основы советской цивилизации. – М., 2002. – С. 334-335. мосознания. «“Рабочий человек”, – писал В.В. Розанов, – всегда был подробностью, и притом какой-то психологической, бездумной подробностью чужого существования, нашего. “Мы” жили;

думали;

предпринимали мировые задачи и то разрешали их, то не успевали в разрешении: но, во всяком случае, все движение в истории и всяческий ее смысл от начала и до наших дней исходил от кого угодно, а никак не от человека, бытие которого заключено между двумя тезисами: 1) получил заказ, 2) сдал его и получил плату. …Очевидно, вся роль в заказе и принадлежит заказчику…»1. Идентифицировать себя по классовому признаку, пишет В.С. Тяжельникова, «были вынуждены как коммунисты, проходившие постоянные чистки, переписи и перерегистрации, так и дискриминируемые новой властью группы, наиболее массовой из которых в 1924 – 1936-е годы были лица, лишенные избирательных прав, или “лишенцы”. …Партийные статистики придумывали всяческие ухищрения для того, чтобы увеличить в партии процент рабочих “от станка” и крестьян “от сохи”. …В погоне за пролетарским составом партии критерии определения социального положения стали совершенно аморфными и лишенными всякой внутренней логики»2. Потребности модернизации страны, несоответствие доктринальных идеологических установок о социальной базе советского общества и коммунистической партии реальному состоянию обозначили кризис классового подхода в идеологическом конструировании советской идентичности. Применение классового подхода оказывалось в плоскости деклараций и идеологических заклинаний, а по существу было абсолютно формальным. «Все разговоры о “рабочем чутье”, “пролетарской закалке” и т.п. постепенно вырождались в своего рода правила игры, которые просто следовало соблюдать, особенно не задумываясь над содержанием»3.

Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное / Под общ. ред. А.Н. Николюкина. – М., 1994. – С. 389. 2 Тяжельникова В.С. От послереволюционного атомизма к цельной советской идентичности // История в XXI веке: Историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества. – С. 271-272. 3 Там же. – С. 274. Параллельно классовой идентификации проходил процесс активного культурно-идеологического конструирования новой надэтнической общности – советского народа и соответствующей идентичности. Становление надэтнической идентичности проходило в атмосфере глубинных социокультурных трансформаций – дезорганизации прежнего коллективного и индивидуального бытия и всеобщего революционно-романтического подъема в деле созидания общечеловеческой общности. Смысл дезорганизации, проявляющейся в качестве нравственной деградации («согласия на деградацию», по словам А.С. Ахиезера), интерпретируется с точки зрения пронизывающих общество энтропийных процессов, разрушающих его параметры: формы отношений, элементы сложившейся культуры, жизненно важные функции социального организма1. «Советское общество 30-х годов, – пишет Е.Ю. Зубкова, – часто сравнивают с большой казармой. И это сравнение во многом справедливо, но не во всем: любому образу свойственен элемент упрощения – особенно если образ этот складывается больше из внешних признаков и структурных свойств объекта и не учитывает (либо недостаточно учитывает) его ментальных характеристик. Если же рассматривать предвоенное общество с точки зрения его ментальности, то обнаружится, что оно не вполне вписывается в модель казармы – хотя бы потому, что многие современники субъективно не ощущали себя на “казарменном положении”»2. Как отмечал А.Д. Синявский, «для всякого настоящего революционера, в особенности революционера марксистской выучки, его собственная национальная принадлежность не играет существенной роли, даже порою им третируется. …Ведь революционер живет и горит высшей, универсальной идеей освобождения всего человечества. И в принципе он готов принять участие в осво См.: Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиезер А.С. Реформы и контрреформы в России. – С. 321322. 2 Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 – 1953. – М., 1999. – С. 19. бождении любого народа, в любой революции, ибо интернациональное для него выше национального»1. Характерно, что в 1930-е годы, то есть в период активного формирования советской идентичности, «по национальному вопросу коммунисты – евреи, а также латыши, поляки, эстонцы – занимали позиции, как правило, крайне централистские;

они были в числе наиболее активных защитников единой и неделимой России» (М.Я. Геллер)2. Отношения между РСФСР и новыми советскими республиками создавали парадоксальную ситуацию: формально республики имели право руководить своей внешней политикой, а фактически были лишены права самостоятельно вести свою внутреннюю политику. Это объясняется тем, что советская идеология ориентировалась на концепцию «самоопределения наций», ленинский федерализм, легитимизацию этнокультурной идентичности и победу мировой пролетарской революции, однако реальность повседневной советской жизни актуализировала идеи централизованной государственности и проблемы формирования советской надэтнической общегражданской и общекультурной идентичности. В СССР утвердился принцип «национальной государственности» на уровне этнотерриториальных автономий для меньшинств;

консолидирующую идею гражданской нации заменили идеология советского патриотизма и концепция советского народа как новой исторической общности людей. Согласно марксистско-ленинской концепции, этническая идентичность была жестко увязана с проживанием на конкретной территории. Считалось, что у каждой территории есть своя «коренная нация» (народ, проживающий в союзных и автономных республиках). Институциональным воплощением подобного представления стала этнотерриториальная модель советской общности. Советское законодательство поощряло развитие этнокультурных учреждений и обеспечивало представителям «коренного» населения преимущественное положение при формировании культурной и политической элиты. При этом комСинявский А.Д. Основы советской цивилизации. – С. 334. Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: В 2 т. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. – С. 175-176.

2 мунистическая идеология рассматривала «нации» как продукты буржуазного развития и видела в сохранении национальных различий и этнической принадлежности противоположное принципам коммунизма явление. По словам А.Г. Вишневского, «реальная самостоятельность всех таких национально-территориальных образований была очень ограниченной, признавалась только во второстепенных делах, часто нужна была лишь для маскировки фактического унитаризма. И все же недооценивать ее значения не следует. …Этнический сепаратизм был до предела ослаблен, загнан в подполье, перестал играть сколько-нибудь заметную роль. Но вместе с тем утратил свой напор и федерализм, превратившийся не более чем в декоративный фасад централистского унитарного государства»1. Переход к «новой жизни» и неизбежное возрождение национальногосударственных тенденций в Советской России поставили вопрос о формах восстановления политических и культурных связей этносов в границах бывшей Российской империи. По словам Л.М. Дробижевой, в советские годы «декларировались гуманитарные принципы “национальной политики”, хотя на поверку в ней преобладал, конечно, инструментальный подход»2. В.С. Тяжельникова отмечает, что «общество первых послереволюционных лет было раздроблено на множество сегментов, атомизировано до предела, оно не только не ощущало себя как единое целое, но и на этот период не располагало более или менее привлекательным для большинства прообразом будущей идентичности. Разрозненность усугублял классовый подход, который большевики пытались применить буквально во всех сферах. Тем не менее, в 1930-е годы более или менее цельная идентичность начала постепенно формироваться, становясь основой представлений людей о себе как о советских лю Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – С. 340-343. Дробижева Л.М. Социальные проблемы межнациональных отношений в постсоветской России. – С. 25.

дях. Великая Отечественная война способствовала дальнейшей консолидации общества именно на этой основе» 1. Базовые социокультурные конструкции советскости, оформившиеся в первой половине XX века и устойчиво передававшиеся в течение нескольких поколений людей, представляли собой социально-антропологическую и культурную доминанту – советскую надэтническую идентичность. Советское «нациестроительство» означало государственную организацию надэтнической общности и соответствующую этносоциальную и этнокультурную политику по отношению к множеству этносов и культур. По словам А.С. Панарина, «прецедент СССР доказывает возможность социальной солидарности народов, сообща защищающихся от эксплуататоров и строящих великое социальное государство»2. Инструментальный характер советской надэтнической идентичности проявлялся в сфере этнокультурных практик. Сужение сферы функционирования языка было практически одним из основных поводов для критики советской этнической политики». В СССР действовал государственно-политический механизм стратификации языковой идентичности: высший статус принадлежал русскому языку в качестве официального языка, владение которым являлось важным фактором структурирования социокультурного пространства и социальной мобильности. Объективную основу для определения статуса русского языка создавали естественные факторы: будучи языком самого крупного этноса в Советском Союзе, русский язык широко осваивался и использовался различными этническими группами в качестве доминирующей культурной среды. Однако конструированием этнических границ, когда маркерами групповых различий служили этнокультурные или социально-классовые явления, не исчерпывалось формирование и воспроизводство макросоциальной надэтнической идентичности советского человека. По словам Г.С. Денисовой и В.П. УлаТяжельникова В.С. От послереволюционного атомизма к цельной советской идентичности. – С. 270. 2 Панарин А.С. Россия в социокультурном пространстве «Запад – Восток» // Человек и современный мир. – М., 2002. – С. 84. нова, «в советский период политике центра было свойственно институциональное созидание в регионах, втягивание автохтонных народов в модернизационные процессы…»1. После революции 1917 года этнокультурная ситуации на Северном Кавказе претерпела коренные изменения: в процессе создания советской интернациональной модели общества произошло институциональное оформление этнокультур северокавказских народов как части системной советской культуры, «социалистической по содержанию и национальной по форме»;

выравнивался культурно-образовательный уровень горского и русского населения на основе единой системы среднего и высшего образования;

формировалась интеллигенция северокавказских народов как часть советской интеллигенции. Различные этнические культуры, оформившиеся в единую надэтническую общекультурную общность – советский народ, имели консолидирующие макросоциальные ориентации и доминантные личностно значимые ценности, в первую очередь, – потребность в социально-политической стабильности, стремление к общекультурной солидарности, неприятие социальной и культурной дискриминации на этнической и расовой основе. Как отмечает Е.Ю. Зубкова, советский человек в своем сознании «стремился отторгать мысли и поступки, связанные с экстремальным поведением. Отторжение экстремальности – одна из черт человеческой психологии, в условиях перенапряжения действующая как механизм самосохранения»2. Социально-политическую стабильность советскости обеспечивала партийная элита – высший слой социальной иерархии, которая состояла преимущественно из русских или русифицированных представителей других этносов СССР. Несмотря на официальные декларации о полном этнонациональном равноправии народов Советского Союза, этнический статус русского был наиболее высоким, этот статус способствовал вероятности получения большего объема Денисова Г.С., Уланов В.П. Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурного статуса. – Ростов-на-Дону, 2003. – С. 11-12. 2 Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 – 1953. – С. 49. властных полномочий и привилегий в партийных структурах. В результате политики «коренизации кадров», отмечает В.И. Ильин, «все некоренные этнические группы, в том числе и русские, во многих республиках (но не во всех) сталкивались с мягкими формами дискриминации»;

однако «вожди СССР субъективно стремились к реализации социального равенства всех народов страны. Причина не в их гуманизме, а в том, что многонациональное государство может быть прочным лишь при отсутствии существенных социальных различий между составляющими его этносами»1. Таким образом, Советский Союз был полиэтническим государством со сложными отношениями между центром и периферией, с доминирующей русской культурой и интегрированными этническими культурами народов СССР. Анализируя проблемы трансформации социокультурного статуса русского этноса на Северном Кавказе, Г.С. Денисова и В.П. Уланов отмечают, что «в многосоставном обществе Северного Кавказа русский сегмент выполнял большую функциональную нагрузку: с одной стороны, русские были носителями базовых институтов, функционирование которых интегрировало регион в пространство “большого общества” (или общества современного типа);

с другой стороны, русские со своей колонизационной активностью и этнической инаковостью самим своим присутствием в регионе представляли собой определяющий вектор его социального структурирования;

они выступали тем “иным”, по отношению к которому проявлялась общность всех кавказских народов»2. Принципиально новым моментом доктрины советского патриотизма, лежавшего в основе советской идентичности, стало сочетание таких двух компонентов, как любовь к Родине и строительство коммунизма, что являлось крупной идеологической находкой. Подчеркивая величие русского народа и его Ильин В.И. Государство и социальная стратификация советского и постсоветского обществ. 1917-1996 гг.: Опыт констуктивистско-структуралистского анализа.– С. 294-302. 2 Денисова Г.С., Уланов В.П. Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурного статуса. – С. 38. истории, общественному сознанию советских людей внушалась мысль, что только у такой действительно великой нации мог появиться ленинизм1. Советскость как система советской надэтнической идентификации субстанциально выступала в качестве атрибута социального и культурного равенства. Инструментальный характер советскости как конвергенции личностной и макросоциальной идентичности был связан с конструированием полиэтнической общегражданской консолидации в целях сохранения государственного единства страны Советов. Сущность советскости выражается в концепте «советский народ как новая историческая общность людей», отражающем реальный феномен складывания на основе союзной государственности однотипных, гомогенных социальных и культурных условий надэтнической идентичности – метаэтнического уровня осознания своей принадлежности к уникальной советской социокультурной общности – надэтнической общности, в которой люди становились не просто согражданами советского государства и представителями различных этносов и культур, но и обладали целым комплексом общих черт, включая языковые и общекультурные характеристики, чувство общности исторической судьбы, единые черты социально-политического поведения, образ жизни, символы и ценности. Основные характеристики советской надэтнической идентичности можно сформулировать следующим образом: подчинение этнических интересов интернациональным, надэтническим интересам;

равенство и суверенитет этнокультур;

самоопределение и добровольное объединение народов;

сотрудничество народов в социалистическом строительстве на основе взаимопомощи;

единство воли и действий коммунистических и рабочих партий;

«пролетарская солидарность», тесное объединение рабочего и социалистического национально-освободительного движения в борьбе за мир и социальный прогресс2.

Данилов А.А., Пыжиков А.В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. – М., 2003. – С. 162. 2 См.: Хромов С.С. и др. Интернационализм и патриотизм: история и современность. – М., 1977. – С. 3-22. Термин «советскость» представляет собой субстантивацию прилагательного «советский». Предикат «советский» (советская власть) оторвался от субъектов, с которыми был первоначально связан. Результатом процесса реификации «советскости» («овеществления», превращения отношений между людьми в отношения между вещами) явился рост новых коннотаций, имеющих уникальную символическую и социокультурную нагрузку. По выражению П. Бергера и Т. Лукмана, реификация есть «восприятие феноменов, создаваемых человеком, в “не-человеческих” терминах – в качестве вещей»1. Реификация придает онтологический статус характеристикам, служащим организации социального пространства, превращая предикативные («приписываемые», социально обусловленные) характеристики в атрибутивные (субстанциальные) характеристики. Если отвлечься от обычных коннотаций с термином «советская власть», которые дает сама структура слова «советскость», то можно заметить квазиэтноцентристскую тональность использования понятия «советскость» в идеологическом и научном дискурсе современности. Этноцентризм – позиция, привилегирующая определенную этническую группу по отношению к другим группам – представляет собой способ мышления и методологический подход, согласно которому категория «этнос» («нация») является универсальной объяснительной функцией. С.В. Чешко отмечает, что если придерживаться понимания этноса, характерного для советской этнологии и предусматривающего наличие «строго фиксированных “этнических” параметров-атрибутов», то «русского этноса, скорее всего, нет, как нет и всех прочих “этносов”»2. Словарь русского языка С.И. Ожегова определяет прилагательное «советский» как «относящийся к государственной власти Советов, свойственный, Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. – С. 146-150. 2 Чешко С.В. Идеология распада. – С. 120. принадлежащий стране Советов», «преданный задачам социалистического строительства, интересам страны Советов, выражающий эти интересы»1. Таким образом, советскость как макросоциальная идентичность, государственно-политическая принадлежность и преданность общенациональным интересам советского государства представляет собой надэтническую идентичность, призванную выражать «взаимосвязь национального и интернационального, патриотизма и интернационализма»2. «Рассматривая существо пролетарского, социалистического интернационализма, – отмечает С.С. Хромов, – необходимо помнить о его многообразных общественно-политических функциях. Эта множественность функций (одновременно мировоззрение, идеология и политика) говорит о богатстве содержания данной категории»3. Советский патриотизм – фундамент советскости – представлял собой диалог этнической (моноэтнической), надэтнической (полиэтнической) и внеэтнической (идеологической, классовой) социокультурных консолидаций. Впервые принцип единства патриотизма и интернационализма в контексте теории и практики этнонациональных отношений в рамках марксистской концепции, был сформулирован Ф. Энгельсом, который утверждал, что «в рабочем движении подлинно национальные идеи… в то же время всегда являются и подлинно интернациональными»4. По словам В.И. Ленина, «патриотизм – одно из наиболее глубоких чувств, закрепленных веками и тысячелетиями обособленных отечеств»5. Ключевым моментом в развитии социалистического интернационализма советские обществоведы называли возникновение мировой социалистической системы, характеризующейся расширением интернациональных связей трудящихся стран социализма и капиталистических государств. По словам С.С. Хромова, «за годы строительства нового общества в СССР сформировался советский патриотизм – патриотизм нового типа, основывавшийся не на националь1 Ожегов С.И. Словарь русского языка / Под ред. Н. Ю. Шведовой. – М., 1978. – С. 682. Хромов С.С. и др. Интернационализм и патриотизм: история и современность. – С. 3. 3 Там же. – С. 13. 4 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – М., 1964. – Т. 33. – С. 374. 5 Ленин В.И. Полное собрание сочинений. – Т. 37. – С. 190. ной исключительности, а на равноправии наций, на общности интересов всех классов, социальных групп и народов нашей страны»1. Советский патриотизм как общекультурная «гордость советского человека» был «шире и глубже естественных национальных чувств каждого из народов»2. Коммунистический дискурс трактовал принцип единства патриотизма и интернационализма в качестве сущностной характеристики «патриотизма граждан социалистического общества», который воплощался в «преданности и верности своей Родине, своему содружеству социалистических стран»3. Как отмечает Э. Морен, «достоинством советского тоталитаризма является способность к самовоспроизводству везде, где он начинает укореняться»4. Как отмечает С.Г. Кара-Мурза, «единство общества (“народность”) всегда является идеалом и заботой государства традиционного общества. Источник его легитимности лежит не в победоносной гражданской войне, а именно в авторитете государя как отца. …Советская власть была типично идеократическим государством традиционного общества. Но набор идеалов, в котором заключалась благодать, придающая власти легитимность, выражался на языке “мечты пролетариата” о правде и справедливости»5. Таким образом, между социальной реальностью советскости, как она была дана советскому человеку в его фундаментальных жизненных самоощущениях, интуициях и очевидностях, и ее научными и идеологическими рационализациями в форме идеологии марксизма-ленинизма образовался разрыв. В советской реальности происходили процессы, сущность и формы которых все менее учитывались официальным теоретическим мышлением, располагающим понятийно-методологическими средствами, ориентированными на выполнение идеологических задач. Однако «в функциях идеологического аппарата, – отме1 Хромов С. С. и др. Интернационализм и патриотизм: история и современность. – С. 12. Там же. – С. 12. 3 Там же. – С. 13. 4 Морен Э. О природе СССР: Тоталитарный комплекс и новая империя. – С. 153. 5 Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – С. 413-417. чает Т.А. Булыгина, – происходило смещение в сторону постоянной корректировки пропагандистских смыслов в соответствии с жизненными потребностями. При этом сохранялся опыт, приобретенный в сталинский период, широко использовались приемы, отработанные в то время. Примером этому может служить технология воздействия идеологии через информационное поле и ее продукт – полуправда»1. Идеология как один из важнейших элементов универсализации советскости – это сфера профессиональной деятельности, поставленная на службу государства, которая превращает слова, понятия, идентичность, нравственность в средства для достижения собственных целей. Советские идеологи и официальные обществоведы принесли в жертву надэтнической и общекультурной идентификации этническую и религиозную в целях интеграции надэтнической общности, исключив потенциальные возможности региональных этнонационализмов на всей территории Советского Союза. В итоге мы имеем два ряда процессов: историю мифологизирующих социальное бытие коммунистических идей, представленную ансамблями социально-политических и культурно-исторических учений, симулировавших идеологическую функцию, и историю уникальной советской надэтнической идентичности, не достаточно воспроизводившуюся в объяснительных моделях советской общественной науки и идеологии. В советском обществоведении существовало несоответствие понятия «нации» как «этноса», «этносоциального организма» реальному феномену существования советского народа как нациисогражданства, как действительно новой культурно-исторической общности. Социокультурные изменения в структурах повседневности, образе жизни качественно не меняли характер трансляции и воспроизводства идентичности и культуры советского человека. Этим объясняется статичность личностной идентичности советского человека, внутренне не отрицавшего идею надэтнической и межэтнической солидарности, в отличие от динамических процессов идеологического конструирования официального коллективистского и государ Булыгина Т.А. Советская идеология и общественные науки. – С. 55. ственного самосознания. «Идеология, – пишет Т. Парсонс, – это система убеждений, относительно которой члены коллектива, то есть общества или же субколлектива внутри общества, включая сюда и движения, отклоняющиеся от основной культуры данного общества, – согласны в том, она ориентирована на ценностную интеграцию коллектива»1. Главной чертой универсализации и интеграции советскости в стране «победившего социализма» явилось провозглашение единой по содержанию культуры с принципами отрицания жестких этнических и культурных перегородок. По словам Ю.В. Арутюняна, «при всей амбициозности этого утвердившегося в свое время понятия культуры – социалистической по содержанию и национальной по форме – оно имело свои основания»2. В различных этнических культурах советских народов реально утвердились единые массовые ценности, которые воспринимались как интернациональные по сущности. При этом единая система ценностей социалистической культуры, формировавшая советскость как надэтническую идентичность, объективно имела этнокультурные формы. По идеологическим каналам трансляции этнических культур у разнородных по своему прошлому народов Советского Союза внедрялось общее понимание советских социокультурных идеалов – массовые формы воспитания и пропаганды, государственные атрибуты и символы, которые действительно отражали и внедряли единое общегосударственное сознание – советскую идентичность, и по существу отвечали восприятию и чувствам граждан СССР, независимо от их этничности. В.А. Тишков высказывал точку зрения, согласно которой если в ходе переписи населения в Советском Союзе «была бы предоставлена возможность в перечне национальностей выбрать категорию “советский”, то, видимо, немало граждан отнесли бы себя к последней»3.

Парсонс Т. О социальных системах. – М., 2002. – С. 477. Арутюнян Ю.В. Трансформация постсоветских наций: По материалам этносоциологических исследований. – М., 2003. – С. 48. 3 Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – С. 16.

«Консервативность» советской надэтнической общности обеспечивалась детально разработанными механизмами культурной трансляции советской идентичности – идеолгизацией и централизацией культуры (по словам А.И. Черных, «аппаратизацией культуры»), идеологией культурничества (усвоением мировой культуры наряду с пролетарской), созданием новых массовых культурных образцов в масштабах целой страны путем отказа или элиминации старых1. А.Г. Вишневский отмечает, что «“инструментальная” культурная революция происходила во всех частях СССР, и, казалось бы, созданный ею Homo soveticus должен был стать универсальным человеческим типом на всем пространстве бывшего Союза. На самом же деле, вследствие разных ресурсных возможностей районов империи, их разной готовности к модернизации и неодинаковости даже ее “инструментальных” результатов, соотношение традиционного и современного начал, соединившихся в “советском простом человеке”, также было неодинаковым. …Но все же различия такого рода довольно быстро сглаживались, и не они были главными»2. Следует отметить, что устойчивость советской идентичности зависела также от сложности и полиморфности социокультурного явления советскости. Необходимо отметить, что чем более значительный объем идеологии включен в социокультурное пространство, тем больше находится пластов в этой культуре, способных абсорбировать деструктивные явления полной или частичной утраты коллективной идентичности. В советском обществе с развитой и сложной идеологической культурой работали одновременно несколько моделей трансляции идентичности: советская социокультурная доминанта передавалась через совокупность и взаимодействие этнических культур и общесоветской надэтнической культуры, исполняющих роль идеолого-культурных регуляторов массового и индивидуального поведения. В случаях идеологической и политической девиации отдельные категории советских граждан (наиболее активная часть была представлена См.: Черных А.И. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. – М., 1998. – С. 63-91. 2 Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – С. 287. советскими диссидентами), идентифицировавших себя в качестве носителей неформальных субкультур, переставали быть полноправными носителями советской идентичности. Э. Морен обращает внимание на уникальную экзистенциальную оппозицию «сопротивление – сотрудничество» в советской жизни, когда «гражданское сопротивление поддерживает в функциональном состоянии систему, которой оно же противостоит. Помогая в конечном итоге функционировать экономико-социальной машине, такое сопротивление, неустанно борясь с Аппаратом, продлевает ему жизнь, поскольку Аппарат поставил его себе на службу»1. Существование идеологических носителей советской культуры – коммунистических фракций и ячеек, создававшихся во всех творческих организациях и выполняющих функции организационно-партийных центров, – облегчало контроль за проникновение новых неконтролируемых элементов в советское общество. Идеологическая и культурная трансляция коллективной идентичности исключала возможность кризисных способов трансформации советской идентичности, когда базовые ценности социалистического общества могли вытесняться антисоветскими альтернативными ценностями. Специфика советскости, таким образом, заключалась и в следующем: чем выше была степень советской надэтнической идентификации, тем был консервативнее носитель этой идентичности – советский человек. Огромное значение в трансляции советскости имели единые образцы социального поведения – обусловленное социалистическим существованием единообразие межгрупповых, классовых и межличностных отношений в сфере производства, потребления, образования, культуры и информации. Говоря о единстве, мы не имеем в виду тотальную гомогенность и унифицированность этнических, групповых и межличностных отношений на всем советском пространстве. Система советской идентичности состояла из входящих в нее этнокультурных подсистем, но общегражданские и надэтнические параметры пре Морен Э. О природе СССР: Тоталитарный комплекс и новая империя. – С. 113. валировали, в связи с тем, что отношения между подсистемами строились по жестким институциональным правилам. Кроме того – и это особенно важно – советскость не являлась простой суммой подсистем этнических, классовых, политических, гражданских и персональных идентичностей. Итак, советскость – это совокупность культурных стереотипов социального и культурного поведения, которые, в свою очередь, формируются и управляются соответствующими социальными, идеологическими и культурными институтами. Социокультурный смысл советскости состоит в приобщении к надэтнической общности сограждан страны «реального социализма». В зависимости от места этнических идентичностей в социокультурном пространстве советской принадлежности, человек располагал разными возможностями доступа к жизненным ресурсам. Во многих случаях этническая идентичность означала на практике разные стартовые возможности и разные ресурсы делания карьеры в советском обществе (при официально декларируемом этническом паритете и гражданском интернационализме в соответствии с советскими демократическими принципами). Интернационализация Советского Союза была связана, прежде всего, с преодолением этничности в пользу уникальной надэтнической нациисогражданства – «новой исторической общности – советского народа». Формирование гражданской общности в СССР и становление советской надэтнической идентичности означали институциональное устранение националистических тенденций, интерпретируемых советской идеологией в качестве этнополитических инструментов разрушения органичного идейно-государственного единства. Осознание принадлежности к надэтнической культурной и идеологической системе постоянно подкреплялось, поскольку поколения советских граждан ежедневно совершали стандартные действия по отношению к институтам трансляции советскости, исключавшим мобилизацию этноцентризма и национализма. Таким образом, сущностной характеристикой советскости выступают, в первую очередь, критерии гражданственности: в истории советского госу дарства становление единой гражданской и социокультурной общности – советского народа, содействовало оформлению разнородных этнокультурных общностей и этнических идентичностей в единую надэтническую социокультурную общность и становлению единообразной надэтнической идентичности. Социально-антропологическое содержание советскости связано с наличием пластов повседневности в культуре и социуме, как на идеологическом и институциональном, так и идентификационно-символическом уровне;

с другой стороны, – форм их манифестаций в социальном поведении советского человека как уникального социально-культурного типа личности. Идентификационносимволическая действительность хранит в себе символический архив культуры и общества. Философско-антропологический анализ различных социокультурных пластов предполагает, в первую очередь, особую инициацию опыта личности в культуре. 2.2. Советский человек как социально-культурный тип личности Субъектом истории всегда является человек, деятельность которого и приводит к развитию общества, государства, культуры. Поэтому социальноантропологические, цивилизационные и социокультурные характеристики человека влияют на исторический процесс, прежде всего, через соответствующие культурные модели и структуры самосознания, то есть идентичность, которую мы определяем как систему стереотипов самоопределения, генерализирующую социальную организацию и структурирующую культурное пространство. Поскольку формирование специфической советской личности выражает зависимость «человек – человеческий мир», а отношение человека к советскому социокультурному пространству со своей стороны определено моделью созданного советским человеком мира культуры и способом идентификации, постольку необходимо проанализировать и выявить сущность советского человека, характер взаимодействия культуры и человека. «Культура, – пишет А. Ту рен, – является смыслом, совокупностью средств и моделей, которыми действующие лица стремятся управлять»1. Сущностные свойства человека меняются на уровне общего (макросоциального) и на уровне единичного (личность как неповторимая уникальность). Многогранность жизни советского человека уходит в глубину культуры и повседневность человеческого бытия, в культурное многообразие советской эпохи, составляющее ценность и смысл социального созидания. По словам М. Вебера, «эмпирическая реальность является для нас культурной потому, что мы соотносим ее с ценностными идеями (и в той мере, в какой мы это делаем);

культура охватывает те и только те компоненты действительности, которые в силу отнесения к ценности становятся значимыми для нас»2. Созданный советским человеком мир культуры является моделью ценностно-идеологической структуры личности советской эпохи. «Действующее лицо, – отмечает А. Турен, – имеет единство и способно регулировать и организовывать формы своей деятельности лишь в той мере, в какой оно лично проживает историчность, то есть способно освободиться от форм и норм воспроизводства поведения и потребления, чтобы участвовать в производстве культурных моделей»3. Различные аспекты культуры соответствовали определенным сущностным силам советского человека;

в культуре советский человек должен был видеть самоутверждение, совершенство его собственной личности. Идеология решала задачу интеграции советского общества, тождества с народом при условии, «если культурные ценности значимой части общества и культурные ценности партии могли пересечься, сомкнуться по своему содержанию, прежде всего эмоциональному»4. Культура, коммунистическая идеология и надэтническая идентичность советского человека, складывавшиеся на протяжении десятилетий и отражавТурен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. – С. 19. Вебер М. «Объективность» познания в области социальных наук и социальной политики // Культурология. ХХ век: Антология. – М., 1995. – С. 566. 3 Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. – С. 23. 4 Ахиезер А.С., Давыдов А.П., Шуровский М.А., Яковенко И.Г., Яркова Е.Н. Социокультурные основания и смысл большевизма. – Новосибирск, 2002. – С. 49.

2 шие особенности исторического становления советского человека и общества, способны были оказывать сильное противодействие «реформаторским» попыткам дезорганизации коллективной солидарности надэтнической общности и ориентациям, которые не согласовывались с укоренившимися ценностными приоритетами и базовыми социокультурными характеристиками советской личности. Социокультурное есть интеграция и взаимодействие трех фундаментальных измерений человеческого бытия – тип соотношения человека и общества, характер культуры и типа социальности;

социальность – «совокупность отношений каждого человека или иного социального субъекта с другими субъектами – экономических, социальных, идеологических, политических отношений, формируемых в процессах деятельности»1. Сущностные черты культуры советского человека представлены советской социокультурной доминантой, связанной с амбивалентными ценностями идеализма и материализма, социального равенства и справедливости, патернализмом, коллективизмом, индивидуализмом, социальным оптимизмом, склонностью к планированию долговременной перспективы, эсхатологической верой, фатализмом. Однако нередко, по мнению К. Касьяновой, «в сознании личности сфера “социальных архетипов” противостоит усвоенным положениям “государственной идеологии”, являясь хранителем ценностей прошлых этнических культур»2. Можно выделить следующие базовые характеристики культуры советского человека, раскрывающие сущность этого уникального социокультурного типа личности, которые находятся в органической взаимосвязи: в аспекте отношения личности к надличностному, идеальному – это духовность советской личности, утверждавшей «подлинное», реальное бытие «советского типа человека»;

в аспекте отношения личности к обществу, межличностных отношений – ценности коллективизма в самосознании и образе жизни советских людей, коллективистская надэтническая солидарность «новых людей» – «людей 1 Лапин Н. И. Проблема социокультурной трансформации. – С. 5. Касьянова К. О русском национальном характере. – М., 2003. – С. 98. будущего», «человеческих ростков коммунизма». По словам А.Д. Синявского, «новый человек – это поставленная советской эпохой, советской цивилизацией широкая и сложная проблема. Это вопрос о человеке, который призван знаменовать радикальное изменение всей человеческой истории. И государство… не смогло бы удержаться и существовать так долго, если бы оно не имело опоры в социально новом, в психологически новом человеке»1. Выбор и изменение макросоциальной и личностной принадлежности, места человека в социальных отношениях становятся общественной проблемой в переломные эпохи истории, когда меняются принципы, на которых базируется социальный порядок. На социокультурный и психологический портрет советского человека повлиял архаизирующий характер Октябрьской революции, в результате которой общество на глазах распадалось, а потом восстанавливалось, являя пример восстановления цивилизации и первичной аморфной социальности2. По мнению А.Г. Вишневского, советская культурная революция не была той революцией, «к которой давно уже шла Россия и которая должна была изменить не только “инструментальное”, но и “ценностное” наполнение культуры, привести к замене холистских “сельских” культурных парадигм индивидуалистическими и либеральными парадигмами современного городского общества»3. Вместе с тем, революция представляла собой пространство формирования новой структуры личных интересов, их качественно нового баланса, где человек приводился в движение острой неудовлетворенностью своим положением, ожиданием перемен, возросшими надеждами. В.В. Журавлев приводит основные социально-антропологические типы, отражающие в структуре и парадигме собственных интересов характерные тенденции эпохи формирования советского человека: убежденные революционеры, «люди революции», доминирующий интерес которых – воплощение доктрины в жизнь;

убежденные защитники старого строя;

оборотни революционСинявский А.Д. Основы советской цивилизации. – С. 156. См.: Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. – М., 1996. – С. 100-102. 3 Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – С. 179-180.

2 ной эпохи, главная ценность которых – власть как таковая со шлейфом ее многообразных атрибутов и привилегий;

мученики революции, которые видят свой интерес в нравственном очищении, достигаемом посредством личных страданий;

обыватель, который нацелен в наибольшей степени не на приобретение новых социальных и материальных выгод, но на сохранение уже имеющихся и на возврат потерянных;

среднеактивный участник революционного процесса, склонный к переменам и готовый поддерживать их1. Социально-антропологический анализ формирования нового советского человека вытекает, по мнению В.П. Булдакова, из понимания природы солдатского бунтарства, связанного «с осмыслением психологии превращения “человека земли” (а армия в результате мобилизации состояла в основном из крестьян) в “человека с ружьем” (то есть вооруженного маргинала)»2. По словам А.Я. Лившина и И.Б. Орлова, «в своих взаимоотношениях с властным аппаратом в послереволюционные годы советское общество в целом предстает достаточно замкнутым и аморфным, лишенным структурированности. Можно говорить о существовании групповых интересов, хотя на уровне массового сознания картина общества была смазанной. Слышны были голоса из хора, но при этом плохо ощущалось звучание самого хора»3. Радикальные изменения в жизни нового советского общества, приведшие к утрате прежних идентификаций, побудили к восстановлению в новых формах целостного образа мира, поиску макросоциальной солидарности, смысл которой выражали ценностно-идентификационные концепты «нового человека» – «порядок», «справедливость», «равенство», безопасность», «стабильность», «свобода». Добровольно принимаемые на себя социальные статусы «старого революционера», «простого рабочего, всецело преданного идеям Советской власти», «честного крестьянина-труженника, нутром тяготеющего к социализму», «женщины-работницы, матери будущих строителей нового мира» свидеЖуравлев В.В. В дополнение к сказанному: революция сквозь призму личного интереса // Отечественная история. – 1995. – № 4 – С. 215-218. 2 Булдаков В.П. От войны к революции: рождение человека с ружьем // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. – М., 1997. – С. 55. 3 Лившин А.Я., Орлов И.Б. Власть и общество: Диалог в письмах. – М., 2002. – С. 27. тельствовали о позитивной идентификации с ценностями и моделями поведения нового социально-культурного типа личности – советского человека. По словам Ю.А. Левады, «атрибут универсальной простоты принадлежит как официальному, так и массовому классически-советскому сознанию», «это доминирующее изображение человека в “зеркале” пропаганды, это существенная черта идеологического проекта человека и – самое важное – это вполне реальный феномен советского мира»1. Ю.А. Левада выделяет три элемента распределения социально-антропологических типов, которое составляло структуру советского человека: «властвующая элита, примыкающая к ней образованная “прослойка” и “послушный им народ”, то есть масса “простых” людей. В этой конструкции собственно элиту составляют первые две группы (властвующая и поддерживающая), состояние которых прежде определяли стабильность общества и ее нарушение. …В советском обществе относительно устойчивого (“классического”) периода стабильность обеспечивалась монополией власти, лояльностью поддерживаемого слоя, покорностью массы»2. Сознательность и стремление к культурности – эпифеномены социально-идеологического конструирования социалистической реальности советского человека. Как отмечал М. Вебер, «идеальный тип определенного общественного состояния, сконструированный посредством абстрагирования ряда характерных социальных явлений эпохи, может… представляться современникам практическим идеалом, к которому надлежит стремиться или, во всяком случае, максимой, регулирующей определенные социальные связи»3. Советский идеологический дискурс настаивал на том, что возвеличивание исключительной личности было неприемлемо для марксизма-ленинизма, но он также утверждал, что революционные массы должны с течением времени породить яркую исключительную личность, героя и оптимиста: советский иссле Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 24. Там же. – С. 28-29. 3 Вебер М. «Объективность» познания в области социальных наук и социальной политики. – С. 585.

дователь Г.М. Гак утверждал, что «нигде личность не пользуется таким признанием, как в СССР»1. Образ советского человека – «строителя социализма» требовалось эмоционально маркировать, сделав фактом индивидуального и массового сознания советской эпохи, придать ему динамизм, возвышенное настроение коммунистического оптимизма и связать это настроение с социальными и культурными задачами. «Вслед за эволюцией советской политики, – отмечал П.Н. Милюков, – эволюционирует и тематика. …“Военный коммунизм” соответствует периоду стихотворческого энтузиазма, “героического реализма” и планетарных мечтаний. НЭП есть период обращения к изображению быта и психологии, при усиленном участии чуждых советам писателей и попутчиков. Наконец, сталинское строительство социализма соответствует борьбе в среде самих пролетарских писателей за и против художественного реализма, – борьбе, сопровождающейся внесением в литературу нового, чисто партийного “заказа”»2. М. Горький в 1933 году писал: «Мы живем именно в счастливой стране, где быстро создаются все условия, необходимые для всяческого материального и духовного ее обогащения. …Не чувствуют счастья жить и работать в этой стране только те люди, нищие духом, которые видят одни трудности ее роста и которые готовы продать душу свою за чечевичную похлебку мещанского смиренного благополучия»3. «Насаждение» веселья и радости было важной составляющей политического курса, а в эмоциональном плане составляло его основу: радость и веселье – новый эмоциональный мост между коллективным и индивидуальным, способ соединить работу и жизнь, наполнить буквально до краев положительной нагрузкой массовое сознание строителей нового общества4. Позитивная эмоциональная доминанта сыграла центральную роль в формировании культурности 1 Гак Г.М. Социалистическое общество и личность. – М., 1945. – С. 14-16. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 т. Т. 2, ч. 1. – М., 1994. – С. 385. 3 См.: Тяжельникова В.С. От революционного атомизма к цельной советской идентичности. – С. 278. 4 Там же. – С. 280. советского человека, стала фундаментальной основой коллективной советской общекультурной идентичности. Идеологический дискурс, направленный на формирование «сознательности» советского человека, сводился к воспитателтным задачам: товарищескому увещеванию как главной мере воздействия на «нового человека»;

исключению из партии как тягчайшей каре за проступок, не подразумевавшей физических наказаний. Для советского мировоззрения была очень важна идея возможности «перековки» человека с помощью труда и рационализации индивидуальной жизни путем включения в коллектив. По словам Б.В. Маркова, «ликующие лица и горящие глаза рабочих в картинах эпохи первых пятилеток – это не ложь, а реальный продукт синтеза христианского подвижничества… и так называемого “коммунистического отношения к труду”, когда люди не просто работали, а строили светлое будущее»1. Задача идеологии сводилась к обеспечению возможности партии «вписаться во внутренние субкультуры иных групп, управлять ими изнутри (что вовсе не исключает одновременно и внешнего воздействия), что вело к формированию функциональной структуры целого, питаемой разнообразием исторически сложившихся, возможно, разрушающих друг друга источников»2. Термин «сознательность» закрепился в советском идеологическом дискурсе после того, как занял место в диалектической паре «стихийность – сознательность», основном противопоставлении книги В.И. Ленина «Что делать?». Сознательность была принята как норма жизни каждого советского гражданина, потому что для введения этого стандарта стали опираться на внутренние, личностные резервы контроля. Сознательность как способ формирования советской личности предполагала подчинение поведения контролю сознания, просвещенного доктринальной истиной в готовности к осознанному самопожертвованию идеалам социализма. По словам В.С. Барулина, «построение социализма в России трактовалось в идеолого-герменевтическом мире как созиМарков Б.В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. – С. 275. Ахиезер А.С., Давыдов А.П., Шуровский М.А., Яковенко И.Г., Яркова Е.Н. Социокультурные основания и смысл большевизма. – С. 494-495.

2 дание истинно человеческого общества. В данном случае речь идет о своеобразной презумпции человечности, характерной для мировосприятия советского общества. Это означало, что человечность воспринималась как сущностная черта, свойственная социалистическому обществу как таковому»1. Рассмотрим базовую характеристику культуры советского человека в аспекте отношения личности к надличностному, идеальному – духовность советской личности, утверждавшей подлинное, реальное бытие советского типа человека. Субстанциально культура советского человека связана с духовностью как способностью в своей деятельности сознательно или бессознательно выходить за рамки своей собственной жизни (самопожертвованием), своего собственного индивидуального существования, ставить перед собой и реализовывать цели и задачи, не связанные с поддержанием своего собственного существования, поддержанием и улучшением условий своей индивидуальной жизни (типичные пассионарии, легко возбудимые, ни во что не ставящие человеческую жизнь). Метод «проявления личности в делах» стал главным методом установления и проверки истинной идентичности коммуниста. Практика проявления себя героическими и общественно-полезными делами вошла в инструментарий специфически советских способов действия, задававших фон осмысления феноменов повседневной жизни советских людей. Как отмечает Ш. Фицпатрик, «героическая эпоха требовала героических личностей и подвигов и прославилась ими. Согласно ницшеанской формулировке М. Горького, советский человек стал Человеком с большой буквы (у Ницше это “сверхчеловек”). Свободный от бремени рабского сознания, воспитанного эксплуатацией и лишениями в прошлом, современный герой был “большим, дерзким, сильным”»2. Феномен героизма советского человека включал в себя самовоспитание, самопожертвование, самодисциплину как выраже Барулин В.С. Российский человек в ХХ веке. Потери и обретение себя. – С. 66. Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Пер. с англ. – М., 2001. – С. 89.

ние нравственной свободы человека и господства над самим собой, борьбу со всем чуждым советскому образу жизни. Именно такая черта неизбежно должна была выработаться у советского человека в целях цивилизационного выживания коллективной надэтнической общности советских людей в условиях внутренних этнонациональных и социально-политических конфликтов, апокалипсиса Великой Отечественной войны, идеологического давления Запада в эпоху «холодной войны». По словам С.Г. Кара-Мурзы, в годы войны «немецкие специалисты отметили важное отличие советского солдата: общую для всех готовность при гибели командира быстро и без колебаний брать на себя командование. Советская школа воспитала уверенных в себе, духовно свободных людей с широким кругозором и внутренним достоинством. …Война была проверкой прочности Советского государства исходя из абсолютных критериев»1. Великая Отечественная война научила советских людей пониманию того, что обеспечивать выживание советской цивилизации в условиях враждебного окружения, самостоятельность и независимость общества и государства мог только приоритет общественных интересов над личностными и узкогрупповыми, сильная государственная власть, способная обеспечить проявление истинного патриотизма, мобилизовать и заставить всех членов общества подняться над интересами каждого отдельного индивида, одной социальной группы и даже интересами всего ныне живущего поколения. По словам Е.Ю. Зубковой, «война предоставила редкий шанс материализации гражданского чувства народа»;

кроме того, «война пробудила в человеке способность вариативно мыслить, критически оценивать ситуацию, а не принимать все сущее как единственную данность. Именно эта способность представляла потенциальную опасность для режима…»2.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – С. 599-600. 2 Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 – 1953. – С. 24. Духовность представляет собой способность человека идеально осваивать мир, в том числе общественный опыт, также дистанцироваться от общества и преобразовывать его в соответствии со своими идеальными устремлениями. Духовность советского человека атрибутивно связана с интеллигентностью. «Интеллигент, – пишет К. Касьянова – это человек, имеющий концепцию культуры того общества, в котором он живет, и в силу этого обстоятельства за указанную культуру ответственный»1. Только при этом условии интеллигент считался интеллигентом, то есть человеком, ответственным за общенациональную культуру, за будущее своего общества. Основная функция советской интеллигенции заключалась в поддержании и воспроизводстве официальных советских ценностей, в общекультурной консолидации советских людей на основе единства коллективных представлений. По мнению Ю.А. Левады, функция интеллигенции («поддерживающей элиты») была наиболее сложной: «демонстративная или молчаливая лояльность при некоторой степени скрытого сопротивления власти могут трактоваться в прямо противоположных смыслах (“капитуляция” и “потенциал свободомыслия”)»2. В мире советского человека интеллигенция обладала двойственным характером: она становилась активным воплощением противоречия между духовным производством как сферой, отражающей социально-политический и классовый антагонизмы (производство культурных основ идеологии и пропаганды), и сферой свободного независимого творчества. Как отмечает М. Кивинен, «вся советская культура имела тенденцию создавать разные “кулисные” зоны, находясь в которых люди могли уходить от угрозы официального божественного»3. По словам П. Вайля и А. Гениса, инакомыслие интеллигенции (диссидентство) породила потребность в смене жанровых и стилевых систем общества: «Советская интеллигенция жила будущим, потом прошлым, но никогда – настоящим. Вернее, ее понимание настоящего зависело от концепции прошлого Касьянова К. О русском национальном характере. – С. 22. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. – С. 29. 3 Кивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и будущего России. – С. 220.

2 или будущего. Отсюда шло представление об идеальном характере истории, о “пластическом характере мира” (Бердяев), который можно и нужно переделать в соответствии с идеей о нем»1. Охарактеризованная базовая социокультурная характеристика советского человека нашла выражение в ряде конкретных черт, к которым можно отнести: стремление к эсхатологической вере (в будущее построение коммунизма;

коммунизм – «религия земного Спасения», по словам Э. Морена);

стремление, прежде всего, к духовным ценностям, воплощенных в представлениях об истине и правде, и относительное безразличие к ценностям материальным;

способность проявлять терпение и самопожертвование в неблагоприятных социальных условиях, в ситуациях харизматического характера и, что наиболее важно, активное отношение к самому себе как проявление духовного облика советского человека. Эти духовные ценности и сущности не могли быть познаны отдельным человеком эмпирически в течение всего ограниченного периода его жизни, они могли быть только предметом коллективной веры и социальным архетипом. Анализируя мифологию советской повседневности, С. Бойм отмечает, что «в российской традиции правда или, вернее, истина, к которой, по словам Набокова, трудно подобрать рифму, должна оставаться недосказанной. В этой недосказанности, на которой была основана культура последнего советского поколения, перемешалось многое – романтическое отношение к языку, особое понимание духовности, конспиративные традиции, реальная политическая ситуация советского времени»2. В советском обществоведении существовала категория «социалистическая направленность», которая трактовалась как сущностная черта советского типа личности: по мнению Г.Л. Смирнова, «социалистическая направленность» 1 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. Изд. 3-е. – М., 2001. – С. 177, 263. Бойм С. Общие места: Мифология повседневной жизни. – М., 2002. – С. 9-10. складывалась из трех основных групп личностных свойств: коммунистической идейности, общественного труда как высшего смысла жизни, коллективизма1. Личность интерпретировалась как социальный облик каждого человека, выраженный в конкретной индивидуальной характеристике;

наличие различных свойств личности неизбежно и обязательно в каждом человеке в силу его включенности в сеть общественных отношений. По словам Э.В. Ильенкова, «личность тем значительнее, чем полнее и шире представлена в ней – в ее делах, ее словах, в поступках – коллективно-всеобщая, а вовсе не сугубо индивидуальная ее неповторимость»2. Таким образом, духовность советского человека, обладавшего коммунистической сознательностью в познании доктринальной истины, предполагала наличие квазирелигиозной коллективной веры («коммунистической идейности») в существование высших надличностных коллективистских ценностей и сущностей. По словам А.Г. Вишневского, «апофеоз коллективизма (“общие даже слезы из глаз”) не позволяет разглядеть отдельного человека»3. Проанализируем базовую характеристика культуры советского человека в аспекте отношения личности к обществу и межличностных отношений – ценности коллективизма в самосознании и образе жизни советских людей, коллективистскую надэтническую солидарность. Как отмечал Э. Дюркгейм, «в нас есть два сознания: одно содержит только состояния, свойственные лично каждому из нас и характеризующие нас, между тем как состояния, обнимаемые вторым, общи всей группе. Первое представляет и устанавливает только нашу индивидуальную личность, второе представляет коллективный тип и, следовательно, общество… Но эти два сознания, хотя и различные, связаны друг с другом, имея для обоих себя только одинединственный субстрат. Они, следовательно, солидарны. Отсюда возникает См.: Смирнов Г.Л. Советский человек. Формирование социалистического типа личности. – 3-е изд. – М., 1980. – С. 57. 2 Ильенков Э.В. Философия и культура. – М., 1991. – С. 412-414. 3 Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – С. 177. своеобразная солидарность, которая, возникнув из сходств, связывает индивида прямо с обществом»1. Будучи обозначением базовой единицы советского общества, наиболее распространенной и обыденной формы организации жизни советских людей – группа сотрудников на каком-либо предприятии или учреждении, термин «коллектив» описывал стабильную совокупность советских людей, объединенных общими возвышенными целями организации и воспроизводства советской надэтнической общности. Коллективистская идентичность опиралась на ряд разделяемых всеми советскими людьми ценностных принципов, которые объединяли надэтническую общность советских людей: товарищество является главной ценностью во взаимоотношениях советских людей;

«жизнь» коллектива выше любых других ценностей;

закон коллектива обязателен для всех;

социалистическое общество тем сильнее, чем выше благосостояние советских граждан;

государство тем сильнее, чем строже соблюдаются в нем права советского человека. По словам О.В. Хархордина, «коллектив был специфически-советским, а не универсальночеловеческим феноменом. …Коллектив стал казаться нам универсальной формой организации человеческой жизни в любом обществе только после долгой и продолжительной борьбы за введение и закрепление этой формы организации группы на каждом советском предприятии, в каждой школе, в каждой конторе»2. Коллективизация как глубокое революционное преобразование страны повлияла на всю экономику в целом, на социальную структуру общества, демографические процессы, урбанизацию;

причина провала коллективизации экономики заключалась в «несоответствии социально-инженерного проекта социально-культурным характеристикам человека»3. По словам М. Кивинена, «коллективность жаждет жертв, не предлагая взамен каких-либо удовольствий.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда: этюд об организации высших обществ. – Одесса, 1900. – 80-84;

см. так же: Касьянова К. О русском национальном характере. – С. 28. 2 Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – С. 72-73. 3 Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – С. 482. …Жертвы, принесенные на алтарь войны и хаоса, были столь велики, что трудно отрицать их святость»1. Советская идеология связывала с коллективизмом как важным нравственным принципом повседневной жизни советского человека альтруизм, товарищество, дружбу, демократичность. «Безусловное доверие, – отмечает О.В. Хархордин, – а также возможность облегчить душу в излиянии другу и всегда получить поддержку – эти две черты делали дружбу советских людей несколько отличной от ценности дружбы в западноевропейской культуре»2. В семье, на работе, в партии – повсюду советский человек должен был проявлять коллективизм и самодисциплину. Движение за полную коллективизацию жизни достигло своего апогея при создании «бытовых коллективов», члены которых пытались коллективизировать свою частную жизнь, все стороны которой обобществлялись бытовой коммуной (официальной идеологией такой «ограниченный» коллективизм рассматривался как «перегиб»). А.А. Зиновьев, исследуя «интимную жизнь коллектива» и роль иерархии в коллективе, определяет коллектив в качестве «сложного коммунального индивида»: «Коммуна берет людей целиком и полностью, выжимает все их телесные и душевные соки и выбрасывает потом в частную и уличную жизнь измотанными, опустошенными, злобными, скучными и серыми существами. …Коллектив намечает человека определенного типа в качестве будущей жертвы, и, приобщая его к коллективу, он делает это так, что в качестве неизбежного следствия имеет место выталкивание жертвы на роль врага»3. Советская идеология и официальная культура акцентировали внимание на появлении уникального цивилизационного явления – коллектива советских людей, монолитного союза строителей коммунизма, знаменующего «победу социализма» в Советском Союзе: предполагалось, что после уничтожения враждебных классов, весь СССР, все граждане советской страны приобрели свойКивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и будущего России. – С. 191. 2 Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – С. 420. 3 Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. – М., 1994. – С. 125, 150. ство гомогенного коллективного сообщества, наделенного коммунистической сознательностью. Советские работники называли себя коллективом, потому что «на заводе, в коллективе, каждый из нас становится человеком в лучшем смысле этого слова – советским человеком»1. Советский коллектив, таким образом, был закреплен как институциональная форма человеческой интеракции во всех сферах советской жизни, превратился в незаметный фон повседневной жизни, наделенный качеством всеобщей очевидности и данности. А.В. Петровский, разработавший синтезирующую концепцию коллектива в советском обществоведении, определил его следующим образом: это «группа, где межличностные отношения опосредуются общественно-ценным и личностно значимым содержанием совместной деятельности»2. Анализируя глубокую внутреннюю личностную идентификацию советского человека с коллективными целями, исследователи выявили специфически советский тип индивидуального поведения – когда человек преследует групповые цели в отсутствие группового давления или ожидаемого вознаграждения, который был провозглашен как ярчайший пример поведения нового советского человека, не попадавшего в рамки дилеммы «конформизм или автономия?» и идентифицировавшего себя через принятие коллективистских ценностей3. Возможность социалистического коллективизма содержится в интеллектуальных концептах и идеологии как таковой, в политической организации и доктрине;

но актуализируется коллективизм в привычных, рутиннизированных и ритуализированных интенциональных состояниях сознания индивидов, которые проявляются в чувстве реальности, в самокатегоризации советским человеком себя как «Я», то есть в советской идентичности, и специфическом образе жизни. По мнению С.Г. Кара-Мурзы, «культура коллективизма, обычная для См.: Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – С. 88. Петровский А.В. Личность. Деятельность. Коллектив. – М., 1982. – С. 47. 3 См.: Психологическая теория коллектива / Под ред. А.В. Петровского. – М., 1979;

см. так же: Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. – 105-106.

России, нисколько не подавляла стадный биологический инстинкт человека…»1. Определение смысла и содержания понятия «советский образ жизни», осуществляемое с позиций марксистско-ленинской методологии, рассматривалось в двух основных планах: 1. В историческом плане, когда формирование образа жизни выступало как процесс и результат изменения определенного способа человеческой деятельности, в ходе которого происходит ломка привычного, устоявшегося уклада жизни и возникает новая структура отношений и ценностей. 2. В системном плане, когда образ жизни рассматривался как элемент функционирования и развития общественной системы на уровне групповой и индивидуальной жизни людей. Этот подход позволял раскрыть диалектику взаимодействия всеобщего и единичного в общественной жизнедеятельности советского социального организма2. При этом подчеркивалось, что определение категории «социалистический образ жизни» могло использоваться в специальных исследованиях под различным углом зрения и с разной степенью полноты, но при обязательном условии сохранения видовой сущности изучаемого феномена. Единодушие советских исследователей в обозначении основных параметров и показателей образа жизни – характер и содержание трудовой деятельности, жизненный уровень, способ распределения рабочего и свободного времени, уровень культуры и отношение к духовным ценностям – обусловлено спецификой методологических и идеологических возможностей решения теоретической проблемы социокультурной идентификации советского человека. Идеологическое значение темы образа жизни советских людей в общественной науке стимулировалось, во-первых, соревнованием противоположных социально-экономических систем (социалистической и капиталистической), затрагивающим непосредственно сферу образа жизни советского человека;

во1 Кара-Мурза С.Г. Истмат и проблема Восток – Запад. – М., 2002. – С. 112. См.: Толстых В.И. Образ жизни. Понятие. Реальность. Проблемы. – М., 1975. – С. 20. вторых, увеличением возможностей трансляции внешних форм культуры, быта и стереотипов поведения. По словам В.И. Толстых, «в рекламировании ценностей и образцов капиталистического, прежде всего американского, образа жизни буржуазная пропаганда использует различные средства манипулирования общественной и индивидуальной психологии людей, спекулируя на особой восприимчивости обыденного сознания к внешней, показной стороне повседневной жизни (потребительскому стандарту, моде, манерам поведения и т.п.)»1. Социально-антропологическое значение изучаемого феномена образа жизни советских людей приобретало практическую актуальность в вопросах идеологической борьбы. Расхождения во взглядах советских исследователей по поводу трактовки основных параметров категории «образ жизни» имели эпизодический характер и были обусловлены в первую очередь различием подходов – философского, социологического, психологического, культурологического, которые фиксировали разные аспекты проблемы. Философский подход связывался с экспликацией реального содержания образа жизни советского человека: 1) способ воспроизведения и удовлетворения социальных потребностей (А.Г. Здравомыслов);

2) составная часть общественно-экономического уклада, его отражения в социально-политической и духовной сферах жизни (В.Г. Синицын);

3) совокупность различных форм повседневного поведения личности и группы (Л.А. Гордон);

4) типичные формы жизнедеятельности людей, условия труда и быта, характер человеческих взаимоотношений (Г.Е. Глезерман)2. Проблематика повседневной жизнедеятельности советских людей и институционализации советского образа жизни непосредственно связана с вопросом о том, как в действительности складывалась надэтническая гражданская идентичность советского человека в зависимости от наличных конкретных обстоятельств, которые формировались в ходе истории советского государства. По мнению М. Кивинена, «отсутствие гражданского общества было вполне 1 Толстых В.И. Образ жизни. Понятие. Реальность. Проблемы.– С. 85. Там же. – С. 17. осязаемым фактом советской повседневности», ибо «перестройка началась с признания того, что в обществе существует плюрализм конфликтующих интересов»1. Р.А. Даль выделяет четыре критерия степени вовлечения в деятельность по управлению политической системой: интерес гражданина к происходящим событиям;

озабоченность, то есть осознание гражданином степени важности политического решения;

информированность – степень осведомленности гражданина в области политической жизни;

активность – степень прямого участия гражданина в осуществлении политики2. Использование советской властью элементов опоры на широкие социальные интересы, рационализация гражданского дискурса и континуальность коммунистической идеологии соответствовали потребностям прагматизации отношений власти и общества, стимулировав советскую гражданскую идентичность. Отмечая гражданское единодушие («несомненное свидетельство едва ли не безграничного оптимизма советских людей, их более чем уверенного взгляда на собственное и всего человечества будущее»), достаточно высокий уровень информированности советских людей относительно проблем войны и мира (при сохранении идеологических стереотипов и языковых штампов, говорящем о высокой мере зависимости людей от текстов официальной политики и пропаганды), а также внимание советских граждан к внешней политике и международной жизни, Б.А. Грушин пишет, «что среди факторов, объясняющих природу обсуждаемого интереса, бесспорно, присутствовала и живая кровото Кивинен М. Прогресс и хаос: Социологический анализ прошлого и будущего России. – С. 40. 2 Даль Р.А. Современный политический анализ // Актуальные проблемы современной зарубежной политической науки. Реферативный сборник. – М., 1991. – Вып. 4. – С. 82.

чащая память о минувшей войне – память людей всех поколений, лично испытавших неутешное горе»1. Важным идеологическим фактором институционализации общегражданской идентичности были пропагандистские тексты, активно утверждавшие идеи возможности мирного сосуществования двух систем, превосходства советской военной мощи над американской, тем самым формировавшие всеобщий оптимизм и конформизм советских людей. По словам С. Московичи, «толпы консервативны, несмотря на их революционный образ действий. Они всегда кончают восстановлением того, что они низвергали, так как для них, как и для всех, находящихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо более значимо, чем настоящее»2. Таким образом, советский коллективизм, предполагавший главным регулятором взаимоотношений между людьми идеально-типические нормы и принципы, требовал «бинарного» регулирования всех сфер жизни с помощью сознательной самодисциплины советских людей и государственных институций;

специфика регулирования состояла в том, что ослабление институциональноидеологического давления со стороны государства вело к расшатыванию самодисциплины при внешнем сохранении советского образа жизни. Всестороннее исследование проблемы существования человека, когда термин «образ жизни» приобрел в марксистско-ленинском обществоведении статус объекта теоретического анализа, предполагало определение этого термина в системе категорий историко-материалистического учения об обществе. При этом учитывалась зависимость теоретической интерпретации образа жизни от состояния и характера социальной действительности. В качестве основополагающих факторов определения советского образа жизни обществоведы выделяли, в первую очередь, трудовую деятельность, отношение человека к труду См.: Грушин Б.А. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Очерки массового сознания россиян времен Хрущева, Брежнева, Горбачева и Ельцина в 4-х книгах. Жизнь 1-я. Эпоха Хрущева. – М., 2001. – С. 91-99. 2 Московичи С. Век толп: Исторический трактат по психологии масс. Пер. с фр. – М., 1998. – С. 124. и связанные с общим делом построения коммунистического общества братские межнациональные отношения – надэтническую идентификацию. По мнению В.И. Толстых, первостепенное значение трудовой деятельности в характеристике социалистического образа жизни вытекает из «гуманистической природы коммунизма, который в освобождении труда видит важнейшее условие свободной индивидуальности»1. Большинство советских исследователей оперировали понятиями «социалистический образ жизни» и «буржуазный образ жизни», сопоставляя две противостоящие друг другу социокультурные системы: «Реальность, фиксируемая понятием “образ жизни”, не просто дополняет или иллюстрирует новыми характеристиками, сведениями, примерами особенность данной общественно – экономической формации, но представляет собой воплощенное выражение определенной формы общественного бытия людей. …Образ жизни, формируемый социалистической действительностью в соответствии с идеалом коммунизма, в корне отличается от антигуманной модели образа жизни людей в “технотронной” цивилизации уже потому, что он связан с созданием общества, где развитие и функционирование технико-экономической системы определяется не экономическими, а собственно гуманистическими целями;

богатство человеческой жизни измеряется возможностями для всестороннего развития каждой личности;

коллективистская природа общественных отношений обусловливает подлинно человеческий (общественный) способ “воспроизводства” и удовлетворения потребностей личности»2. В советском обществоведении сопоставление социалистического и буржуазного образов жизни имело важное теоретическое и идеологическое значение. Рассмотрение сущности «двух противоположных общественных укладов» давало советским исследователям возможность раскрыть их собственно социально-антропологическую специфику и цивилизационную природу: понятие «образ жизни» охватывало все основные сферы жизнедеятельности советского 1 Толстых В.И. Образ жизни. Понятие. Реальность. Проблемы. – С. 94. Там же. – С. 12, 178. человека – труд, быт, материальную и духовную культуру, общественную и гражданскую деятельность. Идея о неизбежности появления новой цивилизации новых людей составляла в важном итоговом выводе теории научного социализма, где утверждение коммунистических общественных отношений, нового коммунистического образа жизни – «высшей формы человеческого общежития» рассматривалось как конец «предыстории» (Ф. Энгельс) и начало «подлинной истории» человеческого развития. Итак, образ жизни советского человека явился результатом формирования «нового человека», человека коммунистической формации с определенными идеальными маркерами социальной жизни – творческим отношением к труду, представлениями о культурности, социальной активностью, политической сознательностью, пониманием целей и задач общественного производства и всей жизни. Именно эти качественные характеристики являлись неотъемлемыми чертами духовности пролетариата, присущими «коммунистическому идеалу человека будущего». По словам А. Турена, «историчность осуществляется только частью общества, способной освободиться от принудительных норм порядка… Правящий класс – это особая социальная группа, берущая на себя груз историчности, особое действующее лицо, которое оказывает самое общее воздействие на функционирование и трансформацию общества»1. Таким образом, исторические, социокультурные и идеологические условия существования и развития советской надэтнической общности и советского государства с неизбежностью выработали у советского человека понимание коллективной деятельности как деятельности на благо других представителей ныне живущего и будущего поколений людей, служения идее, народу и государству. Это предполагало оценку полезности и результатов общественнополезного труда, в первую очередь, коллективом, и относительную сдержанность к индивидуальному вознаграждению за свой труд, что способствовало, в Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. – С. 137. свою очередь, выработке у советского человека элементов уравнительности в понимании справедливости. В основу социально-экономической системы в Советском Союзе был положен принцип «от каждого – по способностям, каждому – по труду». Соответствие меры труда и меры потребления должны были снять отчуждение человека от продуктов своего труда, и, благодаря уничтожению классовых перегородок и эксплуатации, – отчуждение человека от человека. Превращение социальной справедливости из регулятивного принципа отношений человека и общества в принцип построения общественной системы в целом, в принцип институционализации советской идентичности признавалось в качестве важнейшей тенденции социализма;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.