WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Н. Н. АЛЕВРАС, Н. В. ГРИШИНА ИСТОРИК НА ПЕРЕПУТЬЕ НАУЧНОЕ СООБЩЕСТВО В «СМУТЕ» 1917 ГОДА «Русскую смуту» 1917 года нельзя, конечно, рассматривать как одноактное событие,

случившееся в октябре знаменательного года. Несомненно, под этим условным обозначением имеется в ви ду довольно длительный процесс. С одной стороны, он ограничен последними аккордами «долгого XIX века» — годами Первой миро вой войны, с другой стороны, — временем завершения переходного (после Октябрьской революции) политико-экономического состоя ния страны и началом политического режима тоталитарной приро ды. Для исторической науки в рамках этого процесса рубежную ве ху, положившую завершение этого переходного времени составило, вероятно, известное Академическое дело. Оно знаменовало полити ческую победу советской власти над старой школой русских истори ков. Установлением нового политического порядка и новых идеоло гических основ науки заканчивалось и «смутное время», порожденное предреволюционным ожиданием и революционными преобразованиями. Само собой разумеется, что в рамках данного периода могут просматриваться внутренние вехи, воздействовавшие на отношение историков старой школы к происходящему в России.

Предварительные соображения В эти «смутные времена», когда российская культура, утратив ощущения связи времен, не успела еще до конца осмыслить проис ходящее и не могла выстроить образ будущего, историческое зна ние переживало особенно драматическую трансформацию. Былые ценности, система представлений и опыт дореволюционной исто риографии предавались забвению. Революция породила историков нового — марксистского образца.

Деактуализация наследия историков «старой школы», резко ограничила их профессиональную востребованность, усилила дра матизм трансформационной ломки исторической науки в целом и личностного адаптационного выбора ученого, который должен был сделать каждый гражданин, осознававший смысл происходившего.

88 Интеллектуальные сообщества: теория и практика С революцией или против нее? С Россией или без нее? Смириться или нет? Войти в образ «нового» типа ученого или только надеть личину примирения? А, может быть, поверить новой власти и пре данно служить ей? Ведь прежняя политическая система уже давно утратила доверие… Несомненно, подобного рода размышления были мучительны для интеллектуального круга того времени, а для профессионального сообщества историков они были сопряжены с концептуальными и методологическими рефлексиями.

Для историка в новой России одним из главных становился, в общем-то, старый вопрос: «Как теперь писать историю?». Научный кризис, пережитый на рубеже XIX–XX в. как кризис глобальный, поставил перед русской исторической наукой задачи методологиче ского обновления, которые она не успела решить к моменту «смут ного времени». В состоянии методологической растерянности исто рики вошли в новый кризис — политический и цивилизационный.

Методологическая нестабильность, отражавшая незавершенность и общего модернизационного процесса в России, и теоретических ис каний ученых, стала основой переориентации части историков к то лерантному отношению к марксистским постулатам. Отчасти этому содействовало доминирование позитивистских установок, характер ных для русских историков, принципиально не противоречивших новой (марксистской) методологии. Другая основа отношений к но вым правилам игры лежала в плоскости персональных политических настроений, складывавшихся еще до 1917 года, и поведенческих стратегий, вырабатывавшихся после революции под давлением трудно преодолимого политико-идеологического диктата. Идейное и мировоззренческое противостояние новому политическому режиму преобладало в позиции историков «старой школы».

В отечественной историографии деятельность русских исто риков в переходный период, то есть, во время «русской смуты», нередко освещалась, либо в контексте становления марксистской науки, либо без учета научно-антропологического ракурса.1 Задача обращения к облику научного сообщества, жизни и судьбам уче См., например: Иванова Л. В. У истоков советской исторической нау ки. Подготовка кадров историков в 1917–1929 г. М., 1968;

Алексеева Г. Д. Ок тябрьская революция и историческая наука // Историческая наука в России в XX веке. М., 1997.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... ных-историков, оказавшихся под наковальней революционных пе ремен2, становится особенно актуальной в современной политиче ской ситуации, предлагающей историку очередной методологиче ский и концептуальный выбор.

В поле нашего внимания — историки двух ведущих универси тетских центров дореволюционной России — Петербурга и Москвы.

Авторы ограничились сравнительно небольшим кругом ученых, ос тавшихся в России. Мироощущения русских историков — предста вителей эмигрантской культуры — в данном случае остались за пре делами исследования3. Опираясь, преимущественно, на мемуарное и эпистолярное наследие историков — современников «смуты», авто ры преследовали цель воссоздать те их настроения и самоощущения, которые были следствием обстоятельств историко-политической трансформации, а для современного исследователя являются источ ником понимания их жизненного и творческого выбора. При этом авторы вполне осознают перспективность полномасштабного науч ного проекта по заданному направлению исследований, а потому в данном случае включаются только в начало разговора на эту тему.

Представители Петербургской и Московской школ в русской дореволюционной историографии уже в 1880–90-е гг. воспринима ли друг друга как оппоненты, различающиеся по характеру и стилю историописания, пониманию задач исторической науки, связи исто рического знания с общественно-политической злободневностью.

Естественно, что эти сюжеты уже интересовали историографов, хотя проблема в целом еще ждет своей полной разработки. См., например: Криво шеев Ю. В., Дворниченко А. Ю. Изгнание науки: российская историография в 20 – начале 30-х гг. // Отечественная история. 1994. №3;

Робинсон М. А. Судь ба академической элиты: отечественное славяноведение (1917 – начало 30-х годов) М., 2004;

Алеврас Н. Н. Ю. В. Готье в 1917–1922 гг.: «научная» страте гия выживания ученого-историка в вихре «русской смуты» // Интеллигенция России и Запада в XX–XXI вв.: поиск, выбор и реализация путей обществен ного развития. Материалы научной конференции. Екатеринбург, 2004;

Бра чев В. С. Опасная профессия — историк. СПб., 2005. Ч. I–III;

Гришина Н. В.

Историки «старой школы»: проблема вживания в советскую действитель ность // Историк в меняющемся пространстве российской культуры. Сборник статей. Челябинск, 2006 и др.

Одному из авторов приходилось обращаться к этим сюжетам. См.:

Алеврас Н. Н. Евразийцы и Г.П. Федотов: русская революция в диалогах эмиг рантов-современников // Диалог со временем. Вып. 16 (2006).

90 Интеллектуальные сообщества: теория и практика Восприятие ими революционных событий также не во всем совпада ло. Это просматривается, как в их отношениях к революциям 1917 г., так и оценках лишений и тягот, которые легли на их плечи в быто вой и научной жизни в постреволюционный период. В то же время объединяющим мотивом их настроений являлось идейно политическое и эмоционально-культурное неприятие нового режима или настороженное к нему отношение, что дает возможность углу биться в индивидуальные особенности социально-психологических установок, приводившихся в действие носителями исторического знания в экстраординарной ситуации революции. Подобный подход позволяет реконструировать персональные стратегии выживания ученых дореволюционной культуры, степень их искренности и глу бины внутреннего отторжения революционных новаций.

Уже беглое знакомство с воспоминаниями, дневниками, пере пиской историков позволяет говорить, что совпадающего и одно значного, позитивного или негативного, отношения к происходя щему в этот период в России у дореволюционных историков не было. Заметим, что помимо личностных мировоззренческих устано вок и принадлежности к той или иной научной культуре, на отноше ние историков к общественно-политическим переменам сказывался широкий спектр разного рода факторов, начиная от опыта админи стративной работы, приучавшего сдержанно и взвешенно подходить к оценкам любых событий, заканчивая степенью участия в различ ных общественных и политических инициативах. Это определило созидательную направленность деятельности и относительный оп тимизм одних (М. К. Любавский, А. Е. Пресняков, С. Ф. Платонов, Н. И. Кареев, Е. В. Тарле) и склонность к драматизации происходя щего и даже истерии других (Ю. В. Готье, С. Б. Веселовский).

«Русская смута» в оценках историков Москвы и Петрограда Самыми категоричными и откровенными в своем отрицании советского режима среди наблюдаемых нами историков были С. Б. Веселовский и Ю. В. Готье4. События последнего года Первой Фигура Ю. В. Готье уже привлекала внимание историков, его дневник рассматривался как источник для понимания катастрофичности мироощуще ний современников в восприятии драмы русской революции. См., например:

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... мировой войны, соединенные с последствиями Февральской рево люции и нараставшей тенденцией нового революционного перево рота, вызывали у двух московских историков сходные ощущения трагизма и чувства безысходности.

С. Б. Веселовский в марте 1917 г. пришел к заключению, что «роль России как великой европейской державы окончена»5. В ию ле этого же года Ю. В. Готье начал свой дневник фразой «Finis Russiae»6. Почти такой же вердикт вынес в своем дневнике С. Б. Веселовский в марте 1918 г.: «Finis Moskoviae»7. И тот и дру гой не верили в какую-либо перспективу выхода из кризиса. Власть большевиков и галерея их образов, представленных в дневниковых записях, дают основания говорить о глубочайшей личной драме, пережитой этими и многими другими представителями научной интеллигенции, потерявшими всякую уверенность в возвращении страны в лоно цивилизованного развития.

Для С. Б. Веселовского уже февральские события 1917 г. стали основанием говорить о конце России. Он вспоминал свои разговоры с В. О. Ключевским и А. И. Яковлевым в 1905–1906 гг., в которых уже тогда определил современное им Российское государство как «исто рическое недоразумение», не имевшее перспектив развития. Февраль ская революция также воспринималась им с иронией и сарказмом: он отказывался называть ее даже политическим переворотом, полагая, что она является выражением «революционного мессианизма», «ма ниловщины», распада и разложения государственно-социальной ос новы России. Ее инициаторы предстают у него в образе бывших «ра бов», охваченных «припадком буйного помешательства». Как и Ю. В. Готье, рисовавший проявления в русской революции стереоти пов поведения «народа идиотов», «варваров», «дикарей» и т. п., С. Б.

Веселовский глубоко разочарован национальным проявлением рево люционного порыва. С горечью и злостью в мае 1917 г. он назовет Андреева Т. А. Ю. В. Готье о судьбе России в контексте Октябрьской револю ции: дневниковые откровения // Интеллигенция России и Запада в XX– XXI вв. С. 59-61.

Из старых тетрадей. Ст. Б. Веселовский. Страницы из дневников 1917– 1923. В. Ст. Веселовский. Встречи с И. А. Буниным. Итоги революции и гра жданской войны. М., 2004. С. 24.

Готье Ю. В. Мои заметки. М., 1997. С. 13.

Из старых тетрадей. С. 29.

92 Интеллектуальные сообщества: теория и практика нацию и государство «навозом для культуры»8. В марте 1918 г. С. Б.

Веселовский мрачно констатировал полную деградацию националь ного чувства всех слоев народа, содействовавшего развалу страны и забывшего свою историю: «Труд и кровь десятков поколений пущены на ветер, разграблены и отданы немцам»9.

Оба историка видели основную причину революций начала XX века в «столетнем растлении старого режима». В результате «старая, ставшая всем ненавистной, власть слетела как призрак»10. В 1919 г.

С. Б. Веселовский, еще раз возвращаясь к причинам «всех гнусно стей и безобразий» русской революции, на первое место поставил «невежество» народа, подчеркнув, что виновным в этом надо счи тать «старый строй, который умышленно держал народ во тьме»11.

Ю. В. Готье и С. Б. Веселовский не раз думали об эмиграции, но остались в России. Некоторые нюансы в их отношении к народ ной среде и раздумьях в этой связи об отъезде из России, опреде ленным образом различают этих историков. Ю. В. Готье более ка тегоричен и непримирим к «дикой» народной толпе, его желание эмигрировать не осуществилось, вероятнее всего, по семейным и материальным обстоятельствам. С. Б. Веселовский в большей мере был склонен подвергать анализу состояние народной массы, пер спективы ее «оздоровления», с чем он соотносил свои планы выез да за границу. В марте 1919 г. он мучает себя попыткой определить возможности «реабилитации народа» под водительством каких либо «руководителей». Историк не смог найти ответов на постав ленные им самим вопросы. Но, характерно, что при положитель ном ответе на них им закладывалось решение о «личном примире нии с народом», возможности жить среди народа и заниматься прежней научной работой12. В отличие от Ю. В. Готье, ему, веро ятно в условиях разрухи, не удавалось находить в ней «отраду» и душевное отдохновение. Возобновление научной деятельности для него было немыслимо при сохранении ситуации культурной ката Там же. С. 20, 22-23, 24.

Из старых тетрадей. С. Готье Ю. В. Указ. соч. С. 13;

Из старых тетрадей. С. 20.

Веселовский С. Б. Дневники 1915–1923, 1944 годов // Вопросы исто рии. №8 (2000). С. 92.

Там же. С. 98.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... строфы. Эмиграция также не рассматривалась им как оптимальное средство решения жизненных проблем: «добровольное изгнание» расценивалось не иначе как осуждение себя на «пожизненное оди ночество»13. Дилемма оказалась не разрешенной. Впоследствии и тот, и другой вынуждены будут адаптироваться к условиям жизни и деятельности в советской реальности.

Группа петербургских историков отличалась более сдержан ным настроением и стремлением вписаться в новую атмосферу российской жизни, приняв основные условия, предъявляемые со ветской властью к науке и ученым. Не случайно Ю. В. Готье в своем дневнике (декабрь 1918 г.) зафиксировал после одной из встреч с пе тербуржцами А. Е. Пресняковым и М. А. Полиевктовым «разницу в психологии Петербурга и Москвы»: «Они легче приспособляются к РСФСР и оптимистичнее смотрят на настоящее, чем мы…», — резю мировал москвич. Вопрос о причинах «приспособляемости» петер буржцев волновал Ю. В. Готье не раз. В 1918 г. их позицию москов ский историк пытался объяснить «не то наследием Питерской бюрократичности, не то каким-то налетом эсэровщины, уживающейся с тем же бюрократическим духом бывшей столицы»14. В 1920 г.

Ю. В. Готье, побывав в апреле-мае в Петрограде15, вновь отмечает, что историки здесь «живут тверже и бодрее, чем наши москвичи;

у них нет маразма, который овладел почти всеми нами»16. После оче редного приезда в «северную Пальмиру» в 1921 г., Ю. В. Готье отме тил: «Настроение людей, которых я видел, более деловое и спокойное;

дышат легче, работают больше и лучше, чем мы»17. Летом 1922 года он еще раз подтвердил свои наблюдения в письме И.Ф. Рыбакову: «В Петрограде во многих отношениях даже лучше, чем в Москве. И на учная жизнь там течет, вдали от столичных бурь нормальнее, а изда вать что-либо возможно только в Петрограде. В последнее время час то бываю там, и там мне очень нравится»18.

Там же.

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 202-203.

См. Там же. С. 404-408.

Там же. С. 406.

Там же. С. 464.

Письмо Ю. В. Готье к И. Ф. Рыбакову. 28 июня 1922 г. / НИОР РГБ.

Ф. 714. К. 3. Ед. хр. 4. Л. 1об.

94 Интеллектуальные сообщества: теория и практика Причины различающихся ситуаций автор «Моих заметок» ви дел в многочисленных выгодах удаленности бывшей столицы от советской власти: большевики меньше «теребили» петербургских историков. Этим же он объяснял и их возможность печататься, что было «немыслимо» в Москве, и лучшее обеспечение петербуржцев продовольственными пайками, а также общее состояние бывшей столицы, сохранившей наиболее цивилизованный облик из всех русских городов. Он же заметил, что поскольку Петроград оставал ся большим культурным центром, постольку «большевики не мо гут обращаться с петроградской буржуазной интеллигенцией так, как они это делают в провинции»19. Под провинцией он, вероятно, имел в виду и Москву, а под «обращением с буржуазной интелли генцией» — серию арестов историков, ставших отдаленной прелю дией Академического дела. Наиболее «крупный улов» ученых (оп ределение Ю. В. Готье) чекистам удалось взять в сентябре 191920.

Этот же случай — арест «высококультурной компании» в доме Д. М. Петрушевского и ее пребывание в Бутырской тюрьме — под робно описал Всеволод Веселовский, отец которого (Степан Бори сович) пришел в дом приятеля с нотами, чтобы поиграть на рояле, но оказался в компании арестованных21.

Ощущение некоторых различий в характере атмосферы жизни и творчества ученых Москвы и Петербурга фиксировалось и А. Е. Пресняковым. Во время поездки в Москву А. Е. Пресняков в июле 1918 г., как бы вступая в полемику с Ю. В. Готье, выражал про тивоположное впечатление, полагая, что «Москва менее подавлена, меньше выбилась из колеи, чем Петроград». Но он одновременно признавал, что «в прежние дни она больше натерпелась», и потому для нее характерна «неукротимая ненависть к большевикам»22.

Вероятно, замеченные Ю. В. Готье особенности жизни в Пет рограде, несколько более спокойное отношение петербургских ис ториков к происходящему, могут некоторым образом объяснить затронутую ситуацию. Но нельзя не заметить при этом, что именно Там же.

См.: Готье Ю. В. Указ. соч. С. 308-309.

Из старых тетрадей. С. 60-62.

Александр Евгеньевич Пресняков. Письма и дневники. 1889–1927.

СПб., 2005. С.795,798.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... петербургские историки, по иронии судьбы, окажутся главными фигурантами Академического дела.

Тень тревоги относительно судьбы России и российской науки просматривается и у С. Ф. Платонова, что особенно заметно, начи ная с 1916 г, времени его выхода в отставку. В декабре этого года Платонов подчеркивал ценность личной свободы, поскольку на ступили времена с такой туманной перспективой, что «не знаешь, чего надобно желать и к чему стремиться». В подобной ситуации он предпочитал ничем не быть связанным23. С декабря 1917 г. в его переписке, сохранявшей всегда деловой стиль и, преимущественно, оптимистическую окраску, тоскливые нотки иных ощущений уси ливаются: «Времена теперь сложные, …жить становится так тяже ло, что я перестаю быть хозяином своего настроения, …утешаемся старым словом, что “человек без смерти не живет”»24.

В основной части переписки С. Ф. Платонов, как правило, со блюдал осторожность, не высказывая открытого недовольства ре волюционной деятельностью большевиков, хотя в беседах с друзь ями и даже на допросах, признавался в неприятии марксистской доктрины, подчеркивая призрачность идеи социализма25.

Для понимания его позиции нельзя не учитывать его дорево люционных политических убеждений монархического характера и воспитанную привычку уважать власть. В то же время исследова телями жизни и творчества Платонова отмечается примечательное свидетельство П. Б. Струве о пессимистических настроениях исто рика еще в 1913 году. В частности, П. Б. Струве констатировал «фаталистический пессимизм» «правого» Платонова. Имея в виду «бессмысленно-роковую» фигуру Распутина, тот оценивал полити ческую ситуацию в России как кризисную и задавался риториче ским вопросом «куда идет Россия»26. Как и Февральская, так и Ок тябрьская революция воспринимались им еще в 1919 г. как «крушение России» и «великорусской национальности»27.

См.: Академик С. Ф. Платонов. Переписка с историками: в двух томах.

Т. 1. Письма С. Ф. Платонова. 1883–1930. М., 2003. С. 223-224.

См.: Там же. С. 231-232.

См.: Брачев В. С. Указ. соч. С. 70-79 и др.

См.: Шмидт С. О. Сергей Федорович Платонов и «Дело Платонова» // Советская историография. М., 1996. С. 216.

Цит.: Брачев В. С. Указ. соч. С. 43.

96 Интеллектуальные сообщества: теория и практика Большевистскую революцию С. Ф. Платонов представлял как новое Смутное время, трагизм которого состоял в отсутствии со противления ей со стороны народа. Намекая на события XVII в., он противопоставлял им современную драму, в основе которой лежала потеря национальных идеалов («святынь») и выражал уверенность, что повторения «спасения» России в соответствии с историческим опытом, не произойдет28. Подобные реминисценции характерны и для С. Б. Веселовского. Негативно реагируя на подписание Брест Литовского договора, он отмечал, что спасение Московского госу дарства от интервенции в XVII в. произошло в силу «сильного на ционального и религиозного движения», которое теперь подавлено разрухой и неверием в Россию29.

В своих показаниях во время допросов, не раз уже цитированных историографами, С. Ф. Платонов пытался раскрыть эволюцию своих политических настроений. Он подчеркивал (12-14 апреля 1930 г.), что его монархические взгляды под воздействием событий 1905 г. и «без образий», связанных с приближением ко двору таких личностей как Гермоген и Распутин, трансформировались в направлении идеи кон ституционно-демократического республиканского строя30. В упомя нутых показаниях С. Ф. Платонов, возвращаясь мыслями к 1918 г., утверждал: «Как бы ни смотрел я на ту или иную сторону деятельно сти советского правительства, я, приняв его, начал работать, или “служить” при нем, с весны 1918 г.»31. Отчасти это признание отража ет и объясняет стратегию поведения Платонова. Его эволюция от кри тического восприятия революционного режима к сотрудничеству с большевиками32 основывалась на убеждении в необходимости «твер дой власти», и, одновременно, подчинении своих настроений истори ческим задачам времени. Поэтому при аресте он подчеркивал свою аполитичность как принципиальную позицию.

Е. В. Тарле, в отличие от многих своих коллег революционные события февраля 1917 г. встретил восторженно. Сотрудничая в ряде Фрагменты из текстов соответствующих писем С. Ф. Платонова к И. А. Иванову и Е. В. Тарле см.: Брачев В. С. Указ. соч. С. 44-45.

См.: Из старых тетрадей. С. 29.

См.: Академическое дело. 1923–1931. Вып. 1. Дело по обвинению С. Ф. Платонова. СПб., 1993. С. 59-60. См. также С. 89, 197-201 и др.

Академическое дело. С. 61.

См. Брачев В. С. Указ. соч. С. 45.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... периодических изданий, Е. В. Тарле много сам пишет о революци онных событиях в стране (только в одной газете «День» после Фев ральской революции он опубликовал более пятидесяти статей33) и активно привлекает к публицистической деятельности других, при давая большое значение созданию истории русской революции. Ха рактерно его письмо от 7 сентября 1917 г. А. К. Дживелегову, в ко тором он просил поделиться впечатлениями «об армянских революционерах времен Николая II» для журнала «Былое» и предла гал присылать все, что «подвернется» о революции 1917 г., посколь ку все это «очень нужно». С аналогичной просьбой он обращался к Г. В. Плеханову в надежде получить от него статью по заданной ему теме: «Судьбы русской социал-демократии от 1905 до 1917 г.»34.

Негативное отношение Е.В. Тарле к большевикам явно про сматривается в его статьях, написанных после их июльского высту пления. 11 июля 1917 г., то есть, примерно в то же время, когда Го тье начал писать свой дневник, Тарле предупреждал, что в новой ситуации гибнут «надежды на демократическое обновление Рос сии». В декабре 1917 г. он уже предрекал России «долгую полярную ночь»35. Революционный пафос Тарле, по мнению одного из иссле дователей биографии историка, сочетался с принципиально отрица тельным отношением к террору. Это выразилось в издании двухтом ного документального сборника «Революционный трибунал в эпоху Великой Французской революции» (1918–1919 гг.)36. Опубликован ные документы, профессиональный подбор которых не мог не вы звать аналогий террора французской революции с переживаемыми событиями, можно рассматривать как выражение протеста историка против революционного насилия русской революции. Однако пере мена его политических настроений произошла довольно быстро: уже к 1923 г. он, «убедившись в прочности советской власти», предпочел сотрудничество с ней, что открыло ему широкие возможности для научных командировок за границу и активной исследовательской См.: Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и петербургсакая школа историков. СПб., 1995. С. 23.

Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 207.

Цит.: Каганович Б. С. Указ. соч. С. 24, 25.

См.: Чапкевич Е. И. Пока из рук не выпало перо… Жизнь и деятель ность академика Евгения Викторовича Тарле. Орел, 1994. С. 68.

98 Интеллектуальные сообщества: теория и практика работы37. Дальнейшая судьба (в рамках Академического дела) и об лик С. Ф. Платонова и Е. В. Тарле, отношения которых в 1920-е гг.

приняли характер дружеских, выглядят как выражение двух проти воположных ипостасей их личностей38.

Н. И. Кареев выразил свое отношение к революции в воспоми наниях, создаваемых с перерывами в 1921–1928 гг.39. Недолгое и поверхностное участие в кадетском политическом движении не по зволили сформировать в системе его взглядов выраженной оппози ции к большевизму. Все его рассуждения о революции 1917 г. (он особо не подчеркивал различий Февральской и Октябрьской рево люций, но имел в виду, прежде всего вторую из них) являются ре зультатом его социологических размышлений в попытке уяснить соотношение в истории закономерного и случайного («неожиданно го»). Будучи уже в преклонном возрасте и более или менее благопо лучно пережив годы разрухи, Н. И. Кареев выбрал позицию, свойст венную «кабинетному» ученому, наблюдавшему за происходившими переменами жизни несколько со стороны. Как и многие современни ки, он связывал причины российской революции с тотальным кризи сом, развернувшимся в России в годы Первой мировой войны. Но в долговременной ретроспективе революция в его восприятии явилась «законосообразным» следствием «длительной западноевропейской революции». Отдаленные истоки революционных рефлексий в России Н. И. Кареев видел уже в декабризме. Очевидно, себя он относил к категории тех, кто, по его словам, с 1860–70-х гг. жил в ожидании ре волюции, хотя для него, как и многих современников, она явилась «великою неожиданностью», уподобленной им «неизвестной дотоле комете». Подчеркивая роль случайного в истории, он не исключал альтернативных вариантов ее сценария: не будь целого ряда отяг чающих обстоятельств (военные неудачи, характер окружения Нико лая II), революция, считал он, могла пойти другим путем — «в более или менее определенном эволюционном направлении». Не склонный проводить прямые параллели между революциями в России и во Франции, он допускал их сопоставление только с позиций аналогии.

См.: Каганович Б. С. Указ. соч. С. 28, 29 и последующие.

См. подробнее: Брачев В. С. Указ. соч. С. 252-280.

См.: Кареев Н. И. Прожитое и пережитое / Подготовка текста, вступи тельная статья, комментарии В. П. Золотарева. Л., 1990.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... Его ощущения от «пережитого» окрашены философским подходом:

по свидетельству внука историка — О. Г. Верейского, его дед принял революцию как факт истории, не выражая в категоричной форме ни протеста, ни восторга40. Сам Кареев отмечал некоторые благотворные последствия революции, полагая, что она «открывала перед универси тетом новые перспективы…»41.

Образ Ленина в мемуарах и переписке историков Особый сюжет писем, воспоминаний и дневниковых записей связан с отношением историков к главной фигуре революционных событий Октября 1917 г. — В. И. Ленину-Ульянову. Заметим при этом, если для петербургских историков характерно, либо полное отсутствие упоминаний имени Ленина (например, в письмах С. Ф.

Платонова, мемуарах Н. И. Кареева), либо однократные обращения к его фигуре (опубликованные письма А. Е. Преснякова, Е. В. Тар ле), то иная картина — в мемуаристике историков-москвичей. Уль янов-Ленин в текстах Ю. В. Готье и С. Б. Веселовского предстает в качестве квинтэссенции большевизма. Ю. В. Готье еще летом 1917 г. в свойственной ему экспрессивной манере характеризовал большевиков и их вождей, в том числе Ленина, как «смесь глупо сти, некультурного озорства, беспринципности, хулиганства…»42.

В 1918 г. Ленин в восприятии историка, выглядит как демагог и «царь» «банды дикарей», а Н. К. Крупская — «без 5 минут русская императрица»43. Ю. В. Готье не интересуют подробности его био графии, вождь не удостаивается в его системе ценностей какого либо научного анализа как феномен революции.

В семейной хронике С. Б. и В. С. Веселовских портрет Ленина занял особое место благодаря, главным образом, запискам сына ис торика — Всеволода (1900–1977), взгляды и настроения которого были близки отцовским. Его специальный мемуарный очерк, посвя щенный Ленину, был написан в связи со смертью вождя. Основным информатором для автора (как, и для ряда других историков) высту пал историк А. И. Яковлев, хорошо знавший семью Ульяновых. Пы См.: Золотарев В. П. Историк Николай Иванович Кареев и его воспоми нания «Прожитое и пережитое» // Кареев. Н. И. Прожитое и пережитое. С. 28.

См.: Там же. С. 271, 276, 289.

Готье Ю. В. Указ соч. С. 13.

Там же С. 120-121, 264.

100 Интеллектуальные сообщества: теория и практика таясь определить наиболее характерные черты облика Ленина, В. С. Веселовский за внешне скромным бытом вождя просматривал его «грубый аморализм», «беспечность и легкомыслие», «самоуве ренность до бесстыдства», «необычайную нетерпимость к инако мыслию: кто не с нами, тот против нас», враждебность к интелли генции, утилитарный подход к науке и искусству и пр. Содержание его публицистического наследия сын историка воспринимал как проявление «графомании и навязчивых идей» и расценивал как «продукт необузданной фантазии», хотя не лишенный «заниматель ности и оригинальности». По мысли автора черты его личности ха рактеризуют в нем диктатора. Его успех в среде «темного народа» объяснялся «потаканием» его «низменным стремлениям». В конеч ном итоге Ленин глазами современников, переживших весь ужас революционного насилия, предстает как политик-интриган, забыв ший о программе культурного преобразования страны и сосредото чивший свое внимание на борьбе за власть, а также как политик неудачник, основные идеи которого остались не реализованными44.

В записках петербуржцев сохранившиеся свидетельства о Лени не носят иной характер. А. Е. Пресняков, опираясь на рассказы А. И. Яковлева и, вероятно, беседы с московскими историками о «пе реживаемом моменте», в одном из писем к жене проявлял неподдель ный интерес к Ленину как явлению революции. Он пытался разо браться в некоторых подробностях его биографии с целью понять его движение к политическому поприщу вождя революции. У Преснякова нет образных и экспрессивных характеристик Ленина как персоны нон грата. Вместе с тем, и он, подчеркивая, что созидательное начало было чуждо Ленину-политику, отличительную черту этой историче ской фигуры связывает исключительно с разрушительной энергией45.

Упоминание имени Ленина со стороны Е. В. Тарле в опубли кованной части его переписки относится к гораздо более позднему периоду — 1937 году. Давно уже приняв условия советского режи ма, благополучно пережив последствия Академического дела, ис торик в переписке с А. В. Шестаковым предлагает снабдить энцик лопедические статьи (для словаря «Гранат») о трудах буржуазных французских историков выдержками из работ В. И. Ленина, под См.: Из старых тетрадей. С. 69-75.

Александр Евгеньевич Пресняков. Письма и дневники. С. 798.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... черкивая его «исключительную роль», для пролетариата «всего света»46. Естественно, что Тарле в данном случае соблюдал прави ла игры, проявляя политическую корректность и демонстрируя свою лояльность политическому режиму.

Отношение Н. И. Кареева к В. И. Ленину, явно не просматри вающееся в его мемуарах, уточняется его биографом — В. П. Золо таревым через обращение к письму-воспоминанию (1982 г.) внука историка47. Последний, подчеркивая «советскую ориентацию» сво его отца — художника Г. С. Верейского, свидетельствовал об атмо сфере уважения в семье Кареевых-Верейских к имени Ленина. По его мнению, Н. И. Кареев демонстрировал свою позицию к вождю революции «как ученый к ученому», что, вероятно, освобождало его от политических оценок этой личности.

Социальная и бытовая повседневность жизни историков Изменившиеся условия жизни сказались на бытовой повсе дневности академической среды, актуализировав для ее представи телей вопросы выживания и борьбы за существование, к решению которых многие оказались не готовы. По дневникам Веселовского 1919 г. при описании внешнего облика историков рисуются много численные картины нищеты и отчаяния: «Все ходят и держат себя, как приговоренные к медленной, но неминуемой смерти. Некото рые поддерживают еще с трудом свой туалет, но другие уже не скрывают своей нужды и полного упадка духа»48.

Россия представлялась столичным историкам выжженной «обширной пустыней», в которой остались только «два города — Москва и Петроград» — два «пупа русской земли», где еще тепли лась жизнь49. О жизни в провинции, в том числе научного сообще ства, у них имелись самые смутные представления. Но некоторые историки Москвы и Петрограда годы смуты пережили вдали от столиц. Например, Б. Д. Греков и Г. В. Вернадский оказались в си лу разных обстоятельств в Пермском филиале Петроградского уни верситета, где вели преподавательскую работу.

Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. М., 1981. С. 235.

Золотарев В. П. Указ. соч. С. 28.

С. Б. Веселовский. Указ. соч. С. 87.

Письмо Ю. В. Готье к И.Ф. Рыбакову. 28 июня 1922 г. / НИОР РГБ.

Ф. 714. К. 3. Ед. хр. 4. Лл. 1, 1об.

102 Интеллектуальные сообщества: теория и практика Воспоминания Г. В. Вернадского рисуют уральский админист ративный центр как город довольно высокой культуры, что у сто личных жителей вызвало даже некоторое удивление. Вернадский здесь нашел научно-интеллектуальную среду, некоторые представи тели которой были выходцами из Петербурга. Атмосфера провинци ального города вполне содействовала его погружению в исследова тельскую работу, а жена получила возможность заниматься вокалом.

Симптоматично, что «русская смута» пришла в провинцию с опозданием. 1917 год прошел там довольно спокойно и бескон фликтно. Чета Вернадских оказалась в благоприятной ситуации психологической передышки и даже ощутила оживление религиоз ных чувств. До захвата в Перми власти большевиками, Вернадский констатировал в ней «изобилие продуктов»50. Б. Д. Греков также писал: «Что тут действительно хорошо — это еда. Недорого и мно го (т. е. сравнительно недорого: за 1 р. 20 к. обед из 4-х блюд, зато фунт мяса 2 рубля, четверть молока 1 р. 50 к.)… Мучительно встает вопрос о дальнейшей жизни: оставаться ли здесь или возвращаться в Петроград: там, правда, очень тяжело…»51. Ситуация изменилась с приходом большевиков: «Жизнь сразу резко переменилась. Про дукты начали исчезать с рынка. Чека начали развивать свою дея тельность»52. Последнее обстоятельство стало основной причиной предупрежденных о возможном аресте Вернадских сначала укры ваться от глаз чекистов в глухой деревне, а потом, в июле 1918 г.

(как они считали — на время) спешно уехать в Москву53. Гораздо более напряженная политическая атмосфера столицы и болезнь отца вызвали необходимость их поездки в Киев, что впоследствии определило движение в Крым, а потом — за границу. Схожий сце нарий отъезда из Перми просматривается в жизненной коллизии Б. Д. Грекова, покинувшего город «в одночасье, ночью, без вещей, в чужом тулупе»54, видимо, сразу после первых признаков активи См.: Вернадский Г. В. Из воспоминаний // Вопросы истории. № (1995). С. 143, 144.

Цит.: Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков // Портреты историков:

Время и судьбы. В 2-х т. Том 1. Отечественная история. Москва – Иерусалим, 2000. С. 215-216.

Вернадский Г. В. Из воспоминаний. С. 143.

Там же. С. 145-146.

Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков // Историческая наука России в ХХ веке. М., 1997. С. 335.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... зации местной ЧК. Через некоторое время оба историка нашли при станище в Симферополе — в Таврическом университете55.

Другие представители исторического сообщества осознанно выезжали из столиц в провинцию, где надеялись пережить голод ные и неспокойные времена. Такое решение приняли представите ли московского исторического сообщества — А. И. Яковлев, уе хавший на свою родину в Симбирск и Д. Н. Егоров, отправившийся в Екатеринбург. Однако бегство в провинцию не дало им бытового и снабженческого облегчения. Их возвращение в Москву в 1921 году описал в своем дневнике Ю. В. Готье: «На этих днях приехали А. И. Яковлев из Симбирска и Д. Н. Егоров из Екатерин бурга. Суммируя их рассказы, можно видеть, что провинция сера до невероятия, что господство принадлежит самым темным и ди ким элементам, что то, что осталось из культурного населения, или прячется, или нравственно подавлено. В Екатеринбурге настолько, видимо, тяжело, что Егоров предупреждает — не ехать туда, тогда, как ранее был усиленным пропагандистом поездки»56.

Подобные поездки, кроме их прямого назначения, являлись культурным фоном революции, стимулирующим рефлексии исто риков, они становились источником новостей, слухов и собствен ных наблюдений, привозимых в столицу. Зачастую, именно они, являясь единственным способом получения информации о ситуа ции в провинции и наоборот, активно обсуждались и находили от ражение в мемуарном наследии многих историков. Ведь относи тельно ситуации в стране и мире в целом историки находились в состоянии информационного голода. «Не знаешь, что происходит на Западе, на юге, на севере, в Сибири, даже в пределах советской республики…»57, — сетовал Веселовский.

По воспоминаниям Ю. В. Готье, именно Д. Н. Егоров, вер нувшись из Екатеринбурга, поведал среде историков подробности о гибели царской семьи, которые были официально подтверждены только через десятилетия. «Все были расстреляны или, точнее, за См., например: Валк С. Н. Б. Д. Греков как деятель археографии // Ис следования по истории и историографии феодализма. К 100-летию со дня ро ждения академика Б. Д. Грекова. М., 1982. С. 18.

Готье Ю. В. Указ. соч. C. 456.

Из старых тетрадей. М., 2004. С 37.

104 Интеллектуальные сообщества: теория и практика стрелены по приговору какого-то трибунала;

но убиты без издева тельств. Тела увезены и сожжены. Вместе с ними убиты слуги, доктор Боткин и Татищев. Самой энергичной из семьи была Татья на Николаевна, делавшая активные попытки освободиться и осво бодить семью», — фиксировал новость Ю. В. Готье. Его собствен ная оценка этих событий отражает негативное отношение историка, как к революционному террору, так и к облику послед ней царской четы: «Что за прекрасная страница великой бескров ной! Как ужасно вместе с тем преступление Николая II и Алексан дры Федоровны — истинных убийц всей своей семьи, которую они нравственно искалечили и потом погубили»58.

Происходили и казусные моменты, вызванные искажениями в передаче информации. Известно, что на заседании Таврической ученой архивной комиссии 1 ноября 1919 г. была прочитана серия некрологов, посвященных памяти якобы умершего С. Ф. Платоно ва. Историк не без иронии писал Н. И. Привалову: «Умирать я не думал, даже не хворал, но сам имею три своих некролога»59. При мечательно, что члены комиссии безоговорочно поверили слухам и даже не пытались искать подтверждения сомнительно полученной информации. Учитывая то количество «потерь», которые «понесла наша наука» и о которых «страшно и подумать»60, новость о кон чине С. Ф. Платонова была воспринята как еще один факт в череде привычных подобного рода известий.

В сознании историков заботы, связанные с физическим выжи ванием, перемешивались с размышлениями по поводу дальнейшей профессиональной деятельности. В одном из писем М. М. Богослов ский дает советы о месте дальнейшей научной работы коллеге по историческому цеху И. Ф. Рыбакову. И. Ф. Рыбаков рассматривал три варианта: Харьков, где располагался «старый, имеющий тради ции университет», Нежин, где давалась «возможность продолжи тельных командировок в Москву» для работы в архивах, и провин циальная Полтава, которая рассматривалась на равных с более Там же.

См.: Академик С. Ф. Платонов. Переписка с историками. С. 241-242, 359.

Там же. С. 359.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... привлекательными в научном плане центрами из-за того, что могла обеспечить «на голодное время в продовольственном смысле»61.

В повседневность научной жизни ученых, кроме творческих усилий, которые были характерны для большинства историков ста рой школы, вошли заботы об арестованных и безвременно ушедших коллегах. С. Ф. Платонов, в течение всех 1920-х годов, за большой чередой дел и жизненных невзгод, хлопотал о судьбах людей близ кого ему круга, пытаясь облегчить участь арестованных (Н. В. Из майлова, А. И. Заозерского), либо содействовать их карьере (напри мер, А. И. Андреева). Как оказалось, многие его усилия оказались напрасными. Сам он за несколько месяцев до ареста, ощутив состоя ние «душевного отчаяния», признавался Д. Н. Егорову о желании отойти от дел и «устроить жизнь по-стариковски»62. В 1929 г. он в память о своих друзьях успел написать два некролога — А. Е. Пре снякову и М. М. Богословскому. Характерно, что в день ареста ( января 1930 г.) он еще обращался к президенту АН В. Л. Комарову в попытках выяснить судьбу написанного им некролога М. М. Бого словскому, так и не опубликованного63.

В профессиональной сфере жизни, довольно четко прослежи вается поведенческая мотивация сохранения дореволюционных традиций и ритуалов официального научного и неформального общения. Общее неверие в будущее и даже страх перед ним объе динили ученую среду, старавшуюся всеми силами сохранить тра диции «старой» науки. Очевидное деление в сознании ученых на учного сообщества на «своих» и «чужих» привело к активизации их рефлексии по поводу своего места в нем, усилились попытки укрепить ценности профессорской субкультуры. Дневники и пись ма историков зафиксировали их встречи, гораздо более частые, чем в дореволюционную пору, интенсивное общение, темами которого были не только политические реалии, но и судьбы научного мира, а, кроме того, попытки возродить и продолжить традиции, отра жающие этос «старой» науки. Диспут В. И. Пичеты, обеды в кругу историков, университетские советы, встречи со старыми профессо рами, заседания Общества истории и древностей Российских, соз НИОР РГБ. Ф. 714. К. 3. Ед. хр. 3. Лл. 3об – 4об.

Там же. С. 275.

Академик С. Ф. Платонов. С. 277-278, 375.

106 Интеллектуальные сообщества: теория и практика дание обществ и кружков молодых историков, Татьянин день — вот главные ориентиры в жизни научного сообщества, сопрягавше го себя с прежней научной традицией. Сознательное окружение себя антуражем прошлой жизни стало для них способом адаптации и выживания в новых условиях. Постоянная оглядка назад может быть трактовалась как поиск определенной жизненной константы, опора на которую позволяла историкам «старой школы» не поте рять ценностные установки, приобретенные еще на формирующем этапе их творчества, и помогала удержаться на плаву в столь стре мительно меняющейся действительности.

Научное настоящее и будущее:

негативные оценки и призрачные надежды Ясно, что для историков, посвятивших жизнь реконструкции русского прошлого, выводы и наблюдения по поводу русской ре волюции могли стать приговором не только истории, но и истори ческой науке. Не случайно у Ю. В. Готье вырвалось: «Вынута душа и сердце, разбиты все идеалы. Будущего России нет…»64. Для не которых историков годы «смуты» отмечены профессиональным анабиозом, минимизацией или полным отсутствием творческой деятельности. «Я совершенно не могу работать научно, — писал в своем дневнике С. Б. Веселовский, — Время проходит изо дня в день бессмысленно и бесплодно. Все мысли и силы сосредоточены на том, чтобы быть сытым, не заболеть и поддержать свою се мью»65. Ему вторил в дневнике Ю. В. Готье: «Воздержание от дела остается главным занятием русского человека»66. Подобные на строения встречаем и в его переписке, где ученый сетует, что жизнь превратилась в борьбу «из-за куска хлеба, а ученая деятель ность сведена до минимума. Это теперь роскошь, за которую все же цепляешься всеми силами. Вместо университетского препода вания — общий стихийный кабак»67.

Готье Ю. В. Указ соч. С. 13.

С. Б. Веселовский. Дневники 1915–1923, 1944 годов // Вопросы исто рии. № 8 (2000). С. 96.

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 33.

Письма Ю. В. Готье к И. Ф. Рыбакову. 1922 г. / НИОР РГБ. Ф. 714. К.

3. Ед. хр. 4. Лл. 3, 3об.

Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришина. Историк на перепутье... Именно в этот период большинство историков «старой шко лы» оказались перед мучительным выбором своего дальнейшего пути. Для большинства из них жизненная альтернатива подразуме вала выбор стратегий поведения: эмиграция, жизнь в Советской России вне научной деятельности, возвращение к науке на основе примирения с новой реальностью. Квинтэссенция тягостных раз мышлений по этому поводу нашла свое отражение в цитированных нами дневниковых записях С. Б. Веселовского68.

В ситуации крайнего пессимизма историки, тем не менее, дела ли попытки продолжать научную работу и проявлять деловую ак тивность. Для Ю. В. Готье научные занятия стали своего рода «нар котическим» средством, позволившим пережить самые тяжелые — первые годы революции. Ему удалось выполнить существенную часть своего научного проекта, разработанного в драматических ус ловиях личной жизни и общего хаоса 1919 года. В этом выразилась стратегия выживания ученого, сумевшего постепенно пережить бы товые тяготы, нравственные и физические испытания, психологиче ский кризис69, но, вероятно, сохранившего до конца жизни внутрен нее отторжение советского строя70. Подобный способ выживания характерен и для других историков. М. М. Богословский признавал ся в письме А. С. Лаппо-Данилевскому (3 мая 1918 г.), вероятно со глашаясь с ним: «Только в научной работе я нахожу душевное рав новесие, и большое счастье, что у нас такая работа есть… »71.

См. примеч. 13, 14.

См.: Алеврас Н. Н. Ю.В. Готье в 1917–1922 гг.: «научная» стратегия выживания ученого-историка в вихре «русской смуты». С. 57-59.

Не думаем, что Ю. В. Готье можно рассматривать как «перебежчика» в лагерь марксистов, как это делает М. А. Робинсон. (См.: Робинсон М. А.

Указ. соч. С. 304). Вероятно, приведенные автором факты (характеристика Ю. В. Готье В. И. Ламанского как идеолога самодержавия и представителя реакционных течений) — типичный случай вынужденного приспособления ученого, пережившего судебный процесс и ссылку. Его дневниковые откро вения дают основания усомниться в искренности его «марксистских» на строений, хотя характер упомянутой автором статьи Готье «Славяноведение в СССР», возможно, позволяет говорить о нравственном надломе людей, про шедших сквозь горнило выпавших на их долю подобных испытаний.

Богословский М. М. Историография, Мемуаристика, Эпистолярия. М., 1987. С. 141.

108 Интеллектуальные сообщества: теория и практика Имеющийся комплекс опубликованной переписки С. Ф. Пла тонова свидетельствует, что и его основная энергия в период, по следовавший за 1917 годом, была направлена на сохранение науч ных традиций в России и спасение архивных фондов. Возобновив профессиональную деятельность в 1918 г., он с горестью писал, что сберечь от грабежа национальное богатство архивов и др. коллек ций и «сохраниться самим» даже при условии работы на советской службе — «малая надежда». В то же время не без оптимизма и гор дости историк резюмировал: «Зато, если что-либо охраним и уст роим, можем снискать удивление потомков»72.

Московские историки, колоритный портрет которых оставил Ю. В. Готье в своих записках, в революционный период предстают компактной группой ученых, стремившихся всеми силами сохра нить традиции своей научной школы. Рефреном через весь дневник проходит имя В. О. Ключевского, ставшего в условиях разрушения старых традиций мемориальной основой прежней научной культу ры: «Вечером слушал пробную лекцию А. А. Новосельского… ду маю, что этот будет хорошим продолжателем школы Ключевско го». В своем дневнике Готье в качестве важных моментов повседневности фиксирует завершение работы над своей лекцией о Ключевском, упоминает чтения в узком кругу коллег воспомина ний Богословского об историке, в связи 10-летним юбилеем со дня кончины учителя, неоднократно вспоминает предсказания истори ка относительно будущего России73.

Из этих совместных обсуждений относительно судьбы исто рической науки у учеников Ключевского сложилось четкое пред ставление о значимости его наследия. Примечательно: в 1922 г.

М. М. Богословский в письме (от 10 октября) консультировал М. В.

Нечкину по поводу перспектив разработки темы о творчестве исто рика74, осуществляя, не думая об этом конечно, великую роль транслятора историографической культуры. В этом малом для того времени факте запечатлен противоречивый, но весьма значимый в российской научной культуре процесс преемственности историче ских знаний. В нем выражалась надежда на сохранение лучших научных традиций старой школы русских историков.

Академик С. Ф. Платонов. С. 237.

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 144-145, 266, 402,464 и др.

Богословский М. М. Указ. соч. С. 142.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.