WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

М. Ф. НИКОЛАЕВА ДИНАМИКА ОБРАЗА ВРАГА В СОВЕТСКОМ ПЛАКАТЕ (1917-1941) И МОДЕЛИ ИДЕНТИФИКАЦИИ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА В статье представлен подход к проблеме идентификации советского

человека в куль туре 1920-1930-х гг. через анализ культурных стереотипов, связанных с созданием плакатных образов врага, таких как «капиталист» и «интеллигент». Наряду с выявле нием признаков, по которым происходило противопоставление советского «мы» враждебному «они», целью статьи является рассмотрение символического простран ства советской культуры, определяемого визуальным соотношением образа врага и образа героя в рамках плакатного произведения. Анализируется вклад плакатного искусства в конструирование когнитивного пространства советского человека.

Ключевые слова: советский человек, плакат, идентификация, стереотип, когни тивное пространство, образ врага.

Несмотря на обилие исторических, политологических, социологи ческих работ, необходимость дальнейшего исследования советской культуры обусловлена осознанием значения этого сложного феномена мирового культурного процесса ХХ в. Крепнущее представление об ус тойчивости культурных форм в сравнении с социально-политическими институтами делает очевидным масштабное и неоднозначное влияние «советскости» на формирование постсоветской идентичности. Советская культура является значимой предпосылкой современной культуры, так же как сама она, несмотря на пафос отрицания, была во многих аспектах наследницей культуры дореволюционной России.

Современный интерес к личностной и групповой идентификации связан с процессом глобализации. Вместе с тем, возникновение пробле мы относится к более раннему времени и обусловлено модернизацией:

«стремление индивида идентифицировать себя с тем или иным сообще ством, возникает при разрушении традиционного уклада, где потреб ность самоопределения в системе социальных взаимосвязей не актуали зирована»1. В современном научном обиходе «идентичность» существу ет как социологический и психологический термин, а также как принци пиально междисциплинарная категория. В рамках данной работы мы имеем дело с социокультурным понятием и, следовательно, признавая связь психологического и социокультурного уровня, методологически Ядов. 1994. С. 269.

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате выделяем второй в качестве объекта изучения. Кроме того, немаловаж но, что непосредственным предметом анализа становятся модели иден тификации на материале искусства, а значит, среди основных теоретиче ских подходов к анализу социальной идентификации личности (психо аналитический, ситуативный, когнитивистский), продуктивным для ис следования может быть признан когнитивистский подход. Не менее важной теоретической основой для изучения плакатных образов с точки зрения их роли в познании и конструировании социальной реальности является теория стереотипов2. Произведения искусства транслируют стереотипы, а именно через категоризацию происходит моделирование собственного образа и образа Другого. К базовым свойствам социальных стереотипов относятся: согласованность (стереотипные представления разделяются большим количеством людей);

схематичность, упрощен ность;

эмоционально-оценочная нагрузка;

устойчивость, ригидность.

В культурно-историческом исследовании изучение стереотипа может пролить свет скорее на носителя стереотипного образа, чем на его объект;

рассмотрение гетеростереотипа неотделимо от анализа авто стереотипа членов данной группы. Несмотря на то, что межличностный, межгрупповой, межкультурный диалог предполагает оперирование ка тегориями «я» и «ты», «мы» и «вы», Б. Ф. Поршнев показал, что катего рия «они» – первична, и предшествует даже категории «мы»3.

Роль плакатного образа в создании и трансляции социокультурных стереотипов трудно переоценить. В пространстве советской культуры заметна тенденция к устранению невраждебного (позитивного или хотя бы нейтрального) образа Другого. Самоопределение советского челове ка отталкивалось от образа врага. Плакатный образ визуализирует врага, конкретизируя его. Враг получает лицо и имя, а называние врага уже отчасти снимает страх перед ним, помогает с ним справиться. Можно таким образом утверждать, что политический образ врага создается в массовом сознании именно посредством распространения его изобра жений. Э. Гомбрих в статье «Арсенал карикатуриста» утверждал, что карикатурист «мифологизирует» политический мир посредством того, что «физиономизирует» его4, то есть с помощью персонификации.

Социальная идентификация множественна и имеет несколько уровней. Обычно, рассуждая об аспектах идентичности, начинают с этнической и национальной идентификации, представляющей базовый Lippman. 1949;

Tajfel. 1981.

Поршнев. 1979. С. 82.

Gombrich. 1978.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” уровень развития индивидуального и коллективного самосознания. Од нако, говоря о символическом пространстве советского плакатного ис кусства, можно заметить, что традиционные этнические, национальные, расовые стереотипы здесь используются сравнительно редко. Более значимыми критериями противопоставления, прослеживаемыми на плакатном материале, являются классовый, территориальный, темпо ральный, собственно антропологический5 критерии. Поэтому уместно рассматривать советское плакатное искусство, во-первых, с точки зре ния его вклада в конструирование «когнитивной карты» советского пространства в сознании его обитателей, а во-вторых, с точки зрения создания набора признаков, отличающих советского человека как «мы» от плакатных образов врага, определяемых как «они». Надо отметить также, что в данном случае для нас неважно, насколько вымышленным является критерий противопоставления или тот или иной признак, при меняющийся для характеристики враждебного образа (например, кри терий классовости6), поскольку мы в любом случае говорим лишь о мо дели идентификации, идеологическом и когнитивном конструкте.

Конституирующим для любого пространства является представле ние о его границах, о центре и периферии. Размышляя о соотношении между изображением «мы» и «они» в рамках изобразительного поля плаката нельзя не отметить постепенное изменение роли центра и пе риферии, а также изменение статуса границы. В ранних советских пла катах (как символических, так и карикатурных) враг часто помещается в центр плакатной композиции. Положительный персонаж либо отсутст вует вовсе (как на многих плакатах В. Дени), либо показан в уменьшен ном масштабе по сравнению с вражеским образом. Примерами могут служить известный плакат А. Апсита «Интернационал» (1918/19) и не менее известный «Смерть мировому империализму» Д. Моора (1919). В двухфигурных композициях, изображающих прямое противостояние, оба противника зачастую показаны равноправными, как на плакате Де ни «Или смерть капиталу, или смерть под пятой капитала», где в двух одинаковых по формату частях изобразительного поля представлены иллюстрации обеих частей лозунга, абсолютно равноправные в компо зиционном смысле7, а иногда (как, например, на плакате В. Лебедева Для создания образа врага в политическом плакате часто использовались зооморфные или фантастические персонажи.

Фитцпатрик. 2001.

Противоположный пример (расстановка смысловых акцентов с помощью композиционного приема) представляет сравнение эскиза и окончательного вариан та плаката Д. Моора «Казак, ты с кем: с нами или с ними?» (1920).

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате «Мародер» (1920)), фигура отрицательного персонажа занимает центр изобразительного поля, а положительный персонаж, пытающийся ока зывать ему сопротивление, оттеснен на периферию и выглядит беспо мощным. В большинстве ранних советских плакатов присутствует сво бодное отношение к композиционному центру плаката, что часто делает сообщение неоднозначным и ставит его в зависимость от зрительских интерпретаций. Для плакатов 1930-х гг., напротив, устоявшейся тради цией является масштабный и композиционный символизм: вражеский образ, как правило, представлен фигурой меньшего размера и вынесен на периферию, часто за рамки основного изображения, где он выступает скорее в роли наблюдателя, чем участника действия. Характерные при меры – плакаты «Жить стало лучше, жить стало веселее» (1937), «Кого мы били» (1939). В тех случаях, когда образ враждебного представлен не отдельной фигурой, а изображением пространства западного города, это пространство, сдвинутое к краю изобразительного поля (центр ко торого в этом случае занимает изображение советской стройки или но вого советского быта), характеризуется в изобразительном плане тесно той, а часто еще и плохой освещенностью («Пролетарий Запада, на леса социалистического строительства в СССР!» и другие).

Советское символическое пространство может быть охарактеризо вано не только через проблему центр – периферия, но едва ли не более выпукло — через проблему границы. Знакомство с плакатным дискур сом середины 1920-х гг. позволяет выдвинуть на передний план не столько классовый критерий (скорее номинальный, если не фиктивный в условиях ранней советской действительности), сколько критерий вре менной. Он основывался на представлении о том, что революция – это конец одного времени и начало другого или вообще кризис привычного представления об историческом времени. Для взглядов большевистских теоретиков 1920-х гг. характерно понимание пафоса революции как то тального разрушения. Революция была «хирургической операцией», отсекающей старое от нового, которому еще только предстояло быть созданным. Плакат В. Дени «Последний час» (1920) использует образ часов, единственная стрелка которых – длинный острый нож, постепен но приближающийся к шее обреченного «капиталиста»;

полный ужаса взгляд жертвы устремлен на неумолимо движущееся оружие8.

Этот изобразительный сюжет впервые был введен в 1906 г. в картине моло дого художника И. Мушкетова «Часы». На картине была изображена голова рабоче го на фоне циферблата, а к ней приближалась часовая стрелка в виде острого меча.

См.: Бутник-Сиверский. 1960. С. 14. До того, как этот образ был использован в пла кате Дени, он был многократно воспроизведен как в плакатах, так и в советской “Свой” – “Чужой” – “Другой” В послереволюционной риторике 1920-х гг. господствует призыв не к изменению культуры, быта, человека и т.п., а к замене старой куль туры, старого человека новыми конструктами. То, что этого «нового» человека, равно как и нового быта, в 1920-е гг. еще не существовало, не подрывало оптимистической веры в неизбежное появление новых мо делей жизни. Плакаты периода Гражданской войны уверенно изобра жают новый мир, противопоставляя его старому, подлежащему исчез новению. Приведем в качестве примера плакат Д. Моора «Прежде: один с сошкой – семеро с ложкой;

теперь: кто не работает – тот не ест». Пла кат состоит из двух зеркально симметричных рисунков, разделенных горизонтальной границей. Нижний рисунок, представляющий справед ливое «теперь», содержит изображение обедающего крестьянина, из-за плеча которого виднеется морда его жующей лошади. Реальное поло жение крестьянства в 1920 г. в разоренной и голодной стране не могло служить опровержением описываемой плакатом реальности. Революция остановила бег времени, и настоящее стало равно будущему. Каждый из рисунков-частей плаката заключен в отдельную рамку, что подчеркива ет непроницаемость границы между прошлым и настоящим-будущим («теперь» надо читать как «отныне и впредь»). Среди прочих плакатов Гражданской войны, построенных на противопоставлении «прежде – теперь», можно упомянуть плакат Л. Саянского «Прежде одни дворян чики в гимназиях учились – а ныне повсюду советские школы откры лись!» (1920), а также произведение неизвестного автора «Бывало муж жену за волосы таскает – а ныне ей вслух газету читает» (1920).

Совершенно уничижительным был в 1920-е гг. эпитет «бывший» («бывшие хозяева», «бывшие господствующие классы»). На первый план выдвинулся вопрос о происхождении и занятиях до революции.

Заслуги перед новым режимом и деятельность в послереволюционный период значили теперь меньше, чем компрометирующие обстоятельства прошлого, немедленно отправлявшие в категорию «бывших людей»9.

Утвердившаяся со времен Гражданской войны категория врагов, обозна чаемая как «помещики и капиталисты» и воплощаемая в стереотипном карикатурном образе, перекочевывает из плаката в плакат. Иконография печати, хотя разумеется, в перевернутом виде, как приближение «последнего часа капиталистов».

Злоупотребление классовой терминологией уже не могло замаскировать фактических причин дискриминации, поскольку, как известно, классовая принад лежность не была зафиксирована в официальных документах, удостоверяющих личность, и могла выводиться только из дореволюционного рода деятельности че ловека, а также свидетельских показаний и личных заявлений.

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате «классового» врага в большинстве советских плакатов 1920-х гг. почти не претерпевает изменений;

продолжают эксплуатироваться изобрази тельные штампы, берущие начало в традиции журнальной карикатуры 1905-07 гг. Факт этот достоин внимания, поскольку политический плакат – тот жанр, где актуальность художественного языка особенно важны, что неоднократно подчеркивалось критиками и рецензентами советских плакатов. Тем не менее, ни один из них не считает нужным отметить, что категории, которыми оперируют плакатисты, создавая образ врага, без надежно устарели. Скорее такая трактовка противника кажется вполне естественной как создателям, так и зрителям политических плакатов 1920-х гг.;

ведь и сам этот враг – «бывший», он принадлежит другой эпохе, другой системе координат. Например, в плакате В. Дени «Враги пятилетки» (1929) мы встречаемся с такими персонажами, как «поме щик», «меньшевичок», «вояка белый». И если двое последних даны нам в ряду зарубежных врагов, таких как «капиталист»10 и «продажный жур налист», что является очевидным намеком на эмиграцию бывших бело гвардейцев и политических оппозиционеров, то «помещик» остается символическим внутренним врагом пятилетки, хотя говорить о наличии крупных землевладельцев в советской действительности периода пере хода к плановому хозяйству представляется абсурдным.

Итак, образ врага в ранних советских плакатах трактуется через проблему темпоральной, а не территориальной границы. Что касается границ пространственных, они должны быть уничтожены (лозунг одно го из плакатов, изданных на немецком языке в Саратове так и звучит:

«Мы уничтожаем границы между странами»11). Интересный пример визуального текста, где отношение к границе выражено косвенно, через композицию, представляет антирелигиозный плакат К. Мельникова «По копеечке с крестьянства собралось церквей убранство / серебро и золо то / Что ж вы встали черным станом? Все должны отдать крестьянам / умирающим от голода». Центр плакатной композиции занимает цер ковный «черный стан» в виде окруженного сплошным забором замка, за пределами которого мы видим истощенные фигурки крестьян. Значение символической границы, разделяющей «богатства церкви» и «умираю Наделив «капиталиста» характерными атрибутами: моноклем и цилиндром, художник счел необходимым подчеркнуть его американское происхождение еще и цветом кожи: «капиталист», как ни странно, чернокожий.

“Wir vernichten die Grenzen zwischen den Laendern”. Другой пример – плакат с лозунгом «Кооперация не знает границ», изображающий паровоз. Паровоз как символ движения и преодоления пространства – распространенный символ ранних революционных плакатов. Противоположный ему символ в этом контексте – изо бражение пограничного столба, т.е. того, что сдерживает движение.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” щих крестьян», имеет однозначно негативный характер. Эта граница, как и прочие, должна быть разрушена12.

Напротив, нет нужды доказывать, насколько важной стала идея границы для культуры 1930-х гг. Плакаты этого периода часто визуали зируют линию границы и пограничный столб как символы, обеспечи вающие суверенность «своего» пространства. Неприкосновенность гра ницы сама по себе становится триумфом победы над врагом. Лозунги плакатов середины – конца 1930-х гг. на все лады воспевают государст венную границу и воина, охраняющего ее: «Красная армия – зоркий часовой советских границ» (В. Дени, 1934), «Те, которые попытаются напасть на нашу страну, получат сокрушительный отпор» (Н. Эллис, 1935)13, «Любой агрессор разобьет свой медный лоб о советский погра ничный столб» (В. Дени, 1939) и т.п.

Наконец, положение человека в пространстве также может быть истолковано символически. Герои революционного плаката часто пока заны в движении (иногда – отрывающимися от земли14), в позе, симво лизирующей активное действие, в то время как положительный персо наж политического плаката 1930-х гг. нередко изображен застывшим в уверенной позе, твердо, обеими ногами, стоящим на земле, демонстри рующим силу, но не предпринимающим активных действий в отноше нии врага. Вражеские фигуры, напротив, часто показаны висящими15, или летящими кувырком;

они лишены твердой опоры, неустойчивы.

Суммируем наиболее типичные (шаблонные) способы представле ния соотношения между положительным и отрицательным образом в рамках отдельного плакатного произведения в виде нескольких схем:

1) Один положительный герой, данный обычно в увеличенном раз мере, сражается с большим числом мелких врагов;

герой и враг компо зиционно противопоставлены друг другу. Сравнительно редкий вари ант: противостояние одного героя и одного врага. Подобные плакаты Аналогичным образом, как разрывание границы, может быть истолковано символическое рассечение границы круга на плакате Л. Лисицкого «Клином крас ным бей белых». Все эти примеры удивительно легко укладываются в характери стику, данную В. Паперным «культуре 1», как культуре горизонтального движения и «растекания» в противоположность тенденции к иерархии и «затвердеванию», характеризующей сталинскую культуру. См.: Паперный. 2007.

Лозунг плаката – изречение Сталина. Описание плаката в Летописи Изоизда ний имеет такую формулировку: «Фашистское свиное рыло с ножом в руке крадется к границам СССР». Само наличие границы уже дает врагу «сокрушительный отпор».

С. Иванов. Первое мая. Да здравствует праздник трудящихся всех стран!

(1920).

А. Каневский. Сильная и мощная диктатура пролетариата (1933).

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате (один из них произвел большое впечатление и вызвал эмоциональную интерпретацию С. Плаггеборга16) более характерны для военного вре мени, времени открытой конфронтации с противником. Вне военного контекста излишняя индивидуализация рядового противника17 скорее вредит действенности плакатного образа, мешая ему вписаться в общий идеологический дискурс враждебного.

2) Изображение врагов занимает небольшую часть поля (в углу или внизу), будучи отделено от основной части рисунка сплошной линией.

Этот тип изображений берет начало в дуалистических плакатных текстах типа «прежде – теперь» или «у нас – у них». Пространственное соотно шение между двумя частями плаката со временем становится все более неравномерным, враг оттесняется на периферию, его присутствие про должает ощущаться, но уже не в плакате, а скорее за его пределами. Вра ги, изображаемые на периферии, начинают играть роль зрителей со зна ком минус, вступая в диалог с основным плакатным изображением. Зри тель плакатов, воспевающих мощь советского государства или справед ливость сталинской конституции, не должен забывать о тех, чья эмоция по поводу плакатного сообщения противоположна его собственной.

3) Враг не является частью изображения, его присутствие компо зиционно не акцентировано. К обнаружению врага зритель приходит в результате расшифровывания риторической фигуры (например, визуа лизированной метафоры) или восстановления контекста. Ключ к пони манию плаката лежит вне самого плакатного текста.

Обнаружить прямых предшественников советского плакатного об раза буржуя не составляет труда. Тип капиталиста как толстого человека в цилиндре и с сигарой находим уже в графике эпохи Великой Француз ской революции18. В период между Февральской и Октябрьской рево люциями, вследствие распространившейся «моды на социализм», растут тенденции политизации любой дискуссии, где в качестве аргумента ис пользовалось обвинение в «буржуазности»19. В этот период распростра няются стереотипы, на основе которых, спустя короткое время, сформи ровался иконографический тип «буржуй» в советском плакате.

Плаггенборг. 2000. C. 185-189.

Речь не идет об изображении знаковых фигур вроде Троцкого, Чемберлена или папы римского.

Hobsbawm. 1978.

«…введено новое бранное слово: – Буржуа… Кажется, по своему ругатель ному значению это слово занимает как бы среднее место между ‘подлец’ и ‘скоти на’, а широкое употребление его объясняется, по-видимому, его полемическими удобствами». Русское слово. 1917. 22 марта;

цит. по: Колоницкий. 1994. C. 196.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” Распространенный стереотипный образ «паука»-капиталиста и уг нетаемых им «мух»-рабочих, который широко использовался в больше вистском плакате периода гражданской войны20, также не являлся изо бретением большевиков. Эта образность заимствовалась в 1917 г. про пагандистами разной партийной принадлежности из брошюры Виль гельма Либкнехта «Паук и мухи»21: «Пауки – это господа, сребролюб цы, эксплуататоры, дворяне, богачи, попы, сводники, дармоеды всех родов! …Муха – это несчастный рабочий, который должен подчиняться всем законам, какие только вздумает создать капиталист – должен под чиняться, ибо у бедняка нет и куска хлеба»22.

В период становления советского плаката в годы гражданской войны оформляются в один букет основные черты образа буржуя: его корпулентность, такие атрибуты как цилиндр, галстук-бабочка, мешок с деньгами. Одним из основоположников типа буржуя в советском плака те стал В. Дени. Однако тип буржуя у Дени, особенно в ранних плака тах, не связан напрямую с деньгами, богатством (эта ассоциация в более позднем советском плакате должна была на популярном уровне симво лизировать классовый характер борьбы). К примеру, в плакате «Учре дительное собрание» (1919) большим денежным мешком наделена фи гура французского жандарма (с разъяснительной надписью: «Фран ция»), а фигура с надписью «буржуй», никакими отличительными чер тами, кроме франтоватого костюма и цилиндра, не обладает. С другой стороны, именно Дени в плакате «Капитал» того же года связал образ толстого человека в цилиндре и с цепочкой на животе с россыпями зо лотых монет23, фабричными зданиями на заднем плане и паучьей сетью.

А. Плюм24 прослеживает аналогию между этим плакатом советского художника и образом «финансиста» в политической графике национал социализма, где образ «капиталист» сливается с образом «еврей»: уже в раннем плакате 1924 г. мы встречаем образ капиталиста-толстяка, кото В. Дени. Паук и мухи (1919);

В. Дени. Капитал (1919).

Авторство этой брошюры позднее приписывалось Карлу Либкнехту. Книга «…выдержала более 20 изданий, ее выпускали и большевистские, и эсеровские, и меньшевистские издательства…» (Колоницкий. 1994. C. 189). Исследователь называ ет брошюру В. Либкнехта «бестселлером», приводя примеры высказываний солдат и рабочих, на которых этот текст произвел большое впечатление.

Там же. С. 189-190.

Отдельный атрибут образа (цилиндр, например) может метонимически за мещать целое: так, фигура капиталиста в советском плакате начала 1930-х гг. кари катурно редуцируется до изображения плотно набитого мешка (Б. Клинч. Великий идол социал-фашизма. 1933;

Кукрыниксы. Свобода буржуазной печати. 1931).

Плюм. 1998.

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате рый держит в руках «нити», с помощью которых манипулирует изобра женными рядом «рабочими». Эти нити, по мнению немецкой исследо вательницы, синонимичны изображению сети у Дени, карикатурные мотивы которого заимствуются нацистской пропагандой.

Понятно, что тип «буржуй» или «капиталист» не имеет прямой связи с классовостью. Как любой другой отрицательный образ, тип «буржуй» обладает набором черт, которые можно произвольно расши рять. Так, легко заметить, что отрицательные плакатные образы В. Дени часто легко взаимозаменяемы. Одна и та же фигура (с небольшими ико нографическими изменениями, касающимися костюма и атрибутов) могла изображать и капиталиста25, и кулака26, и священника27, и запад ную страну28, и фашиста29. Но на одном случае такого расширения, хо чется остановиться: иконографический тип «капиталист» становится в советской плакатной пропаганде основой для иконографии «кулака».

Как отмечает Б. И. Колоницкий, обиходное использование понятия «буржуй» в 1917 г. включало не только определение более высокого (по сравнению с собственным) социального статуса, но и помогало маркиро вать «антизападные» или «антигородские» настроения говорящего:

«Есть и такие, что считают буржуем всякого, кто ходит в шляпе и имеет ‘господское обличье’»30. Привычное недоверие крестьян к городским «буржуям» облегчало идентификацию типа «капиталист в цилиндре» как враждебной фигуры. Затем, поскольку данный тип был узнаваем, а собственные критерии наглядного выделения «кулака» из массы кресть ян отсутствовали, в основу визуализации образа врага в деревне были положены знакомые очертания фигуры «капиталиста», но одетого в кре стьянскую рубаху (цилиндр был соответственно заменен картузом). Этот иконографический тип широко использовался на протяжении 1920-х гг.

Он слегка пошатнулся в начале 30-х, когда ему был нанесен удар в ста линской речи о партийных работниках в деревне (на короткое время во зобладали рисунки, где тип «кулак» заимствовал свои черты не у «капи талиста», а скорее у «бюрократа» – одной из вариаций типа «интелли гент»), однако позже прежний тип был восстановлен.

В. Дени. Капитал (1919).

В. Дени. Хлебный паук (1920). Костюм «кулака» отличается от костюма «капиталиста», место денег заняли туго набитые мешки, однако не только поза пер сонажа и сеть за его спиной, но и цепочка на животе остались теми же.

В. Дени. Паук и мухи (1919). Этот образ больше отличается от двух преды дущих, но образ паучьей сети усилен тем, что самой фигуре приданы паучьи черты.

В. Дени. Германия (1940).

В. Дени. Сталинград (1943).

Добров. 1917. С. 3. Цит. по: Колоницкий. 1994. C. 195.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” Корпулентность – отличительный признак враждебных фигур, от носящихся к типам «буржуй», «поп» или «кулак», имеющим между со бой много общего. Cледующий иконографический тип характеризуется уже другими чертами. «Интеллигент-вредитель», узнаваемый часто по такому атрибуту как очки и распространившийся с конца 1920-х – нача ла 30-х гг. – венец большого пути формирования клишированного спо соба визуализации, история которого полна неожиданных поворотов.

Понятие «интеллигент» в российском общественном сознании на чала ХХ в. имело еще меньше шансов стать термином, опирающимся на какой-либо социальный критерий, чем понятие «капиталист». Мы не будем останавливаться на дореволюционных самоопределениях россий ской интеллигенции, носящих по преимуществу элитарный характер и сводящихся к противопоставлению собственной малочисленной группы массе мещан, чей образ жизни и внешний вид служат воплощением по шлости31. Ограничимся упоминанием стереотипного облика интеллиген та-либерала в общественном сознании: его атрибутами являлись длин ные волосы и свободно повязанный галстук или бант на шее32.

За февральской революцией последовал краткий период «интелли гентократии», «либеральный» вид стал повальной модой: если раньше различие между рабочим и, например, членом Государственной Думы легко прочитывалось по внешним признакам, то после февраля 1917 г.

атрибуты высокого общественного положения стали одними с презрени ем, другими – из конформизма – отвергаться: «Да и сами члены Времен ного Правительства совершенно не соответствовали традиционным представлениям о руководителях государства: “…одеты они были более чем небрежно, и походили скорее на рабочих, чем на интеллигентных людей”, вспоминал адмирал, хорошо знавший образ жизни и манеры поведения представителей высшей власти дореволюционной России»33.

Красный цвет моментально завоевал огромную популярность, со храняя ее на протяжении всего революционного года: красные банты, шарфы, повязки стало носить практически все городское население.

Отметим и случаи стереотипного соотнесения в 1917 г. неформального внешнего вида и принадлежности к радикальным партиям. «Начальник штаба Черноморского флота вспоминал: “В начале июня в Севастополь См.: Boym. 1994.

«Он носил черный галстук, повязанный либеральным бантом… Он был, как говорили мои тетки, шипением своего ужаса, как кипятком, ошпаривая человека, «красный»;

мой отец его вытащил из какой-то политической истории (а потом, при Ленине, его, по слухам, расстреляли за эсерство)» (Набоков. 1990. С. 142).

Колоницкий. 2001а. С. 6.

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате прибыло несколько матросов Балтийского флота. Вид у них был раз бойничий — с лохматыми волосами, фуражками набекрень, — все они почему-то носили темные очки. Было ясно, что это большевистские агенты”. Не все агитаторы-балтийцы были на деле большевиками, но показательно, что “партийная принадлежность” определялась на основе подобных внешних признаков»34. Отголоски стереотипного образа мат роса в 1917 г. как лохматого человека в широченных брюках клеш и в темных очках35 можно обнаружить в рисунке В. Козлинского «Матрос» (1921), а также в легкой неприязни, с которой рабочие после революции относились к матросам, называя их «клёшниками».

Однако в советском политическом плакате такие детали внешнего облика, как длинные волосы и очки, конечно, не могли стать атрибута ми матроса-большевика. Они прочно закрепились за изображением эсе ров и меньшевиков36 – тех, кто в отличие от ненадолго увлекшихся ре волюционной модой матроса или солдата не пошел дальше этой моды.

Ранний плакат неизвестного художника из Тифлиса «Остерегайтесь меньшевиков и эсеров: за ними идут царские генералы, попы и поме щики» изображает лохматого субтильного человечка в очках, с красным бантом на шее и с самодельным знаменем, на котором слова «Земля и воля народ<ная>. Да здравствует Учредительное собрание»37. Очень похожая маленькая фигурка встречается у художников РОСТА38;

инте ресно, что здесь тип «эсер» получает дополнительный атрибут – книгу.

Сама по себе книга является в большевистском плакате положительным символом. Так, в плакате художника В. Спасского «К маяку коммуни стического Интернационала» (1919) рабочий использует книгу в каче стве плота, который должен помочь ему в борьбе со стихией39. Однако в Колоницкий. 2001б. С. 205-206.

«…Особое внимание уделялось волосам, стричь которые считалось положи тельно неприличным. Шик был в наибольшем “коке” и лихо закрученных усах» (Колоницкий. 2001а. С. 38).

Наиболее ранняя разновидность типа «интеллигент» в советском плакате.

Фигура эсера лишена той мрачности, которая очевидна в облике идущих за ним. Эта же традиция высмеивания политических оппонентов прослеживается, на пример, в карикатуре К. Ротова «На арене борьбы» (1923). В виде боксерского по единка Красной Маски против Черной Маски показана борьба между германским рабочим и фашистом (оба весьма устрашающего вида). У рабочего под ногами пута ется маленький комичный «меньшевик» с тем же бантом, в очках и в больших клоун ских башмаках. Подпись под рисунком: «Германский рабочий: – Как только начнешь бороться с этим чудовищем, так меньшевистский рыжий под ногами тут как тут!».

М. Черемных. Окно РОСТА № 580 (1920).

Полуобнаженная фигура рабочего, выдержанная в иконографической тра диции Французской революции, очевидно, символизирует стихийность революци “Свой” – “Чужой” – “Другой” сочетании с образом маленького, лишенного мускулатуры человека в очках такой атрибут, как книга, приобретает обвинительный характер.

На протяжении 1920-х гг. политическому плакату приходилось об служивать множество мелких и крупных кампаний: борьбу с голодом и разрухой, ленинский призыв в партию, партийные чистки, борьбу со спекуляцией, бюрократией и т.п. Перед художниками-плакатистами и редакторами вставал вопрос об изображении негативных персонажей.

Репертуар образов, оставшихся с Гражданской войны, был ограничен, но имел несомненное преимущество по части узнаваемости и моменталь ной оценки40. Для визуализации типа «бюрократ» чаще всего использо вались черты того типа, который мы обозначили как тип «эсер». Как от мечает финский исследователь Т. Вихавайнен41, если «мелкобуржуазный политик-интеллигент» в советской прессе регулярно изображался в виде маленького человека с трусливым выражением лица и зонтом42, то образ бюрократа с ним практически совпадал, с той разницей, что к атрибутам бюрократа прибавлялся портфель43. Однако иконографический тип «ин теллигент» был очень подвижным и не ограничивался распространением своего потенциала на иконографию типа бюрократа. Он с успехом при менялся для визуализации таких с трудом дифференцируемых типов как «продажный журналист»44 или «классовый враг в колхозе»45.

Ирония в том, что культурный тип «интеллигент» стал в 1920-х – начале 30-х гг. средоточием «мелкобуржуазного», «индивидуалистско го» мировоззрения, т.е. «мещанства», в оппозиции к которому сформи ровалось само понятие российской интеллигенции. В 1924 г. Троцкий называет эсеров и меньшевиков «революционными мещанами». Однако всего через несколько лет в плакатную пропаганду войдет и закрепится тип врага, основанный на портрете Троцкого. Календарь 1923 г. (рису нок В. Дени), изображающий Троцкого еще героем, уже имеет, на взгляд более позднего зрителя, несколько карикатурные черты, по скольку религиозно-героический сюжет не вяжется с фигурой Троцко го, а тем более – с очками. Возможно, это был дружеский шарж. В ран онного движения, которому книга (на ее страницах видны слова «Карл Маркс» и «Пролетарии всех стран соединяйтесь») должна помочь обрести сознательность.

Так, Маяковский, создавая комплексный образ бюрократа-спекулянта, вос пользовался чертами давно распространенного типа «буржуй» (корпулентность, фрак и т.п.), добавив в качестве специальных атрибутов перо и бумаги.

Вихавайнен. 2004. С. 30.

Электрификация и контрреволюция (1920?).

Волокитчика, бюрократа, вредителя вон из Совета! (1925).

Кукрыниксы. Свобода буржуазной печати (1931).

Преодолеем сопротивление классового врага (1933).

М. Ф. Николаева. Динамика образа врага в советском плакате ние 1920-е гг. это не было странным: можно привести и другие примеры (шарж на Бухарина и Преображенского46). В 1930-е гг., когда портрет ное изображение Троцкого в плакате уже однозначно сигнализировало врага, он приобретает и такие атрибуты, как фрак, что должно было приблизить его к облику дореволюционной аристократии47.

В плакатах первой пятилетки появляется новая фигура «врага интеллигента»: человек в фуражке инженера и в очках, натягивающий на пути у несущегося паровоза социалистического строительства веревку с надписью «вредительство». Это уже тот типаж, который появится в пла кате В. Дени на тему дела Промпартии «Ставка интервентов бита» (1931), но он имеет и более ранние проявления, например, у Маяковско го в Окнах РОСТА48. «Контрреволюционер-вредитель» (плакат Дени) отличается от этих персонажей более зловещим видом, а кроме того, в его облике можно заметить черты аристократа (например, запонки).

Транслируемые плакатом культурные стереотипы весьма устойчи вы, поскольку любой из них «выступает как продукт коллективной кате горизации, связанный с присвоением некой группе лиц собирательного имени и с приписыванием им атрибутов, определяемых данным име нем», а это, в свою очередь, означает «установление эквивалентности между названным человеком и ему подобными»49. Необходимость опе ративно реагировать на текущие события и в краткие сроки визуализи ровать политический лозунг заставляла художников-плакатистов ис пользовать имеющийся дореволюционный опыт и опираться на сущест вующие иконографические традиции. Громадные объемы плакатного производства, наряду с принципиальной многозначностью изобрази тельного образа, затрудняли трансляцию четкого идеологического посы ла, размывая его, давая простор для интерпретации плакатного рисунка зрителем, не обладавшим твердым знанием генеральной линии партии.

Именно предшествующий зрительский опыт аудитории (в первую оче редь городской) помогал ей устанавливать эквивалентность между пла катным образом и имеющимся культурным стереотипом, «общественно разделяемым способом когнитивного упорядочения мира людей»50.

В. Дени. Коммунистические святители (1923?) На плакате Дени «Шагают к гибели своей» (1937) маленькая фигурка Троц кого указывает путь «фашистам», несущим бомбу. Один из них изображен в очках.

В. Маяковский. Раньше инженер сидел в конторе… (1923). Характерно, что в первых частях этого повествования из шести листов «инженер» обладает очками, но к концу становится товарищем рабочих и теряет этот интеллигентский атрибут.

Социальные стереотипы… 2002. С. 85.

Там же. С. 84.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” Таким образом, рассматривая массивы плакатных произведений, мы можем изучать семантическое пространство социальной идентич ности, которое осложняет социальное пространство, превращая его в социокультурное и делая его объектом культурологического изучения.

БИБЛИОГРАФИЯ Бутник-Сиверский Б.С. Советский плакат эпохи Гражданской войны 1918-21. М.:

Изд-во Всесоюз. книжной палаты, 1960. 696 с.

Вихавайнен Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия рус ской интеллигенции. СПб.: Коло, 2004. 416 с.

Горощенко Г. Оформление упаковок. М.-Л.: Огиз-Изогиз, 1932. 56 с.

Добров М. Что такое буржуазия. Пг.: Тип. «Копейка», 1917. 15 с.

Колоницкий Б.И. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское» сознание // Ана томия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб.: Глаголъ, 1994. 444 с.

Колоницкий Б.И. Погоны и борьба за власть в 1917 году. СПб.: Остров, 2001а. 84 с.

Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической куль туры российской революции 1917 года. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001б. 349 с.

Набоков В.В. Другие берега // Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т.4. С. 133-302.

Паперный В. Культура Два. М.: НЛО, 2007. 408 с.

Плаггенборг С. Революция и культура. Культурные ориентиры в период между Ок тябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб.: Журнал «Нева», 2000. 416 с.

Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М.: Наука, 1979. 257 с.

Ядов В.А. Социальные идентификации личности в условиях быстрых социальных перемен // Социальная идентификация личности-2. Годовой отчет института со циологии РАН за 1994 г. М.: РАН. Институт социологии, 1994. Кн. 2. С. 264-290.

Социальные стереотипы: вчера, сегодня, завтра // Социальная психология в совре менном мире. М.: Аспект Пресс, 2002. С. 76-95.

Фитцпатрик Ш. «Приписывание к классу» как система социальной идентификации // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский пе риод: Антология. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2001. С. 174-207.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass., London: Harvard University Press, 1994. 384 p.

Gombrich E. H. Das Arsenal der Karikaturisten // Gombrich E. H. Meditationen ber ein Steckenpferd. Von den Wurzeln und Grenzen der Kunst, Wien, 1973. P. 195-216.

Hobsbawm E. Mаn and Womаn in Socialist Iconography/ History Workshop. 6/1978. P.

130-149.

Lippman W. Public Opinion. New York: Macmillan, 1949. 272 p.

Plum A. Die Karikatur in Spannungsfeld von Kunstgeschichte und Politikwissenschaft.

Eine ikonologische Untersuchung zu Feindbildern in Karikaturen. Aachen: Shaker Verlag, 1998. 381 p.

Tajfel H. Social stereotypes and social groups // Intergroup behavior/ Ed. by J.C. Turner, H. Giles. Oxford: Basil Blackwell, 1981. P. 144-167.

Николаева Марина Филипповна, магистр истории искусств, аспирант кафедры теории и истории культуры РГПУ;

nikolaevamf@yandex.ru




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.