WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

С. Ю. МАЛЫШЕВА «СВОЕ», «ЧУЖОЕ» И «ЧУЖДОЕ» В СФЕРЕ ДОСУГА:

ОПЫТЫ РЕФЛЕКСИЙ И САМОРЕФЛЕКСИЙ ГОРОЖАН В РОССИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX В.* Сфера досуга российского провинциального города второй половины XIX – начала XX в. рассматривается в статье как пространство интенсивной коммуникации горо жан и городских групп, их спора о содержании и формах досуга, как пространст во формирования и поддержания идентичностей. Указанные процессы изучены на примере Казани – крупного губернского города в центре России, с пестрым соци ально-сословным и национально-конфессиональным составом населения.

Ключевые слова: досуг, культур(аль)ная история, идентичность, повседневность.

Во второй половине XIX – начале XX в. в России происходят важ ные изменения в понимании досуга. Он становится самостоятельной сферой жизни и деятельности горожанина, быстро коммерциализиро вавшейся частью сферы потребления. Формирование концепта досуга в условиях складывания потребительского общества и масс-культуры в России сопровождалось изменениями в языке и системе представлений об «отдыхе», интенсивной коммуникацией представителей различных городских групп по поводу содержания и форм их досуга, выступавше го важным фактором осознания собственной идентичности.

В свое время, характеризуя локальные общества Казани и Саратова 1870-1914 гг., Л. Хефнер писал о них, как о феномене во-обществления (Vergesellschaftungsphaenomen) индивида, а об этом во-обществлении (социализации) – как коммуникативном процессе1. Однако «общество», о котором шла речь, по его оценке, являло собой примерно 1,5-3% насе ления города, причем, мужского и взрослого населения.

Сфера досуга представляется намного более обширным простран ством интенсивной коммуникации и формирования идентичностей2, так как она охватывала все население города, его разные слои и группы.

Верно подмечено, что «в своей досуговой деятельности, – больше, чем в * Статья подготовлена в рамках стипендии Германского исторического инсти тута в Москве и Фонда Герды Хенкель (Дюссельдорф, ФРГ) AZ 12/SR/06.

Hfner. 2004. S. 13.

Идентичность рассматривается в хабермасовском смысле, как индивидуали зация через социализацию в историческом контексте, как целостность человека, реализуемая, прежде всего, в межсубъектном пространстве диалога-коммуникации.

С. Ю. Малышева. “Своё”, “чужое” и “чуждое” в сфере досуга… рабочее время, – люди получали возможность принимать и утверждать избранные ими социальные идентичности»3. В этих коммуникативных процессах важную роль играли характеристика жителями городского досугового сообщества, размышления о взаимоотношениях внутри не го, о взаимоотношениях между собой его отдельных групп, а также до сугового сообщества и групп с отдельной личностью.

В этом плане интересный материал дают источники личного про исхождения, художественная литература, авторская публицистика, ма териалы печати. Указанные процессы ярко высвечиваются на примере одного из крупных губернских городов в центре России, с развивавши мися промышленностью и торговлей, научной и культурной жизнью – Казани. Население города, насчитывавшее в середине XIX в. чуть более 60 тыс. чел., к концу первого десятилетия XX в. выросло в три раза, со ставив 180 тыс. чел. Оно было пестрым в социально-сословном и на ционально-конфессиональном отношении4. Не только наличие значи тельного мусульманского компонента, но и само расположение Казани в центре многонационального региона на своеобразной «ментальной границе» между российскими «Западом» и «Востоком», «Европой» и «Азией» обусловило смешанную «географическую идентичность» го рода. Казань позиционировалась как последний западный или первый восточный город на Сибирском тракте. Столь же смешанной была «идентичность» Казани и в отношении провинциальности и столично сти: выступая в качестве провинциального города перед лицом россий ских столиц, для более мелких провинциальных городов, в том числе уездных, она воплощала в себе многие качества и стандарты столичного города. Досуговая культура Казани характеризовалась как общими чер тами провинциального города, так и особенными, отражавшими ее спе цифику. И в этом плане рефлексии и саморефлексии жителей Казани по поводу досуговых практик и сообществ представляют большой интерес.

Представители образованных слоев, интеллектуалы характеризо вали как «свое» лишь небольшую часть городского досугового сообще ства, позиционируя остальную его часть как «чуждую». Так, профессор Rearick. 2001. P. 202.

Большинство населения в конце XIX в. относилось к сословию крестьян (52,8%) и мещан (30,8%), дворянство составляло 8,8%, духовенство – 1,9%, купцы – 1,8%, почетные граждане – 1,5%. 71,1% населения города составляли русские (большинство – православные), 21,9% – татары (большинство – мусульмане), 1,2% – поляки, 1% – евреи, 0,8% – немцы, в городе проживало не менее полутора десятков представителей других национальностей, каждая из которых составляла менее 0,5% населения. См.: Первая всеобщая перепись населения. Т. 14.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” Казанского университета Н. Н. Булич в своей публичной речи «Литера тура и общество в России за последнее время» (Казань, 1865), а также в личной переписке подразделял сообщество на три досуговые общности – по содержанию и интеллектуальной, духовной наполненности их до суга. Первые две представляли собой, фактически, части того локально го общества, о котором писал Л. Хефнер: первая – «живущая и наслаж дающаяся» – здесь «жизнь не задумывается и радостно играет своими первобытными силами. Карты и вино, лошади и охота, удаль своеволия и физической силы, светская жизнь и общественные сплетни и, наконец, женщина» как игрушка, «(…) сплетни, азартные карточные игры, осо бенно т.н. «стуколка», бесконечные веселые пикники, попойки, в луч шем случае – «вечеринки» и «балики», а иногда грандиозные кутежи и оргии «с цыганками», (…) повальное пьянство, особенно в «табельные» и «именинные дни»» – вот содержание наслаждения этой части досуго вого общества. Вторая часть общества – «живущая и мыслящая», к ко торой Булич относил «представителей лучшей части казанской интел лигенции, преимущественно из профессорской среды». Досуговые раз влечения этой части общества составляли, помимо чтения, «игры, тан цы, домашние спектакли, концерты, научно-литературные вечера, запи си и альбомы «на память» и публичные лекции». Третья, не подпадаю щая под это деление, самая многочисленная – «та большая половина народа, где мысль не присутствует, а наслаждение слишком грубо, та часть, которую мы называем «живущею и страдающею», но она (…) не читает и не мыслит, а бьется из-за куска насущного хлеба»5.

Булич позиционировал себя как представителя второй досуговой группы, относя большинство казанского «общества», в котором ему приходилось бывать, к первой. В письмах родным он подчеркивал скуку этих досуговых собраний, пустоту их времяпрепровождения, собствен ную «чуждость» ему, наконец, заявлял о решении не бывать в этом об ществе, запершись дома с книгами. 12 декабря 1859 г. он писал: «Жизнь в провинции Казанской, ей-богу, не изменилась нисколько в эти два года (…). Те же карты и обеды, те же вечеринки и балики с теми же лицами, которые были и прежде. (…). Так как я совершенно не играю в карты, то занимаюсь, как говорят здесь, козеткой. Но если б ты знал, что за разго вор пустой выходит и как решительно говорить не о чем! Хорошо еще, если бывают молоденькие девушки: тогда разговор оживляется молодой болтовней, а при старых наших барынях, апатичных и вялых, привык ших к картам и сплетням, удивительно трудно выдержать разговорный Булич. 1930. С. 929-931, 935-936.

С. Ю. Малышева. “Своё”, “чужое” и “чуждое” в сфере досуга… вечер. Слова не вяжутся, зевается сильно и все мысли дома, около книг, в своем уютном углу. Говорят по большей части об одном и том же: что делается в Казани и вечные наблюдения над одними и теми же лицами»6.

Попытки отстраниться, укрыться от этого досугового сообщества, к его удивлению, оказывались напрасными. Так, Булич сообщал, что, вернувшись в город в конце января 1861 г. после некоторого отсутствия, он намеренно никого не оповестил о своем возвращении. Однако ин фраструктура коммуникативных связей этого досугового сообщества оказывается столь разветвленной и бесперебойно работающей, что на другой день к нему явились с визитом знакомые, вызвав его возмущен ный возглас: «Можно ли жить в такой публичности!»7.

Характеризуя как «свое» лишь небольшую часть местного досуго вого сообщества и, таким образом, позиционируя остальную его часть как «чуждую», представители образованных слоев нередко подчеркива ли близость «своего» досугового мира «чужому» миру западноевропей ских интеллектуальных развлечений и удовольствий. Так, в своих част ных письмах Булич, сетуя на пустоту и убогость местных развлечений, противопоставлял им музыку и театр «чужих стран»: «Сидишь, сидишь целый день за книгами, и хотелось бы вечером чем-нибудь развлечься, а решительно нечем: театр скверный, в гости идти не хочется из боязни услышать пошлости, и потому остаешься дома с тяжелой головой, об легчить которую нечем. И вспоминаются роскошные прогулки, и хоро шая музыка, и театры чужих стран. Вот о музыке поневоле взгрустнет ся. У нас, в хорошую погоду, играет раза три в неделю на Черном озере роговая музыка, но слушать ее не тянет потому, что кругом все знако мые противные рожи вроде П.Ф.». Он заявлял: «Спасаюсь только вооб ражаемым путешествием в Италию и сижу над картой и книгами, под готавливающими к созерцанию божественной страны»8.

Тем самым затрагивался еще один важный аспект противопостав ления «своего» и «чужого» в сфере досуга, касающийся оппози ции/диалога «провинциального» и «столичного» (в самых разных ва риациях – «зарубежного» и «российского», «нашего» и «не нашего»).

Провинциальные самоописания местной досуговой жизни и досу гового сообщества отличали определенные культурно-психологические Там же. С. 933.

Там же. Скорость «передачи новостей» по такому каналу неформальной коммуникации как слухи, в свое время была высчитана известным популяризатором науки Я. И. Перельманом: по его прикидкам, в провинциальном 50-тысячном городе время распространения «новости» равна 1-2,5 часам. Об этом: Орлов. 2008. С. 43.

Булич. 1930. С. 932.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” особенности. Они отражали столкновение «провинциального» и «сто личного» стандартов досуга, способы саморефлексии провинциальной культуры по поводу ее «провинциальности» и реакции на «культуртре герские» претензии «столичного».

В провинциальном дискурсе «своя» досуговая жизнь изображалась нередко как сонная, неповоротливая, капризная и непредсказуемая. Так, в 1869 г. корреспондент местной газеты писал: «Наша общественная жизнь, всегда неповоротливая, нынешней осенью, по причине дурной погоды, была тише обыкновенного. Клубы, биржа, театр – все было пусто и мертво, как будто кое-как влачили они последние дни своего существования… То жизнь кипит и в клубах, и в театре, и повсюду в городе, то вдруг все спрячется по своим углам (…)»9. Единственное, что могло оживить и вытащить членов «общества» из этих углов, по словам автора этой заметки, - это общественные обеды, проводимые несколько раз в год10. Те же мотивы слышатся в газетных репортажах и анонсах конца XIX века – ссылки на «известность в Европе» приезжих гастро лирующих артистов должны были привлечь внимание публики, а пас сажи вроде – «в этом отношении (распространенности одной из новых форм досуга. – С. М.) Казани приходится только догонять другие гу бернские города, не говоря уже о столицах»11 (выделено мной. – С. М.) – были вполне обычным приемом самоописания в провинции.

В то же время довольно распространены были сравнения собствен ных досуговых практик не со столичными, а с более близкими провин циальными – других, «равных по статусу» (например, губернских) или близких территориально городов. Их жизнь живо интересовала горожан.

Так, посетители городской публичной библиотеки Казани в местной пе чати жаловались на отсутствие газет поволжских городов, события в которых вызывали их пристальный интерес. Характеризуя прием гаст ролирующих артистов казанской публикой, местная газета сообщала, как именно их до этого принимала публика других поволжских городов12.

Казанский биржевой листок. 1868. 5 декабря.

В 1868 г. таких обедов в Казани было четыре – «один коммерческий, один гражданский, один духовный и один ученый», т.е., соответственно, один – в честь проезжавшего председателя нижегородского биржевого комитета, один – купече ский обед в честь губернатора, один – в честь 100-летия казанской духовной семи нарии, один – в честь годовщины основания университета. (Там же).

Казанский телеграф. 1893. 31 октября.

Казанский телеграф. 1893. 15 апреля, 4 мая. Сообщая 4 мая о горячем прие ме в Казани известного певца Фигнера, чей концерт прошел с большим успехом при наплыве публики (сидели даже в оркестре), корреспондент иронически оговаривал ся: «Принимали, конечно, весьма горячо, но все не так как в Саратове. Там, как со С. Ю. Малышева. “Своё”, “чужое” и “чуждое” в сфере досуга… Однако, признавая первенство досуговой культуры «столиц», про винциальное население, «общество» и местные власти порой довольно ревностно защищали перед лицом столичных властей особенности «своих» повседневных и досуговых практик и способы их регулирова ния. Это проявилось и в многолетних попытках части населения и го родской думы узаконить в «параллельном» досугово-праздничном ка лендаре специфику местной досуговой культуры13. Это отразилось и в упорстве местной полиции в отстаивании собственного, сложившегося «патерналистского» способа разрешения конфликтов с «гуляющими» студентами14. Об этом же свидетельствовал и ответ казанского губерна тора в 1886 г. на запрос военных властей и их предложение последовать примеру Петербургского военного округа, запретившего офицерам по сещение некоторых увеселительных заведений Петербурга и окрестно стей. Губернатор отказался признать какие-либо увеселительные заве дения Казани непристойными для посещения их офицерами, заявив, что «таких увеселительных заведений, в которых непристойно было бы бы вать господам офицерам, в г. Казани нет»15.

В то же время «экономическая экспансия» в провинцию динамич но развивавшейся в столицах индустрии досуга, столичных стандартов досуга, влиявших (в том числе с помощью рекламы) на идеальные мо дели досуга провинциального горожанина, – в отличие от «политиче ского» вмешательства, не вызывала отторжения. Напротив, новые досу говые предложения, появлявшиеся на казанском рынке развлечений, привлекали внимание различных групп горожан, и коммерциализация досуга интенсивно шла как в столицах, так и в провинции.

Проблема «нашего» и «ненашего» досуга остро фиксировалась в различиях между досуговыми практиками различных социальных, об разовательных, национально-конфессиональных слоев. На эти расхож дения указывал не только Булич. Например, местная печать, особенно в начале изучаемого периода, весьма показательно «проговаривала» раз общает «Саратовский листок», очумевшие от восторга барыни забросали г. Фигнера (…) носовыми платками».

См. об этом: Малышева. 2009. С. 225-266 (раздел «Время отдыха торгово служащих и борьба за «параллельный» календарь выходных и праздников»).

В рапорте казанскому губернатору от 25 января 1899 г. полицмейстер опи сывал этот способ, заключавшийся в том, чтобы «по-хорошему» уговаривать толпу студентов разойтись, а арестовывать лишь небольшую группу упорствующих «гу ляк» (НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 11293. Л. 26). В своих рапортах «наверх» губернатор, как правило, воспроизводил положения и доводы рапорта казанского полицмейстера.

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 6809. Л. 4.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” личия между досуговыми практиками «нашего» «многолюдного из бранного общества» и «многочисленной толпы рабочего народа»16 (того самого, в котором, по словам Булича, мысль не присутствовала, а на слаждение было слишком грубо). Такие описываемые в прессе досуго вые формы, как балы, праздники, танцевальные вечера в клубах и соб раниях, конские бега на городском ипподроме четко позиционирова лись как «наши», а «кабачный» досуг и балаганы, ставившиеся на мас леницу, – как «не наши», как «развлечение для народа». При этом, жи вописуя убогость «народного» досуга, представители городского обра зованного общества, писавшие заметки в газете, патетически подчерки вали определенную ответственность этого «общества» за качество досу га народа, несамостоятельность «кабачно-балаганного» выбора народа:

«Нельзя не заметить при этом, что для народа мы предоставляем удо вольствия крайней дешевизны и неразборчивости, доходящей даже до цинизма. Как велика должна быть потребность у народа в каком-нибудь другом развлечении, помимо кабачного, если он идет посмотреть на глупейшего паяца, высовывающего ему язык и только, или послушать музыку, состоящую из турецкого барабана и флейты?»17.

Однако эти патерналистские порывы тут же сходили на нет, как только представители «народа» обнаруживались, например, в «нашем театре». В том же номере газеты «преобладание пошлости на сцене» ка занского городского театра объяснялось спросом на нее «настоящих це нителей» (как язвительно их обозначил автор заметки), сидящих в райке, т.е. тех самых представителей народа, о качестве досуга которых так со крушалась газета несколькими строками выше. Автор подчеркивал, что это преобладание пошлости и бессодержательности вынуждает «запис ных, серьезных людей» не посещать театр18. Эта мысль не доводилась мысль до логического конца, однако она очевидна: вторжение «народа» в досуговое пространство «избранного общества» в глазах многих его представителей оскверняло чистоту и утонченность досуговой формы.

Четверть века спустя городская печать уже не проводила столь резких разграничительных линий между «нашим» и «народным» досу гом, предпочитая употреблять более нейтральные выражения, говоря о «публике», об «обывателях», «жителях» города. Более того, сообщая об отдельных инцидентах в городской досуговой сфере, например о «без образиях» во время катаний на лодках по озеру Кабан (пьяные катаю Из заметок газеты «Казанский биржевой листок» 1869 г. (5 января, 9 марта).

Заметка о казанской маслянице // Казанский биржевой листок. 1869. 9 марта.

На прощанье с театром // Там же.

С. Ю. Малышева. “Своё”, “чужое” и “чуждое” в сфере досуга… щиеся мужчины приставали к катающимся дамам19), газета предпочи тала не упоминать о социально-классовой принадлежности обижаемых и обидчиков. Такие упоминания – с оттенком городского шовинизма – появлялись лишь, когда речь шла о столкновениях в сфере досуга с кре стьянами окрестных деревень: это и упоминание о местных деревенских (села Дербышки) крестьянских парнях, пристававших к дачницам и на павших на юного велосипедиста, и о деревенском «лапте»», забредшем на загородное гулянье «Пикник»20, и др. Таким образом подчеркивалась «чуждость» городского досуга (в том числе дачного) сельскому населе нию. Но в рассказах о городских формах досуга, о «народных празд ничных увеселениях» (балаганах) на Николаевской площади, промельк нувшее наряду со словами «посетители» и «поштенная публика» слово «народ» звучало довольно нейтрально21. Формы городского отдых, при всей пестроте и разнообразии их ассортимента, уже не связывались на прямую с практиками досуга какой-либо части населения города.

Рефлексии по поводу различий досуговых практик разных соци альных, образовательных, национально-конфессиональных слоев, и да же внутри них отражали описания «чужих» или «чуждых» форм досуга, их атрибутов в произведениях реалистической художественной литера туры. В начале XX в. татарская художественная литература освещала проблему «нашего» и «не нашего» отдыха, споры, которые велись внут ри татарского общества, о допустимости, возможности и необходимо сти принимать новые, современные формы и практики досуга22.

Так, Ф. Амирхан в своих рассказах с одобрением и симпатией опи сывал татар, перенявших новые повседневные и досуговые практики (он называет их «европейскими», но речь идет, скорее, о практиках совре менного ему российского общества). Он описывает появившиеся в домах татарской интеллигенции, образованных средних слоев «картины на стенах с изображением живых существ, и огромный рояль в углу, и рус ские куличи на столе вместо традиционного праздничного татарского пирога. (…) общество молодых людей с необритыми головами без тюбе теек, девушек и женщин с изящными калфаками23 на волосах». Упоми нается посещение героями литературных вечеров, драматических и Казанский телеграф. 1893. 11 июля.

Казанский телеграф. 1893. 17 июня, 25 июня.

Казанский телеграф. 1893. 29 декабря.

Эта проблема была частью более глобальной проблемы – модернизации та тарского общества, проявившейся, например, в споре «старометодников» и «джади дистов». См. о джадидизме: Kanlidere. 1997;

Абдуллин. 1998;

Noack. 2000;

и др.

Калфак – традиционный женский татарский головной убор.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” оперных спектаклей в театрах, городских и загородных парков, умение играть на рояле и изучение ими французского языка24.

В то же время, Амирхан карикатурно изображал как страх консер вативной части татарского общества причаститься этих «греховных» развлечений, так и стремление некоторых представителей татарской молодежи (малообразованной, но располагающей средствами) к внеш ней, показной, вызванной модой, рецепции отдельных атрибутов совре менной массовой досуговой культуры города. Сын богатого торговца Гайса Азизов, привлекая к себе внимание, демонстративно листает на палубе парохода русские юмористические журналы. Он курит и хваста ет дорогими сигарами, выписанными из Германии, играет в карты и рассуждает о достоинствах вин и крепких спиртных напитков, хвалится умением танцевать модный танец матчеш, а также хвастается сестрой, умеющей играть его на рояле25.

Писатель, таким образом, показывает намечавшуюся дифферен циацию в восприятии современных досуговых практик различными частями татарского общества. Лучшие, образованные его представители воспринимают наиболее интеллектуальные и духовные формы досуга, другие слои отдают предпочтение незатейливым демократическим формам, составлявшим часть формировавшейся масс-культуры провин циального города, третьи совершенно не приемлют современные досу говые практики, противоречащие религиозным запретам и предписани ям. Соответственно, если освоение и присвоение первой частью татар ского общества «чужого» в сфере досуга совершается органично, то попытки показного присвоения «чужого» представителями второй кате гории выглядит смешно и карикатурно, сопоставимо с категорическим отторжением «чуждой» досуговой культуре консервативной части та тарского общества.

Таким образом, пореформенные десятилетия характеризовались интенсивной рефлексией горожан о досуговых практиках, складывани ем представлений о досуге. Формулируя представления о досуге, иден тифицируя себя как представителя того или иного досугового сообще ства и отграничиваясь от «чуждых» досуговых сообществ и присущих им моделей поведения, вступая в конфликт с представителями «чужих» досуговых сообществ или активно проявляя интерес к его практикам – отдельные индивиды и их группы вовлекались в диалог между собой, а также с местным «обществом» и «властью». Эти ментальные и комму Амирхан. 1975. С. 26-27, 30;

275, 282;

и др.

Там же. С. 52, 56-57, 64, 66.

С. Ю. Малышева. “Своё”, “чужое” и “чуждое” в сфере досуга… никативные процессы объективно способствовали сближению досуго вых практик горожан различных слоев и классов, их относительной го могенизации, складыванию массовой городской культуры досуга.

БИБЛИОГРАФИЯ Амирхан Ф. Избранное. Рассказы и повести / Пер. с тат. Г. Хантемировой. Вступ.

статья Л. И.Климовича. М.: Художественная литература, 1975. 320 с.

Абдуллин Я. Г. Джадидизм среди татар: возникновение, развитие и историческое место. Казань: Иман, 1998. 41 с.

Булич А. К. Николай Никитич Булич и современное ему Казанское общество (Се мейная переписка и воспоминания) // Ученые записки Казанского государствен ного университета им. В. И.Ульянова-Ленина. 1930. Книга 5. С. 907-939.

Казанский биржевой листок. Казань, 1868, 1869.

Казанский телеграф. Казань, 1893.

Казанский телеграф. Казань, 1893.

Малышева С. «Еженедельные праздники, дни господские и царские»: время отдыха российского горожанина второй половины XIX – начала XX в. // Ab Imperio. Ис следования по новой имперской истории и национализму в постсоветском про странстве. 2009. № 2. С. 225-266.

Национальный архив Республики Татарстан. (НАРТ) Ф. 1. Канцелярия казанского губернатора. Оп. 3. Д. 6809;

Д.11293.

Орлов И. Б. Политическая культура России XX в. М.: Аспект Пресс, 2008. 223 с.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи. Т. 14. Казанская губер ния. 1897 год.

Hfner L. Gesellschaft als lokale Veranstaltung: Die Wolgastdte Kazan’ und Saratov (1870-1914). Kln: Bhlau Verlag, 2004. XII, 594 S.

Kanlidere A. Reform within Islam. The Tajid and Jadid Movement among the Kazan Ta tars (1809 – 1917). Conciliation or Conflict? Istanbul: Eren, 1997. 199 p.

Noack Ch. Muslimischer Nationalismus im russischen Reich: Nationsbildung und Natio nalbewegung bei Tataren und Baschkiren;

1861 – 1919. Stuttgart: Franz Steiner Ver lag, 2000. 614 S.

Rearick Ch. Consumer Leisure // Encyclopedia of European Social History from 1350 to 2000 / Ed. by P.N.Stearns. Vol. 5. Culture, Leisure, Religion, Education, Everyday Life. Detroit: Scribner, 2001. P. 201-217.

Малышева Светлана Юрьевна, доктор исторических наук, профессор кафедры историографии и источниковедения Института истории Казанского (Приволж ского) федерального университета;

Svetlana.Malycheva@ksu.ru




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.