WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

«СВОЙ» – «ЧУЖОЙ» – «ДРУГОЙ» ЕСЛИ НЕ ДРУГ, ТО ВРАГ?

А. В. ХАЗИНА АНТИНОМИЯ «СВОЙ – ЧУЖОЙ» В ИСТОРИЧЕСКОМ НАРРАТИВЕ ВЗГЛЯД ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ В статье исследуется специфика эллинистического исторического нарратива в его отношении к устойчивым этнокультурным стереотипам античной историографии.

В центре внимания – тексты Посидония Апамейского. Многочисленные фрагменты его «Историй» позволяют говорить о том, что Посидоний не ограничивался воспро изведением привычных при описании варваров клише, и преодоление им этих кли ше основывалось не столько на позиции историка и этнографа, сколько на философ ско-этической концепции стоика-энциклопедиста.

Ключевые слова: греко-варварский антагонизм, этнокультурные стереотипы, эллинистическая историография, Посидоний Апамейский.

В античности процесс этнокультурного взаимодействия был прак тически однонаправленным (выстроенным по оси: центр–периферия) и представлял собой развернутое во времени противоречие. Основной ан тонимией являлось противопоставление: «грек–варвар», «римлянин– варвар», постепенно трансформировавшееся в противопоставление «ци вилизация–варварство»1. В этой антиномии отражалась специфика ми ровосприятия человека древности, ядром которого являлась базовая би нарная оппозиция «сакральное–профанное»2, неотрефлексированная по форме, разворачивающаяся в антиномиях более низких уровней: свое– чужое, правильное–неправильное, нравственное–безнравственное, циви лизованное–варварское. Для греков принцип полярности был одним из ведущих в их способе восприятия и изображения мира3. Сами античные авторы пользовались аналитическим приемом – мыслить «парами оппо зиций», формулируя противоположности, которые, по их мнению, структурировали мир4. Вслед за пифагорейцами Аристотель в «Полити Историография этой проблемы достаточно обширна: Mller. 1975. P. 501 509;

Baldson. 1979;

Franci. 1989. P. 225-233;

Schmitt. 1990. P. 41-58;

Millar. 1981;

Dauge. 1981. См. также: Грацианская. 1999. С. 46-58;

2002. С. 3-4.

См.: Элиаде. 2000. С. 254-350.

Lloyd. 1966. Ср.: Видаль-Накэ. 2001. С. 168-169.

Согласно Аристотелю, и пифагорейцы утверждали, «что имеется десять на чал, расположенных попарно: предел–беспредельное, нечетное–четное, единое– “Свой” – “Чужой” – “Другой” ке» пытался решить вопрос, насколько совпадают и в каких смыслах не совпадают пары: взрослый–ребенок, мужчина–женщина, хозяин–раб, владелец мастерской–ремесленник (Arist. Polit. I. 1259a, 37sq.). В канву греческого дискурса включались и такие пары: номос–фюсис, дикий– культурный, гражданин–чужестранец, грек–варвар.

Чужое, варварское, нецивилизованное, т.е. все внесистемное, с точ ки зрения греческого сознания, содержало в зародыше амбивалентную оценку, порождая определенные этнокультурные стереотипы массового сознания и историко-философской рефлексии. Образ варвара, нашедший свое выражение в понятиях «свой» – «чужой», первоначально констати ровал лишь лингвистическое различие, ибо варвар для грека был тот, кто не владеет логосом5. Формирование самого понятия с первич ным значением непонятности чужой речи и его первые упоминания от носятся к VI в. до н.э. – у Гекатея, Гераклита, в дельфийском оракуле (FGrH. I. f. 119;

Diod. VIII. 29. I)6.

В дальнейшем различия постепенно приобретали религиозные, по литические и культурные смыслы, охватывая и тип питания, и манеру одеваться, и другие социально-культурные аспекты7. Основу противо поставления составляли не только огромный разрыв в уровнях социаль ного и культурного развития, и психологическая несовместимость, но и высокий уровень этнического самосознания греков. Сформировавшийся к VII–V вв. до н.э., он породил достаточно раннее возникновение греко варварского антагонизма (Hecat. fr. 119, FGrH. I. S. 23;

Aesch. Pers. 186 187;

Heraclit. fr. 75. Diels. Bd. I. S. 175), отразившегося в устойчивом сте реотипе массового сознания. Варварское – это нечто чужое, дикое, как минимум, требующее переделки. Параллельно негреческое как внесис темное подвергалось инверсии, перемещаясь в противоположную зону – зону идеализированного возвышенного. И тогда оно воспринималось как воплощение естественного, природного и непорочного. В литературной, историко-философской традиции появлялся и функционировал другой стереотип – идеализированный варвар как воплощение естественного, близкого к природе человека (Hom. Il. I. 423;

XIII. 5-6;

Od. I. 22-24;

V.

282;

IX. 92-97, 106-115, 269, 272-3;

X. 112-116;

Hesiod. fr. 55;

Ephor. fr. 42, 158 = FGrH. Bd. I. S. 54-55, 91).

множество, правое–левое, мужское–женское, покоящееся–движущееся, прямое– кривое, свет–тьма, хорошее–дурное, квадратное–продолговатое» (Arist. Met. I. 5.

986a, 21-26, пер. В. Ф. Асмуса).

См.: Diller. 1961. P. 40-41;

Schwabl. 1961. P. 4-5.

О первичной семантике концепта «варвар» см.: Rochette. 1997. P. 38-40.

Подробнее об этом см.: Crudelitas. The politics of cruelty… P. 86.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе В IV–III вв. до н.э. оба клише получают свое логическое заверше ние в устойчивых оппозициях: «варвар–раб–враг», «варвар–непорочный человек»8. Эти оппозиции, видимо, и определяли закономерности вос приятия и изображения варваров, часто противоречащие реальным дан ным (Arist. Polit. 1252a-1254b, 1285a;

Demosth. X. 33, XX. 150).

Закреплению стереотипов могло способствовать и негативное от ношение к «дальним путешествиям», к мореплаванию, одному из глав ных способов получения этнографической и географической информа ции в античности. У греков, сам характер расселения которых приводил к шутливым сравнениям их с лягушками, сидящими по берегам «среди земноморского пруда», некоторые авторы считали, что в «идеальной» гражданской общине нет и не должно быть места мореплаванию, прино сящему с собой лишь опасности, роскошь и развращение нравов (Plat.

Phaed. 109,6;

Cic. De re publ. II. 4,9). Такое отрицательное отношение к морским путешествиям недвусмысленно выражено и в традиционной общественной морали Рима, представлявшей его идеализированный об раз как патриархальную аграрную общину, не оскверненную никакими заморскими влияниями (Cat. De agr. 2;

Verg. Georg. II. 458-474).

В эллинистически-римское время, наряду с употреблением бинар ных «варварских клише», в источниках встречается и многомерное про тивопоставление греческого и варварского, проведенное по ряду при знакам: лингвистическому, этническому и этическому (Dion. Hal. Rhet.

XI. 4-6). Намечается и выход за пределы стереотипных суждений. Пред ставления о других этносах и о принципах межэтнических контактов могли существенно корректироваться вследствие реального расширения античной ойкумены, конвергенции языков и культур, в результате непо средственного соприкосновения множества этнокультурных миров. Для эллинистических монархий уже характерен устойчивый греко варварский дуализм, в более ранние эпохи имевший лишь спорадиче ский характер9. Разрешение межгосударственных конфликтов мирными способами (арбитраж, посредничество) получило распространение у Вопрос о времени возникновения этих стереотипов как устойчивых клиши рованных форм породил научную дискуссию. Большинство авторов считает, что уже в произведениях Гомера прослеживается представление об этической разнице между этносами. Однако некоторые исследователи полагают, что до греко персидских войн в эллинской письменной традиции не существовало конфронтации «грек–варвар», «хороший грек–плохой варвар», «плохой грек–хороший варвар», и что окончательно она оформилась лишь в эллинистический период. См.: Schwabl.

Op. cit. P. 24-36;

Diller. 1961. P. 69. См. также: Тахтаджян. 1992. С. 43-52;

Иванчик.

1999. С. 7-45;

Грацианская. Указ. соч. С. 47-48.

См.: Андреев. 1996. С. 3-117;

Кащеев. 1997. С. 16 и примеч. 11-12.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” греков в III в. до н.э. и особенно в первой половине II в. до н.э. (Plut.

Pelop. 26;

Pyrrh. 16;

Syll.3. 471;

243;

599). Вероятно под влиянием гре ков10, римляне, вовлеченные в дела греко-римского мира, тоже прибега ли к мирным формам урегулирования межгосударственных споров11.

Расширение границ ойкумены трансформировало общественную психологию, раздвинуло рамки отдельных областей знания и повлияло на их структуру. В среде интеллектуалов появились новые, принципи ально отличные от прежних взгляды на среду обитания человека и на законы развития общества (Эвдокс, Эратосфен, Гиппарх, Птолемей).

Порождением эллинистического времени следует считать как саму идею, так и термин «космополитизм», развитые стоиками. В эллинисти ческой историографии обсуждалась закономерность всеобщей челове ческой истории, ее цель и смысл;

исследовались вопросы о границах обитаемого мира, количестве ойкумен, населенных различными расами, о причинах их вариативности и принципах взаимоотношений.

В историографии показано, как эти вопросы решались Полибием, Страбоном, Диодором Сицилийским, Помпеем Трогом, Цицероном. Од нако в наиболее систематизированной и отрефлексированной форме сте реотипы в восприятии варваров перерабатывались Посидонием Апамей ским, или Родосским (ок. 135 – ок. 50 г. до н.э.), учеником и приемником Панеция, пожалуй, самым универсальным представителем Средней Стои (Suid. Pos. 2107-10 = T. I. Jacoby)12. Помимо традиционных разделов, он См.: Кащеев. 1991. С. 43.

Источники отмечают регулярное использование Римом арбитража с 200 г. до н.э. (Polyb. XXII. 15;

Syll.3. 627;

Liv. XXIX. 12, 8-11). Нередко сам Рим выступал и как посредник в мирном урегулировании конфликтов эллинистических государств: Се левкидов и Птолемеев, Пергама и Вифинии, Спарты и Ахейского союза (Matthaei.

1908. P. 262-263;

см. также: Кащеев. 1997. С. 81-100 и примеч. 1-5). Разумеется, нель зя не учитывать различное отношение греков и римлян к мирным средствам улажи вания конфликтов. В основе международного права и дипломатии греков лежала рациональная идея нейтралитета, Рим же относился к другому государству либо как к другу и союзнику, либо как к потенциальному врагу. Этим и объясняется силовое давление и угрозы, которыми римляне нередко сопровождали свои третейские реше ния и посреднические услуги (Polyb. XXIX. 27). См.: Gruen. 1984. P. 111-116, 262-263.

Locus communis в историографии – тезис о влиянии Посидония на таких ав торов как Страбон, Цицерон, Тит Ливий, Тацит, Диодор Сицилийский, Аппиан и др.

(Reinhard. 1921. S. 3-19 ff.;

Laffranque. 1964. P. 2 ss.;

Malitz. 1983. S. 60). Некоторые историко-этнографические сюжеты и проблема отношения Посидония к варварским народам фрагментарно исследуются в работах Л. И. Грацианской, А. И. Иванчика, И. С. Свенцицкой, Н. С. Широковой. Фрагменты Посидония (fr.) и свидетельства о нем (Т.), приводятся по следующим изданиям: Posidonius. 1989;

Poseidonios. 1982;

Posidonius. 1999;

Long, Sedley. 1987.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе занимался широким спектром естественных наук, а также географией и этнографией (Strab. XVI. 2, 13;

Athen. VI. 252e;

Т. 3, 31, 91, 100 EK), что нашло отражение в его историческом труде13.

Представление о «научности» у Посидония основывалось на убеж дении в необходимости для философа, историка, географа занятий физи кой, астрономией, геометрией, так как эти науки верифицируют истори ко-этнографический опыт. Он критикует предшествующих ему авторов за то, что у них очень мало сведений о далеких странах и народах, что многие из них находятся в плену предубеждений, ибо большинство сво их сведений они получили по слухам. Сам он совершает много путеше ствий, объезжая почти все Средиземноморье, а также посещает неиз вестные грекам северные области Европы, реализуя на практике важный, по его мнению, для ученого принцип личного присутствия при сборе информации (Strab. II. V. 11-12;

VII. III. 7;

T. 14-20;

23-24;

26 EK).

Включая в предмет историописания традиции различных народов (и, может быть, чувствуя в них средоточие и проявление чужой культу ры), Посидоний мог применить для их интерпретации только доступный ему код греко-римской культуры, в рамках которого оценка «чужого», «внесистемного» могла колебаться между полярными стереотипами:

«варвар–раб–враг», «варвар–непорочный человек». Собственно, во вре мена Посидония именно в этом состоял основной принцип осознания нового историко-географического пространства.

В многочисленных фрагментах его «Историй», повествующих о традициях и нравах кельтов, парфян, германцев, сирийцев, египтян и других народов, находим немало примеров использования клиширован ных форм описания «чужого» (Athen. IV. 151e, 152a-f, 154b-c;

V. 210d-f;

XII. 549e-f, 550a-b). Некоторые обычаи британцев Посидоний определяет как варварские и странные, они характерны для скифов и кельтов и «свойственны большинству северных народов». Обильное потребление молока и меда14, неопытность в садоводстве и земледелии, наличие пле менных вождей сближают британцев со скифами;

человеческие жертво приношения у них подобны кельтским обычаям (fr. 274;

276 EK).

Греческий автор Афиней в «Пирующих софистах» пишет: «Посидоний из Стои, философию которой он избрал, в [своих] "Историях", прилежно собрал мно жество обычаев и традиций, установленных у [различных] народов» (Athen. IV.

151e). «Истории» Посидония в 52 книгах представляли собой продолжение «Исто рии» Полибия и заканчивались, по-видимому, 84-83 гг. до н.э. Они были утрачены, и их фрагменты дошли до нас только через тексты позднейших античных авторов.

Питание молоком для ранних античных авторов – признак дикости (Иван чик. 1999. С. 9 и сн. 4). У Посидония, как будет видно из других фрагментов (fr. Theiler), этот обычай может инвертироваться и в положительную идеализацию.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” На описании Посидонием Британии сказалось традиционное вос приятие варварских окраин, как диких мест, рассказы о которых содер жали элементы утопизма. Около Британии он помещает остров Иерну, обитатели которого более дикие, чем британцы, так как отличаются не померным обжорством и каннибализмом. На юго-западе от Британии он помещает мифический остров, на котором пребывают женщины «одер жимые Дионисом» и совершающие человеческие жертвоприношения (Strab. IV. V. 4). Описывая пиршественные традиции15 кельтов и отме чая их ритуальную выстроенность, сопоставимую с греческим хором, он не преминул упомянуть что они, в отличие от греков, «подобно ди ким львам, обеими руками хватают все куски мяса» (Athen. IV. 151e).

Примером варварской жестокости у Посидония могла служить и зарисовка обеда у парфянского царя. Некто, именуемый «другом царя», должен был сидеть подле царского ложа на земле. «Он ест как собака то, что царь швырнет ему, а также часто, по малейшему проступку, его оттаскивают от его низменной трапезы и секут палками или узловатыми ремнями до тех пор, пока он, окровавленный, не простирается на полу и не превозносит своего мучителя как благодетеля» (Athen. IV. 153a).

С другой стороны, в описании обычаев сирийцев и древних ита лийцев проявляется семантически противоположное клише с элемента ми положительной идеализации. Будучи выходцем из сирийской Апаме ии, Посидоний все же свидетельствует, что жители Сирии благодаря богатству их земли были избавлены от всех горестей, и поэтому устраи вали роскошные пиры и праздники (Athen. V. 210e-f;

fr. 61b EK). Образ жизни древних италийцев – фактически образ «золотого века», ибо они пили и ели «всякое такое, что дает счастье», например, груши и орехи, и удерживали детей от невоздержания в еде (Athen. VI. 275a;

fr. 267 EK).

Можно предположить, что и в другом сюжете Посидоний следовал традиции многих греческих авторов. Создавая красочный образ благо честивых мисийцев, он идеализировал не только их пищевые обычаи, но и богобоязненность и неустрашимость этого народа, считая их, по всей видимости, жителями Европы – фракийцами16. Интерпретируя на Более детальный анализ интерпретации Посидонием в его «Историях» тра диций пиршеств и застолий различных народов см.: Хазина. 2008. С. 167-175.

Вероятно, под влиянием александрийских филологов (Эратосфена, Ари старха, Аполлодора) Посидоний отказывается связывать образ «абиев» с некоторы ми племенами скифов, как это делал, например, Эфор (Strab. VII. 3, 9). Позже, во времена Августа, по сообщению Стефана Византийского, филолог Дидим считал абиев фракийским народом (Steph. Bys. Ethn. = FHG. f. 3. 397). О влиянии посидо ниевой трактовки на автора VI в. н.э. Псевдо-Кесария см.: Иванчик. 1999. С. 36-37.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе чало XIII песни гомеровской «Илиады» (Il. XIII. 3-5), как сообщает Страбон, Апамеец соотносит эпитеты Гомера об удаленных народах – «справедливейших из людей», с идеальными мисийцами. Они настоль ко благочестивы, что не употребляют в пищу никаких живых существ, не едят мяса, а питаются лишь молоком, сыром и медом. При этом у них господствует обычай безбрачия17, мисийцы – храбрые воины, и с вели ким рвением почитают богов (Strab. VII. 3. 2-4 = fr. 45. Theiler).

В этих сюжетах еще проявляется стремление Посидония рациона лизировать и вписать в географическое пространство мифологическую дихотомию, которая представляет собой и конъюнкцию: «каннибализм» и «вегетарианство» одновременно бытуют как признаки «нечеловече ского»18. Критерии «нормальности», «человечности», отделяющие куль туру от дикости, цивилизацию от варварства были сформулированы еще Гомером и Гесиодом. Антропологическое и нормативное понятие «чело век» в эпической поэзии связано, прежде всего, с земледельцем, ското водом, с тем, кто покончил с каннибализмом, готовит пищу и совершает жертвоприношения (Hesiod. Opp. 47-50, 232-237, 276-278;

Hom. Od. V.

101-102;

X. 30-33, 98, 101, 524-525;

XIII. 354). Показательно, что когда в IV в. до н.э. киники начинают разрабатывать идеи образа жизни, «соот ветствующего природе» в противовес традиционной культуре, они осу ждают мясоедение и жареную пищу, оправдывая пищу сырую, людоед ство и кровосмешение (Diog. Laert. VI. 34. 72-74;

Dion.Chrys. X. 29-30).

Однако не привычное колебание между противоположными этно культурными стереотипами, и даже не попытка сознательного преодо ления этих стереотипов обуславливали отбор материала и нарративную структуру «Историй» Посидония. Историко-этнографический материал и его интерпретация встраивались в историческое повествование в со ответствии с философскими взглядами, подтверждая правоту философ ской концепции стоика. Именно философия была основанием синтети По мнению Посидония, из-за того, что мисийцы воздерживаются от обще ния с женщинами, Гомер и назвал их, подразумевая, что жизнь без женщин неполная (fr. 45. Theiler). Многочисленные схолии к гомеровскому тексту, коммен тарий Евстафия сохранили ряд противоположных переводов слова в зависимо сти от понимания префикса: «не-жизненные», «не-живущие», «много-жизненные», «живущие на повозках», «лишенные луков» и т.д. (Apol. Soph. s.v. 3, Bekker). См.: Иванчик. 1999. С. 9-10.

У древнегреческих авторов трактовка Гесиодова золотого века, века Кроно са также содержала бинарности. С одной стороны, это было время, когда существо вало вегетарианство, не было ни приготовления пищи, ни жертвоприношения, с другой стороны – это век людоедства и человеческих жертвоприношений. Обзор примеров см.: Видаль-Наке. 2001. С.48-49 и сн. 13-14.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” ческого универсализма научных интересов Апамейца19. По Посидонию, лишь философия способна понять и объяснить мир, так как она познает «причины божественных и человеческих дел» (Sen. Epist. 89. 5). Важ нейшим же познавательным методом он считал этиологию – выявление причин (Strab. II. IX. 8;

II. III. 8). Исследуя любые предметы и явления, стоик стремился выяснить их причины и философские основания20.

В таком ракурсе история являлась, по Посидонию, не простым набором сведений о различных странах и народах: она претендовала на объясне ние мира (Strab. II. III. 8.;

Diod. I. I. 3;

fr. 49 EK). Стоические идеи «все общей мировой симпатии», «единого космополиса», «стоического муд реца», «иррационального начала псюхе» (fr. 105, 106, 170 EK;

fr. 361, 354, 332 Theiler) формировали принципы историописания и позволяли ему, таким образом, выйти за привычные рамки полярных аксиологиче ских оценок: «варвар» – либо плохой, либо хороший, друг или враг.

Не случайно, Посидоний соглашается с Зеноном и Эратосфеном, которые резко возражали против деления людей на эллинов и варваров и предлагали делить людей согласно их качествам, ибо многие из элли нов плохи, а из варваров культурны индийцы, арии, карфагеняне (Strab.

I. 4, 9). Он развивал идеи естественного равенства различных народов, разрабатывая «теорию договора» между победителями и побежденны ми, между сильными и слабыми, на примерах древних форм зависимо сти этносоциальных групп (илотов, мариандинов, пенестов). Эта теория, фиксируя отсутствие равенства в действительности, ставила проблему происхождения неравенства общественного. До Посидония о ней гово рил Эфор, отзвуки ее можно встретить у Страбона (Strab. VIII. 5, 4;

XII.

3, 4), Архимаха (Athen. VI. 264b)21. Но наиболее завершенный характер идея договора, на основе которого создается общественное неравенство и устанавливается взаимосвязь между различными этносами, получает у Стремление Посидония к полиматии ( – многознание, ученость) Страбон и Симплиций считали следствием влияния сочинений Аристотеля (Т. 85;

fr. 93а ЕК). Страбон характеризует его как самого многознающего () среди философов (Strab. XVI.2.10. fr. 48 EK). Сенека говорит, что он один из тех, кто больше всего принес философии (Sen. Epist. 90. 20). Цицерон включает его в список ученейших людей (T. 31), а Гален именует ученейшим из стоиков (T. 32).

В стоической системе этиология занимала место первостепенной важности.

Учение о причинах было органической частью теории познания (Sen. Epist. 88. 21 28;

Diog. Laert. VII. 122-123). Сохранилось определение понятия «причина» у Посидония: «Причиной вещи является то, посредством чего вещь возникла, или первое создающее начало вещи, или первоначало ее создания» (fr. 95 EK). Как и Хрисипп, он различал несколько видов причин: «предшествующие причины», изна чальные, вспомогательные, «действующие причины», основные (fr. 170, 190 EK).

См.: Свенцицкая. 1992. С. 244-245.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе Посидония. Самый показательный пример связан с историей марианди нов Гераклеи Понтийской. У авторов V в. до н.э. о мариандинах расска зывается как о варварском вифинском или пафлагонском народе, на земле которого гераклиоты основали свой полис. Сообщается, что они контролируют вход в пещеру Кербера (Hecat. FGrH. I. f. 198;

Herod. I.

28, III. 90, VII. 72;

Xenoph. Anab. VI. 2. 1)22. В схолиях к «Аргонавтике» Аполлония Родосского сохранились отрывки из произведений мифо графов и историков, начиная с Геродора до эллинистически-римского времени, у которых описание мариандинов развивает тему «доброго варвара» и встраивается в мифологический сюжет об аргонавтах23.

В изложении Посидония повествование о мариандинах выводится из мифологического пространства: предпринимается попытка напра вить этот сюжет в историко-философское русло. Он отмечает: «Многие из них, будучи не в состоянии управлять собой вследствие бессилия разума, передают себя в услужение более разумным, чтобы, получая от них постоянную заботу о необходимом, сами в свою очередь платили бы им всем тем, в чем они способны обслуживать их…» (Athen. VI. e-d;

fr. 60 EK). Посидоний акцентирует не насилие (в отношении тех же мариандинов Страбон пишет: их «принудили илотствовать» (Strab. XII.

3, 4))24, а добровольное соглашение, вызванное различием людей по степени разумности. Не касаясь вопроса о том, насколько это свиде тельство стоика отражает реальное положение зависимых этнических групп, подчеркнем только, что налагаемые на них ограничения объяс няются у Посидония добровольной взаимной договоренностью.

Теория договора Апамейца – не только попытка исторически объ яснить происхождение неравенства: важный ее компонент – утвержде ние о взаимных обязанностях управляемых и управляющих по отноше нию друг к другу. У Посидония более разумные не просто имеют право «властвовать и господствовать», как считал Аристотель (Arist. Polit.

1252a), но должны проявлять неустанную заботу о тех, кто добровольно им подчинился. Поэтому римляне, если они правильно оценивают свою О мариандинах известно достаточно много, вероятно, и потому, что тиран Гераклеи Понтийской Клеарх был учеником Платона и Исократа (Phot. Bibl. 224).

См. практически все известные источники о мариандинах: Asheri. 1972. S. 17-23.

Аргонавты, высадившись на побережье Малой Азии, столкнулись с агрес сивными варварами бебриками и с дружелюбными мариандинами. В храме Согла сия греки заключили мирный договор с царем мариандинов Ликом (Apoll. Rhod. II.

352 sqq., 722 sqq.).

Афиней приводит мнение Каллистрата о том, что мариандинам дали имя (носители дани), чтобы не называть их унизительным словом (слу ги) (Athen. VI. 263d-e).

“Свой” – “Чужой” – “Другой” роль, определяемую провидением, несут ответственность за обеспече ние и сохранение мира в пределах всей человеческой общности, полага ет философ (fr. 49, 316 Kidd;

Cic. Off. III. 21).

Представления о праве и законе, о взаимных обязательствах, в ко торых отсутствовали элементы насилия и агрессии, логично вписыва лись в философские воззрения Посидония. Единый мировой космопо лис, управляемый согласно Разуму и Природе, был для стоиков земной моделью космоса (Plut. De virt. Alex. I. 1;

Porphir. De abst. 3;

Philon Alex.

De Ios. 2. 46). Весь космос пронизывала — природное соот ветствие, образуемое ростками разума ( ), которое определяло проникновение единого начала во все мельчайшие вещи и явления в мире, выражая его единство (fr. 105, 106, 170 EK). Как между небом и землей, как между миром вечным и миром гибельным должно быть природное соответствие, так и в человеческом обществе симпатия выступает связующей силой, принимая форму «филантропии» и «спра ведливости». Пока эта связь не нарушена между людьми, общество раз вивается гармонично: примером тому, по Посидонию, может служить образ жизни древних римлян, ариев, мариандинов. Нарушение принципа единства, спровоцированное конфликтами, войнами и чрезмерным на коплением богатств, изменяет природные «симпатические» связи, раска лывая общество и народы на враждующие группы (fr. 226 EK). Претен довать на власть в едином космополисе может лишь тот (монарх, народ), кто ориентируется на Разум, на нормы, установленные природой (Diog.

Laert. VII. 87;

Dion. Chrys. LXIX. 4). Править же означает не подавлять, властвовать, а исполнять обязанности, заботиться (Sen. Epist. XC. 5-6).

В эллинистических монархиях, где царская власть подчинила раз ные народы, сама терминология официальных надписей проявляет та кую концепцию отношений правителя и подданных, которая была при нята обеими сторонами, хотя не всегда соблюдалась в реальности25. Так, в число обязательных для правителя добродетелей, на которые была ориентирована официальная пропаганда, входили не только «мужество» () (Syll.3. 606;

OGIS. 332), «доблесть и благородство» () (Syll.3. 606, 575, 628, 670) – традиционные черты героев, полко водцев и правителей. Сюда относились также «благодеяние» () (Syll.3. 670, 632), «доброжелательность, милостливость» () (Syll.3.

606, 629, 639) и человеколюбие () (OGIS. 229).

Еще более примечательно, что позиция Посидония по отношению к стандартным для его времени этнокультурным стереотипам – это не Chamoux. 1981. P. 22.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе просто позиция философа-созерцателя. Более того, это даже не позиция историка-повествователя, а, скорее, позиция государственного деятеля, философа-практика. Может быть, наиболее наглядно и ярко его фило софские убеждения реализовались в его публичном политическом дей ствии, связанном с известным «пуническим вопросом»26.

Посидоний, по свидетельству Диодора Сицилийского, поддержи вал протест консула Сципиона Назики против разрушения Карфагена (Diod. XXXII-XXXVII). Однако, он возражал совсем по другим причи нам. Диодор передает, что Назика обосновывал свое возражение тем, что страх перед могучим городом заставляет римлян не нарушать обще ственное согласие, а уничтожение большого соперника приведет к гра жданским войнам и мятежам. Фактически это было изложением попу лярной идеи, согласно которой кризис в римском обществе был вызван устранением внешней опасности (metus Punicus), предохранявшей госу дарство от внутреннего раскола. Наиболее развитую форму эта идея получила в историко-философских взглядах Саллюстия (Sall. Cat. sqq.;

Iug. 41 sqq.;

Hist. I. 11 sqq.), Веллея Патеркула, Флора (Vell. Pat. II.

1. 1;

Flor. Epitome. II. 1. 1). Аргументы же Посидония не сводились к теории metus Punicus, так как для стоика внешняя опасность и агрессия выступали в роли разрушителей «симпатических» связей и не могли быть формообразующими принципами межгосударственных отноше ний. Поэтому само уничтожение Карфагена, насильственные действия со стороны Рима, а не исчезновение внешней опасности как регули рующего и сдерживающего начала, имели, по Посидонию, каузальную связь с падением нравов в Риме, с катастрофически прогрессирующим разложением общества. Общую концепцию Посидония отличала явно ощутимая связь между конкретно-историческим аспектом и философ ской интерпретацией исторических событий и фактов.

Таким образом, теория договора и философско-этические поиски Посидония вносили новые акценты и в традиционное восприятие образа «варвара–врага», и в публичную политическую прагматику.

Античные источники, как правило, наделяли «жестокостью» или «дикостью» народы, живущие на географической периферии с неорди По сведениям источников, Посидоний имел богатый опыт государственного деятеля и политика. На Родосе он был почтен пританией (Strab. VII. 5, 8;

T. 27 EK), а в 87/86 гг. приезжал в Рим к Марию в составе родосского посольства (Plut. Mar. 45.

3-7;

T. 255 EK). Он был знаком с Рутилием Руфом, Тубероном (T. 12-13 EK), его принимали в семействах Брутов и Марцеллов (fr. 256-257 Theiler), к нему приезжал Цицерон (Cic. De nat.deor. 16;

Tusc. II. 61), дважды навещал Помпей, о котором По сидоний написал книгу (Strab. XI. 1, 6;

Plin. N.H. VII. 112;

Plut. Pomp. 42. 5).

“Свой” – “Чужой” – “Другой” нарным климатом, отличающиеся иным политическим устройством, экономическим или религиозно-культурным укладом. При этом даже в том случае, когда первоначальная религиозная мотивация или мотива ция военной безопасности отпадали, этническое предубеждение сохра нялось. В греческих источниках подобные обвинения относились чаще всего к народам, населявшим Север и Восток известной ойкумены27. Не разбирая всех мотивировок, отметим, что, прежде всего, страх, скудость сведений об образе жизни других народов толкали к тому, чтобы соз дать представление о «варваре» как о жестоком агрессоре, попирающем стабильность и безопасность привычного существования, и оправдать собственное агрессивное поведение по отношению к нему28.

Посидоний же стал свидетелем объединения различных этносов в единой эллинистической ойкумене. Это могло подтвердить правоту его философских представлений о едином «космополисе» и всеобщих «сим патических» связях. Эта концепция, в свою очередь, позволила Посидо нию при создании исторического нарратива включить в реальное гео графическое и политическое пространство многие этносы (британцев, кельтов, иберов, мариандинов и других). В его «Историях» стереотип ные представления о варварах постепенно уступали место нейтральным этнографическим описаниям, в которых варвары представали людьми, имеющими и добродетели, и пороки – людьми с собственными своеоб разными обычаями (fr. 105, 106, 170, 226, 244-246, 269, 285 EK;

fr. 80, Theiler). И в этом смысле «этнический варвар» в повествовании Посидо ния начинал расходиться с традиционным «этическим».

Результатом географических и этнографических изысканий стало убеждение в существовании множества ойкумен, населенных другими расами. Отличие же физического типа людей, по Посидонию, определя лось не тем, варвары они или нет, а «физическими» и «широтными» зонами, в которых они живут29. Языковые и этнические различия обу Геродот так описывал скифов: «Скиф, убив первого врага, пьет его кровь.

Сколько человек он убьет в битве – головы их он приносит царю. Кожу он сдирает с головы, продевает ее в уздечку коня, на котором он ездит, и гордится этим» (Herod.

IV. 64). У римлян бытовал образ галлов как чрезвычайно жестокого народа, практи ковавшего человеческие жертвоприношения. Расширенный подбор примеров см.:

Грацианская. 1999. С. 51-52.

См.: Crudelitas... P. 86.

Идеи о влиянии климатических факторов на сознание, характер, облик и деятельность людей встречаются уже у Псевдо-Гиппократа (De aer. 12, 15-16, 18-19), Геродота (I. 142), но в качестве теории они были окончательно осмыслены и сфор мулированы Посидонием. См.: Reinhardt. 1921. S. 74;

Dihle A. 1961. P. 229-232;

Ml А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе словливались набором и сочетанием различных этнографических при знаков (Strab. I. II. 34;

II. III. 7;

I. IV. 1, 6;

II. V. 2, 13).

В историко-философской рефлексии эти идеи оформились в пред ставления о родстве и общности различных народов. Посидоний пола гал, что современный ему дифференцированный мир этносов развился из первоначального единства под влиянием различных климатических условий (fr. 105, 280 EK). Видимо, поэтому при изображении политиче ской истории он не смог провести принципиального различия между цивилизованными римлянами и менее развитыми народами. Он не ви дел оснований, которые давали бы победителям безграничные права господства над побежденными. История учила, что все народы в равной степени находились под «наблюдением» божественных сил, что всеми управляла (судьба). И такие чувства «варваров», как любовь к родине или предрасположенность к мусическим искусствам, пусть и обладали своеобразием, но принципиально не отличались от греко римских (Diod. V. XXXI. 5;

XXXII. XII. 2;

XXXV. IV. 2).

В разнообразном, динамичном мире человеческих сообществ По сидоний пытался найти общие черты, используя кардинальную для стоиков категорию «всеобщего». История народов представала в изло жении Посидония единством в различии, показывала множественность ступеней и форм единого исторического бытия. Высказанная стоиком идея естественного равенства народов меняла акценты в восприятии других этносов и требовала признания недопустимости насильствен ных, враждебных мер по отношению к ним, ставя их в один ряд с гре ками и римлянами. Метафорически она прекрасно выражена в знамени той автоэпитафии Мелеагра: «Если сириец я, что же? Одна ведь у всех отчизна – / Мир, и Хаосом одним смертные мы рождены…»30.

БИБЛИОГРАФИЯ Греческие тексты приводятся по: Thesaurus Linguae Graecae, http://www.tlg.uci.edu/ (февраль, 2012);

латинские – по: Thesaurus Linguae Latina, http://www.usc.

edu/libraries/databases/records/database.php?db=753 (февраль, 2012).

Apollonii Sophistae Lexicon Homericum / Ex recensione I. Bekker. Berolini, 1833.

Asheri D. ber die Frhgeschichte von Herakleia Pontike // Ergngungsbnde zu der Tituli Asiae Minoris n5. Forschungen an der Nordkste Kleinasiens. I. Wien, 1972. S. 17-23.

Baldson J. P. V. D. Romans and Aliens. L.: Duckworth, 1979. 310 p.

Chamoux F. La civilisation Hellenistique. P.: Arthaud, 1981. 631 p.

ler. 1972. S. 315. О влиянии на Посидония Агафархида и эллинистичнской этногра фии см.: Dihle. Op. cit. P. 217-226.

Греческая эпиграмма… С. 223.

“Свой” – “Чужой” – “Другой” Crudelitas: The politics of Cruelty in the Ancient and Medieval world: Proceedings of the intern. conf., Turku (Finland), May 1991 / Ed.: T. Viljamaa. Krems, 1992. 188 p.

Dauge Y. A. Le Barbare. Recherches sur la conseption romaine de la barbarie et de la civi lisation. Bruxell: Latomus, 1981. 859 p.

Die Fragmente der griechischen Historiker / Hers. von F. Jacoby. III Tl. Berlin;

Leiden, 1923-1958.

Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker griechisch und detsch. Berlin:

Weidmannsche buchhandlung, 1903. 618 s.

Dihle A. Zur hellenistischen Ethnographie // Grecs et Barbares. Entretiens sur l'Antiquit classique T. VIII. Vandoeuvres-Genve, 1961. P. 207-232.

Diller H. Die Hellen-Barbaren-Antithese im Zeitalter Perserkrirge // Grecs et Barbares.

Entretiens sur l'Antiquit classique T. VIII. Vandoeuvres-Genve, 1961. P. 39-82.

Dittenberger W. Orientis Graeci inscriptionis selectae. Lipsiae: S. Hirzel, 1903-1905.

Fragmentae Historicorum graecorum / Ed. C. Mller. V. I-V. P., 1849-1870.

Franci G. R. Asoka ai confini dell'ellenismo // Mnemosynum. Studi in onore di Alfredo Ghiselli. Bologne, 1989. P. 225-233.

Gruen E. S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Berkeley: Berkeley Universi ty Press, 1984. 800 p.

Laffranque M. Poseidonios d’Apame. Essai de mise au point. P.: PUF, 1964. 579 p.

Lloyd G. E. R. Polarity and Analogy. Two Types of Argumentation in Early Greek Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1966. 503 p.

Long A. A., Sedley D. N. The Hellenistic Philosophers. V. II: Greek and Latin Texts with Notes and Bibliography. Cambridge.: Cambridge University Press, 1987. 512 p.

Malitz J. Die Historien des Poseidonios // Zetemata. Monographien zur klassischen Altertumswissenschaft. H.79. Mnchen: Verlag C. H. Beck, 1983. 459 s.

Matthaei L. E. The place of arbitration and mediation in the ancient systems of internation al ethics // CQ. 1908. V. 2. P. 241-264.

Millar F. The Roman Empire and its Neighbours. L.: Duckworth, 1981. 362 p.

Mller K. Geschichte der antiken Ethnographie und ethnologischen Theoriebildung. Von der Anfngen bis auf byzantinischen Historiographen. Bd. I. Wiesbaden, 1972. S. 315.

Mller R. Zu einem Aspekt der Antithese Hellenen-Barbaren in der hellenistischen Philosophie, dans Eirn // Actes de la XI Ie Confrence int. d'tudes classiques.

Bucarest;

Amsterdam, 1975. P. 501-509.

Poseidonios. Die Fragmente / Hrsg. von W. Theiler. Bd. I. Berlin, New York: Walter de Gruyter, 1982. 339 s.

Posidonius. The fragments / Ed. by L. Edelstein and I. G. Kidd. V. I. Cambridge: Cam bridge University Press, 1989. 336 p.

Posidonius. The Translation of the Fragments by Ian Kidd. V. III. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. 432 p.

Reinhard K. Poseidonios. Mnchen: Verlag C. H. Beck, 1921. 474 s.

Rochette B. Grecs, Romains et Barbares. A la recherch de l’identit ethnique et linguistque des Grecs et de Romains // Revue Belge de Philologie et d’Histoire.

Antiqit-Oudheid. T. 75 (1). Bruxelle, 1997. P. 37-57.

А. В. Хазина. Антиномия “свой–чужой” в историческом нарративе Schmitt R. Ex occidente lux. Griechen und griechische Sprache im hellenistische Fernen Osten // Beitrge zur hellenistischen Literatur und ihrer Rezeption in Rom. Stuttgart, 1990. P. 41-58.

Schwabl H. Bild der fremden Welt bei frhen Griechen // Grecs et Barbares. Entretiens sur l'Antiquit classique T. VIII. Vandoeuvres-Genve, 1961. P. 3-36.

Sylloge Inscriptionum Graecarum / Ed. W. Dittenberger. V. I-IV. Lipsiae: S. Hirzelium, 1915-1924.

Андреев Ю. В. Греки и варвары в Северном Причерноморье // ВДИ. 1996. № 1. С. 3-17.

Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире / Пер. с фр.;

Под ред. С. Г. Карпюка. М.: Ладомир, 2001. 419 с.

Грацианская Л. И. Центр и периферия: литературное воплощение этнопсихологиче ских реалий в описании "варваров" // Древнейшие государства Восточной Евро пы. 1996–1997 гг. Причерноморье в античности: Вопросы источниковедения.

Отв. ред. А. В. Подосинов. М.: «Восточная литература» РАН, 1999. С. 46-58.

Грацианская Л. И. Варвар этнический и варвар этический (проблемы источниклове дения) // Античный мир и археология. Вып. 11. Саратов: Из-во СГУ, 2002. С. 3-4.

Греческая эпиграмма. М.: Наука, 1993. 448 с.

Иванчик А. И. «Млекоеды» и «Абии» «Илиады». Гомеровский пассаж в античной литературе и проблемы возникновения идеализации скифов // Древнейшие госу дарства Восточной Европы. 1996–1997 гг. Причерноморье в античности: Вопро сы источниковедения. Отв. ред. А. В. Подосинов. М.: Издательская фирма «Вос точная литература» РАН, 1999. С. 7-45.

Кащеев В. И. Из истории межгосударственных отношений в эпоху эллинизма: Два очерка. М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 1997. 127 с.

Кащеев В. И. Посредничество и арбитраж во взаимоотношениях эллинистических государств и Рима // Из истории античного общества: Межвузовский сборник.

Н. Новгород: ННГУ, 1991. С. 38-49.

Свенцицкая И. С. Человек и мир в восприятии греков эллинистического време ни // Эллинизм: восток и запад. М.: Наука, 1992. С. 201-247.

Тахтаджян С. А. Геродота и последующая идеализация скифов Эфором // Этюды по античной истории и культуре Северного Причерномо рья / Отв. ред. А. К. Гаврилов. СПб.: Глагол, 1992. С. 43-52.

Хазина А.В. Приглашение историка на пир: исторические фрагменты Посидония в «Пирующих софистах» Афинея // Диалог со временем. 33 (2008). С. 167-175.

Элиаде М. Священное и мирское // Избранные сочинения: Миф о вечном возвраще нии;

Образы и символы;

Священное и мирское / Пер. с фр. Н. К. Грабовского.

М.: Ладомир, 2000. С. 251-356.

Хазина Анна Васильевна, кандидат исторических наук, доцент, заведующая кафедрой всеобщей истории и дисциплин классического цикла Нижегородского государственного педагогического университета;

Annh1@yandex.ru.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.