WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

А. В. КОРЕНЕВСКИЙ О ТРАНССИБЕ, МОСКВЕ, РУССКОМ «НЕТ!» И «КВИНТЭССЕНЦИИ ВИЗАНТИЙСКОГО ДУХА» ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ А.ДЖ. ТОЙНБИ О РОССИИ Статья посвящена малоизвестной странице биографии

А.Дж. Тойнби – его путеше ствию из Китая в Европу через территорию Советского Союза в 1930 г. Эта поездка непосредственно предшествовала началу работы Тойнби над «Постижением исто рии», и впечатления от увиденного существенно повлияли на концептуальную осно ву главного труда его жизни. В статье предпринята попытка рассмотреть предысто рию данного путешествия и проанализировать те сдвиги в мировоззрении Тойнби, которые стали следствием знакомства с советской действительностью.

Ключевые слова: Тойнби, Россия, цивилизационный подход, травелог, Транссиб, советская власть, Москва.

Травелог – чрезвычайно емкая и выразительная форма постижения и освоения «чужого» культурного пространства. Именно поэтому про изведения данного жанра являются первостепенными источниками для исследования ментальности, этоса, идентичности и социокультурных стереотипов. Однако в том случае, когда путешественник оказывается одновременно ученым, и при этом обладает литературным даром, по зволяющим облечь плоды наблюдений в яркие образы, емкие метафоры и точные дефиниции, травелог превращается из «сырья» для теоретизи рования в его инструмент. Ярким примером такого совпадения позиций наблюдательного странника, проницательного мыслителя и талантливо го рассказчика является А. Дж. Тойнби – один из самых противоречи вых историков и философов ХХ в. Как писал известный исследователь творчества Тойнби К. Уайнтроут, он всегда был по преимуществу «странствующим ученым»: «Когда задумываешься, как много написал Тойнби (написано ли кем-либо больше?), остается только удивляться, когда он успевал путешествовать. Если же задуматься, сколько он пу тешествовал, приходится удивляться, когда он находил время писать»1.

Действительно, путевые заметки составляют весьма значительную часть наследия Тойнби, лишь в малой степени изученную исследовате лями. Однако без должного внимания к этой стороне интеллектуальной биографии Тойнби вряд ли возможна адекватная интерпретация его Winetrou. 1989. P. 208.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… взглядов. В творческой лаборатории мыслителя травелогу отводилась особая роль. Тойнби мастерски использовал этот жанр как способ мен тального картографирования исследуемого культурного пространства (сам он называл эту процедуру «нанести страну на карту»2) и форму первичного теоретического обобщения.

Еще в студенческие годы А.Дж. Тойнби пришел к убеждению, что прошлое нельзя понять, не вообразив и не прочувствовав его. Эта мысль нашла свое отчетливое выражение в одном из самых ранних сочинений – докладе «Что делает историк», с которым начинающий исследователь выступил в Оксфордском студенческом обществе в 1911 году3.

В этом докладе Тойнби утверждал, что главным «орудием» исто рика, посредством которого тот воссоздает прошлое, является вообра жение4: историк вырывает из тьмы веков минувшие эпохи, но именно воображение, а не само прошлое является источником света5. Жизнь живет настоящим и «отбрасывает прошлое, как змея свою кожу», по этому подлинное волшебство даровано тому, кто способен, переносясь во времени, «воззвать» к этому прошлому и привнести его в настоящее.

Это и есть, по мысли Тойнби, «дар истинного историка». Разумеется, он не отрицает необходимости таких процедур, как классификация фактов, анализ и реконструкция, но это – лишь «прелюдия», имеющая такое же отношение к подлинной работе историка, «как пассы гипнотизера к гипнотическому трансу»6. Тойнби был твердо уверен в том, что нет бо лее эффективного способа развить сей волшебный дар историка, чем посещение тех мест, коим посвящены его штудии. Этому правилу он стремился следовать всю жизнь, и именно с путешествиями связаны наиболее значимые вехи его интеллектуальной биографии.

Первая догадка о параллельном сосуществовании в истории раз личных цивилизаций осенила Тойнби в 1912 г. во время путешествия по Греции. Много позже, будучи уже всемирно знаменитым автором «По Royal Institute of International Affairs (Chatham House). Archives. Toynbee Sec tion. 4/Toyn/11. 2646. Toynbee A. J. Letter to J. W. Headlam-Morley. 25.10.1928.

Bodleian Library. Special Collections. Toynbee Papers. Box 1. Toynbee A.J. What Historian Does (Essay read to an undergraduate club at Oxford in the university year 1910 1911). Сам Тойнби датировал данный опус 1910-1911 учебным годом, но поскольку в нем содержится ссылка на «инцидент Мёберли-Джордэйн», описанный в книге Шарлотты Мёберли и Элеоноры Джордейн «Приключение» (Moberly, Jourdain. P.

127.), то именно год издания данной книги (1911) и должен считаться terminus post quem для датировки указанного доклада.

Ibid. P. 7.

Ibid. P. 2.

Ibid. P. 38-39.

Народный дух, нрав, характер стижения истории» и корифеем «цивилизационного подхода», он береж но хранил в памяти этот момент. В письме к известному исследователю творчества О. Шпенглера Г. Хьюзу (4 июня 1951 г.) Тойнби писал, что озарение снизошло на него 23 мая 1912 г., когда он обозревал вид Лако нии, открывшийся с вершины средневековой цитадели Мистры7. Эта идея приобрела более конкретные очертания в 1921 г. в ходе поездок Тойнби по Греции и Турции в качестве корреспондента «Манчестер Гардиан». Как рассказал он в том же письме Г. Хьюзу, план будущей книги был набросан им на половинке листа бумаги в поезде, в котором он возвращался из Греции в августе 1921 г., и вплоть до лета 1929 г.

продолжалась детализация этого плана. Но, оценивая масштаб пред стоящей работы, он осознавал, что для осуществления замысла ему явно не хватает личных впечатлений о тех странах и народах, прошлое кото рых предстоит оживить на страницах задуманного opus magnum.

К счастью, именно тогда, в 1929 г. у Тойнби появилась возмож ность совершить турне через всю Евразию за счет правительства Его Величества. К тому времени, благодаря своим «Обзорам международной политики», он успел завоевать репутацию маститого аналитика, в связи с чем получил предложение принять участие в конференции Института тихоокеанских отношений. Провести ее планировалось осенью 1929 г. в Киото, что открывало перед Тойнби возможность – на тот момент еще достаточно призрачную – по пути в Японию и по возвращении с конфе ренции посетить разные страны и напитаться впечатлениями, столь не обходимыми для воплощения амбициозного замысла. Оставалась сущая мелочь: найти средства для такого турне. За помощью Тойнби обратился к влиятельному чиновнику Foreign Office, историку и политическому аналитику сэру Джеймсу Виклифу Хедлэм-Морли, под началом которо го он трудился в годы войны в Департаменте пропаганды МИДа. Быв ший шеф был высокого мнения о талантах Тойнби, лестно отзывался о его «Обзорах международной политики» и взялся выхлопотать команди ровку на конференцию. В октябре 1928 г. вопрос был решен положи тельно8, и Тойнби начал подготовку к поездке. Детали путешествия он обсуждал с Арчибальдом Роузом – членом Тихоокеанского совета Ин ститута тихоокеанских отношений, знатоком Китая, Дальнего Востока и Центральной Азии, бывшим коммерческим атташе Британского посоль Bodleian Library. Special Collections. Toynbee Papers. Box 40. Toynbee A.J. Let ter to H.S. Hughes. 4.06.1951.

R.I.I.A. (Chatham House). Archives. Toynbee Section. 4/Toyn/11. 2646. Toyn bee A. J. Letter to J. W. Headlam-Morley. 25.10.1928.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… ства в Китае и вице-президентом Британской коммерческой палаты в Шанхае9, а в то время – президентом крупнейшего английского банка в Восточной Азии Chartered Bank of India, Australia and China10.

По предложению жены, заядлой автомобилистки, было решено до Константинополя добираться на машине вчетвером, взяв с собой двух старших сыновей. Поэтому в мае 1929 г. Тойнби обзавелся «фордом» и сдал экзамен на водительские права. 23 июля 1929 г. экспедиция поки нула Лондон. Через 23 дня, преодолев 2044 мили, семейство достигло Константинополя. Оставив детей на попечение сотрудников Американ ского женского колледжа, Розалинд проехала с мужем на поезде до Ан кары, после чего вернулась к сыновьям, а сам Тойнби проследовал до пункта назначения. Но это была лишь часть его грандиозного замысла:

возвращаться из Киото Тойнби решил не самолетом через США, как остальные участники конференции, а поездом, через Россию.

Это путешествие сулило Тойнби личное знакомство со страной, из давна притягивавшей его внимание. Уже в сделавшей его знаменитым книге «Национальность и война» (1915) он пытается осмыслить истори ческий опыт России, ее роль в европейской политике и культуре. При этом он признал законность геополитических притязаний России, разо блачил «панславистскую страшилку» германской пропаганды и осудил своих соотечественников-русофобов, выдвинувших лозунг «после Гер мании – Россия!». Доказывая, что Россия – неотъемлемая часть европей ского культурного и политического пространства, Тойнби выразил пре клонение перед русской литературой, «столь же значимой и важной для мировой духовной истории, как и французская литература восемнадца того столетия», и восхищение нравственной позицией российской ин теллигенции, не заискивающей перед правительством в отличие от «изолгавшихся» немецких интеллектуалов11. Оспаривая мнение об от чужденности русского образованного класса от своего народа, он писал:

«Русская интеллигенция обретает живительную влагу в неистощимом источнике народной жизни. Когда вы читаете русский роман, вы попа даете из космополитической среды индустриальной Европы в “Святую Русь” – мир рек и лесов, снега и солнца, религиозных традиций и обыча ев, совершенно незнакомый вам прежде. Но вы неожиданно легко при выкаете к нему, потому что струящееся в нем чувство жизни столь же отчетливо, как звук прибоя, который улавливается вашим ухом после Encyclopedia Sinica. Р. 66.

Mackenzie. 1954. P. 272-273.

Toynbee. 1915. P. 295, 298.

Народный дух, нрав, характер нескольких месяцев пребывания вдали от моря»12. О русской литературе Тойнби судил не понаслышке. Упоминания в его работах и переписке свидетельствуют, что он читал книги как минимум четырех писателей – Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, С. Т. Аксакова и Ф. М. Достоевского.

Теперь ему предстояло воочию увидеть воспетую ими «Святую Русь».

Однако столкновение с российской реальностью в ходе поездки, предпринятой сразу после Киотской конференции в январе 1930 г., на несло тяжкий удар по устоявшимся представлениям мыслителя.

Прологом неприятностей стал на первый взгляд малозначительный эпизод во Владивостоке, в фойе «Первой Коммунистической гостини цы», где перед отправкой на вокзал собрались попутчики – японская вы пускница университета, мечтавшая о карьере парижского модельера, секретарь французской дипломатической миссии в Китае, немецкий предприниматель из Ханькоу, новозеландец-служащий Восточной теле графной компании, ирландец-чиновник Китайской морской таможни и сам Тойнби. Отъезжавшие столкнулись с группой англичан, только что прибывших московским поездом. В короткой беседе те успели расска зать горестную повесть о том, как за полтора дня до Владивостока их вагон-ресторан был отцеплен, и на оставшемся отрезке пути они были вынуждены сами добывать пропитание. В тот момент путешественники не придали значения сей ламентации. Оказалось – зря: вагона-ресторана в поезде действительно не было. Поначалу не очень расстроились, так как в представительстве советского бюро путешествий во Владивостоке, где приобретали билеты, вояжеров заверили, что на всем пути следова ния проводники будут потчевать их чаем, кофе, бутербродами, яйцами, сыром и молоком. Но и это оказалось мифом. Оставалось ждать явления вагона-ресторана. Прибытие в Хабаровск не оправдало надежды. Про изошло это только на третий день пути в Бочкарево – узловой станции на соединении Транссибирской и Амурской железных дорог, когда несча стные путешественники уже успели уничтожить все запасы съестного, завалявшиеся в их багаже. «Душа моя взалкала бочкаревских котлов с мясом13, как лань стремится к потокам воды»14, – так, пересыпая речь библейскими аллюзиями, описывал свое состояние Тойнби.

Ibidem.

«Котлы с мясом» (flesh-pots) — отсылка к 16-й главе книги Исход, повест вующей о том, как сыны Израилевы, страдая от голода в Синайской пустыне, ропта ли на Моисея: «О, если б мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта!» (Исх. 16: 3).

Цитата из первого стиха 41 псалма (в Библии короля Якова — псалом 42).

Toynbee. 1931. Р. 303.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… Впрочем, не ограничиваясь краткой цитатой, позволим автору описать столь долгожданную встречу с вагоном-рестораном: «Когда мы выскочили из вагона в Бочкареве, более нетерпеливо, чем мы делали это в Хабаровске, волна холода заставила моментально забыть о бесценной цели наших поисков. Это был легендарный сибирский холод – холод, который иссушал лицо подобно огню и словно электрическим током пронизывал ноги. Но кого это волновало? Потому что наконец-то мы увидели на запасном пути вагон-ресторан, приближавшийся к нашему поезду неторопливо и размеренно, словно леди, осознающая себя поко рительницей сердец. Возликовав, мы кинулись в вагон, и тем же вече ром вдосталь насытили свои утробы русской снедью»15. Счастье вояже ров было недолгим: через пару дней вагон-ресторан вновь – теперь уже до конца рейса – исчез, обрекая иностранцев на новые мытарства. Но еще до этого произошло событие, побудившее Тойнби к размышлениям о странностях русского национального характера и советской политики.

«На третье утро, лежа на своей полке и постепенно отходя от сна, я вдруг осознал, что поезд стоит на месте подозрительно долго. Что за важная станция удостоилась столь затянувшейся стоянки? Я потянул занавеску и к моему удивлению обнаружил, что мы стали посреди ди кой местности. Одетые инеем березы – вот и все, что могло быть заме чено»16. Вступив в коммуникацию посредством жестов и мимики с «моржеусым» проводником, Тойнби понял (точнее, ему показалось, что тот именно это хотел объяснить), что поезд остановился из-за большого уклона, вследствие чего паровоз отправился на ближайшую станцию за подмогой. «Я не мог разглядеть ни малейшего уклона на всем протяже нии пути, пролегавшем, как казалось, по абсолютно ровной местности, – продолжает Тойнби свое повествование, – но как ни странно, я ранее уже попадал в подобную ситуацию с локомотивом (на анатолийской станции, называвшейся Эль Ван, чуть западнее Анкары), поэтому пона чалу я не испытал недоверия. Но час шел за часом, и в конце концов я набрался храбрости, чтобы несмотря на холод отправиться на разведку.

И когда я пробрался через сугробы к голове поезда, оказалось, что, как я и подозревал, ситуация куда серьезнее, чем можно было предположить поначалу. Локомотив не покинул нас на склоне, а кротко стоял отцеп ленным всего в нескольких ярдах от переднего вагона. Именно этот ва гон был преступником: его передняя тележка сошла с рельсов! И тут я стал свидетелем сцены, которая показалась мне воплощением советской Ibid. Р. 304.

Ibidem.

Народный дух, нрав, характер политики. Контрреволюционный элемент подвижного состава был ре шительно атакован Красной Армией, экипированной по случаю схватки форменными остроконечными шлемами. Но, увы, Красная Армия была домом, разделившимся в самом себе17. С одной стороны, фракция Троц кого упорно пыталась закрепить тележку клиньями из свежесрубленных бревен;

с другой – фракция Сталина налегала плечами на колеса, явно желая сдвинуть тележку, которую их товарищи старались закрепить.

Две силы казались равномерно согласованными, и насколько я мог ви деть, их перетягивание каната могло бы продолжиться вечно. Так что я вернулся в свое логово и улегся в ожидании похода в вагон-ресторан»18.

Но, как уже было cказано, наслаждаться ресторанной кухней пас сажирам спального вагона оставалось недолго, и вскоре советская дей ствительность обернулась к ним еще одной малоприятной стороной. За неимением ресторана иностранцы вынуждены были метаться на стан циях в поисках буфета, рискуя отстать от поезда, отправлявшегося без всяких предупреждений (на одной из станций шесть пассажиров — пять русских и один бурят – так-таки отстали и были обречены на четырех дневное ожидание следующего поезда). Еще одним неприятным откры тием оказались карточки на хлеб, каковых у иностранцев, естественно, не было. Поэтому разжиться хлебом они могли только, если ели куп ленную еду непосредственно в помещении буфета. Однако из-за ковар ства паровоза делать это они опасались. Русские пассажиры выходили из положения, совершая набег на буфет с собственной посудой. Ино странцы вынуждены были позаимствовать их тактику, но, увы, ничего вместительней плошек для бритья у них под рукой не было. Описывая эту трагикомическую ситуацию, Тойнби попутно замечает разницу в ее восприятии пассажирами спального вагона. Ирландец и новозеландец, жившие в Китае и привыкшие к роли en grand seigneur перед лицом своих китайских подчиненных и слуг, предпочитали голодать, но не унижаться. Сам Тойнби и немецкий предприниматель в меру сил пыта лись участвовать в этих гонках за миской сальной баланды, а вот японка проявила невиданную прыть и сообразительность. «Трудно было пред ставить, – с восхищением пишет Тойнби, – что она лишь однажды бы вала заграницей – плавала пароходом в Шанхай. Можно было подумать, что она путешествовала по России с дюжину раз, и ей были хорошо знакомы все возможные превратности. Самообладание, рассудитель Евангельская аллюзия: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опусте ет;

и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мат. 12: 25).

Toynbee. 1931. Р. 304-305.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… ность и инициатива никогда не изменяли ей. И именно ее интуиции мы были обязаны ценным обретением – жареным гусем, который в течение трех черных дней поддерживал искру жизни в наших телах»19.

Но и это было не последним испытанием пассажиров спального ва гона. В Чите иностранцы стали жертвами «пролетарского нашествия»:

по чьей-то злой воле к ним в купе были подселены русские пассажиры, несмотря на то, что соседний вагон был полупуст, и билеты в нем были значительно дешевле, чем в международном. Тойнби еще повезло: его «компаньон» относился к попутчику-иностранцу с бесхитростным лю бопытством посетителя зоопарка, а вот к японке подселили «агрессив ную представительницу новой коммунистической интеллигенции», ко торая всем своим видом и поведением демонстрировала классовую ненависть. Но мало этого: захватчики принесли за собой шлейф стойкого запаха немытого тела – «священного благоухания Святой Руси», как на звал его Тойнби, словно насмехаясь над своим прежним, пятнадцатилет ней давности, книжным образом России. И будто сводя счеты с прежней любовью к русской литературе, он бросает походя: «Полагаю, что мы наслаждались тем самым “восхитительным резким запахом” русского крестьянина, который с таким удовольствием упоминает Толстой»20.

Еще целых три дня иностранцы «наслаждались» обществом рус ских попутчиков и, наконец, на исходе десятых суток, изголодавшиеся, измученные вагонной тряской, постоянными поломками и опоздания ми, достигли Москвы. Но самого Тойнби ждало еще одно испытание.

Итак, сколь бы ни был тяжек путь из Владивостока, теперь он был позади, и Тойнби – пусть и с опозданием в тридцать три часа – оказался у цели своего путешествия. Вот-вот он сможет познакомиться с горо дом, так давно манившим его. В его блокноте21 были выписаны фами лии видных советских дипломатов, политиков и ученых, с которыми Тойнби предполагал встретиться в Москве. Среди них – заведующий отделом международных договоров Наркомата иностранных дел, автор капитальных трудов по истории и теории дипломатии профессор ка федры международного права Московского университета А. В. Саба нин22, член политбюро компартии Великобритании и британский кор Toynbee. 1931. Р. 312.

Ibid. Р. 313-314.

Bodleian Library. Special Collections. Toynbee Papers. Box 91. Journeys (1):

Visits to China.

Бассехес. 1939. С. 122-123. Большинство работ А. В. Сабанина до сих пор не утратило своего научного значения: Вашингтонская конференция…;

Международ ная политика…;

Сабанин. 1930.

Народный дух, нрав, характер респондент ТАСС А. Ротштейн23, один из влиятельнейших чиновников НКИД и близкий друг наркома Г. В. Чичерина П. М. Петров24. Не ис ключено, что встреча с самим наркомом также входила в его планы, если принять во внимание, что Тойнби был близко знаком с двоюрод ным братом Чичерина, бароном А. Мейендорфом25.

Однако эти планы разбились о твердыню советского сервиса. Мно гочасовые блуждания Тойнби по Москве в поисках гостиницы и препи рательства с царственными швейцарами закончились обретением час тички родины в британском посольстве и окончательно укрепили в нем желание как можно скорее покинуть враждебный город. Стремление это было столь сильным, что когда в машине, везшей Тойнби на вокзал, лопнула шина, то угроза опоздать и задержаться в Москве еще на сутки довела его до состояния, близкого к истерике. К счастью, машину уда лось сменить, и через сорок два часа пребывания в советской столице, сытый по горло российской экзотикой, Тойнби покинул Москву.

Итак, двенадцати суток хватило, чтобы произошло полное превра щение интеллектуала-русофила в нового маркиза де Кюстина. При этом характер «испытаний», обрушившихся на Тойнби и приведших к столь радикальной метаморфозе, может на первый взгляд показаться комиче ски несущественным в сопоставлении с трагизмом их восприятия и фи лософско-историческим масштабом сделанных им выводов. Ведь по су ти, все это можно отнести к разряду «бытовых неурядиц»: исчезновение вагона-ресторана, опоздания и поломки поезда, очереди в буфете, подсе ление русских пассажиров, ночное плутание по Москве в поисках гости ницы… Но это на наш взгляд «мелочи», ибо русский человек (тем паче – советский) привык, как сказано в армейской присяге, «стойко перено сить тяготы и лишения» и с философской невозмутимостью восприни мать бытовую неустроенность, самодурство начальников, «ненавязчи вость» сервиса. А в сознании британца, привыкшего к налаженному быту, комфорту и безупречной организации сферы обслуживания, эти неприятности обретают масштаб личной драмы, побуждая к глубоким раздумьям, поиску исторических аналогий и подходящих метафор.

В данный период Andrew Rothstein из-за политических разногласий с руко водством КПВ временно находился в Москве. Тойнби мог быть знаком как с ним самим, так и с его отцом, членом коллегии НКИД, ответственным редактором жур нала «Международная жизнь» Ф. А. Ротштейном, который в годы Первой мировой войны, как и Тойнби, работал в Министерстве иностранных дел Великобритании.

McHugh, Ripley. 1985. P. 727-738.

Meyendorff. 1971. Р. 173-178;

Тойнби. 2003. С. 486-491.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… В какой-то момент Тойнби уже перестает удивляться всем этим на пастям, приходя к выводу, что непредсказуемость русских производна от глубоко укорененных в этом обществе тиранических традиций. Тиран здесь – любой, кому обстоятельства позволяют тиранствовать. В этом грехе он подозревает даже паровоз, который норовит прикинуться крот кой овечкой, но как только изголодавшиеся пассажиры отправляются на поиски станционного буфета, норовит под всеми парами сбежать со станции: «Если каприз – сущность тирании, то наш локомотив был столь же законченным тираном, как любой царь или комиссар»26.

Но еще больше Тойнби потрясен реакцией русских – проводников, буфетчиков, швейцаров, должностных лиц – на робкие попытки ино странца выяснить, каковы причины возникающих неудобств и как мож но их устранить. И в этой реакции ему открылось предельно емкое вы ражение русского национального характера – маркирующий признак цивилизационной принадлежности России. Всякий раз, спрашивая, бу дет ли прицеплен к составу вагон-ресторан, почему в буфете нет горяче го супа, есть ли места в гостинице, Тойнби слышал предельно краткий и выразительный ответ: «Нет!». То, как это произносится, побуждает его назвать данную реакцию не словом, а жестом, в совершение которого вовлечено все тело отвечающего: «вскинутые брови, опущенные углы рта, свисшие плечи, слегка согнутые в коленях ноги. Более того, для за вершения общей картины сойдет практически любое слово. В Турции это Yoq! В Греции — ! И как только я узрел сей жест в том об щем настрое, с каким русский проводник произнес свое “Нет!”, я понял, что уже покинул Дальний Восток и вновь оказался на Ближнем». Тойнби предпринимает «дешифровку» семантики этого «жеста» в выражениях, которые впоследствии с незначительными вариациями будут воспроиз водиться на многих страницах «Постижения истории» и других работ, посвященных России и Византийской цивилизации: «Это квинтэссенция византийского духа – духа пораженчества, приправленного злорадством, когда удается лицезреть неудачи франкского варвара: “Быть может, это вразумит вас – вас, невежественные, нечестивые, неугомонные франки, ропщущие на Бога и Человека, что обетования исполнятся, надежды сбудутся и все свершится, как предначертано. Возможно, это преподаст вам урок того, чт есть жизнь, подобная сонму святых, угодных Богу”.

Именно эту неприязненность передает сей архивизантийский жест»27.

Toynbee. 1931. Р. 309.

Ibid. P. 301-302.

Народный дух, нрав, характер Глубоко символично, что все параллели и аналогии, которые ис пользует Тойнби в описании путешествия по России, в полном соответ ствии с вынесенным вердиктом, связаны с Ближним Востоком и Балка нами: остановка поезда из-за сложности преодоления уклона при кажущемся отсутствии такового заставляет его вспомнить сходный слу чай, произошедший с ним в Анатолии;

вереницы телег на льду Шилки показались похожими на караваны верблюдов в Турции или Сирии;

ис пуг лошадей при виде поезда напомнил подобную реакцию лошадей на автомобиль во время его путешествия по Болгарии. Даже зловоние, ис ходившее от подселенного в его купе русского пассажира, Тойнби срав нивает ни много ни мало, с запахом в церквях на горе Афон или смрадом в курятнике, в котором ему пришлось заночевать однажды в Анатолии.

Однако, указывая на византийское первородство России, Тойнби намеренно подчеркивает различия в культуре, видя в них признак огруб ления исходных первообразов. С нескрываемой антипатией пишет он о Москве, ее восточной, варварской «экзотичности». Он многократно под черкивает «уродливость» и «вымученность» кремлевских церквей: «Ну жен наметанный глаз археолога, чтобы распознать в чудовищно искрив ленных куполах, доминирующих над городом, прямое родство с куполом Святой Софии». И далее: «Полюбуйтесь, что стало со Святой Софией в русских руках. Ее красота низведена до уродства»28. А собор Василия Блаженного просто вызывает у Тойнби отвращение, и он при знается, что «почти благодарен большевикам за то, что они осквернили сие место поклонения». В этой исторической ретроспективе советизация России видится Тойнби закономерной: «Если Кремль демонстрирует непрерывность русской истории в политическом плане, то собор Ивана Грозного на Красной площади доказывает то же самое на более глубо ком уровне – в плане идейном и эмоциональном. Этот ужасный памят ник русского духа с очевидностью свидетельствует, что Россия пребы вала во власти тьмы еще до того, как власть захватили большевики»29.

Тойнби был не первым и не последним западным вояжером, содей ствовавшим «ориентализации» образа России в глазах Запада. Но, во первых, в отличие от маркиза де Кюстина или его новой инкарнации, Р. Капущинского30, изначально не испытывавших симпатий к России, его позиция стала результатом русского турне, а во-вторых, далеко не все «клеветники России» отличались такой писательской продуктивно Ibid. P. 329.

Ibid. P. 327.

Kapucinki. 1994.

А. В. Кореневский. О Транссибе, Москве, русском “нет!”… стью и влиянием на общественное мнение. После войны, когда книги Тойнби издавались многотысячными тиражами, трактовка русской исто рии, берущая начало в травелоге 1930 года, стала фактом общественного сознания Запада, да в общем-то и остается таковым по сию пору.

БИБЛИОГРАФИЯ Тойнби А.Дж. Пережитое. Мои встречи. М.: Айрис-пресс, 2003. С. 486-491.

Бассехес Н. Исчезнувшие советские дипломаты // Русские записки. 1939. Т. XIX.

Июль. С. 121–138.

Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и Тихоокеанским и Дальневосточным вопросам 1921–1922 г. / Пер.: Сабанин А.В. Вступ. ст. Л.Е.

Берлин. М.: Литиздат НКИД, 1924. 142 с.

Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях.

Ч. 1–3, Под ред. Ю.В. Ключникова и А.В. Сабанина. М.: Литиздат НКИД, 1925– 1929. 1690 с.

Сабанин А. В. Посольское и консульское право. М.;

Л.: Госиздат, 1930. 342 с.

Andrew Rothstein // Wikipedia. URL: http://en.wikipedia.org/wiki/Andrew_Rothstein (время доступа 10.02. 2011).

Encyclopaedia Sinica. Ed. by S. Couling. Shanghai: Kelly & Walls Limited, 1917. viii, 633 p.

Kapucinki R. Imperium / Translated from Polish by Klara Glowczewska. London:

Granta in association with Penguin, 1994. x, 331 p.

Mackenzi C. Realms of Silver. One hundred years of banking in the East (A history of the Chartered Bank of India, Australia and China). London: Routledge & Kegan Paul, 1954. xiv, 338 p.

McHugh J., Ripley B. J. Russian Political Internees in First World War Britain: The Cases of George Chicherin and Peter Petroff // The Historical Journal. 1985. Vol. 28. № 3.

P. 727–738.

Meyendorff A. My Cousin, Foreign Commissar Chicherin // Russian Review. 1971.

Vol. 30. № 2. Р. 173–178.

Moberly C. A. E., Jourdain E. F. An Adventure. London: Faber & Faber, 1911. 127 p.

Toynbee A. J. A Journey to China, or the Things which Are Seen. London: Constable & Co, 1931. P. x, 345.

Toynbee A. J. Nationality and the War. London: J.M. Dent & sons, 1915. P. xii, 522.

Winetrout K. After One Is Dead: Arnold Toynbee as Prophet. Essays in Honor of Toyn bee’s Centennial. Hampden, Mass.: Hillside Press, 1989. vii, 212 p.

Кореневский Андрей Витальевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры специальных исторических дисциплин и документоведения Южного федерального университета (Ростов-на-Дону);

root1961@list.ru Н. А. СЕЛУНСКАЯ ИТАЛИЯ, НАРОД, КОММУНА В ТОТАЛИТАРНОМ ДИСКУРСЕ МЕДИЕВАЛИЗМА ДЖОАККИНО ВОЛЬПЕ И В. И. РУТЕНБУРГ* Статья посвящена перекличке тех актуализируемых образов прошлого, которые создавались в исторической науке Италии и России в периоды развития и господ ства тоталитарной идеологии. Однако речь не идет о простой связи между школами разных национальных историографий или прямом осознанном заимствовании, ско рее, можно говорить об интеллектуальных параллелях.

Ключевые слова: историография, медиевистика, история концептов, интел лектуальная биография, научные школы, история Италии.

Создание представлений об исторической роли народа и развитие медиевистики тесно связаны. Эта тема может рассматриваться в двух проекциях: в контексте изучения национальной истории, с присущими ей националистическими мифами (на примере исторических исследова ний в Италии периода фашизма), и в контексте интернациональной марксистской исторической мысли в ее специфическом советском вари анте. Известно, что периоды господства тоталитарной идеологии сами ее носители нередко называли победой истинной народной демократии.

Исторические труды должны были отражать господствовавший миф о подлинно народной основе существующего государства, проецируя не которые идеи псевдодемократического дискурса на прошлое.

Достаточно часто исследователи историографии фашистского пе риода указывают, что, согласно господствовавшей доктрине, формиро вание итальянской нации относили к отдаленному прошлому, напри мер, к эпохе позднего средневековья1. К мысли проследить идею континуитета «народа» от Средневековья к Новому времени подталки вает и сам термин popolo (populus), применявшийся в период существо вания средневековых коммун к основной массе членов этих городских общин. Неудивительно, что трактовки роли «народа» как актора исто рии создавались в фашистской Италии. Пронизывают они и работы по Средневековью и раннему Нового времени, и эта тенденция весьма примечательна. Но самое интересное, что идеи историков фашистского периода перекликаются с некоторыми клише советской историографии, разработанными применительно к истории Италии, с общими интерпре * Исследование выполнено при поддержке РГНФ (проект № 10–01–00403а).

Clark. 1999. P. 189. https://catalyst.library.jhu.edu/catalog/bib_ Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… тациями народных движений кризисных эпох, и также, казалось бы, с совершенно сухими и академическими выкладками по частному вопро су о характере conjuratio в процессе развития средневековых общин.

Обычно мифы национальной истории не находят отклика у иссле дователей, этой идее непричастных, как и мифы одной идеологической системы не вписываются в другие идеологизированные картины мира.

Но из этого правила есть, на первый взгляд странные, исключения. Тема средневековой коммуны стала ключевой и в исследованиях итальянской исторической школы, и опорным понятием в дискурсе марксизма, кото рый искал своих предтеч не только в Парижской коммуне, но и в исто рии развития самоуправлявшихся городов-коммун средневековья.

В этой связи интересно выявить некоторые особенности концеп ций «Средневековья» и «Рисорджименто», разработанных известными медиевистами – Джоаккино Вольпе в Италии и В. И. Рутенбургом в СССР2. Моя задача состоит не в том, чтобы изучить весь комплекс их исследований по истории Рисорджименто или Средневековья, а в том, чтобы провести анализ способов реконструирования этими учеными исторических объектов и определения ими акторов изучаемых процес сов. Этот анализ предполагает также рассмотрение нескольких разно плановых контекстов: вопросы собственного дисциплинарного развития исторического знания, вопросы идеологического порядка, личностные характеристики двух избранных историков, живших в ХХ столетии – веке великих мистификаций и великих потрясений – и изучавших исто рию Италии в режиме большой длительности – начиная со времени Средневековья. Оба историка работали именно в те периоды, которые теперь расцениваются как время господства тоталитарной идеологии, однако, основными темами их изысканий были такие революционные, кризисные и динамичные сюжеты истории, как развитие городских об щин, консолидация горожан в коммуны и приобретение этими комму нами самоуправления и публичных функций, еретические и народные движения в Средневековье и в период Возрождения, и наконец, Рисорд жименто, понимаемое как социальное, политическое и культурное дви жение, несущее импульсы обновления, освобождения и объединения.

Думается, для каждого из названных историков определенную роль сыграл личный опыт участия в войнах, сопровождавшихся национально патриотическим подъемом: для Вольпе это была Первая мировая война, Мне бы хотелось посвятить эту публикацию нескольким важным датам, сов павшим с моментом написания работы: в 2011 г. не только праздновался юбилей объединения Италии, но также отмечались памятные даты двух историков: сорок лет со дня кончины Дж. Вольпе и столетие со дня рождения В. И. Рутенбурга.

Народный дух, нрав, характер а для Рутенбурга – Вторая мировая, в годы которой он окончательно сформировался как личность. Вспомним, что согласно клише фашист ской идеологии, после долгой предыстории, в том числе Рисорджименто и последующей утраты достижений этой эпохи, «народный дух» оконча тельно формируется во время Первой мировой войны. Иначе говоря, в этот период формируются идеологические стереотипы, связанные с по нятием «народ», которые будут играть особую роль в идеологической базе итальянского фашизма. Относительно роли той части Второй миро вой войны, которая получила название Великой Отечественной, можно сказать то же самое: идея народа и его исторической роли сформирова лась в идеологическое клише советского дискурса именно в это время.

Принятые как истины, идеологические установки, понятия и представ ления, начинают проецироваться тоталитарным дискурсом и в гипотети ческое будущее, и в историческое прошлое.

Политические аспекты мировоззрения историков нельзя отделять от их исторических работ. Как от противного я отталкиваюсь от поста новки вопроса П. Оперти. В предисловии к книге, объединившей разно плановые эссе Вольпе под названием L’Italia che fu, Оперти пишет: «мы не собираемся углублять обзор исторических работ Вольпе с конкрети зацией исторической специализации Вольпе в области средневековой истории, истории коммун и народных движений и ересей. Все это не интересует публикатора, поскольку здесь речь пойдет о Вольпе как авто ре политических идей»3. Я предлагаю принципиально иной подход:

идеологические посылки историков в изучении Нового времени непо средственно связываются с их же концепциями средневековья. Медие вальные штудии нет причин рассматривать вне контекста политических воззрений двух ученых, хотя бы потому, что их исследования Средневе ковья были не менее тенденциозны, чем труды по истории Нового вре мени. В этой тенденциозности есть сила своеобразия, которая не вос принималось уже следующим поколением историков, затушевывалась при переизданиях, но не терялась окончательно: так было, например, при повторных публикациях работ Вольпе в послевоенную эпоху. Публика торы в предисловиях, и даже путем некоторых изменений текста, снима ли ощущение той тенденциозности, которой были наполнены работы Вольпе фашистского периода. Работы Рутенбурга пока не стали активно переиздаваться, но думается, также будут адаптированы и обезличены, ибо идеологическая составляющая исторических сочинений этих авто ров была не навязанной извне идеей, но лично генерируемым кодом.

В оригинале фраза звучит даже более жестко: «non intendiamo di entrare nel discorso del Volpe storico… ci reportiamo del Volpe politico». Volpe. 1961. P. VII.

Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… Предполагается на основе компаративного анализа показать неко торые параллели в содержании, особенности концепций двух историков разных стран, живших при различных тоталитарных режимах, и прояс нить созданные ими нарративные модели. При этом я не хочу упускать из вида личностные особенности авторов, анализируя идеологические модели, примененные ими, поскольку эти историки как личности были не столько объектами давления со стороны идеологической системы, но, напротив, своими интеллектуальными творческими усилиями, эту систему идеологических координат задавали и поддерживали. Истори ческие сочинения двух ученых, получивших образование и школу под готовки в области изучения итальянского средневековья, естественно, не равны константам их мировоззрений и политических взглядов.

Итак, речь идет о выдающемся представителе итальянской фаши стской историографии Вольпе и его прославленном советском коллеге, создавшем значительную школу русскоязычной итальнистики. О Воль пе, как и о Рутенбурге, можно судить как о прекрасных источниковедах и текстологах, но парадоксальным образом они были весьма тенденци озными историками (выражаясь языком другой эпохи, «идеологически выдержанными специалистами»);

они работали с оригиналами источ ников, являлись публикаторами исторических свидетельств, но ощуща ли необходимость на базе этих свидетельств построить идеологический конструкт. В каждом труде они отвечали на вызовы современности;

изучали отдаленное прошлое, одновременно создавая идеологически обоснованный интеллектуальный контекст современной эпохи.

Собственно сама личность крупного ученого и одновременно влиятельного проводника определенной идеологии, искренне преданно го ей, – это и есть контекст реконструируемой эпохи. При изучении ме нее потестарных личностей, мы могли бы говорить о контексте эпохи, который надо учитывать при разборе исторических произведений уче ных, в избранных же нами случаях речь идет о творцах идеологем, т.е. о людях, задававших интеллектуальную моду и дисциплинарный стан дарт в том духе, который они считали идеологически верным. Именно поэтому при анализе исторических сочинений и концепций в данном случае необходимо «перейти на личности» их создателей.

Стоит задуматься и о таком парадоксе: в каком-то смысле об из вестных людях широко известно меньше, чем о лицах второстепенных, именно потому, что о главных героях как будто исчерпывающе сообща ет обобщающая характеристика – энциклопедическая справка или опре деление: крупного ученого, идеолога и т.п. Это символы эпохи, люди выдающихся качеств, но именно роль символа и снимает индивидуаль Народный дух, нрав, характер ное своеобразие. Для персонажа второго плана в истории непременно найдутся мелкие штрихи к портрету, которые многое расскажут о лич ностных характеристиках, «героям» же полагаются монументальные формы, за которыми трудно разглядеть человеческие особенности и тем более слабости. Между тем, для анализа работы историка особенности личности и биографии важны не менее, чем знание о внутреннем мире и личностном типе писателя при анализе литературного произведения.

Начнем с биографии Джоаккино Вольпе: историк, идеолог и дея тель итальянской культуры родился в небогатой буржуазной семье (отец был фармацевтом), и провел детство в провинциальных центрах:

Паганика, Аквила, Сантарканджело ди Романья, Римини. Гимназиче ское образование он закончил в Римини, но затем удостоился чести стать учащимся одного из самых замечательных учебных заведений Италии – Scuola Normale в Пизе. Педагогическая карьера Вольпе связа на с такими городами мирового значения как Милан и Рим, но сам про цесс формирования Вольпе-историка проходил в Тоскане с ее богатыми архивами. Пизанская Нормальная Школа (проект образовательных ин новаций наполеоновских времен) как учебное заведение уже была в по чете ко времени поступления туда Вольпе и еще усилила свои позиции позже, как раз в годы фашистского режима. (Собственно, скромное оп ределение normale следует понимать в смысле полномочий заведения устанавливать и продвигать культурные нормы и стандарты).

Наставником многообещающего студента становится Амадео Кри веллуччи, являвшийся признанным авторитетом для многих различных по убеждениям и стилю мышления интеллектуалов, в т.ч. Гаэтано Саль вемини и Джованни Джентили – оба признавали Кривеллуччи своим учителем. Интеллектуальная биография Вольпе пересекалась впослед ствии и с творчеством Сальвемини, и с идеями и деятельностью Джен тиле, с первым – в связи с дискуссиями по проблемам Юга Италии и с развитием экономико-юридического подхода к истории, со вторым – в связи с созданием интеллектуальной доктрины итальянского фашизма.

Мэтр Кривеллуччи был автором многих интересных работ по ис тории Тосканы, и не удивительно, что его ученик Вольпе начал свой путь в исторической науке с работ, посвященных институтам коммун Тосканы (в т.ч. Пизы), благо эти архивы находились под рукой. Роль детального освоения именно тосканского исторического материала чув ствуется на протяжении всей карьеры Вольпе как историка. Забегая вперед, скажем, что этот «тосканский интерес» имел далеко идущие последствия. Да, именно Тоскана в позднее средневековье стала лиде ром экономического развития, в тосканских городских центрах попо Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… ланство претендовало на совершенно независимую политическую роль и пришло к системе самоуправления в ряде городов в ходе напряженной борьбы с магнатами, что вызывало интерес историков и появление яр ких фундированных работ, благодаря которым затем социально экономические условия Тосканы воспринимались как особенность всей Италии. В этом есть и «вина» историка Вольпе.

Как в начале века (перед Первой мировой войной), так и в период между войнами, Вольпе много публикуется, выступая не только со статьями-исследованиями, но и с критикой работ коллег. Примечательна в этом ряду жесткая критика исследований медиевиста Габотто: его трактовка начального этапа формирования общины и коммуны пред ставлялась Вольпе неверной, негативно оценивалась идея Габотто о при ватном характере объединений, хотя именно такая трактовка считается в настоящее время более корректной среди медиевистов. Все множество аморфных средневековых объединений, Вольпе пытался привести к об щему знаменателю – к той самой коммуне, которая в исторической пер спективе играла роль «народа» в его идеологической системе представ лений об истории. Это вольная трактовка Вольпе, однако имя Габотто совершенно забыто, а его критик остается классиком.

Вольпе стал и успешным педагогом. В 1906 г., очень быстро даже по меркам современной Италии, он поднимается на профессорскую ка федру в Милане (Accademia scientifico-letteraria). Этот пост мечтал за нять и Сальвемини, будущий идеолог интеллектуалов-антифашистов, увлеченный в то время сходными исследовательскими сюжетами, но проиграл Вольпе по квалификации, по мнению авторитетной ученой комиссии. При этом профиль Вольпе меняется: его предмет теперь storia moderna – Новая история. Другой важной позицией была кафедра в Риме, которую Вольпе занимал с 1924 по 1940 г.4 (окончательно он оставил педагогическую деятельность только после Второй Мировой войны). На протяжении карьеры менялись не только интересы, но и взгляды ученого, при том в очень широком диапазоне – от либеральных до монархических, национал-патриотических, наконец, фашистских.

В самые начальные годы фашистского режима Вольпе занял ак тивную политическую позицию, став депутатом парламента 1924 г. и подписав Манифест фашистских интеллектуалов в 1925 г. Вольпе также становится Генеральным секретарем Итальянской Академии. Он прово дил четкую идеологическую линию в своей работе историка, например, во влиятельной Энциклопедии, будучи бессменным директором отдела В 1920-х, уже при новом режиме, труды Вольпе по медиевистике, написан ные в начале века тиражировались снова – под нейтральным названием Medio evo.

Народный дух, нрав, характер по подготовке разделов энциклопедии по истории Средневековья и Но вого времени (работа шла в 1929-34 гг., но этот многотомный труд ис пользуется до сих пор). Он активно участвовал в формировании фаши стского дискурса, например, в создании к 1925 г. манифеста фашистских интеллектуалов (добавим: немногих интеллектуалов), поставивших свои подписи под документом Manifesto degli intellettuali fascisti. Это был пе риод «войны манифестов», момент жесткой идеологической борьбы, в которой выковывались моральные и интеллектуальные стандарты, и бо лее того, формировался определенный habitus для нескольких поколе ний. Участие Вольпе в формировании фашистской идеологии было ак тивным и в исторический момент подписания конкордата с Ватиканом (суть соглашения – реституция национализированных богатств католи ческой церкви и признание ее господствующего положения и статуса государственной религии), и при вступлении Италии в войну в союзе с нацистской Германией. Все это время фашистский дискурс, не сущест вовавший до прихода Муссолини к власти, развивался, в том числе и благодаря историческим и публицистическим работам Вольпе.

Не странно ли, что прекрасно образованный, приученный к архив ной работе питомец Высшей Нормальной Школы, автор трудов о сред невековых общинах, становится пропагандистом и творцом весьма тен денциозного дискурса? Только на первый взгляд. Источниковые данные могут извлекаться историками технически безупречно, но не восприни маться как самодостаточный результат научной работы. Естественно и стремление к созданию широкого нарратива, рамочной конструкции, картины мира. С другой стороны, детализация, взятая как риторический прием, способствует убедительности восприятия, даже при тенденциоз ном описании. То, что называется фактами, такие же конструкты, как и макросхемы исторического описания. Построение микродеталей описа ния происходит таким же образом, как и создание глобальных описа тельных и объяснительных моделей, а восприятие точно так же зависит от господствующих в сознании общих мест.

Одним из основных мифов XIX века стал «народный характер», мотив исторической роли нации, понимаемой как действующий орга низм. Эта антропоморфная метафора под расплывчатым определением «народ» действует и в работах фашистских историков, и в трудах исто риков советского времени, в том числе в исследованиях, обращенных к отдаленному прошлому, в котором идеи народности и национальные идеи еще не были изобретены, а, напротив, практиковалась жесткая ста тусная стратификация. Кроме того, и в тех и в других работах прослежи ваются способы ре-актуализации истории отдаленного прошлого, в силу Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… включения всего этого прошлого в систему тотального объяснения исто рии как поступательно развивающегося единого процесса. Объединить такие нестыкующиеся половинки истории как средневековый полицен тризм и разновекторно направленные народные и еретические движения с частью истории объединения, централизации и упорядочивания соци альных сил мог только дополнительный логический ход, особый везде сущий актор, обеспечивающий континуитет истории – народ, предтеча класса-гегемона или нации-гегемона. Как концепт класса, так и концепт нации/расы при необходимости мимикрировал в расплывчатое наимено вание «народ». Именно в этой перспективе следует рассматривать то, что политически и социально ангажированный Вольпе не был забыт с изменением идеологического климата, не остался в «своем» времени, но продолжал существовать в интеллектуальной традиции и даже экспор тировался в иные культурные среды – почитался западными левыми ис ториками 1960-х гг. и советскими итальянистами, которыми рассматри вался как представитель близкой ему в молодые годы либеральной школы экономико-юридических исследований. Но и в Италии его при числяют к школе своеобразного либерального марксизма5.

Согласно рассуждениям П. Бурдьё, история интеллектуальной и художественной жизни может быть понята как история изменений функций и институций по производству символической продукции, что соотносится с постепенным становлением интеллектуального и художе ственного поля, как история автономизации собственно культурных отношений производства, обращения и потребления6. Одной из важ нейших тем является воспроизводство символических ценностей, свя занных с тем или иным мифом национальной истории. В случаях, наи более показательных для национальных историографий рубежа XIX– XX вв., речь идет о символической продукции и структуре воспроиз водства мифологизированного капитала, который принимал формы «научного» дискурса: понятийного языка позитивизма или некоторых либеральных разновидностей марксизма. Когда Вольпе заканчивал уче ничество и вступал в академическую жизнь, в Италии активно работало целое поколение талантливых ученых, близких по духу, направленности и стилю исследований – это Сальвемини, Вольпе, Родолико (Rodolico), Анциллотти (Anzillotti), Пальмарокки (Palmarocchi), Шипа (Schipa), Сайт Soprintendenza archivistica per l'Emilia-Romagna называет Вольпе одним из представителей экономико-юридической школы, развившейся под влиянием мар ксизма: «uno de principali esponenti della cosiddetta scuola economico-giuridica, chesotto l'influenza del marxismo…» http://www.sa-ero.archivi.beniculturali.it/index.php?id= Бурдьё. 1993.

Народный дух, нрав, характер Каджезе (Caggese);

их совокупно определяют как особую экономико юридическую школу. Принято говорить, что ключевую роль в тот мо мент в развитии национальной школы историографии играли вопросы истории средневековья, прежде всего вопрос об общине (коммуне) как основе социального развития итальянских земель, а также тренд эконо мико-юридических исследований. Это отчасти верно. Однако надо учесть два момента. Эта школа (точнее – интеллектуальное движение) представляла собой группу интеллектуалов, не связанную строгими ие рархическими отношениями, связи в ней были горизонтальными, а не вертикальными. Второе важное замечание: представители этой школы Вольпе и Ромоло Каджезе, став позднее видными представителями фа шистской идеологии, заняли особое статусное положение, которое по зволило им возвести дискурс экономико-юридических исследований в ранг господствующего. В фашистской историографии сохранялись мо тивы исследования народных движений, ересей, коммунальной рево люции, переустройства средневекового общества в противостоянии го родских общин и феодальной системы, сеньориальных структур.

Именно такая предыстория показывает, почему и как в русле раз вития идеологически чуждых друг другу школ исторической мысли (например, либерально-марксистской и фашистской, фашистской и со ветской) формировались сходные идеи восприятия «народа» и проекции этого концепта в глубь веков. Более того, некоторым образом логично задаться вопросом о возможных интеллектуальных параллелях, о связях между подходами к изучению новых классов XIV–XV вв., появившихся на сцене итальянской истории, и анализом новых социальных сил эпохи Рисорджименто как звеньями одной цепи в восприятии и Вольпе, и Ру тенбурга, с точки зрения тоталитарной идеологии истории.

Вопрос о кризисах исторической эпохи ярко показывает проявле ния кризиса в методологических подходах историков и является весьма показательным для раскрытия и определения образа науки, того или иного периода, поэтому данный аспект заслуживает особого внимания.

Вольпе взялся за создание концепции Рисорджименто, глобально го описания-объяснения эпохи становления нации, в которую историк, сформировавшийся как медиевист, внес проблему «корней» и конти нуитета. Современная историография повсеместно в Европе считает этот континуитет ложным, но в популистском дискурсе такая точка зре ния продолжает существовать. С другой стороны, Вольпе проанализи ровал комплекс международных отношений как важный фактор дела Рисорджименто, что не было очевидным для многих его предшествен ников и современников. Однако если концепции средневековья в ин Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… терпретации Вольпе прочно вошли в историю науки, то, к сожалению, комплекс его воззрений относительно Рисоджименто рисковал остаться вовсе не известным, тираж сочинения Вольпе уничтожался как привер женцами республики Сало, так и победившим антифашистским режи мом. В первом случае: причиной ненависти бывших соратников стало то, что историк, видя крушение фашистской системы, стал склоняться к высокой оценке роли монархии в истории, памятуя о своих юношеских монархических взглядах. Во втором случае – концепция Рисорджимен то в трактовке Вольпе искоренялась, поскольку сочинения по новой истории в исполнении интеллектуала фашистского времени казались более опасными и вредными, чем его же средневековые штудии.

Почему по окончании господства фашистской идеологии на рабо ты Вольпе, ассоциирующиеся с интеллектуальной поддержкой режима, не было наложено вето? Отчасти – поскольку они обладали самостоя тельным и ценным контентом, отчасти потому, что сразу после краха фашистского режима Вольпе вернулся к истории Средневековья, и эта тема получила признание в период послевоенного восстановления Ита лии. Естественно, медиевальные сюжеты в освещении Вольпе носили отпечаток прежних наработок, проделанных в либеральном ключе, и, кроме того, поддерживали своим патриотическим пафосом моральный дух итальянцев, учащейся молодежи, которая, в отличие от немецкой, не была ориентирована на идеалы покаяния и самоотрицания.

Кроме того, за свою долгую жизнь Вольпе сумел увидеть цикличе ское повторение ряда идейных тенденций, по счастливому совпадению время работало на мэтра, а не против него. Актуально для эпохи фа шизма сформулированные темы и подходы к истории, в частности ин терес к народным движениям, реактуализировались в совершенно иной среде и времени, в ходе студенческих и левых движений 1960-х гг. Этот труд Вольпе, сфокусированный на изучении еретических (по сути, дис сидентских движений, или, по крайней мере, истолкованных в либе ральном ключе) и исполненный с блеском и широким охватом материа ла, стал подлинным бестселлером: он переиздавался 7 раз с 1920-х по 1990-е, но особенно интенсивно в 1970-е гг. Таким образом, изучение Вольпе роли молодежи в динамике социальных процессов и истории средневековых еретических народных течений может интерпретиро ваться, если не как предсказание молодежных движений ХХ века, то как путеводная звезда в изучении этих социальных феноменов.

Теперь рассмотрим знаковую фигуру советского ученого В. И. Ру тенбурга, 100-летие которого было бы отмечено с куда большей пыш ностью, если бы не политические события, произошедшие в стране сра Народный дух, нрав, характер зу после смерти историка. Он воспитывался в семье преподавателей (языков и математики). Лингвистические способности и знание языков привели к одному из ранних и, как оказалось, опасных интеллектуаль ных увлечений – будущий историк, уже поступивший в университет северной столицы, стал страстным почитателем эсперанто. Когда эта культурная практика подверглась репрессиям, как почти все интересные ответвления культуры эпохи мечтаний о мировом единстве народов, студент, уже сотворивший сам для себя имя Рутенбург, от которого он впредь не откажется, был брошен за решетку. Спасло лишь то, что при допросах его дух не был сломлен, и он не подписал признательных по казаний. После освобождения он смог окончить учебу, поступил в ас пирантуру и начал архивные исследования на базе ЛОИИ, располагав шего интересной итальянской коллекцией. Война прервала эти штудии на долгие годы, аспирантура была закончена только в 1948 г., а вплоть до 1946 г. Рутенбург находился в армии, получив награды за храбрость и окончив войну исполняющим обязанности начальника штаба полка – небывалый взлет военной карьеры для молодого человека, предназна ченного для деятельности кабинетного ученого. Рутенбург, несмотря на интерес к филологии и архивным исследованиям, к истории отдаленно го прошлого, был деятелем по натуре, человеком, которому был близок идеал гражданского гуманизма Возрождения или гражданская актив ность человека эпохи Рисорджименто (идея vita attiva), а отнюдь не со зерцательная жизнь в тиши библиотек. Однако по окончании войны, несмотря на заманчивые предложения продолжения военной карьеры, Рутенбург мечтал лишь о науке и, после ходатайства заведующего ка федрой истории средних веков итальяниста М. А. Гуковского, он воз вращается к занятиям историей. Человек, недавно практически едино лично командовавший полком, снова становится аспирантом. Рутенбург также получает работу при ЛОИИ;

на основе исследований материалов этого архива формулировались наиболее прорывные темы ученого, публиковались документы. Думается, что навыки архивиста позволили ему войти в круг итальянских медиевистов, знатоков архивного дела, уже в период первой научной командировки в Италию в 1956 г. и в дальнейшем быть принятым в итальянские научные ассоциации Лигу рии и Тосканы – объединения специалистов архивных исследований, в т.ч. архива Генуи и архива Датини уже в 1970-е гг. Точно так же и рабо ты итальянских историков экономико-юридической школы, а затем представителей фашистской историографии – Каджезе и Вольпе – на ходились в библиотеках СССР, поскольку они открывали пласт иссле дований архивных материалов, необходимых итальянисту. Хотя Вольпе Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… был жив и продолжал публиковаться в то время, когда для советского историка Рутенбурга открылась возможность работы в архивах Италии и выступлений на научных форумах, их личные контакты, разумеется, противоречили идеологическим установкам. Однако круг левых исто риков 1960-х принял Рутенбурга, и именно ему, иностранцу, были дове рены средневековые страницы истории в новой многотомной «Истории Италии», грандиозном проекте, сопоставимом с энциклопедическим проектом фашистского времени, курировавшимся Вольпе.

Нельзя не заметить параллели в работах советского и итальянского историков, такие темы как: новационные черты итальянской городской коммуны, организации средневекового ремесленного производства, торговли и банковского дела в Тоскане. Институты городской коммуны и еретические движения, как мы помним, входили в область научных интересов Вольпе в ранний период. На эти труды Рутенбург смело ссы лается и вводит некоторые из них в научный обиход советских ученых.

Разумеется, он делал это, отдавая Вольпе дань как источниковеду, но, кроме того, Рутенбурга не могла не привлечь попытка его итальянского коллеги объединить в рамках целостной объяснительной модели ход истории итальянских земель от средних веков до объединения Италии.

Развитие полицентризма как стадия на пути движения к единому госу дарству не могло не стать общей проблемой осмысления обоих истори ков. Развитие коммун и народные движения как важнейшие характери стики развертывания исторического процесса в целом был склонен выделять как Вольпе, так и Рутенбург, придя к сходным выводам неза висимым путем, в частности, в акцентировании новационного характера коммуны, борьбы внутри коммуны и борьбы с сеньорами.

В советской историографии, в первую очередь благодаря разработ кам Рутенбурга, в употреблении источниками названий comunia, comune видели не просто новый юридический термин для обозначения общины, но качественно новое явление социально-политического развития: ак центировалась борьба за коммуну, а не преемственность ее генезиса, и сами термины coniuratio, juramentum, сопровождающие первые доку ментальные свидетельства появления коммуны, истолковывались в дан ном ключе. Хотя в принципе мог быть подчеркнут мотив приватного договора, оставалась и возможность выделять момент публичности, по литического обновления. Рутенбург прямо указывал, что «торжествен ный момент перехода власти из рук феодального сеньора в руки города отмечали клятвой coniuratio»7. Как и в произведениях европейских исто риков начала прошлого века, речь шла о переломном моменте развития Рутенбург. 1965. С. 8.

Народный дух, нрав, характер общины, а первоначальный этап ее развития (этап conjuratio) связыался с обретением этим объединением публичных функций. И, следовательно, уже в силу этого нового качества о плавной линии преемственности не могло быть и речи. Однако при этом никак не доказывается, что время объединения соседей с помощью договора круговой поруки и есть пере ход к коммуне, что частный характер договора становится непременно публичным. В этом вопросе Рутенбург гораздо ближе итальянским предшественникам экономическо-юридической школы начала века, с которыми ассоциировалось имя Вольпе в его молодые годы, а не своим современникам, итальянским историкам начала 1970-х гг., пришедшим к выводу о преобладании приватного характера этих объединений. Исто рики склада Вольпе и Рутенбурга хотели видеть в конституировании коммун некий подготовительный процесс включения народа в дело управления, которое будет им реализовано в Новое время, причем Воль пе понимал «народ» достаточно расплывчато, а советский историк при ближал это понятие к понятию «класс». Однако ни тот, ни другой при создании концепций нисколько не ослабляют стандарт работы с перво источниками, не теряют навыков источниковедов и исследователей ка зусов, они просто вписывают эти казусы в особый контекст, конструи руемый на основе собственной идеологии. Обе составляющие личности мне кажутся равнозначными для достижения высокого статуса – и уве ренное владение техническими навыками, и креативность и харизматич ность историка играют равнозначимую роль, в разных обстоятельствах более выигрышным становится либо одно, либо другое умение.

В то же время сказывалось и влияние идеологической доминанты:

работы советского историка могли импонировать левым послевоенным интеллектуалам по причине моды на марксизм, а стремление прослав лять свободу народа, данную в ее исторических корнях (одновременно с воспеванием определенной личности-выразителя чаяний народа), пред ставленное, например, в произведениях Вольпе, пререкликалось с идео логическим заказом, сформулированным советской эпохой.

Ключевую роль мог сыграть и фактор личностных предпочтений, интеллектуальной биографии ученого. Возможно, рано проявившийся интерес Рутенбурга к филологии и языкознанию привел позднее к тому, что в разрабатываемых до 1980-х гг. концепциях Рисорджименто и Воз рождения немалая роль была отведена вопросам языка, а не только эко номическим предпосылкам и политической борьбе эпохи. Интересно, что Рутенбург, как и Вольпе, уделял в концепции Рисорджименто осо бую роль историческим и культурным предпосылкам, а также контексту международной обстановки и европейской политики.

Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… Итак, Вольпе и Рутенбург, авторы трудов об эпохах Средневековья и Рисорджименто, являлись создателями сходной концепции истории – истории как единого целого, как планомерного выражения народного духа или как логики развития классовой борьбы. Неудивительно поэто му, что в их глазах эпохи Средних веков и Нового времени были взаи мосвязанными и нуждались в тотальном объяснении, реконструкции отсутствующих видимым образом связей между этими эпохами. При этом наличие цезуры или упадка не вписывалось в такое идеальное про грессивное развитие, поэтому мотивы регресса и упадка, хотя и призна вались как отдельные явления, но снимались на уровне синтеза частных случаев, что позволяло проецировать отдельные положительные им пульсы на всю картину исторического развития в целом.

Средневековье, таким образом, несло в зародыше потенциал бу дущего объединения, и в каждом свершении и народном движении прошлого эти историки видели дух далекого Рисорджименто. Рисорд жименто же являлось логическим продолжением лучших устремлений Средневековья и Ренессанса, всех экономических, политических и культурных свершений прошлого (а не только победой Савойской ди настии). Разработанная в данном ключе концепция Средневековья – это своего рода модернизация, а концепция Рисорджименто, напротив, ис торична. Ведь в первом случае некоторые проявления средневековой жизни рассматривались как имеющие ценность для будущего, во вто ром же случае анализировались корни явлений эпохи Нового времени, но, возможно, долго зревшие в предшествовавший период. Идол проис хождения часто не давал покоя историкам, но далеко не всем историкам Рисорджименто и даже не всем его свидетелям, импонировала идея предопределенности Рисорджименто. В принципе в Италии была силь на линия изучения отдельных политических личностей и роли королев ской династии свершивших невозможное, а не попытка описать новый этап развития Италии как логическое следствие предшествующей исто рии Европы. Акцентируя историко-политические предпосылки Рисорд жименто, Вольпе стал ближе позднейшим советским интерпретаторам эпохи, чем к традиции итальянской историографии.

Медиевисты Вольпе и Рутенбург, обращаясь к истории Нового времени, одновременно конструировали концепцию Средневековья, исходили из существования неких исконных исторических импульсов, которые стали основой движения, приведшего к объединению Италии.

И наоборот, конструируя образ эпохи, когда это изменение произошло, они использовали проекции своих медиевальных штудий, рассматривая Средневековье как нечто нацеленное в будущее, а не самодостаточное.

Народный дух, нрав, характер Оба историка искали предпосылки Рисорджименто, причем у советско го ученого этот поиск перерос в стремление отрицать кризис и стагна цию в итальянской истории. По его мнению, любое попятное движение находило компенсацию в других сферах развития, и суммарный им пульс не терялся. По разным причинам – националистической гордости или необходимости подвести исторический процесс под стандарты сме ны формаций, но оба историка создавали научно-исторические нарра тивах прогрессивного развития и роли народа как его творца, склоняясь к антропоморфной метафоре в описании актора истории.

Вольпе и Рутенбург не могут быть описаны как жертвы или даже пассивные проводники влияния того политического режима, при кото ром осуществлялась их карьера. Они – не просто кабинетные ученые, а деятели в прямом смысле: оба отважно принимали участие в военных действиях, а также были борцами «идеологического фронта»: они не просто восприняли идеологию, но и творили ее как интеллектуальное обеспечение определенного режима. Прекрасные источниковеды, зна токи казусов, они, однако, не могли быть лишь приверженцами логики источника – идеи, провозглашенной в 1970-е гг. Ученые такого интел лектуального и идейного склада, какими были Вольпе и Рутенбург, сы ны своих героических эпох, должны были вести за собой читателя, убе ждая и разубеждая, вскрывать корни явлений, анализировать частное и конкретное – но параллельно и мифологизировать результаты, подчи нять разрозненные казусы общему идеологическому ориентиру.

Оба историка оказали влияние на процессы взаимопроникновения интеллектуальных традиций двух стран, способствовали ознакомлению с принципами изучения истории в рамках основных школ историогра фии, с доминирующими проблемами и линиями развития исследований зарубежных коллег. Можно сказать, что работа над сходной проблема тикой способствовала сближению исторических школ России и Италии или, по крайней мере, большему их взаимопониманию. Однако необхо димо объяснить и саму эту общность интересов. Вполне обоснованным будет констатировать, что близость идей двух не взаимодействовавших прямо интеллектуалов из России и Италии, не стала случайностью, но была предопределена общими идеологическими основами.

Интеллектуальная составляющая дискурса итальянского фашизма создавалась буквально с нуля уже после прихода Муссолини к власти.

Среди политиков-практиков не нашлось таких, которые стали бы теоре тиками и творцами идеологических манифестов, и к созданию нового дискурса подключились историки, не просто знакомые с модным в нача ле века вульгарным марксизмом, но сформировавшиеся под влиянием Н. А. Селунская. Италия, народ, коммуна… такого рода историзма. При фашистском режиме этот интеллектуальный субстрат эволюционировал, формально порвав с левой идеологией, но не исчезал полностью. С другой стороны, классический марксизм активно перерабатывался в советской науке, постоянно декларировавшей вер ность марксизму, отнюдь не всегда ее соблюдая. Отсюда сходство идей ных установок историков двух стран. При этом отметим, что глобальная идеологическая задача парадоксальным образом не препятствовала кро потливому изучению казусов истории, источниковедческой работе.

Очевидно, что в советской и фашистской историографии было под спудно принято общее представление о связности исторического про цесса и об итальянском пополанстве как движущей силе истории. Их концепции отдельных исторических эпох были частями общего плана объяснения истории, при котором особую роль играл «народ» (в т.ч. в феномене народной коммуны). Мне кажется, речь идет о крупном, не разработанном на материале медиевистики блоке вопросов: об общих корнях различных национальных школ при формально враждующих идеологических системах, о сходстве и различии историографических мифов фашистской национальной истории с мифотворчеством марксиз ма при создании образа истории и образа средневековой коммуны.

БИБЛИОГРАФИЯ Бурдьё П. Рынок символической продукции // Вопросы социологии. 1993. № 1/2.

Рутенбург В. И. Истоки Рисорджименто: Италия в XVII-XVIII вв. Л., 1980.

Рутенбург В. И. Италия и Европа накануне нового времени. Л., 1974.

Рутенбург В. И. Итальянский город от раннего Средневековья до Возрождения. Л., 1987.

Рутенбург В. И. Итальянские коммуны. Л., 1965.

Рутенбург В. И. Кампанелла. Л., 1956.

Рутенбург В. И. Народные движения в городах Италии. XIV - начало XV в. Л., 1958.

Рутенбург В. И. Титаны Возрождения. Л., 1986.

Рутенбург В. И. Титаны Возрождения. СПб., 1991.

Селунская Н. А. Пройденный путь идей: век Джоаккино Вольпе // Диалог со време нем. 2011. Вып. 36. С. 403-423.

Clark M. Gioacchino Volpe and fascist historiography in Italy // Writing National Histo ries: Western Europe Since 1800 / Ed. by K. Passmore, M. Donovan, S. Berger. N.Y.:

Taylor & Francis, 1999.

Volpe G. Il popolo italiano nella Grande Guerra (1915-1916). Roma, 1998.

Volpe G. L’Italia che fu. Milano 1961.

Volpe G. Il Medioevo. Firenze: Vallecchi, 1927 [ripubblicato da Sansoni nel 1958].

Volpe G. Medio Evo italiano. Firenze: Vallecchi, 1923. [переиздание – Laterza, 2003].

Volpe G. Movimenti religiosi e sette ereticali nella societ medievale italiana: secoli 11. 14. Firenze: Vallecchi, 1922 (2a ed. 1926) [послевоенные переиздания: Sansoni 1961, 1971, 1972, 1977;

Roma Donzelli 1997].

Селунская Надежда Андреевна, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН;




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.