WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


М. В. ЛЕСКИНЕН КОНЦЕПТ “НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР/ НРАВ НАРОДА” В ЯЗЫКЕ РОССИЙСКОЙ НАУКИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА В статье рассматривается содержание и функционирование концептов

«националь ный нрав / национальный характер», «нравы», «национальная психология» в раз личных областях гуманитарного знания в российской науке второй половины XIX в.

Они анализируются с точки зрения формирования концепции этничности. В центре внимания – этнографические описания народов Российской империи.

Ключевые слова: история Российской империи XIX в., этничность, национальный характер, нрав народа, этнография в России.

В период формирования этнографии как самостоятельной дисцип лины в России, когда вырабатывался ее научный лексикон, предметное поле и методы исследования, “нрав народа” занимал важное место в пе речне этнических признаков наряду с языком, физическим обликом и самоназванием, а в спорных случаях мог служить этнодифференцирую щим критерием. Еще в характерологических сочинениях романтиков возобладало представление о том, что не все сословия, а только кресть янство является выразителем истинного, «коренного» народного типа.

Эта идея получила обоснование и в этнографии, ограничив, таким обра зом, объект исследования избранной социальной группой, что актуали зировало интенсивное изучение всех форм крестьянского быта – «обще ственного», «нравственного», «материального» и «духовной культуры».

Нрав народа / темперамент Введение понятия “нрав” в описание этносов не было оригиналь ным, за ним стояла многовековая традиция. Нрав (характер или психо логия) народа стал одним из главных элементов в надеждинской кон цепции народности/этничности, разрабатываемой в 1840-е гг.1;

в градации предметного поля этнографии он также относился к «психиче ской этнографии», а в первой программе этнографического описания Н. И. Надеждина (1847) его характеристика следовала за языком и Надеждин. 1847. О концепте “нрав/характер” в связи с идеями народно сти подробно см.: Лескинен. 2010. Гл. 4.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… внешним обликом под наименованием «умственных и нравственных особенностей и образования». Понятие «психического склада» («нра ва») народа включало «умственные способности, силу воли и характера, чувство своего человеческого достоинства и <…> стремление к беспре рывному самосовершенствованию». В пояснении к вопроснику указы валось, что именно необходимо учитывать в этом разделе: «сведения о понятливости, сметливости жителей, о распространении грамотности и характере обучения, об отношении между собой различных групп, о некоторых народных обычаях»2. Нрав народа, таким образом, включал умственные способности, нравственные нормы и отступления от них, характер и темперамент. Черты нрава должны были выявляться инфор маторами так же, как, например, «наружность» или «житейский быт», то есть средствами внешнего наблюдения, а не методом реконструкции.

Главные рубрики и последовательность пунктов программы Наде ждина мало отличались от ранних вариантов народоописательных схем XVIII – начала XIX в.3 В ее шести разделах нрав народа занимал пятое место после наружности, языка, домашнего и общественного быта.

Сложность фиксации внешних проявлений коллективной психики и, в частности, нрава, а также крайняя неопределенность понятий, исполь зовавшихся в подобных характеристиках, на начальном этапе сбора эт нографических сведений, стандартизированных вопросником, не беспо коила Надеждина. Он прямо указывал: «тут не требуется со стороны наблюдающих особенных усилий и трудов, кроме как видеть и заме чать, что у каждого будет перед глазами»4, однако предостерегал иссле дователей от возможных трудностей в описании «нравственного быта»:



«По сей части сведений нужна особенная тонкость и разборчивость внимания при наблюдениях;

ибо здесь идет дело о таких чертах народ ного быта, которые, при крайней сложности и взаимной между собой перепутанности и слитости, чрезвычайно беглы и изменчивы, так что их трудно и уловить. <…> А еще нелегко и передавать замечаемые оттенки нравственного и умственного сложения людей с той верностью и отчет ливостью, какая требуется для выводов науки»5.

Задачи этнографического описания, поставленные перед собирате лями сведений по данной программе, становились еще более трудновы Цит. по: Рабинович. 1971. С. 39.

Подробно об этом: Лескинен. 2010. Гл. 1.

Часть этнографическая… 1852. С. 23.

Там же. С. 27.

Народный дух, нрав, характер полнимыми, если учитывать и другие требования. Например, полага лось желательным, чтобы «собиратель указывал, <…> как далеко про стираются замеченные им отличия, где именно они начинаются, где прекращаются, или же где только видоизменяются»6. Как возможно было ответить на эти вопросы наблюдателю, впервые оказавшемуся в новом и малоизученном до него регионе, оставалось только догады ваться. Если учесть, что главным методом сбора этнографических дан ных в экспедициях было наблюдение и описание (в прямом и перенос ном значении — как активное использование зарисовок с натуры), то можно предполагать, что указанное Надеждиным выявление границ отличительных свойств, в том числе и касающихся нрава, могло осуще ствляться только визуальными методами.

Сведения о «нраве» народа содержались во всех программах вплоть до 1890-х гг. Характеристика «умственных и нравственных свойств» включалась в разные «отделы», но четкого разделения свойств, прису щих только уму или только нраву, не было. Иногда они рассматривались вместе, но под каждым из них подразумевались различные сферы прояв ления человеческой природы: например, «быстрота ума», темперамент, общительность, моральные нормы и т.д. могли в равной степени всту пать и как умственные, и как нравственные «способности». Надеждин считал, что нравственный облик народа определяет состояние его циви лизованности, и устанавливал его через сходства с привычными для рус ского наблюдателя нормами – моральными, правовыми и даже эстетиче скими. Надеждин подразумевал под «умственными склонностями» «объективные» свойства, такие как, например, сметливость, изобрета тельность и, в частности, скорость («быстрота») речи, а под «нравом» – те особенности проявления темперамента и выражения чувств, которые передаются из поколения в поколение традицией, идеалами и норматив ными установками культуры (позитивные (кротость) и негативные (страсти)). Именно «врожденность» нрава и передача его «по крови» делала характеристику научно-объективной, вновь возвращаясь к при родно-обусловленным признакам этноса, и именно это отличало при строгом словоупотреблении «нрав» от «характера».

Если в статье Надеждина умственные и нравственные способности указывались в нерасчлененном единстве, а понятие «психическая этно графия» включала проявления этих свойств в обрядах, материальном быте и психических реакциях, то категория «нравственный быт», вклю Дабижа, Метлинский. 1854. С. IV.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… ченная в Программу 1852 г.7 (структура этой части не подвергалась из менениям вплоть до 1890 г.8), была более детализирована. Этот пункт содержал описание элементов «духовной природы»: умственные и нрав ственные «начала» исследуемого народа, которые следовало «отыски вать» в нравах, обычаях, «преимущественно в природно-религиозных верованиях и обрядах». Умственные качества (любопытство, понятли вость, изобретательность, сообразительность, богатство и скудость вооб ражения, «измеряемые объемом или недостатком народных сказок, пе сен и т.п.») предписано было рассматривать в степени развитости этих свойств. К признакам «нравственного развития» Надеждин относил тип преобладающего темперамента, а также господствующие «понятия» о «страстях и пороках, о добродетели и правде, … представления о нрав ственной (выделено мной. – М. Л.) оценке их»9 в описываемой культуре.

Как видим, автор инструкции вполне осознавал отличие между:

а) мнением наблюдателя, б) его непосредственным впечатлением от изу чаемого объекта и в) нормами и ценностями их обладателей – и требовал фиксации различий трех оценок. К этой же рубрике относился вопрос о восприятии изящного (народный тип красоты, любимые формы, про порции и цвета)10. Нравственность в этом случае представала таким же проявлением «духа народа», как и его нрав (темперамент).

Объяснение темперамента, как и другие этнические характеристи ки, осуществлялось в текстах через понятия «типичного» или «харак терного». Темперамент оказывал воздействие на «соотношение между деятельностью и материальностью организма»11, а его особенности, как считалось, формировались природой и имели физиологическое проис хождение: «совокупность физиологических особенностей в человеке, обуславливающая образ восприятия и впечатлений и способ проявления себя во внешней деятельности»12;

«физические или духовные типиче ские свойства человека, обуславливающие известную возбудимость к впечатлениям… и способность воздействовать на… внешний мир»13.

Темперамент, таким образом, в гораздо большей степени, нежели характер, обусловлен физиологией, т.е. казался врожденной особенно Часть этнографическая… 1852.

Программа… 1890.

Часть этнографическая… С. 25-26.

Там же. С. 25.

Старчевский. 1847-1855. Т. 10. С. 205.

Настольный словарь. 1863-1866. Т. 3. 1866. С. 634.

Гавкин. 1894. С. 507.

Народный дух, нрав, характер стью человека или народа, при этом он оказывал влияние на психику индивида и этноса, поскольку определял ту область восприятия и пове дения, которая не зависела от исторического прошлого или социального происхождения. Интересно трактовал данное понятие В. О. Ключев ский, разделивший народный характер и темперамент. Второй, с его точки зрения, был жестко обусловлен природно-социальными фактора ми, и рассматривался историком как одна из форм проявления устрой ства общества, которое он определял как «историческую силу не в смысле какого-то специального людского союза, а просто как факт, что люди живут вместе и в этой совместной жизни оказывают влияние друг на друга». В коллективе качества отдельных личностей во взаимодейст вии друг с другом видоизменяются, и вырабатываются «преимущест венно бытовые условия и духовные особенности, <…> совокупность которых составляет то, что мы называем народным темпераментом»14.

Темперамент в этнографических инструкциях и конкретных описа ниях характеризовался без привычного гиппократовского выделения четырех видов, а через определения («живой», «вялый», «медленный», «жесткий» и т.п.). В этот период содержание понятия в русском языке упростилось: он объяснялся как «свойство, расположение духа человека, зависящее от его организации»15 или как «сложение человека и завися щие от того его душевные свойства»16. Но так или иначе темперамент понимался как врожденное качество психики человека или сообщества.

Нрав/ характер в других этнографических программах В созданной на основе надеждинской, но более детализированной Программе В. Д. Дабижи и А. А. Метлинского, нрав народа характеризу ется в разделе «Степень народного развития». «Нравственное развитие» народа объединено с религиозным, а «умственное» следовало описывать отдельно, отвечая на вопросы о способностях, о понимании явлений природы;

за ним следуют описания «художеств» и «произведений на родного слова»17. Рассказ о народной нравственности должен был вклю чать «характеристические очерки нравственных свойств и наклонностей жителей известной местности;

замечания о преобладающем темперамен те, о господствующих страстях и пороках». Пороки и добродетели рас сматривались вне социального контекста и включали такие явления и Ключевский. 1987. I. С. 39-40.

Михельсон. 1877. Т. 1. С. 490.

Новый словотолкователь... 1878. С. 253.

Дабижа, Метлинский. С. IV.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… черты как «пьянство, лживость, хитрость, мстительность и другие, и ме стные понятия насчет степени преступности тех или иных действий»18.

Программы второй половины столетия ярко демонстрируют общ ность представлений об «умственных и нравственных способностях» (т.е. нраве/характере народа) как важнейшем этническом признаке.

Впрочем, известен случай исключения этого пункта из вопросника для этнографического описания. С этой инициативой выступил первый сек ретарь Этнографического отдела ОЛЕАЭ А. Л. Дювернуа в 1868 г.

«Опыт показал, – утверждал он, – что на последний вопрос трудно ожи дать сколько-нибудь удовлетворительного ответа по многим причинам.

Во-первых, нередко корреспонденты переносят свои случайные наблю дения над личностями на все племя и этим чрезмерно их обобщают. Во вторых, нередко, не будучи по природе призваны к суждению о способ ностях и образовании других, корреспонденты в силу одной программы, вменяют себе это суждение в тяжелую обязанность. В-третьих, нередко ложно понятый патриотизм побуждает их панегирически восхвалять способности народа, а вопрос об образовании входит в явное противо речие с несомненными данными статистики»19.

Черты характера/нрава народа могли и полностью отождествлять ся с проявлениями темперамента. Например, в Программе 1890 г. в по яснении к разделу, посвященному описанию «умственных и нравствен ных» качеств, говорилось: «необходимо обращать внимание на те только свойства и наклонности ума и характера, которыми резко отли чаются жители известной местности от их соседей. <…> Прежде всего нужно определить важнейшую черту характера (выделено мной. – М. Л.), живость или вялость его». Далее указаны возможные качества ума и эмоциональности: восприимчивость и впечатлительность, сдер жанность и обдуманность, настойчивость и любознательность, внима тельность, консерватизм или склонность к новым знаниям и т.п.20.

Особое внимание уделено в Программе способу выявления психо логических качеств: «Необходимо указывать на те обстоятельства, под влиянием которых принято то или другое направление наклонности на рода, и вообще сложился весь его характер;

<…> подобные объяснения должны основываться на фактах, а не на одних умозаключениях»21. Под Там же. С. 13.

ЭО ОЛЕАЭ… 1868. С. 730.

Программа… 1890. C. XLVIII-L.

Там же. С. XX.

Народный дух, нрав, характер «фактами» понимались этногенетические легенды, поговорки, постоян ные эпитеты, а также черты, которые представляют собой этностереоти пы. Последний раздел предусматривал возможность и обязательность изучения этнического характера, но не как части самосознания, а вновь – в качестве внешнепризнаковой характеристики. Методом верификации выступало сравнение с соседями.

Нрав и нравы Представления о нраве народа в общей картине этнографических описаний на первый взгляд не претерпело серьезных изменений: термин по-прежнему употреблялся в сочетании «быт и нравы» народа, «типы и нравы» или «нравы и обычаи» в соответствии с начальной немецкоя зычной калькой – в том же смысле, что и в конце XVIII – начале XIX в.

Однако следует отметить некоторые нюансы значений, связанные с множественным и единственным числом. Слово «нравы» (лат. и англ.

mores, нем. Brauch), используемое в форме множественного числа, оп ределяло нормы поведения, обычаи, традиции, регламентирующие от ношения между членами сообщества. Уже говорилось, что описание нравов включало как упоминание об обычаях, так и характеристику нравственного облика группы (сословия, народа).

Такое словоупотребление сохранялось довольно долго. В качестве примера приведем трактовку нравов в юриспруденции конца XIX – начала ХХ вв.: нравы составляют «вторую категорию социальных норм человеческого поведения», это — «сложившиеся в человеческом обществе правила, которые, подобно юридическим нормам, также имеют целью регулировать внешние поступки людей, обеспечить в обществе такое поведение его членов, которое было бы согласно с со циальным идеалом», подчинение нравам — не подчинение индивида воле государства или установлениям государственной власти, а «сооб разование его (идеала – М. Л.) с воззрениями и вкусами того общества (выделено мной. – М. Л.), к которому он принадлежит»22. Мотивами подчинения «нравам» служат психологические основания (страх на рушения), поэтому подчинение нравам покоится на «желании принад лежать тому общественному союзу, где они действуют».

Таким образом, «нравы» сближались, с одной стороны, с «обыч ным правом» и вообще всяким нормированием социального поведения, например, освященным традицией или религиозными обычаями, с дру Хвостов. 1905. § 13.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… гой, могли пониматься как сфера идеалов, поведенческих норм и миро воззренческих установок, которые в ХХ в. получили наименование «этос»23. Именно с этим значением соотносится и понятие «нравоопи сание» в значении «этнография», указанном В. И. Далем24.

Однако и в инструкциях Надеждина, и в этнографических работах 1850–60-х гг. все более активно использовался термин «нрав» в форме единственного числа. Наиболее полную трактовку этой формы можно найти в дефиниции В. И. Даля, который различал понятия «нрав чело века» и «нрав народа». В основе определения – представление о нраве человека как об «одной половине или одном из двух основных свойств духа человека: ум и нрав образуют дух (душу). Ко нраву относятся: во ля, любовь, милосердие, страсти (выделено мной. – М. Л.), а к уму:

разум, рассудок, память»25. Соединение нрава и ума в «дух» представ ляется весьма значимым, если учитывать описание в надеждинской программе «умственных и нравственных» свойств в одном разделе.

Можно предположить, что в данном случае это дань романтическому «духу народа». К «умственному», по Далю, относятся «истина и ложь», к «нравственному» – добро и зло;

нрав, таким образом, находится в оп ределенной зависимости от понимания этических категорий.

«Нрав» означал также характер (человека) и обычай. При этом «нрав природный, естественный» отличался от нрава «выработанного, сознательного». Под словосочетанием «нрав народа» понимались «свойства целого народа <…> не столько зависящие от личности каж дого, сколько от условно принятых, житейских правил, привычек, обы чаев». Энциклопедический словарь 1863–1866 гг. также дифференциро вал «нравы» и «нрав». «Нрав» определяется как синоним «характера», подчеркиваются его смысловые отличия от «нравов», трактуемых как «высшая форма образа жизни и отношений с другими или между со бою, как целого народа, так и отдельного человека»26. Нравы (обыкно вения, привычки, нормы) и нрав как характер народа, безусловно, раз личались. Однако «нрав» мог быть описан в рубрике «нравы народа», являя собой элемент более общего понятия.

«Этос» – стиль жизни какой–нибудь общественной группы, общая ори ентация какой-то культуры, принятая в ней иерархия ценностей, которая либо выражена эксплицитно, либо может быть выведена из поведения людей (Оссов ская. 1987. С. 26.) Даль. 1880-1882. Т. 2. 1881. С. 558.

Там же.

Настольный словарь... Т. 2. 1864. С. 1034.

Народный дух, нрав, характер Необходимо выделить еще один круг значений, который породил много противоречий на уровне практики описаний народов, а именно:

соотношение «нрава» и «нравственности». У Даля «нравственный» тол куется как противоположный телесному, плотскому, с одной стороны, и умственному, – с другой, а также как синоним душевного. Иначе говоря, определение «нравственный» связано с «нравом» не в значении «харак тера»27. Хотя понятия «нравы» и «нрав» в строгом смысле не содержали моральных оценок (а лишь сведения о моральном идеале), однако зачас тую понимались этнографами (особенно любителями) именно таким образом;

и сегодня российские и зарубежные исследователи XIX в., об ращаясь к текстам эпохи, воспринимают определения «нравственный» и «моральный» применительно к характеристике этносов как синонимы, что не всегда адекватно историко-культурному контексту28. Конкретные очерки народов могли содержать представления о нравственности в раз деле «нрав», но некоторые авторы понимали его только как «страсти» (то есть как темперамент) или соотносили совокупность элементов нрава с психологией – так называемой «общественной нравственностью». Со держание последней может служить примером противоречивой интер претации термина в отношении к социальным (этническим, региональ ным и др.) группам. Так, в работах Ф. В. Булгарина (1840-х гг.) дается такое определение «племенной» нравственности: это «ум, душа и сердце народа»;

чтобы описать ее, «необходимо нужно знать, как народ мыслил, как чувствовал, чему и во что верил, как понимал и объяснял отвлечен ные предметы в каждую эпоху своей истории»29. Вполне естественно поэтому, что нравственная жизнь народа отождествлялась с интеллекту альными, умственными проявлениями («идеями»): «нравственная жизнь народа состоит из идей, …исследование их ведет к объяснению жизни народа. События и факты истории суть только формы, в которые влива Даль. 1880–1882. Т. 2. С. 558.

Например, в англоязычной научной литературе словосочетание «нравы и обыкновения» принято переводить как “morals and customs”, хотя корректнее было бы “tempers and customs”. Традиция такого перевода, вероятно, восходит еще к ла тинскому обозначению описаний народов такого рода – общеупотребительным был термин “mores” (обычаи, нравы). Однако более точным оказался, например, польский хронист XVI в. Я. Длугош, который использовал для описания польского характера слово “natura” (означавшее и природу, и нрав) – т.е. врожденные свойства темпера мента. Интересно, что в современном польском языке «нравы» переводятся как “obyczaje”, а «нрав» – как “charakter”. Иначе говоря, как и в русском языке, сохраня ется узкий и более адекватный смысл понятия «нрав» в его архаическом толковании.

Булгарин. 1837. С. XI.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… ется эта жизнь»30. Такая «программа» изучения народной нравственно сти почти полностью совпадает с надеждинским толкованием нрава как этнокультурного признака, расширяя значение последнего.

Характер народа В центре внимания исследователей русской народности в 1850– 1890-е гг. находились отличительные черты духовной культуры, описы ваемые в этнографических программах в рубриках, относящихся к свойствам нрава /характера (с 1870-х – к «психологии») народа. Оба первых термина использовались издавна, начиная с XVIII в.31 как сино нимичные, с той лишь разницей, что сторонники географического де терминизма подчеркивали врожденные и природно обусловленные свойства, а историки-позитивисты акцентировали внимание главным образом на социально-политических факторах его формирования. Это отчасти определило и традиции применения: позитивисты предпочита ли использовать термин «характер», «детерминисты» – «нрав» и склон ны были отождествлять его с темпераментом. Впрочем, о таком разде лении смыслов можно говорить лишь как о тенденции, а не как о строго фиксированных областях словоупотребления. Лексема «характер» вплоть до конца века указывалась как заимствованная, а ее значение трактовалось как а) свойства души (синонимично «нраву», «норову») и б) отличительные черты или особенности чего-либо32. Заметим, что признаки темперамента, строго говоря, не включались в данное поня тие, что также отчасти объясняет нюансы словоупотребления.

Российские историки уделяли пристальное внимание поиску усло вий и причин национального своеобразия. Так, В. О. Ключевский в сво ем курсе истории отличал «племенной характер» от «психологии» вели коруса. Под вторым он понимал не статичные и неизменные черты характера, на которые влияют врожденные свойства темперамента и природно-климатические обстоятельства, а иную сферу – привычную логику действий, – в сфере хозяйственного быта, социальных отноше ний, а также в области воли и ожиданий. Следует отметить, что именно комплекс психологических черт историк именовал «национальным складом» или «национальным типом»33, но не народным характером.

Там же. С. X.

В научных сочинениях на русском языке одним из первых словосочетание «национальный характер» стал использовать И. Н. Болтин (Болтин. 1788. С. 5-12).

Михельсон. 1872. С. 324.

Ключевский. 1987. VII. С. 316.

Народный дух, нрав, характер Н. И. Костомаров нрав народа расценивал как наиболее явное проявле ние сути народности. С ним он связывал проявления настроений, стрем лений и идеалов «народной массы», но утверждал, что «нет ничего труд нее объяснить, отчего образовался такой или иной народный характер, хотя он и высказывается всею историческою жизнью народа. Трудность эта истекает оттого, что начала его обыкновенно восходят к тем отда ленным временам, о которых до нас не дошло сведений»34. Историк был убежден в неизменности изначально сформированного «ядра» нрава, однако усматривал в его развитии возможность изменений.

С. М. Соловьев связывал отличия племенных характеров с «влече ниями природы», под властью которых находятся многие люди и наро ды;

он (как Кавелин, Ключевский и др.) подчеркивал, что нравственные добродетели (например, приписываемые древним славянским племенам) – общие для всех народов на определенном этапе, но под влиянием ис тории эти первоначальные качества могут значительно меняться. Разви вая общеупотребительную метафору о варварском «детстве» европей ских народов, Соловьев писал: «Тождественность явлений у варваров различных племен заставляет нас осторожно относиться к племенным и народным различиям, тем более что в младенце трудно уловить черты, которые будут характеризовать взрослого человека, выражающего в сво ем нравственном образе все многообразие условий, имевших влияние на окончательное определение этого образа»35. Он полагал исторические обстоятельства гораздо более существенными для формирования этно культурного своеобразия, нежели природные факторы.

Не только исследователи истории России разделяли идеи географи ческого детерминизма в отношении нрава народов. Специалист по ран нему европейскому средневековью С. В. Ешевский считал, что свойства племени являются врожденными, доказывал, что именно в них необхо димо искать объяснения исторических явлений и подчеркивал «замеча тельную устойчивость племенного характера», который, однако, вполне способен, не изменяясь в своем ядре, впитывать чуждые обычаи, верова ния и т п.36 Н. И. Кареев был убежден, что «человеческие типы и темпе раменты независимы от географических и этнических условий»37, но признавал доминирование в их формировании исторического фактора38.

Костомаров. 1886. С. 20.

Соловьев. 2004. С. 169.

Ешевский. 2004. С. 61, 75.

Кареев. 1883.Т. 2. С. 133-134.

Кареев. 1876. С. 1.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… Особенности характера и темперамента обнаруживали не только в этнических группах, но и в региональных и локальных общностях. Все общей была убежденность, например, в отличиях жителей различных великорусских губерний: ярославец объявлялся «самым смышленым, деятельным» и практичным, «простой и добродушный костромич легко подпадал под власть хитрого и расчетливого ярославца-подрядчика или хозяина»39;

крестьяне Калужской, Тульской и Рязанской губерний пред ставали тихими, неповоротливыми и грубоватыми40. При этом описате ли не видели никакого противоречия в том, что типичный великорус «приобретал» в их текстах иные черты: «много уклончивости, гибкости, способности применяться к каким угодно обстоятельствам», он «ужив чив и подвижен», работает «живо, переходит от приема к приему»41.

Таким образом, видоизменяясь или будучи изъятым вовсе, вопрос о нраве не был отменен в принципе, но обрел более современные фор мулировки, в соответствии с «психологическим» направлением евро пейских антропологических исследований.

Психология народа Рассматривая интерпретации психологических характеристик эт носов, нельзя не упомянуть «признание» позитивизма психологической школы, сторонники которой стремились поставить психологию между биологией и социологией, исследуя эмоциональные, нравственные и интеллектуальные элементы цивилизации42. Идея взаимосвязи психиче ского склада, который определялся биологическими и нравственными особенностями этнических групп (или племен) и социальной стороной их жизни, получила развитие в рассуждениях о предмете психологии как науки. Одним из первых поставил вопрос таким образом К. Д. Кавелин, обосновав в книге «Задачи психологии» (1872) идею анализа народной психологии (в том же значении, что и Надеждин) по этнографическим и историческим данным – памятникам культуры, мифологии, обрядности.

Идеи Кавелина получили развитие, но лишь в рамках фольклористики, хотя во многом перекликались с пониманием задач исторической психо логии Вундта, обоснованными позже – в 1886 г., поскольку их подверг резкой критике кумир позитивистов и непререкаемый авторитет в облас ти психологии И. М. Сеченов.

Лебедев. 1873. С. 64-65.

Там же. С. 77.

Мостовский. 1874. С. 5-6.

Будилова. 1983. С. 10-44.

Народный дух, нрав, характер Различение народного характера и психологии для большинства исследователей, особенно имевших дело с письменными источниками, в целом не фиксировалось, оно не осмыслялось как значимое, потому мно гие использовали оба понятия как синонимичные. Для тех же, кто пы тался определить содержание термина «психология» (не «психика») бо лее точно, было очевидно, что оба явления описывают пересекающиеся, но не тождественные области человеческих проявлений. И тогда «пси хология народа» отделялась от простого перечня качеств сообщества и описывала сферу типических реакций, привычных норм социального поведения, эмоциональное состояние. Хотя неверно было бы утвер ждать, что такое понимание «психологии» было доминирующим, можно отметить некоторые отчетливо выраженные тенденции. Одна касается ограничения «психологии» повседневными, наиболее характерными проявлениями (ныне именуемыми стереотипами этнического поведе ния43), которые неотрефлексированы представителями этнической груп пы и не могут быть объяснены традицией, религиозными представле ниями или нормами обычного права. В этом смысле понимание этнической «психологии» сближалось с содержанием понятия «нрав на рода» (врожденные свойства, темперамент, обусловленные климатом и этногенезом). Такая трактовка «психологии» умалчивала о сфере идеа лов и ценностей, которые занимали исследователей «народности», опи равшихся на произведения народной словесности и мифологии.

А. П. Щапов – один из немногих историков 1860–80-х гг., стре мившийся связать законы естествознания с общественной жизнью и ис торией народа, обосновав идею психического типа на примере русских, пришел к выводу, что сформировавшийся в России тип психофизиоло гических реакций обусловил неразвитость «теоретической мыслительно сти», медлительность (статичность) и стремление к коллективным фор мам ведения хозяйства. По его мнению, коренными первоначальными «мотивами» умственно-социальной истории русского народа были два свойства его нервной организации, обусловленные физиологическими и психическими законами: а) «общая посредственность, умеренность или медленность возбуждения нервной восприимчивости.., производимая влиянием холодного северного климата, частию всею предшествовавшей политической, социально-педагогической и физиолого-психологической историей русского народа» и б) особенная естественная предрасполо женность его нервной чувствительности и восприимчивости к наиболее Байбурин. 1985. С. 7-18.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… живому восприятию «только наиболее напряженных и сильных» внезап ных впечатлений44. Размышляя о ходе русской истории, Щапов призы вал учитывать общие особенности нервной системы славянских народов, которые, как полагал он, состояли в нечувствительности и медленной раздражительности, сформированных холодным климатом. Специфику сложившихся родоплеменных отношений, особенности образования, религиозных воззрений, и даже отношений с инородцами (в частности, с финскими племенами и монголо-татарами) Щапов рассматривал через призму этих психических реакций. Отличительные русские свойства – такие как «леность, вялость», «сонливость, неподвижность, недеятель ность», неразвитость «внутренней» (интеллектуальной) жизни, отсутст вие общественной исторической энергии, а также «умственное развитие общества» – историк объяснял как борьбу врожденных и обусловленных климатом свойств темперамента с вызовами просвещения и цивилиза ции. Он считал, что русским удалось достичь очевидных успехов в этой борьбе – в отличие от еще более северных народов они смогли перебо роть «неподвижность» ума и тела. Оригинальность концепции Щапова состояла в том, что он четко разделил психофизиологические свойства народа (на которые тот обречен природой) и характер, который может меняться под влиянием внешних факторов и под действием образования.

Если А. П. Щапов, возводивший национальные характеры к фи зиологии, апеллировал к общим закономерностям психических и фи зиологических реакций, обусловленных геоклиматически, то француз ские ученые, его современники, сводили своеобразие духа народа к расовым биологическим особенностям, причем в весьма прямолиней ной трактовке: исторические судьбы народов полностью зависят от биологии составляющих их индивидов. Так, в 1890-е гг. большую попу лярность в области изучения психологии народов получили труды Г.

Лебона, который строил свои положения, опираясь на заключения А. Гобино в «Опыте о неравенстве человеческих рас» (1853). Расовые, а вовсе не национальные отличия коллективного «духа» интересовали Лебона прежде всего. Он выделял четыре вида рас: первобытную, низ шую, среднюю и высшую. Первые две обладают неустановившимся характером, чтобы достичь стадии «культурных народов», им необхо димо развить волю и мышление. «Высшее» развитие этих качеств и ве дет к формированию народного «характера». Одна из первых дискус сий, развернувшаяся среди российских ученых-антропологов в связи с Щапов. 1870. С. 149.

Народный дух, нрав, характер обсуждением сочинения Лебона «Психологические законы эволюции народов» (1894), может служить примером восприятия концепции на ционального характера в кругу исследователей-антропологов.

Идея о неизменности расового характера не была принята россий скими антропологами, поскольку они придерживались мнения о том, что физический тип подвергается постоянным трансформациям, следова тельно, и формируемые им психические особенности не могут оставать ся постоянными45. А характер представителей одной и той же расы ме няется в зависимости от географических условий. Критике подверглась и неопределенность термина «народный характер», а Э. Ю. Петри заявил о неприемлемости классификации народов по характеру или силе воли.

Обсуждение красноречиво свидетельствует о том, что для российских антропологов (во всяком случае, для петербургской школы) конца XIX в.

антропологические признаки не считались доминирующими в установ лении этничности, а идеи национального характера как расовой особен ности казались архаическими. Однако не все отвергали существовавшие в этнографии постулаты о возможности сравнительного описания черт умственной и психической деятельности народов, активно прибегали к подобным сопоставлениям М. И. Кулишер и Д. Н. Анучин46. Так, не смотря на стремление историков учитывать процессы развития этниче ских черт и признаков, в том числе и в отношении антропологического типа и нрава, продолжала доминировать концепция, исходящая из неиз менности и устойчивости этих явлений во времени.

Полный отказ от представлений о существовании характера как признака расы, племени, народа или нации прозвучал в работе россий ского историка-слависта А. Л. Погодина. Он считал, что все эти теории «построены на совершенно субъективных допущениях, что все они проникнуты симпатиями или антипатиями к той или другой народно сти», и «в большинстве из них кроется мистическая вера в предназначе ние наций»47. Отвергая наличие национальных особенностей нрава, он склонялся к идее объективности только «национального самосознания».

Погодин утверждал, что оно является главным признаком общности, «своеобразным целым чувств и представлений, оказывающим своеоб разное влияние»48. Эти чувства и представления способны меняться в РАО. 1895. С. 43-53.

Кулишер. 1887. С. 3;

Анучин. 1907.

Погодин. 1902. С. 86.

Там же. С. 94-95.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… ходе истории. Само национальное самосознание играет, по его мнению, бесспорную роль в образовании вкусов и идеалов сообщества, развива ется же оно под влиянием внешних, а не внутренних причин (в частно сти, необходимости защищаться от врагов). В работе Погодина значим отказ не только от концепции национального нрава или характера, от крывающий новый этап в научном осмыслении этноса, но и введение категории «национального самосознания». Последнее понимается как более высокая ступень, объединяющая представителей различных соци альных групп общими чувствами и представлениями о себе и Других.

Главным в ней является именно акцент на самоописание и самоиденти фикацию индивида, этнических и национальных сообществ.

К концу XIX в. наметилась отчетливая тенденция к отказу от ис пользования концепций нрава (характера) народа или, во всяком случае, к объяснению его формирования системными воздействиями, а не пря молинейной зависимостью от природы. Однако хорошо известно, что такое примордиалистско-биологизаторское понимание этнических фе номенов и характера, в частности, в России, продолжилось и в ХХ веке – в трудах С. М. Широкогорова, Л. Н. Гумилева и других49.

Практика описаний Идея зависимости «нрава народа» от природных условий населяе мой им области и во второй половине XIX в. по-прежнему выражалась в формулах французских энциклопедистов. Так, детально разработанная в их трудах идея зависимости черт этничности от климатических условий получила развитие и в трудах европейских антропогеографов. Прежние предположения о том, что народы «юга» отличает изнеженность, весе лый нрав, любовь к роскоши, медлительность и леность, а также склон ности к занятиям искусствами (в то время как суровые природные усло вия закаляют дух народов «севера», делая их мужественными, суровыми, мрачными и жестокими, но наделяют их воинскими добле стями и талантами), теперь несколько видоизменяются.

Архаическая характерология довольно долго сохраняется в науч ной и популярной литературе, пока ее не сменяет научная концепция типологии нравов. Неизменными оставались общие представления о теплом или умеренном климате, благоприятном для земледелия и нрава населяющих эти зоны людей. Однако во второй половине XIX в. идеи противопоставления характеров северных и южных народов подверг Рыбаков. 2001. С. 156-189.

Народный дух, нрав, характер лись некоторой корректировке – различие, впрочем, касалось лишь ра курса. Несмотря на детализацию этих представлений (выделены были типы «горцев», жителей равнин и тех, чей образ жизни был связан с морем) в период развития антропогеографических теорий А. Гумбольд та и К. Риттера, противопоставленные характеристики жителей севера и юга почти не претерпели изменений.

Новые акценты были обусловлены эволюцией географических ме тодов описания и анализа, что изменяло понимание и использование пространственных категорий в целом. В XVIII в. и в начале XIX в. части света и связанные с ними оценки цивилизованности и характеристики нравов диктовались позицией наблюдателя, находящегося в Централь ной Европе — его точка зрения определяла ориентиры так называемой «ментальной карты»50;

они легко поддавались изменению в зависимо сти от географического и идеологического «положения» наблюдателя.

Поэтому оппозиции север / юг, запад / восток в эпоху романтизма легко меняли свое семантическое наполнение51, так же, как трансформирова лись цивилизационные коннотации в определениях Европы и Азии, граница между которыми мало соотносилась с географией, но играла значимую роль в оценках «развитости» обитающих там народов. Де терминирующим их описания стал миф о Европе, в котором «Азия» или «Сибирь» понимались в первую очередь метафорически, а «восток» и «запад» могли оказаться важными маркерами в идентификации «цен трального» и «периферийного» в пространстве культуры.

С развитием в XIX в. страноведения эта точка отсчета (условного центра) помещается в границах каждой из стран, что приводит к обна ружению типологических особенностей Юга и Севера внутри них и по зволяет обнаружить темпераментных «южан» и суровых и молчаливых «северян» среди представителей одной нации, народа и даже его «отрас ли» (то есть субэтноса) – в различных регионах, особенно тяготеющих к окраинам. По этой причине в Российской империи «азиатами» могли называть как финно-угров (расовая принадлежность которых к монго лоидам считалась в ту эпоху доказанной) или великорусов (из-за «фин ской» части их крови), так и поляков, – когда речь шла о сарматских элементах их культуры и нрава в сравнении с западноевропейскими. Эта Шенк. 2001.

О механизмах переориентирования ментальных карт в XVIII – начале XIX в.

с оппозиции юг-север на запад-восток см.: Вульф. 2003;

Шенк. 2001. С. 42-48.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… детализация значима только в рамках одной общности, и символика данных ориентиров может не признаваться даже ближайшими соседями.

Нрав /характер /психология народа считались не только важным маркирующим признаком этнической общности, но (несмотря на дис куссии между историками и антропологами о степени их обусловленно сти природой и наследственностью) чаще всего воспринимались как не изменные свойства народа, подвергающиеся трансформации только в процессе физического или расового смешения (метисации). Такое объ яснение нередко использовалось для обоснования пороков или доброде телей национального русского (великорусского) характера, причем весьма далекими друг от друга по научным взглядам и политическим убеждениям авторами – например, А. Мицкевичем в процессе трактовки славянских вариаций нрава (польского и русского) или И. А. Сикорским в патриотических теориях славянского этногенеза, а также русскими со ставителями этнографических очерков о финнах и великорусах. Но когда в популярных репрезентациях великорусов описывался процесс их обра зования посредством смешения славянских и финно-угорских племен, он не оценивался отрицательно, напротив, подчеркивалась устойчивость получившегося племенного типа как показатель «силы» народа52.

Большое значение придавалось «способности» этноса (группы) к государствообразованию и «склонности» к определенным политическим формам, которые складываются, как представлялось, на раннем этапе этногенеза. В этом контексте актуализировались как зависящие от гео графических условий особенности темперамента, так и свойства нрава (волевые импульсы, «способности», «устойчивость» к чужеземному влиянию или правлению). «Неспособными» к государствообразованию считались, в частности, финские народы. Д. И. Иловайский обосновывал концепцию, согласно которой «способность к политической организа ции, к общественной дисциплине составляет главное условие, чтобы быть народом государственным и потом уже народом культурным;

ибо история не знает культурных народов вне государственных форм»53.

Итак, термин «нрав народа» на протяжении века отчетливо эволю ционирует, из категории классификации превращаясь в нормативное понятие, причем его содержание подвергается уточнению в связи с реф В частности, см.: Редров. 1867. С. XIII-XIV. Эта же идея содержится в помещенном здесь отдельной статьей выступлении С. М. Соловьева на Этно графической выставке 1867 г. в Москве (Там же. С. XXII-XXXIII).

Иловайский. 1879. С. 174.

Народный дух, нрав, характер лексией по поводу степени объективности различных психических ка честв этноса. Обоснованность понятия национальный нрав / характер не ставится под сомнение, но сопровождается размышлениями о двойст венности его содержания и возможности различных – часто противоре чащих друг другу – трактовок отдельных этнических свойств. При этом концепт «национальный характер» по-прежнему демонстрирует свою особую значимость, в т.ч. в идеологической и просветительской области.

Определение черт национального характера – даже в научном опи сании – представлялось в то время простой операцией: достаточно было привести мнения путешественников, исследователей, беллетристов.

Главной процедурой стало внешнее наблюдение, поскольку этнография формировалась в поле географических дисциплин и человеческие со общества рассматривались как результат воздействия естественно географических факторов. Своеобразие этнических групп понималось в комплексе отличительных особенностей региона или ландшафта (вплоть до конца столетия), и потому к их изучению применялись те же методы, что и в естественных науках, с доминированием описания и классификации как главных таксономических процедур, реализуемых на основании перечня признаков и качеств объекта.

Еще одним важным принципом стало представление о соответст вии внешних черт внутренним свойствам, что позволяло с легкостью «предугадывать» и даже прогнозировать ряд качеств на основании од ного известного. Наконец, создается некоторая типология националь ных характеров (характерология), в основе которой лежит идея взаимо связи вида деятельности и складывающегося в ходе истории комплекса черт (земледельцы — в благоприятном климате и в неблагоприятных природных условиях, кочевники, мореплаватели, «горцы» и другие).

Славянские народы рассматривались как мирные пахари, которым изначально были присущи такие качества как трудолюбие, смирение, гостеприимство, консерватизм. Однако с ростом значимости историче ского фактора складывается убеждение, что экономические и социаль ные изменения со временем внесли некоторые коррективы в этот изна чальный тип: например, сербы и малорусы сохранили его в полной мере, а великорусы обрели «практицизм» и склонность к предпринимательст ву, присущую также татарам и армянам. Особое место в перечне свойств характера занимали нравственные качества (например, честность), нали чие или отсутствие которых также вписано было в своеобразную «таб лицу классификации», реконструируемую сегодня с использованием методов текстологического и терминологического анализа.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… В период господства эволюционистских теорий в этнографии нрав как этнический признак, а точнее, его составляющие служили важным инструментом определения стадии развития этнической группы и на оборот. Эта взаимозависимость облегчала этническую, стадиальную и цивилизационную идентификацию: некоторые добродетели или пороки считались неотъемлемым свойством этапа «варварства», а фиксация ка кого-либо признака «патриархальности» приводила к обнаружению со ответствующих свойств нрава. Противоречия в содержании ключевых понятий и способах использования привели к тому, что ученые, анали зировавшие собранный материал вместе с теоретиками-этнографами попытались освободиться от описаний качеств нрава как недостаточно репрезентативных. Свои рецепты предлагали сторонники эволюциониз ма в этнографии и позитивизма в истории. Однако ни те, ни другие не отвергали концепцию характера как воплощения духовного своеобразия народа, обоснованную Н. И. Надеждиным. Только введение термина «национальное самосознание» могло разрешить ряд противоречий, но для этого необходимо было (как предлагали А. Л. Погодин и В. Д. Спа сович) обратиться к представлениям самого объекта этнографического исследования, то есть к его самоидентификации.

В конце XIX в. складывается несколько важных тенденций: 1) бльшим значением для процесса формирования этнического характера наделяются исторические условия;

ставится под сомнение возможность объективного его изучения;

2) центральным звеном в определении «ду ховной культуры» становятся фиксируемые визуально умственные, нравственные качества, темперамент (нрав), нормы коммуникации.

Неясность формулировок, отождествление характера и темпера мента, нерасчлененность свойств интеллекта и «психических особенно стей» способствовали произвольному обнаружению этих качеств в ис следуемом этническом объекте. Не только научные, но и, тем более, обыденные взгляды на этническое включали убежденность в объективно существующих отличиях в характере народов, поэтому стремление уви деть их при первом же знакомстве с культурой и жизнью Других легко реализовывалось. То, что в путевых заметках могло быть воспринято как первое впечатление или результат размышлений автора, в этнографиче ских описаниях приобретало статус научного знания. Апологизация «на учности», впрочем, была характерной и универсальной приметой време ни, и обладала значительным потенциалом «долговечности»54.

Соколовский. 1993. С. 9.

Народный дух, нрав, характер БИБЛИОГРАФИЯ Анучин Д. Н. Япония и японцы. Географический, антропологический и этнографиче ский очерк. М., 1907.

Байбурин А. К. Некоторые вопросы этнографического изучения поведения // Этни ческие стереотипы поведения. Л.: Наука, 1985. С. 7–18.

Болтин И. Н. Примечания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка, сочиненныя генерал-майором Иваном Болтиным. В 2-х тт. СПб., 1788. Т. 1.

Будилова Е. А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М.: Наука, 1983.

Булгарин Ф. Введение // Иванов Н. А., Булгарин Ф. В. Россия в историческом, геогра фическом и литературном отношении. Ручная книга для русских всех сословий Ф. Булгарина. В 6-ти ч. Ч. 1: Истории часть первая. СПб., 1837. С. XII–XVIII.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. М., НЛО, 2003.

Даль В. И. Словарь живаго великорусскаго языка. В 4-х тт. СПб.–М., 1880–1882.

Ешевский С. В. О значении рас в истории (1862) // Русская расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под ред. В. Б. Ав деева. В 2-х вып. Вып. 1. М., 2004. С. 55–109.

Заседание 28 октября 1894 г. // Русское антропологическое общество при Санкт Петербургском университете. Протоколы заседаний 1893–1894 гг. СПб, 1895.

С. 43–53.

Иловайский Д. И. о некоторых этнографических наблюдениях (по вопросу о проис хождении государственного быта) // Антропологическая выставка 1879 года.

Т. 3. Ч. 1. Пятое заседание ОЛЕАЭ от 11 апреля 1879 г.

Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. В 2-х тт. М., 1883.

Кареев Н. И. Расы и национальности с психологической точки зрения. Воронеж, 1876.

Карманный словарь иностранных слов / Сост. Н. Гавкин. Киев, Харьков, 1894.

Ключевский В. О. Курс русской истории. Часть первая. Лекция I // Ключевский В. О.

Собр. соч. В 9-ти тт. М., 1987–1990. Т. I. М., 1987. С. 33–48.

Ключевский В. О. Курс русской истории. Часть первая. Лекция XVII // Ключев ский В. О. Собр. соч. Т. I. С. 295–317.

Костомаров Н.И. Последние годы Речи Посполитой. Т. I // Исторические монографии и исследования Н. Костомарова. В 20 тт. СПб., 1863–1889. Т. 17. СПб., 1886.

Кулишер М. И. Очерки сравнительной этнографии и культуры. СПб., 1887.

Лескинен М. В. Поляки и финны в российской науке второй половины XIX в.: «Дру гой» сквозь призму идентичности. М., Индрик, 2010.

Михельсон А. Д. 30.000 иностранных слов вошедших в употребление в русский язык с объяснением их корней. М., 1872.

Михельсон А. Д. Объяснение всех иностранных слов (более 50.000), вошедших в упот ребление в русский язык с объяснениями их корней. Изд. 7-ое. В 2-х тт. М., 1877.

Мостовский М. Этнографические очерки России. М., 1874. С. 5–6.

Надеждин Н. И. Об этнографическом изучении народности русской // Записки Рус ского географического Общества. 1847. Кн. 2. С. 61–115.

Настольный словарь для справок по всем отраслям знания (Справочный энциклопе дический лексикон). В 3-х тт. СПб., 1863–1866.

М. В. Лескинен. Концепт “национальный характер”… Новый словотолкователь 43.000 иностранных слов, вошедших в русский язык. Не обходимая настольная книга для всех сословий. М., 1878.

Оссовская М. Рыцарский этос и его разновидности // Оссовская М. Рыцарь и буржуа.

Исследования по истории морали. М., Прогресс, 1987. С. 25–176.

Погодин А. Л. К вопросу о национальных особенностях // Погодин А. Л. Сборник статей по археологии и этнографии. СПб., 1902. С. 87–99.

Программа для собирания сведений по этнографии. Императорское русское геогра фическое общество // Живая старина. 1890. № 1. Раздел II. С. XLVII–LII.

Программа для этнографического описания губерний Киевского учебного округа, составленная по поручению Комиссии, высочайше утвержденная при Универси тете святого Владимира, действительными членами Князем В. Д. Дабижею и (по языку) А. А. Метлинским. Киев, 1854.

Протокол второго заседания Этнографического отдела при ОЛЕАЭ от 20 апреля 1868 г. // Московский университетский вестник. 1868. № 8. С. 726–736.

Рабинович М. Г. Ответы на программу Русского Географического Общества как источник для изучения этнографии города // Очерки истории русской этногра фии, фольклористики и антропологии. Вып. V. Л., Наука, 1971. С. 36–61.

Речь, сказанная господином С. Соловьевым по случаю этнографической выставки в Москве // Руководство к изучению русской земли и ее народонаселения. По лек циям М. Владимирского–Буданова сост. и издал преподаватель гимназии во Вла димирской киевской военной гимназии А. Редров. Киев, 1867. С. XXII–XXXIII.

Руководство к изучению русской земли и ее народонаселения. По лекциям М. Вла димирского-Буданова сост. и издал преподаватель гимназии во Владимирской киевской военной гимназии А. Редров. Киев, 1867.

Рыбаков С.Е. Философия этноса. М., 2001.Соловьев С.М. Наблюдения над историче ской жизнью народов // Соловьев С. М. Наблюдения над исторической жизнью народов. М., 2004. С. 3–254.

Соколовский С. В. Этнографические исследования: идеал и действительность // Эт нографическое обозрение. 1993. № 2. С. 3–13.

Справочный энциклопедический словарь, издающийся под. ред. А. Старчевского. В 12–ти тт. (13–ти кн.). СПб., 1847–1855.

Учебная книга географии. Российская империя. Курс гимназический / Сост.

Е. А. Лебедев. СПб., 1873.

Хвостов В. М. Общая теория права. Элементарный очерк. М., 1905.

Часть этнографическая (Надеждин Н. И.) // Свод инструкций для Камчатской экс педиции, предпринимаемой Императорским Российским Географическим Об ществом. СПб., 1852. С. 17–30.

Шенк Б. Ментальные карты. Конструирование географического пространства в Ев ропе со времени эпохи Просвещения // Новое литературное обозрение. 2001.

№6(52).С. 42–61.

Щапов А. П. Естественно-психологические условия умственного и социального раз вития русского народа // Отечественные записки. 1870. № 3. Отд. 1. С. 149–202.

Лескинен Мария Войттовна – кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник Отдела истории культуры славянских народов Института славяноведения РАН;

marles70@mail.ru Н. Н. РОДИГИНА РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПУТЕШЕСТВИЙ В СИБИРЬ В РУССКИХ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ЖУРНАЛАХ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА Статья посвящена изучению роли общественно-политических ежемесячников в популяризации литературного «освоения» Сибири и характеристике содержания географических образов путешествий в регион на страницах «толстых» журналов.

Ключевые слова: литературные путешествия, «толстые» журналы, географические образы, образы путешествий.

Один из теоретиков гуманитарной географии Д. Н. Замятин, раз мышляя о роли литературы путешествий в формировании географиче ских образов, заметил: «Русская литература уже по своему происхожде нию, ad hoc, принадлежит путешествиям;

роль путешествий в формировании русской литературы переоценить невозможно. Во мно гом посредством литературных произведений (и текстов, ставших тако выми) Россия осознавала и осмысляла свои огромные и слабо освоен ные пространства. Можно сказать, что русская литература развивалась на ходу, трясясь в карете, в тарантасе, на телеге, по пыльным проселкам и широким трактам. Отсюда несомненная важность для ее понимания путевых заметок, писем, очерков, дневников и публицистики»2. Данное наблюдение можно экстраполировать на процесс литературного освое ния/присвоения Сибири, включения ее как «своей» территории в ком муникативное пространство русских интеллектуалов. Путевые очерки и заметки о Сибири, мемуары и отчеты о путешествиях в восточные ок раины расширяли представления жителей «внутренней России» о чу жой и малоизвестной территории, населенной «другими/чужими» наро дами, формировали узнаваемые образы территорий и населения Исследование выполнено при поддержке РГНФ в рамках проекта «Тема Си бири в русской журнальной прессе второй половины XIX – начала ХХ в.: аннотиро ванный библиографический указатель» (грант № 10-01-00445а).

Замятин. 2004. С. 26.

Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… «азиатских владений» Российской империи, вписывали «новые земли» в ментальные карты образованных россиян.

Большую роль в процессе коллективного «познания» Сибири иг рали «толстые» журналы, являвшиеся одним из основных источников формирования, структурирования и трансляции общественного мнения во второй половине XIX в. Именно они публиковали на своих страни цах литературу путешествий, осуществляли финансовую поддержку известных писателей, отправлявшихся в Сибирь «за новыми темами и впечатлениями», информировали читающую публику о результатах та ких «литературных экспедиций».

Изучение репрезентаций литературных путешествий в Сибирь (и по Сибири) в общественно-политических журналах второй половины XIX в. позволит судить о влиянии путешествий на представления о ре гионе, уточнить этапы эволюции и факторы формирования образа Си бири, выявить причины «моды на Сибирь» у русских интеллектуалов.

Обращение к названной теме поможет расширить представление о структуре и содержании сибирского гипертекста русской культуры, оп ределить роль журналов в процессе его формирования.

Наша задача — раскрыть роль общественно-политических ежеме сячников в популяризации идеи литературных путешествий в Сибирь, охарактеризовать содержание географических образов путешествий в регион, репрезентировавшихся со страниц «толстых» журналов.

Под литературными путешествиями, вслед за В. М. Гуминским, понимается «жанр, в основе которого лежит описание путешественни ком (очевидцем) достоверных сведений о каких-либо, в первую очередь, незнакомых читателю или малоизвестных странах, землях, народах в форме заметок, записок, дневников, журналов, очерков, мемуаров»3.

Представляется важным, что помимо познавательных, путешествие мо жет ставить дополнительные – эстетические, политические, публицисти ческие и другие задачи. Продуктивными, с точки зрения замысла данной статьи, являются наблюдения филологов В. А. Шачковой, М. Г. Шадри ной, Е. А. Стеценко о принципе жанровой свободы, характерной для разных уровней текстов литературы путешествий;

об отсутствии строгих литературных условностей и жанровых канонов, о необязательности структурированной фабулы в текстах этого жанра;

утрированной «фак тичности» повествования;

о сильном воздействии на литературное пу Гуминский. 1987. С. 314.

Народный дух, нрав, характер тешествие запросов аудитории, внелитературных обстоятельств4. На мой взгляд, «толстые» журналы путем публикации литературы путешествий, с одной стороны, формировали каноны жанра, способствовали его попу ляризации, с другой, помещая рецензии на такую литературу, информи ровали о реакции литературно-социализированной аудитории и профес сиональных критиков на конкретные произведения.

В 1850–70-е гг. редакции общественно-политических ежемесячни ков исходили из слабой информированности своих читателей о регионе, описывали его как экзотические и малоизвестные страны. При этом ча ще всего с Сибирью соотносился концепт «страна» и повторяющиеся слова-репрезентанты «отдаленная страна», «далекие страны Сибири», «страна, сравнительно богатая от природы», «страна изгнания и забве ния», «холодная, мрачная пустыня». Анализ разножанровых публикаций о регионе позволяет распространить на них наблюдения В. И. Тюпы, сделанные на материале русской классической литературы, о том, что хронотопический образ Сибири интерпретировался как образ страны холода (зимы), ночи (луны), т.е. смерти в мифологическом ее понима нии. Раскрывая содержательные характеристики «сибирского текста русской культуры», Тюпа акцентировал внимание на том, что «уникаль ное взаимоналожение геополитических, культурно-исторических и при родных факторов привело к мифологизации Сибири как края лиминаль ной полусмерти, открывающей проблематичную возможность личного возрождения в новом качестве и соответствующего обновления жизни»5.

Наряду с этим, регион осмысливался как нечто отдельное, отличное от «своей» Европейской России, даже когда описывался людьми, долгое время прожившими в крае. С позиций европоцентричного просветитель ства Сибирь для «встраивания» ее в коммуникативное пространство им перии нуждалась в научном изучении и литературном описании. В пер вые десятилетия издания «Русского вестника», «Вестника Европы» знакомство читателей с малоизвестным, окутанным мифологемами, а потому особенно притягательным регионом происходило в том числе и посредством публикации мемуаров и путевых очерков. Например, из выявленного нами текста о Сибири в «Русском вестнике» с 1856 по гг., 21 составляют мемуары, путевые очерки, письма о добровольных или вынужденных путешествиях по восточным губерниям. При этом большая их часть (16) приходится на период с 1856 по 1887 гг.

Шачкова. С. 277-281;

Шадрина. 2003;

Стеценко. 2003.

Тюпа. 2002. С. 28.

Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… Большой резонанс, как среди современников, так и у исследовате лей-потомков вызвали знаменитые мемуары Ф. Ф. Вигеля, представ ляющие собой целостное, хронологически последовательное мемуарно автобиографическое повествование6. Блестяще образованный, иронич ный, хорошо информированный, не лишенный литературного дара ме муарист посвятил Сибири пятую главу своих воспоминаний. Упреждая ожидания потенциальных читателей от человека, бравшегося за описа ние неизвестной зауральской стороны, мемуарист писал: «Не должно ожидать от меня того, что требуется от других путешественников, уче ных или литераторов. Любопытных открытий по части естественной, глубоких наблюдений по части нравственной и политической, я делать не мог: если какой-нибудь странный обычай возбуждал мое внимание, если величие новой для меня природы поражало меня, то произведен ными во мне ощущениями, сколько могу, готов поделиться с читателем, но много обещать не смею»7. Несмотря на это предупреждение, в ме муарах Вигеля мы встречаем тонкие наблюдения о городах, людях, природе Сибири начала XIX в., позволяющие выяснить, какие реалии повседневной жизни отдаленной провинции приковывали внимание «другого», какие эмоции они порождали. Здесь мы рассмотрим мемуа ры Вигеля как источник изучения культурно-географических образов.

Метафоричная речь рассказчика представляет достаточно типич ный набор образов региона. Сибирь, которую, «если Бог милостлив, ни когда не увижу», представлялась как место чиновничьего всевластия, особенно ярко проявившегося в губернаторство И. Б. Пестеля, имя кото рого Вигелю напоминало моровую язву, а сам губернатор назван «про должительным бедствием Сибири». Актуализируя в сознании младших современников образ края как неожиданно доставшейся государству ресурсной кладовой, Вигель так описывал отношение России к региону:

«Беспечная Россия всегда смотрела на Сибирь как богатая барыня на дальнее поместье, случайно ей доставшееся, куда она никогда не загля дывала, управление коего совершенно вверено приказчикам, более или менее честным, более или менее искусным. Поместье всегда исправно платит оброк золотом, серебром, железом, мехами: ей только и надобно;

о нравственном и политическом состоянии его она мало заботится;

кре стьяне, ходя на промысел и подвигаясь все вперед, наткнулись на тран зитную китайскую торговлю, тем лучше, и им прибыль, и госпоже»8.

Тартаковский. 1991. С. 156.

[Вигель]. 1864. С. 98.

Там же. С. 162-163.

Народный дух, нрав, характер Другая метафора – «медведь, сидящий у России на привязи», – оп редмечивается не только через описание несамостоятельного положения различных социальных страт сибирского населения, но и констатацией невозможности Сибири отделиться от России: «Она так велика, так бед на жителями, сообщения между ними так затруднительны, что всякая попытка будет неудачна». Стратегическое значение региона для Россий ской империи – неизрасходованный запас «беспредельных, необрабо танных пустошей», который в случае нужды может быть использован для увеличивающегося населения «коренной» России. Итак, Сибирь, по мнению проницательного чиновника, резервный земельный фонд, за счет освоения которого «Россия будет все расти, а Сибирь укорачиваться»9.

Среди авторов путевых очерков о Сибири, публиковавшихся в «толстых» журналах 1850–1870-х гг., встречаем, как правило, не про фессиональных литераторов, а исследователей и путешественников (П. А. Кропоткин, Д. И. Романов, А. В. Вышеславцев, Г. Н. Потанин), офицеров (И. Мевес) и жен офицеров (Ю. Г. Завойко) и чиновников, дочерей золотопромышленников (Л. В. Аксенова), что свидетельствует о популярности жанра и об актуальности темы Сибири10.

Рассказы «от первого лица» о необычной природе и ландшафтах Сибири, как правило, сравниваемой с известными читателям европей ской части страны окрестностями «средней полосы»;

повествование о тяжелых путевых условиях, компенсирующихся, тем не менее, сильны ми впечатлениями от «новых мест»;

описание нетривиальных для по вседневности поступков путешественников или мемуаристов, с одной стороны, отражали, а с другой – создавали в общественном мнении ро мантизированный образ региона, в котором есть шанс проявить свои лучшие человеческие качества и принести славу отечеству, где есть ме сто для открытий и отваги. Публикации общественно-политических ежемесячников 1850–1870-х гг. номинировали регион и как террито рию, дающую возможность для повышения своего социального статуса, дарящую иллюзии о легкости улучшения своего материального благо состояния, побуждающую искателей приключений к авантюрным по ступкам. Как влияли такие представления на поведенческие стратегии, а порой и биографии современников, свидетельствует следующий фраг мент автобиографических заметок, опубликованных в «Русском вестни ке» автором, подписавшимся «К. Золотилов»: «Есть убеждение, что Си Там же. С. 163-164.

Романов. 1856. С. 117-128;

Кропоткин. 1865. С. 663-681;

Мевес. 1863;

Аксе нова. С. 735-768;

О. 1871. С. 580-661 и др.

Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… бирь, хотя страна и холодная, но зато богатая, что это наше русское Эльдорадо, где смелого искателя ждет и счастье, и богатство. Поддав шись этому обольстительному убеждению, я полетел туда искать сча стья и для первого дебюта поступил доверенным на службу в одну зо лотопромышленную компанию, не имея ни малейшего понятия ни о сибирской жизни, ни о людях, с которыми приходилось мне иметь дело, ни о золотопромышленности, к которой предназначал себя»11.

О популярности литературных путешествий у читательской ауди тории «толстых» журналов свидетельствует и факт обращения сибиря ков к этому жанру для знакомства читающей публики со своей родиной.

Например, о достопримечательностях своей губернии так писал то больский губернский заседатель К. Г. Губарев, так информировал под писчиков журнала «Современник» о Туруханском крае енисейский ок ружной начальник, этнограф А. А. Мордвинов12 и др. Известные публицисты, идеологи сибирского областничества, активно писали о нуждах региона в «Современнике» и «Деле» именно в этом жанре13.

С 1860-х гг. журналы освещали результаты литературных экспе диций в регион и сами принимали участие в их организации. Сибирь постепенно становится местом паломничества профессиональных лите раторов, местом культовым для русской литературы путешествий.

Практика литературных экспедиций в изучаемый нами период бе рет начало с известной экспедиции, организованной в 1855 г. морским ведомством по инициативе великого князя Константина Николаевича для исследования быта жителей Архангельской, Астраханской, Орен бургской губерний, занимавшихся рыболовным промыслом. Результа том экспедиции должны были стать литературные очерки, предназна чавшиеся для публикации в «Морском сборнике». В качестве экспертов были привлечены А. Ф. Писемский, С. В. Максимов, А. А. Потехин, А. Н. Островский. Образцом жанра послужили очерки И. А. Гончарова, составившие впоследствии цикл «Фрегат Паллада». Заметим, что путе вые очерки Гончарова не только актуализировали тему Сибири в созна нии читающей России, но и стали своеобразным литературным каноном для участников последующих экспедиций на восток империи.

Впоследствии практика организации литературных экспедиций стала обыденной. Уже упомянутый мною участник первой литературной экспедиции, писатель и этнограф С. В. Максимов по поручению велико Золотилов. 1863. С. 313.

Губарев. 1863. С. 353-388;

Мордвинов. 1860. С. 373-432 и др.

См.: Семилуженский [Ядринцев]. 1868. С. 72-110;

Потанин. 1859 и др.

Народный дух, нрав, характер го князя был отправлен для исследования только присоединенного к России Амурского края. Государственный интерес был дополнен лич ным исследовательским интересом Максимова, который получил допол нительное разрешение посетить рудники и остроги для ознакомления с бытом заключенных и ссыльнокаторжных. Мотивированное обращение к теме каторги являлось проявлением увлеченности писателя темой «общности людей в разнообразных социально-бытовых ситуациях». Это объясняет авторский интерес к артельности каторжного населения. Ре зультатом поездки стал цикл очерков, опубликованных в «Морском сборнике», «Отечественных записках», «Вестнике Европы». В 1864 г.

они были изданы под общим названием «На Востоке, поездка на Амур в 1860–61 гг. Дорожные заметки и воспоминания». Широко известно, что они стали одним из литературных источников произведений М. Е. Сал тыкова-Щедрина, Н. А. Некрасова, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова. Приме чательно, что научная общественность восприняла художественный текст как юридическое обоснование необходимости реформирования сибирской ссылки. К примеру, криминалист И. Я. Фойницкий всерьез критиковал Максимова за недостаточный анализ государственно правовых актов, детерминировавших законодательное регулирование ссылки в регион14. Таким образом, в сознании современников материалы литературных экспедиций оценивались не столько с позиции их художе ственно-эстетической ценности, сколько с точки зрения их научного и практического значения. Они соотносились не только с художествен ным, но и научным дискурсом о Сибири.

Экспедиция Максимова была наглядным воплощением идеи «на учного завоевания» новых территорий, характерной для имперской гео графии власти. Однако помимо сбора научных сведений о природно климатических характеристиках, экономических и оборонных ресурсах, образе жизни населения имперских окраин, власть привлекала литера торов для формирования их художественных образов. Учитывая лите ратуроцентричность русского общества второй половины XIX в., она использовала потенциал «путешествий» для включения «далекой», «чужой», «другой» Сибири в ментальное пространство «своей» России.

В 1880–1890-е гг. литературные экспедиции в Сибирь предприни мались уже по инициативе самих писателей, как правило, при финансо вой поддержке ведущих периодических изданий. Стремление участво вать в «литературном освоении» восточных окраин было связано с Фойницкий. 1874. С. 124.

Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… изменением статуса региона не только в геополитических стратегиях власти, но и в интеллектуальном коммуникативном пространстве импе рии. Можно назвать следующие причины актуальности «сибирской те мы» в русской общественной мысли: социально-экономические (строи тельство Транссибирской железной дороги, массовое переселенческое движение в регион, ускорение его хозяйственного развития и др.);

со циокультурные (рост регионального самосознания сибирской интелли генции, активная литературная деятельность политических ссыльных и областников);

общественно-политические (борьба за распространение на регион либеральных реформ, отмену ссылки) и т.д.

Определенную роль играло стремление открыть читающей России зауральскую terra incognita. Заметим, что стереотипное представление о «неизвестной Сибири» бытовало в русской прессе на протяжении всей второй половины XIX в., вне зависимости от реальной степени инфор мированности русского общества о регионе, и было, по сути, общепри знанным аргументом, подтверждающим актуальность «сибирской темы» в журналистике и в художественной литературе. Несмотря на то, что начиная с 1880-х гг. ежемесячники различной политической ориентации регулярно помещали на своих страницах публицистические статьи, ин формационные сообщения, литературные произведения, рецензии на книги о Сибири, большинство авторов, писавших о регионе, обращали внимание на скудость и неточность представлений читающей России о зауральских окраинах. Сошлюсь на два типичных в этом смысле свиде тельства. В 1883 г. на страницах «Русской мысли» И. Левитов, после пу тешествия из Москвы до Томска, констатировал: «Боязнь и трепет пред Сибирью, которые многие питают к ней, лишены… смысла. Это объяс няется только абсолютным незнанием Сибири и теми ложными сведе ниями, которые вкоренены у нас с детства»15. Почти десять лет спустя историк А. А. Корнилов, заведовавший тогда крестьянским и переселен ческим делом в Иркутской губернии, замечал: «Едва ли есть на свете страна, сведения о которой в публике были бы так же сбивчивы и недос товерны, как сведения о Сибири. Можно биться об заклад, что из десятка лиц, приступающих к чтению настоящего очерка, девять не имеют об этой обширной окраине никаких определенных сведений, а только неко торые общие, крайне сбивчивые представления: для одних Сибирь стра на морозов и тундр, для других – непроходимый девственный лес, изо билующий хищными зверями и дикарями, для третьих – страна Левитов. 1883. С. 3.

Народный дух, нрав, характер ссыльных и бродяг, где убийства, грабежи и т.п. составляют обычный порядок вещей, для четвертых – «золотое дно», открывающее обширный простор для всевозможных видов наживы и т.д.»16.

Однако желание узнать «эту чертову яму», «мрачную и холодную» Сибирь (Г. И. Успенский) было связано не столько с противоречивой литературной репутацией региона, сколько с идентификационными ис каниями русских писателей. Одним из ключевых мотивов экспедиций писателей-реалистов было желание познать «Россию в Сибири» — мес те, наиболее ярко воплощавшем «язвы» и беды русской жизни;

понять и описать мужика в экстремальных условиях, в драматичные, переломные моменты его жизни;

увидеть своими глазами такого русского мужика, который не знал крепостного права. В этом смысле примечательны и в определенной степени типичны рассуждения Успенского: «… смотрел на эту закованную толпу: всё знакомые лица, и мужики, и господа, и во ры, и политические, и бабы, и все-все наше, из нутра русской земли… все это валило в Сибирь из этой России. И меня так потянуло вслед за ними, как никогда в жизни не тянуло ни в Париж, ни на Кавказ, ни в ка кие бы то ни было места, где виды хороши, а нравы еще того превосход ней. Ведь эти люди — отборный продукт тех русских условий жизни, той путаницы, тоски, мертвечины, трусости или отчаянной смелости, среди которых живем мы, не сосланные, томимся, скучаем, мучаемся, пьем чай с вареньем от скуки, врем и лжем, и опять мучаемся…»17. Как известно, литературная экспедиция в Сибирь Успенского для ознаком ления с состоянием переселенческого дела продолжалась с мая по август 1888 г. Ее основным результатом стали очерки, впоследствии вошедшие в цикл «Поездки к переселенцам»18. Не менее важны были встречи авто ритетного «бытописателя внутренней России» с политическими ссыль ными, представителями сибирской интеллигенции, способствовавшие включению провинциалов в имперское интеллектуальное пространство.

Не без влияния поездки Успенского родилась идея экспедиции в Сибирь одного из учредителей «Общества вспомоществования нуж дающимся переселенцам» экономиста А. А. Исаева. Несмотря на то, что целью был сбор информации (в первую очередь, статистической) о со циально-экономическом положении переселенцев, об организации по мощи мигрантам в сибирских губерниях, одним из результатов поездки, А. А. К. [Корнилов]. 1892. С. 40.

Успенский. (1884 г.). 1951. Т. 13. С. 378.

Успенский. 1891. С. 202-220.

Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… в соответствии с традициями эпохи, стали путевые записки «От Урала до Томска», опубликованные в 1891 г. «Вестником Европы».

Самой знаменитой литературной экспедицией на восток империи можно считать поездку А. П. Чехова на Сахалин в 1890 г. Учитывая, что все ее обстоятельства давно и подробно изучены литературоведами, остановимся на констатации ее причин. В их числе чеховеды называли необходимость обогащения новым жизненным материалом, расшире ния сферы творческого опыта, акцентировали внимание на отсутствии видимого практического смысла у этого трудного и опасного для боль ного писателя путешествия, указывали на серьезность подготовитель ной исследовательской работы, проделанной Чеховым перед поездкой в Сибирь. Достаточно емко мотивы своей поездки сформулировал сам писатель в письме к Суворину 9 марта 1890 г.: «Еду я совершенно уве ренный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий... Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня сильного аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу». Итогом поездки стали циклы очерков «Из Сибири» и «Остров Сахалин»19 и… новый этап литературного паломничества в Сибирь. По совету Чехова в Сибирь за «литературным материалом» отправился начинающий писатель Н. Д. Телешов, «открывать свой Са халин» поехал «король фельетона» В. Дорошевич.

«Толстые» журналы репрезентировали читающей публике не только образы региона, сконструированные в процессе добровольных путешествий по восточным губерниям, но и знакомили читателей с вос приятием региона политическими ссыльными20. Именно на страницах общественно-политических ежемесячников публиковали свои путевые очерки К. М. Станюкович, В. А. Обручев, В. Г. Богораз (Тан)21 и др.

Содержательный анализ художественных текстов, написанных по результатам литературных путешествий в Сибирь, позволяет утвер ждать, что писатели, в основном, транслировали те образы региона, ко торые бытовали в сознании образованных россиян изучаемой эпохи и в значительной степени были сконструированы «толстыми» журналами.

Так, все участники литературных путешествий тиражировали в своем Чехов. 1893.

Более подробно о репрезентациях Сибири в литературном творчестве поли тических ссыльных см.: Родигина. 2006. С. 235–245.

Нельмин [Станюкович]. 1886;

Тан [Богораз]. 1896. С. 110–114;

Обручев.

1907. С. 565–595 и др.

Народный дух, нрав, характер творчестве образ малоизвестной Сибири, terra incognita, ожидающей интеллектуальной экспансии, то есть изучения и описания учеными, писателями, журналистами, чиновниками, любознательными обывате лями. Всеми литераторами поддерживался образ Сибири как отсталой в культурном смысле провинции, нуждавшейся в просвещении и приоб щении к достижениям европейской цивилизации.

Общей для путевых очерков и других жанров литературы путеше ствий была актуализация образа Сибири как места чиновничьего произ вола, «страны бесправия и бессудия». Если для С. В. Максимова он был «воспоминанием» о дореформенной России, то Г. И. Успенский и А. П. Чехов рассматривали этот образ как одну из ключевых характери стик региона в современном им социуме. Всеми литераторами тиражи ровался образ Сибири — каторги, страны изгнания. Употребление мор биальных метафор (болезни), метафор «свалки» («канализационная яма империи», «резервуар отбросов Европейской России», «клоака всерос сийских подонков самого злокачественного свойства», «лечебница для душевнобольных» и т.д.) свидетельствует о консолидированной оценке негативного влияния уголовной и административной ссылки на соци ально-экономическое и культурное развитие Сибири.

Образ далекой, холодной страны, населенной другими/чужими на родами, активно транслировавшийся учебной, справочной и художест венной литературой первой половины XIX в., был представлен, глав ным образом, в творчестве С. В. Максимова.

В 1880–1890-е гг. под влиянием моды «на Сибирь», отражением и одновременно фактором популяризации которой были литературные путешествия, меняется семантическое поле топонима «Сибирь» и в лек сиконе русских писателей. Во-первых, вместо распространенного обо значения «страна» все чаще начинает употребляться слово «окраина», фиксировавшее ее географическую удаленность от ядра государства, «внутренней» России. Симптоматично усиление приближенности Си бири к России при помощи местоимений «наша», «наши»: далекая наша окраина, наши дальние края, восточная наша окраина. Изменение се мантики концепта «Сибирь» в литературе путешествий отразилось и в активном использовании метафор родства и соседства (Сибирь – сест ра, дочь России, близкая соседка). Во-вторых, впечатляет обилие указа ний на территориальную протяженность Сибирь, обширность, «при вольность» края. Чаще всего прилагательные «великий», «обширный» употреблялись при описании аграрных миграций в регион и неосознан но противопоставлялись земельной «тесноте» «коренной» России. Ис Н. Н. Родигина. Репрезентации литературных путешествий… пользование словосочетаний, указывающих на природные богатства края, в том числе и земельные ресурсы, свидетельствуют о стойкости стереотипа «Сибирь – ресурсная кладовая», «золотое дно». При этом современное им состояние края достаточно часто описывалось литера торами через метафоры «тупика», «застоя».

Однако при этом в путевых очерках доминировало представление о Сибири как «другой России». Если «внутренняя» Россия описывалась при помощи антропоморфной, космогонической, генетической симво лики, доместических метафор22, то образ Сибири запечатлевался глав ным образом через метафоры «свалки» и «болезни». Воплощением «инаковости» Сибири и ее населения в литературе пореформенной им перии являлись выводы о социокультурном, этнографическом и антро пологическом своеобразии населения региона, активно обсуждавшаяся тема «обынородчивания» русских переселенцев на восточных окраинах.

Основной результат литературных путешествий в Сибирь заклю чался в том, что властители дум пореформенных интеллектуалов, ис пользуя свой символический ресурс, создали канонические тексты о регионе, закрепили в сознании многих поколений читателей ранее су ществовавшие образные стереотипы Сибири. Литературные путешест вия, результаты которых публиковались на страницах популярных пе риодических изданий, способствовали ментальной и интеллектуальной «колонизации» новых территорий. Репрезентации Сибири как «другой» России (виноватой / наказанной / вольной и т.д.) способствовали фор мированию национальной, мировоззренческой, социокультурной иден тичностей образованных русских, стали основой для понимания осо бенностей своей родной, «внутренней» России.

БИБЛИОГРАФИЯ А. А. К. [Корнилов А. А.] Богатство и бедность Сибири // Мир божий. 1892. № 7.

С. 40–67.

Аксенова Л. Шесть месяцев в сибирской тайге // Русский вестник. 1880. №2. С.735-768.

[Вигель Ф. Ф.] Воспоминания Ф. Ф. Вигеля // Русский вестник. 1864. № 5. С. 98–164.

Горизонтов Л. Е. Внутренняя Россия и ее символические воплощения // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления / Под ред. М. Д. Карпаче ва, М. Д. Долбилова, А. Ю. Минакова. Воронеж: Изд-во Воронежского гос. уни верситета, 2004. С. 61–88.

Гуминский В. М. Путешествие // Литературный энциклопедический словарь / Под общ. ред. В. М. Кожевникова, П. А. Николаева. М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 314.

Горизонтов. 2004. С. 61-88.

Народный дух, нрав, характер Замятин Д. Н. Географические образы путешествий // Гуманитарная география.

Альманах / Сост., отв. ред. Д. Н. Замятин и др. Вып. 1. М., 2004. С. 12–41.

Золотилов К. Сибирская тайга // Русский вестник. 1863. № 2. С. 779–814.

Кропоткин П. А. Поездка из Забайкалья на Амур через Манчжурию // Русский вест ник. 1865. № 6. С. 663–681.

Левитов И. От Москвы до Томска // Русская мысль.1883. № 7. II отд. С. 1–30.

Мевес И. Три года в Сибири и в Амурской стране // Отечественные записки. 1863.

№ 5–7.

Мордвинов А. А. Записки о Туруханском крае // Современник. 1860. № 12. С. 373–432.

Нельмин Л. [Станюкович К. М.] В далекие края // Русская мысль. 1886. №№ 1, 2, 4, 12.

О. Поездка по китайской границе от Алтая до Тарбагатая // Русский вестник. 1871.

№ 6. С. 580–661.

Обручев В.А. Из пережитого // Bестник Европы. 1907. №. 5. С. 565–595.

Потанин Г.Н. Полгода в Алтае // Русское слово. 1859. № 9–12.

Родигина Н. Н. Мать или мачеха: образ Сибири у политических ссыльных второй половины XIX в. // Социальные конфликты в истории России. Омск: Изд-во Ом ГПУ, 30 ноября 2006 г. Омск, 2006. С. 235–245.

Романов Д. И. Поездка на прииск Лазоревого камня в окрестностях Байкала // Рус ский вестник. 1856. Ноябрь. Кн.1. С. 117–128.

Семилуженский [Ядринцев Н. М.] Письма о сибирской жизни // Дело. 1868. № 5.

С. 72–110.

Стеценко Е. А. История, написанная в пути… (Записки и книги путешествий в аме риканской литературе XVII–XIX вв.). М.: Наследие, 2003. 312 с.

Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII– первой половины XIX в.: от руко писи к книге. М.: Наука, 1991. 286 с.

Тюпа В. И. Мифологема Сибири: К вопросу о «сибирском тексте» русской литера туры // Сибирский филологический журнал. 2002. № 1. С. 27–35.

Тан Н.А. [Богораз В. Г.] Колымские мотивы. Из поездки по тундре // Русская мысль.

1896. № 3. С. 110–114.

Успенский Г.И. Письма переселенцев: Заметки о текущей народной жизни // Русская мысль. 1891. № 1. С. 202–220.

Успенский Г. И. Письмо Б. П. Летковой. 10 июля 1884 г. // Успенский Г.И. Полн.

собр. соч. в 14 т. М., 1951. Т. 13.

Фойницкий И. Я. Обзор произведений русской литературы по тюремному делу // Журнал гражданского права. 1874. № 3. С. 231–260.

Чехов А. П. Остров Сахалин // Русская мысль. 1893. №№ 10–11;

1894. №№ 2–7.

Шадрина М. Г. Эволюция языка «путешествий»: Дисс. … д.филол.н. М., 2003. 396 с.

Шачкова В. А. «Путешествие» как жанр художественной литературы: вопросы тео рии // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2008. № 3.

Сер. Филология. Искусствоведение. С. 277–281.

Родигина Наталия Николаевна, доктор исторических наук, профессор кафедры отечественной истории Новосибирского государственного педагогического университета;

natrodigina@list.ru.

О. А. КИРЬЯШ ПРАКТИКА ПУТЕШЕСТВИЯ КАК СПОСОБ ФОРМИРОВАНИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ПРОСТРАНСТВЕ РУССКИМИ ИСТОРИКАМИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА В статье по письмам, дневникам, воспоминаниям раскрываются особенности вос приятия европейского пространства русскими историками второй половины XIX века. Анализируются цели, задачи и маршруты их заграничных путешествий.

Ключевые слова: пространство, образ Европы, русские историки.

В последнее время исследовательское сообщество значительное внимание уделяет процессу формирования, закрепления и репрезента ции различных географических образов и интеллектуальных конструк тов, которые выступают основой системы представлений исторической реальности. Одним из факторов конструирования образа территории являются путешествия, в бытовом смысле, «поездки куда-нибудь далеко за пределы родной местности, постоянного местопребывания»1.

В ходе путешествия происходит обострение идентичности путе шественника в силу столкновения его с иными культурными моделями и поведенческими образцами:

«путешествие способствует созданию целенаправленных географических обра зов, в структуре которых доля физико- и экономико-географической информа ции, статистических сведений и т.д. меньше культурных, эмоциональных, пси хологических элементов и связей, что ведет к “выпуклости”, рельефности, усложненной морфологии образа местности, страны, региона, через которые ле жит путь. Такая структура образа означает, что большинство путевых записок, описаний, дневников социально значимы не с точки зрения достоверности со общаемых сведений и фактов (часто низкой), а с точки зрения силы продуци руемого по ходу путешествия образа». Путешествие – мощный инструмент (де)мифологизации незнакомого пространства. Чужое пространство постоянно «фрагментируется и расщепляется. Пространство становится “пазловым”»2. Эти пазлы образуют среду, сквозь которую пролегает маршрут путешественника.

Среди множества путешествий можно выделить путешествия с торговыми, политическими, познавательными и религиозными целями;

с целью лечения или оздоровления и т.д. Для русских историков второй Толковый словарь… Замятин. Образы путешествий…;

Замятин. 2003. С. 12.

Народный дух, нрав, характер половины XIX в. были приоритетны ознакомительные и образователь ные путешествия, которые привели к новой маркировке исторического пространства, формированию их «ментальной карты». Мощное влияние на провинциалов оказывала уже имеющаяся «ментальная карта» сто личного историка, в которой центральное место отводилось универси тету. Основные маршруты путешествий были связаны с научными цен трами, «столицами» Западной Европы, которая обладала развитой системой университетского образования. Здесь преподавали ведущие профессора, формировалось европейская интеллектуальная среда.

Путешествия в Западную Европу предпринимались еще в конце XVIII в. Одним из первых русских историков, совершивших путешест вие в Западную Европу, был Н. М. Карамзин. Результатом стало форми рование представления о том, что Европейское пространство — не «идеологический конструкт, не мифологема, а географическая, истори ческая, политическая, экономическая реальность»3, которую необходи мо изучать, исследовать и осмысливать. «Письма русского путешест венника» открыли для России Европу как просвещенное пространство.

Главной особенностью поездки Карамзина было то, что путешествие по Европе, по сути, заменило ему обучение в Университете. Поездка стала своеобразной альтернативой получения образования, так как она приво дила к обогащению представлений о «другой» культуре, переживанию новых эмоций, впечатлений, появлению новых идей. Профессор Мориц из «Писем русского путешественника» провозгласил: «Ничего нет при ятнее, как путешествовать… Все идеи, которые мы получаем из книг, можно назвать мертвыми в сравнении с идеями очевидца»4.

Заграничные путешествия историков продолжаются и в XIX в., однако изменилась их цель. Стажировка за границей рассматривалась как необходимое условие для получения профессорского звания и даль нейшего преподавания в университете. Характер, направление и интен сивность путешествий на протяжении XIX в. были разными. Начиная с 1830-х гг. заграничные командировки выпускников университетов ста ли явлением распространенным, благодаря новой политике Министер ства и деятельности попечителей учебных округов. Б. Н. Чичерин отме чал, что многие новшества в Московском университете были связаны с именем попечителя Московского учебного округа С. Г. Строганова:

При нем университет обновился свежими силами. Все старое, запоздалое, ру тинное устранялось. Главное внимание просвещенного попечителя было уст Сабурова. 2003. С. 12.

Карамзин. 1980. С. 82.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… ремлено на то, чтобы кафедры были замещены людьми с знанием и талантом <…> Он послал Грановского за границу, а Евгения Корша перевел библиотека рем в Москву. При нем вернулись из Германии посланные уже прежде Редкин, Крылов, Крюков, Чивилев, Иноземцев… Из-за границы молодые люди возвра щались в Россию воодушевленные любовью к науке, полные сил и надежд5.

Период «мрачного семилетия» прервал налаживающие связи меж ду русским и европейскими научными сообществами. В марте 1848 г. «в связи с революциями в Европе издано циркулярное предписание мини стра просвещения о приостановлении отпусков и командировок в чужие края по настоящим заграничным обстоятельствам»6. Практика загра ничных путешествий была восстановлена Уставом 1863 г. Текст общего устава Императорских Российских университетов гласил:

Специальные средства университетов составляют их неотъемлемую собственность и предназначаются для таких по университетам расходов, кои имеют предметом преимущественно развитие их ученой деятельности Сообразно с сим специальные средства университетов употребляются: а) на учреждение специальных курсов;

б) на напечатание с разрешения Совета сочинений ученого содержания, удостоен ных к тому факультетами;

в) на премии и награды за решение задач, предлагаемых от Университета <…> з) на ученые путешествия и командировки… Главными причинами возвращения к практике заграничных ста жировок было «решение кадрового вопроса в университетах и установ ление более тесной связи между русской и европейской наукой»8. Не обходимость поездок за границу отмечал и А. Н. Пыпин:

Становилась очевидной громадная разница в нашем научном уровне и уровне европейском;

было осознано, что для сколько-нибудь правильного изложения той или другой науки на университетской кафедре русский ученый не мог быть ограничен одними средствами нашего, так сказать домашнего обучения, что ему надо познакомиться с постановкой дела в главных очагах европейской науки9.

Первые русские исследователи были отправлены за границу уже в апреле 1862 года. Из 19 человек историко-филологического факультета, отправленных за границу в 1862–63 гг., подавляющее большинство со ставляли исследователи, занимающиеся вопросами всеобщей истории.

Только представитель кафедры «русской истории» Н. П. Барсов приго товлялся в России, то есть заграничного путешествия не совершал.

Направляться за границу историки могли не только университе том, но и при содействии Министерства народного просвещения. Имен Воспоминания… Т. 2. С. 30.

Сборник… Общий устав… Трохимовский. 2007. С. 62.

Пыпин. 1996. С. 167.

Народный дух, нрав, характер но при поддержке Министерства совершил в 1842 г. путешествие в Ев ропу ординарный профессор М. П. Погодин;

он не только поправлял здоровье, но и имел поручение «войти в сношения с Копенгагенским Обществом Изыскателей Древности»10. В феврале 1862 года профессор К.Д. Кавелин был командирован за границу для анализа организации высшего образования в Европе и консультаций по поводу составленно го особой комиссией проекта университетского устава. В своих статьях и отчетах о путешествии в Журнале Министерства Народного Просве щения11, он подробно анализировал систему образования Германии и Франции, роль профессорского состава в учебном процессе и т.д. Каве лин пришел к выводу о превосходстве немецких университетов перед французскими в том, что касалось роли и значения профессоров.

Профессор существует в Германии не для того, чтобы оправдывать, защищать, поддерживать действующие в стране положение, устройство или господствую щие убеждения — и это вводит нас ближе в его роль и призвание: немецкий профессор на кафедре не есть политическое лицо, политический деятель, ни в отрицательном, ни в положительном, ни в хорошем, ни в дурном смысле слова.

Он орган науки, ее исследователь, толкователь;

наукой и ее изложением огра ничивается весь круг его деятельности на кафедре12.

Еще в первой половине XIX века начинает закладываться традиция отправления за границу историков, занимающихся вопросами всеобщей истории. Т. Н. Грановский в ходе своего заграничного путешествия в 1836–1839 гг. посетил Париж, Берлин, Прагу, Вену;

П. Н. Кудрявцев побывал в Берлине, Гейдельберге, Париже. П. Г. Виноградов, совершал поездки в Германию, Италию, Англию, скандинавские страны.

Во второй половине века по замечанию А. Н. Пыпина «…поездки за границу для учения стали обыкновенным делом;

подражание ино земным образцам становилось обыкновенным условием для приобрете ния каких-либо новых успехов в знании, искусстве, ремесле и про чем…»13. В 1862 г. В. И. Герье отправляется в командировку за границу с учебной целью. Первый семестр 1862 г. он провел в Берлине, где слу шал лекции Моммзена, Ранке. Помимо Берлина Герье посетил Гейдель берг, Рим, Неаполь и Бонн. Д. А. Цыганков отмечает: «Берлин оставил у Герье двойственное впечатление. С одной стороны, это была цитадель немецкой образованности. Ведь именно из Берлина во все немецкие университеты приходили профессора истории, которые в значительной ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 11. Д. 180. Л. 1.

Кавелин. 1862;

Извлечение…;

Кавелин. 1863.

Кавелин. 1863. С. 8.

Пыпин. 1889. С. 298.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… степени были учениками Ранке. Однако Герье не устроил общий подход к восприятию истории немецкой школой. <…> Герье желал видеть в истории науку концептуальную, идейную»14.

Командирование за границу небольшого числа молодых препода вателей и ученых продолжается и в 1870-е гг. За 1874–1878 гг. по исто рико-филологическому факультету было командировано 6 чел., из них трое – по кафедре всеобщей истории. Молодые историки, специализи ровавшиеся по истории России, за период с 1874 по 1878 гг. за границу с целью приготовления к профессорскому званию не командировались.

В 1877–1878 гг. Париж посетил Н. И. Кареев, где работал в Нацио нальной библиотеке, в Национальном архиве в Париже, И. В. Цветаев посетил Грецию, Флоренцию, Лондон15. В 1885 г. В. И. Герье добился для М. С. Корелина заграничной научной командировки, в ходе которой молодой ученый посетил Германию, Австро-Венгрию, Швейцарию, Италию, Великобританию. И. М. Гревс в 1890-е гг. побывал в Риме и Париже. Своей радостью он делился с К. Н. Бестужевым-Рюминым:

«Я командирован за границу на год… Замечательно сильное средство для науч ного саморазвития – воспользоваться пребыванием за границей, это чувствуешь и осознаешь здесь ежеминутно…»16.

Историки-всеобщники занимались за границей сбором материала для своих исследований, целенаправленно и систематично посещали лекции ведущих европейских профессоров. В. Хорошевский в отчете пишет: «…Я посещаю лекции в Ecole des Chartes и Collge de France.

В Collge de France я хожу на лекции профессоров Лабуле и Бодрилья ра. Первый из них занимает кафедру сравнительной истории законода тельств, второй – политической экономии»17. М. С. Корелин пишет В. И. Герье об интенсивном графике работы:

Вот мой день в Берлине: с 9 до 12 или до часу – на лекциях и в Leschalle – для просмотра газет;

с 12–3 – в королевской библиотеке, с 5–8, 9–12 – дома занима юсь. Больше одного вечера в неделю я не могу тратить, а потому, напр[имер], был только два раза в театре… а тут еще музеи, галереи, куда постоянно тянет и где тратишь достаточно времени. Приходится рассчитывать каждый час, чтобы потом не краснеть перед самим собою, чтобы иметь право сказать, что сделал все возможное». Но не все устраивало историка: «Университет поражает количест вом научных сил, привлекает свободой преподавания, но опять не удовлетворяет вследствие элементарности курсов» (Письма М. С. Корелина…).

Цыганков. В. И. Герье и историческая наука… РНБ. Ф. 608. Д. 1400. Л. 32об.-65об.

Письмо И. М. Гревса… С. 185-186.

Извлечения… С. 79-81.

Народный дух, нрав, характер Критичность в восприятии Европы и европейского образования напрямую зависела от профессионального уровня исследователя. Одна ко европейские взгляды и идеи воспринимались, что впоследствии на ходило отражение в исследованиях и новых университетских курсах.

О заграничных поездках мечтали и историки, изучавшие историю России. Молодой Е. А. Пресняков писал матери: «Он [Платонов], между прочим, обещал устроить мне на будущее лето, заграничную команди ровку от университета. Ох, кабы это в самом деле удалось! А почему бы и нет? Устроил же Платонов в нынешнем году такую командировку для Полиевктова [в Италию]»18. О желании побывать за границей писал С. Ф. Платонову М. А. Дьяконов: «В мае предполагаю в Париже про честь курс истории государственной власти в России, если получу свое временный отпуск из министерства. Школа мне предлагает 1000 фр., а это для меня единственный случай побывать за границей». Поездка не осуществилась: «Попаду ли я в ближайшее время в С[анкт-]П[етербург], еще не знаю. Хочется мне все же съездить за границу, по крайней мере, в Германию»19. Однако, командирование их за границу, в представлении Министерства Народного Просвещения, не являлось необходимым.

Для историков России характерны ознакомительные путешествия в Европу, которые совершаются ими самостоятельно, либо за счет по печителя. Именно так совершил заграничное путешествие С. М. Со ловьев. Научная цель была только сопутствующей: маршрут его загра ничного пребывания определял С. Г. Строганов. Посещение тех или иных городов и мест Б. Н. Чичериным, во многом, зависело от семей ных обстоятельств (женитьба брата, смерть отца). Однако, при всей ус ловности маршрута, были места, посещение которых являлось своеоб разной традицией. Таковыми были Франция, Германия и Италия.

Первые две в силу различных причин оказались для русских историков второй половины XIX в. наиболее привлекательными. «Франция и Гер мания – вот те две стороны, под влиянием которых непосредственно находились и теперь находимся. В них, можно сказать, сосредоточива ется для нас вся Европа. <…> Всю образованную Россию можно спра ведливо разделить на две половины: французскую и немецкую, по влиянию того или другого образования…»20. Здесь был самый высокий уровень образования, сильные университеты, ведущие преподаватели в области истории, географии, философии, филологии и т.д.

Цит. по: Корзун, Мамонтова, Рыженко. 2002. С. 100.

РНБ. Ф. 585. Оп. 1. Д. 2860. Л. 28об.;

Л. 30об.

Шевырев. 1995. С. 156.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… Представление о Германии как о стране просвещенной и ее уни верситетах как о центрах учености сложилось еще в 1830-40-е гг., что подтверждают записи и воспоминания Н. В. Станкевича, П. В. Аннен кова, Т. Н. Грановского21. Это время широкого распространения фило софии Гегеля. Между тем, увлечение трудами философа, захватившее поначалу лишь студенческие круги одновременно в различных универ ситетах, довольно быстро вышло за пределы кружков и «захлестнуло и залило широкою волною все общество», проникнув даже в сферы, дале кие от философии. «Известно, что в те годы в философских терминах рассуждали о повседневных семейных делах, характеризовали друзей и знакомых, решали денежные проблемы. О Гегеле не забывали даже в минуты веселья. На одном благотворительном бале гостям пришло в голову провозглашать тосты за категории гегелевской логики. Начали с тоста за «чистое бытие», а закончили последней категорией – «идея»22.

Не удивительно, что Н. П. Огарев сравнивал роль, которую играла философия Гегеля в России, с ролью религии23. В это время Германию посещает С. М. Соловьев. «Без какой-либо системы юноша посещал лекции оппонента Гегеля, философа Ф. Шеллинга, К. Риттера, Ф. Рау мера, А. Бека, историка Л. Ранке. Манера чтения и их содержание, во многом известное уже из ранее прочитанных сочинений этих профессо ров, не удовлетворили Соловьева. Так что Берлин он покидал без особо го сожаления»24. Следующим пунктом его путешествия был Париж.

Образ «революционной» Франции не препятствовал путешествиям историков в эту страну. Париж оставался заветной целью. Свои впечат ления о Париже С. М. Соловьев выразил так: «Париж был неповторим!

Он казался подлинным центром Европы, средоточием ее духовной, ум ственной, политической, промышленной жизни»25. Просвещенность Па рижа воспринималась, прежде всего, через его библиотеки26.

Б. Н. Чичерин посещает Гейдельберг, где слушает лекции по праву:

Анненков так описывал Берлинский университет: «Университет, в котором читает Гердер – философию, Гото – эстетику, Витке – богословие, Риттер – географию, и множество других лиц, имена которых известны Германии и свету».

Анненков. Путевые заметки… Кучурин. Религиозный мир… См.: Чижевский. 1939.

Шаханов. 1996. С. 179.

Цит. по: Цимбаев. 1990. С. 114. См. также: Соловьев. 1996. С. 73.

«Здесь восемь публичных библиотек и двадцать два театра – трудно соскучиться! Но лучшие библиотеки далеко от меня и потому я нашел средства, получив ручательство от нашего посланника, брать книги на дом из Королевской библиотеки, самой полной». Там же. Соловьев. 1996. С. 74.

Народный дух, нрав, характер...прослушав две, три лекции, я увидел, что они не принесут мне ни пользы ни удовольствия… Поэтому я решился пока изучать все существующие учебники как новые, так и старые: Моля, Блунчли, Цахарие, Шмитгеннера. Скоро я увидел, что это все, что мне было нужно. Слушать общий курс весьма полезно для чело века, которому это еще заново, у которого не выработались собственные взгляды.

А я достиг уже той степени зрелости, когда мне для пополнения моих сведений нужно было главным образом живое и подробное, а не приобретаемое на студен ческой скамье, более или менее элементарное знакомство с учреждениями»27.

После Гейдельберга Чичерин едет в Берлин, надеясь найти там дос тойных профессоров. Тогда же Берлин посещает А. Н. Пыпин: «В уни верситете было чрезвычайно любопытно послушать знаменитых про фессоров… мне приятно бывало потом вспоминать, что я слышал не однажды знаменитого Риттера, основателя новой географии, и не менее знаменитого Леопольда Ранке;

более специальной знаменитостью был тогда Рудольф Гнейст»28. Германия была олицетворением «научной» Европы, туда русские историки стремятся за новыми идеями: «Я по соб ственному опыту знаю, что заниматься нашему брату можно только в Германии. В Париже это весьма мудрено. <…> В Берлине лучший не мецкий университет…»29. В 1862–64 гг. Германию и Австрию посещает Н. А. Попов, где собирает материал для докторской диссертации. Очаро вание Германией и ее «просвещенностью» продолжается и в 1890-е гг.

В поездках за границу русские историки обнаруживали критиче ское отношение к Европе и европейскому знанию, освобождались от мифологизации, присущей историческому сообществу с XVIII в.

Отличительной чертой поездок в 1870-е гг. стали рекомендации по посещению тех или иных мест и людей. Так, К. Д. Кавелин советовал Д. А. Корсакову: «Ведите себя умненько с иностранцами, то есть без излишней фамильярности, и без фальшивого поклонения. <…> Отыщи те в Бонне Александра Ильича Сребицкого (его всякая собака там знает) поклонитесь ему от меня, скажите, что Вы мой племянник и что по мо ему совету Вы обращаетесь к нему. Он Вам все расскажет…»30.

Поездка за границу для русского историка была настоящим собы тием, часто сопровождалась пересмотром всей его предыдущей иссле довательской деятельности. Именно такое переосмысление произошло в результате итальянского путешествия К. Н. Бестужева-Рюмина в 1882– 1883 гг. Итальянская среда создавала особые условия для научного са моразвития и поиска. Посещение Рима настолько вдохновило русского Воспоминания… Т. 3. С. 86-87.

Пыпин. 1996. С. 172.

ОР РНБ. Ф. 568. Л. 6.

ИРЛИ. Ф. 119. Оп. 1. Д. 26. Л. 1 об.-2.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… историка, что по возвращении в Россию он задумал чтение курса по ис тории Рима. «И когда наступит время возвращаться в Россию к преж ним занятиям (в Италии он еще думал, что это возможно для него), то окажется, что новые интересы значительно оттеснили прежние: разду мывая какой курс объявить в университете, новой ли Русской истории или историографии, Бестужев признается, что всего более ему хочется читать историю Римскую…»31. В то же время, еще будучи студентом, Италию посетил П. Н. Милюков. Италия представала как место сопри косновения с высокой культурной традицией Античного мира. Однако существовала опасность попасть в сеть обаяния Флоренции, Венеции и Рима. Милюков вспоминал: «Я, однако, не хотел поддаваться первому впечатлению. Мой план был не любоваться, не восторгаться, а учить ся»32. Н. Н. Платонова в письме к К. Н. Бестужеву-Рюмину сообщала о поездке Е. Ф. Шмурло33. Цель, которую он поставил перед собой, – ра зыскание материалов по русской истории в местных архивах и библио теках. В «Отчете о заграничной командировке осенью 1897 г.» Шмурло писал: «настоящая командировка, испрошенная на двухмесячный срок, с 1 сентября по 1 ноября 1897 г. была вызвана желанием пополнить мате риал, собранный мною в первые поездки за границу, без чего я не считал возможным приступить к напечатанию предложенного сборника доку ментов по истории России в конце XVII и начале XVIII столетий»34.

С другой стороны, за Италией прочно закрепляется образ страны для отдыха и лечения. В этом случае путешествие в Италию становится «лекарством для души и тела». В представлениях русского историче ского сообщества Италия превращается в «желанную родину»35.

Д. А. Корсаков сообщает о своей поездке с семьей в Италию: «Вследст вие настоятельного требования нашего домашнего врача, профессора Котовцева, мы ездили нынешней осенью на морские купания в Италию, купания были, главным образом, необходимы Косте… Мы пробыли по две недели в Венеции и в Риме и 3 недели в Пельи, близ Генуи…»36.

Италия очаровывала путешественников, наполняла гаммой впечатлений и переживаний. Чичерин описывал свои переживания от посещения Италии: «… я испытал полное очарование. Вся дорога представляла для меня ряд совершенно новых, поразительных впечатлений. Проведя всю Шмурло. 1899. С. 257.

Милюков. 1955. С. 106.

См.: Письма Н. Н. Платоновой и С. Ф. Платонова. С. 206.

Шмурло. 1898. С. 3.

Свешников. 2004. С. 173.

РНБ. Ф. 621. Д. 425. Л. 16.

Народный дух, нрав, характер жизнь в убогой русской степи, я никогда не видал ни моря, ни скал.

Здесь и то и другое явилось мне в неведомом дотоле величии»37.

Еще одно направление заграничных путешествий русских истори ков – славянские центры в Европе. М. П. Погодин, затем С. М. Соловьев и другие налаживают взаимоотношения со славянскими учеными и ис следователями. В 1860-х гг. Н. А. Попов посещает культурные центры славян, дополняет полученные сведения поездкой в 1870 г. в Констан тинополь и в болгарские владения Османской империи. Прямым итогом этой поездки стал специальный курс по истории южных и западных славян, который Н. А. Попов начал читать на историко-филологическом факультете Московского университета. Это был первый систематиче ский курс, читанный в Московском университете после лекций на эту тему профессора О. М. Бодянского. Оценивая значение курса лекций Н. А. Попова по истории южных славян для развития русской слависти ки, известный исследователь Л. П. Лаптева писала: «С этого времени история славянских народов уже как отдельная дисциплина стала чи таться в Московском университете профессорами по всеобщей или рус ской истории, а иногда и специалистами по истории славян»38.

Таким образом, русские историки посещали иностранные универ ситеты с целью «расширения и углубления общего исторического обра зования»39. Немецкие университеты были первой и основной ступенью в профессиональном становлении молодого ученого. Слушая лекции профессоров в их стенах, занимаясь в библиотеках и архивах, русские историки знакомились с проблематикой европейских исследований, их методологической основой, комплексом подходов и методов, приме няемых европейской наукой. Из Германии русские историки для даль нейшей научной специализации ехали в Англию, Италию, Францию.

Однако И. М. Гревс в 1893 г. опубликовал статью «Очерки совре менного исторического преподавания в высших учебных заведениях Парижа», в которой отмечал, что «еще недавно французские историко филологические факультеты едва ли заслуживали названия настоящих высших учебных заведений. Читавшиеся в них публичные лекции, бле стяще построенные на чисто ораторских основаниях, предназначались не для студентов (таковых и не было), но для неопределенной, постоян но меняющейся аудитории». Важнейшим недостатком исторического образования является, по мнению историка, спрятанность методик, ос Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина… С. 23.

Гутнов. Нил Александрович Попов… Свешников. 2003. С. 217.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… воение которых необходимо для профессионального роста. Обучение дает не столько метод, сколько результат, «готовое знание». «Более тонкие приемы исследования» можно изучить в Школе Хартий». Высо кий престиж немецких университетов остается в этот период неизмен ным. «Я пошел к немцам за настоящей наукой», – провозгласил, отпра вившись в Германию для обучения у Т. Моммзена, В. Иванов40.

В отличие от Н. М. Карамзина, который ехал в Европу для получе ния образования и расширения кругозора, русские историки второй по ловины XIX в. совершали путешествия, уже получив образование в университете, имея более или менее сформировавшееся представление об окружающем мире, обладая собственным видением исторического процесса и особенностями его протекания в России и Европе.

Весьма показательно, что к 1890-м гг. уже и исследователи из-за границы стремятся попасть в Россию. В частности Е. Ф. Шмурло обра щается к С. Ф. Платонову с просьбой: «Позвольте рекомендовать Ва шему вниманию м-г Haumannt: он до известной степени наш собрат по оружию (charg de cours) русского языка и русской истории в Лилль ском университете. Еще новичок, он хотел бы еще многому подучиться, кое-что повидать, – он славный малый, и я был бы весьма рад, если бы Вы не оставили его своими указаниями и советами»41. Пример, доста точно важный, показывающий процесс складывания единого европей ского интеллектуального пространства.

Таким образом, заграничные путешествия выступали не только средством диалога русского исторического сообщества с европейским научным миром, но и важной, неотъемлемой составляющей в профес сиональном становлении и развитии, формировании представления о Европейском пространстве русских историков второй половины XIX в.

Во время путешествия по Европе они сталкиваются с реалиями, кото рые заметно колеблют идеальный образ этого пространства. Однако он не разрушается, наоборот, он подкрепляется индивидуальным опытом и на смену идеальному образу Европы приходит более реальный. И как итог – все новые поколения русских историков грезят о Европе.

БИБЛИОГРАФИЯ Анненков П. В. Путевые заметки. – URL: http://az.lib.ru/a/annenkow_p_w/text_0060.

shtml (время доступа 15.05.2007).

Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: В 3-х т. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1929. Т. 2. 296 с.

Свешников. http://www.igh.ru/conf/tesis1/svesh.htm РНБ. Ф. 585. Оп. 1. Д. 4662. Л. 17-17 об.

Народный дух, нрав, характер Гутнов Д. А. Нил Александрович Попов (штрихи к творческому портрету) [Элек тронный ресурс]. – URL: http://www.hist.msu.ru/Science/HisUni/Popov.htttp:// www.hist.msu.ru/Science/HisUni/Popov.htm (время доступа 21.02.2008).

Замятин Д. Н. Географические образы путешествий // Культурное пространство путешествий: Материалы научного форума. СПб.: Центр изучения культуры, 2003. С. 10–13.

Замятин Д. Н. Образы путешествий: социальное освоение пространства [Электрон ный ресурс]. – URL: http://www.ecsocman.edu.ru/images/pubs/2006/01/ 14/0000246535/002.ZAMIATIN.pdf (время доступа 19.02.2007).

Извлечение из письма К. Д. Кавелина от 4/16 октября 1862 // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1862. № 8. С. 85–97.

Извлечения из отчетов лиц, отправленных за границу для приготовления к профес сорскому званию // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1963. Часть CXVIII. С. 79–81. ИРЛИ. Ф. 119. Оп. 1. Д. 26.

Кавелин К. Д. Очерки французского университета // Журнал Министерства Народ ного Просвещения. 1862. № 6. С. 1–27;

№ 7. С. 1–44.

Кавелин К. Д. Свобода преподавания и учения в Германии // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1863. № 3. С. 3–25.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. М.: Правда, 1980. 544 с.

Корзун В. П., Мамонтова М. А., Рыженко В. Г. Путешествия русских историков конца XIX – начала XX века как культурная традиция // Мир историка. XX век.

М.: Институт российской истории РАН, 2002. С. 92–139.

Кучурин В. В. Религиозный мир С. М. Соловьева [Электронный ресурс]. – URL:

www.it-n.ru/Attachment.aspx?Id=4835 (время доступа 27.07.2008).

Милюков П. Н. Воспоминания (1859–1917): в 2-х т. Нью-Йорк: изд-во им.

А. П. Чехова. Т. 1. 1955. 438 с.

Общий устав Императорских Российских университетов [Электронный ресурс]. – URL: http://www.lib.ru/TEXTBOOKS/ustaw_18.txt (время доступа 27.05.2008).

Письма М. С. Корелина В. И. Герье // История и историки. 2005. № 1. – URL:

http://www.portalus.ru/modules/rushistory/rus_readme.php?

(время доступа =showfull&id=1192095290&archive=&start_from=&ucat= 30.01.2008).

Письма Н. Н. Платоновой и С. Ф. Платонова // Малинов А. В. Бестужев-Рюмин:

очерк теоретико-исторических и философских взглядов. СПб.: Издательство С Петербур. ун-та, 2005. С. 206–215.

Письмо И. М. Гревса К. Н. Бестужеву-Рюмину // Малинов А. В. К.Н. Бестужев Рюмин: очерк теоретико-исторических и философских взглядов. СПб.: Изда тельство С.-Петербур. ун-та, 2005, 2005. С. 185–186.

Пыпин А. Н. Мои заметки. Саратов: Изд-во «Соотечественник», 1996. 332 с.

Пыпин А. Н. Россия и Европа // Вестник Европы. 1889. Январь. С. 296–337.

РНБ. Ф. 568.

РНБ. Ф. 585. Оп. 1. Д. 2860.

РНБ. Ф. 585. Оп. 1. Д. 4662.

РНБ. Ф. 608. Д. 1400.

РНБ. Ф. 621. Д. 425.

О. А. Кирьяш. Практика путешествия… Сабурова Т. А. Европа в пространственных представлениях русской интеллигенции первой половины XIX века // Материалы Международной конференции «Рос сия-Тургенев-Европа» (17–18 ноября 2003 г.). М.: Библиотека-читальня им.

И. С. Тургенева, 2003. С. 11–16.

Сборник Министерства Народного Просвещения. 1848. Т. 2. 994 с.

Свешников А.В. Европейские национальные научные традиции в восприятии рус ских историков-путешественников второй половины XIX в. [Электронный ре сурс]. – URL: http://www.igh.ru/conf/tesis1/svesh.htm (время доступа 23.09.2008).

Свешников А. В. Зарубежные командировки русских историков конца XIX- начала XX в. // Культурное пространство путешествий. Материалы научного форума. 8 10 апреля 2003 г. СПб., 2003. С. 213–219.

Свешников А. В. Итальянские путешествия в текстах русских историков конца XIX– начала XX вв. // Диалог со временем. 2004. № 13. С. 172–187.

Соловьев C. М. Письма на родину. 1842–1844 гг. // С. М. Соловьев. Первые научные труды. Письма. М.: Археографический центр, 1996. С. 65–108.

Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. М., 1939. Т. III. 1078 с.

Трохимовский А. Ю. Политика министерства народного просвещения по подготовке молодых ученых за границей (1856–1881) // Вестник Московского университета.

Серия 8. История. 2007. № 1. С. 58–68.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 11. Д. 180.

Цимбаев Н. И. Сергей Соловьев. М.: Современник, 1990. 366 с.

Цыганков Д. А. В. И. Герье и историческая наука второй половины XIX века в Мос ковском университете. – URL: http://az.lib.ru/a/annenkow_p_w/text_0060.shtml (время доступа 24.04.2008).

Чижевский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939.

Шаханов А. Н. Становление ученого // С. М. Соловьев. Первые научные труды.

Письма. М.: Археографический центр, 1996. С. 137–201.

Шевырев С. П. Взгляд русского на образование Европы // Смолкина Н. С. Россия и Запад в отечественной публицистике XIX в. М., 1995. Т. 1. С. 152–171.

Шмурло Е. Ф. Очерк жизни и научной деятельности Константина Николаевича Бес тужева Рюмина (1829–1897). Юрьев: Типография К. Маттисена. 1899. 418 с.

Шмурло Е. Ф. Отчет о заграничной командировке осенью 1897 года. Юрьев, 1898.

143 с.

Кирьяш Оксана Андреевна, кандидат исторических наук, старший препода ватель кафедры социологии, политологии, психологии и педагогики Омского госу дарственного аграрного университета;






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.