WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ИСТОРИЯ ЧЕРЕЗ ЛИЧНОСТЬ В. С. САВЧУК АНАТОЛИЙ МОСКАЛЕНКО И ДРУГИЕ ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ИСТОРИКА КАК ИСТОЧНИК ПО ПРОБЛЕМЕ ГРУППОВОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Анализируя особенности мировоззрения и поведенческие практики универси тетских преподавателей 1960–80-х гг., автор выделяет в их среде определенную групповую идентичность, сутью которой были сохранение культурной тради ции во всей ее полноте и расширение интеллектуальной свободы. Статья напи сана на основе личных воспоминаний и художественной литературы.

Ключевые слова: групповая идентичность, интеллектуальная свобода, куль турная традиция, университетская интеллигенция, воспоминания историка.

Как нетрудно догадаться, первой частью названия этой статьи я «обязан» Максиму Горькому (помните, его известные пьесы «Егор Бу лычов и другие», «Достигаев и другие»?), но сразу хотел бы заметить, что в последующих размышлениях «другие» персонажи будут занимать не меньшее место, чем Анатолий Евсеевич Москаленко. Более того:

первые импульсы, или, как модно теперь говорить, интенции, к написа нию этих заметок были связаны с общением в последние годы его жиз ни с другим моим преподавателем по Воронежскому университету – А. И. Немировским и публикацией в ростовском издании его воспоми наний и материалов (В. И. Уколовой и моих) о самом Александре Ио сифовиче1. Вспоминая некоторых воронежских преподавателей, а также своих, увы, тоже ушедших из жизни коллег по Ростовскому универси тету, я все чаще задумывался над вопросом: что объединяло, не так уж похожих друг на друга, а порой и резко отличавшихся по характеру, по стилю поведения, по эстетическим предпочтениям, людей, которые бы ли моими учителями, старшими коллегами и, смею надеяться, друзьями и которым я многим обязан в жизни? Почему мне было с ними не толь ко интересно беседовать, но, и это главное, я чувствовал себя своим че ловеком в их обществе? В поисках ответа на эти не оставлявшие меня вопросы я стал размышлять и над некоторыми теоретическими пробле мами. В частности над тем, какое место в кругу других источников должны занимать личные наблюдения и воспоминания историка, если См.: Немировский. 2006;

Савчук. 2006;

Уколова. 2006.

224 История через личность он, конечно, пишет о современных ему событиях и явлениях? Или дру гой вопрос: почему так слабо используется историками огромный пласт художественной литературы? Как «функционирует» коммуникативная и культурная память и в чем их различие? На пересечении этих теоре тических раздумий и воспоминаний сложилась настоящая статья.

Хорошо известно, что при написании исторических сочинений древние и средневековые авторы считали собственные наблюдения важнейшим источником информации. Так, Геродот, хотя ему и были известны многие литературные произведения и некоторые докумен тальные данные, следующим образом, излагая историю Египта, сооб щает об источниках повествования: «До сих пор я рассказывал о том, что видел своими глазами (выделено мною – В. С.), руководствуясь соб ственным суждением или сведениями, которые я собирал лично. Теперь же я хочу сообщить то, что я узнал по рассказам из египетской истории» (II, 99;

пер. Г. А. Стратановского). Даже Фукидид, в гораздо большей степени, чем Геродот, использовавший документальные источники, подчеркивает значение личных свидетельств о Пелопоннесской войне:

«Что же касается событий этой войны, то я поставил себе задачу описы вать их, получая сведения не путем расспросов первого встречного и не по личному усмотрению, но изображать, с одной стороны, лишь те со бытия, при которых мне самому довелось присутствовать (выделено мною – В. С.), а с другой – разбирать сообщения других со всей воз можной точностью» (I, 22;

пер. Г. А. Стратановского).

Нечто подобное находим мы и в сочинениях средневековых авто ров, хотя едва ли не каждый из них с благодарностью указывает имена своих предшественников. Например, Григорий Турский в своей «Исто рии франков» смиренно замечает: «И хотя речь моя простовата, я не мог, однако, умолчать о том, что я или сам видел, или узнал из рассказов людей надежных (выделено мною – В. С.)»2. Беда Достопочтенный, на чиная свою «Церковную историю народа англов», констатирует, что о ранних событиях «узнавал из всех достойных доверия источников, главным образом из книг предшествующих авторов», а в описании не которых более близких по времени событий «не опирался ни на что, кроме достоверных свидетельств множества очевидцев, которые знали точно либо припоминали то, чего я не знал сам (выделено мною – В. С.)»3. Есть все основания присоединиться к мнению И. В. Дубровско го о том, какова была в представлениях средневековых авторов «иерар Григорий Турский, 1987. С. 121 (пер. В. Д. Савуковой).

Беда Достопочтенный. 2003. С. 6 (пер. В. В. Эрлихмана).

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. хия» источников информации: «Разные источники заслуживают дове рия в разной степени. С уверенностью и обилием подробностей историк сообщает виденное собственными глазами. Если приходится опериро вать иными данными, предпочтительны свидетельства очевидцев. (…) Впрочем, правилом скорее было принимать в расчет также и “людскую молву”. Ее, имевшую своего рода “срок годности” в 100–110 лет, всегда отличали от более надежных свидетельств»4. Таким образом, на протя жении многих столетий при рассказе о событиях, по меньшей мере, по лувековой давности «виденное своими глазами» представлялось важ нейшим источником информации для историка.

Ни в коей мере не претендуя на полноту обзора, замечу, что в се редине XIX в., в первую очередь благодаря Леопольду фон Ранке, фор мируется принципиально иное отношение к работе профессионального историка с источниками5. Ранке был убежден, что «объективные факты содержатся главным образом в архивных материалах политического характера – в донесениях послов, переписке государственных деятелей и т.д.: то, чего нет в документе (мнения, слухи), не существует для ис тории»6. Не говоря уж о том, что «мнения, слухи», как и «объективные факты», тоже являются исторической реальностью7, хотелось бы обра тить внимание на следующее обстоятельство. К документальным дан ным советской эпохи, в том числе и 1960–80-х гг., о которых идет речь в настоящей статье, надо относиться с большой осторожностью.

Во-первых, потому что в официальной обстановке (на партийных собраниях, производственных совещаниях, заседаниях диссертацион ных советов и т.п.) многие люди вынуждены были говорить не совсем то, а, может быть, даже далеко не то, что они думали. Поэтому про Дубровский. 2007. С. 203. См. также: Польская. 2007.

На это обращает внимание в своей книге Бернар Гене, подчеркнувший, что в средние века «о событиях своего времени историки рассказывают исключитель но на основе того, что сами видели и слышали, обо всех событиях новой эпохи и даже частично о событиях старого времени они осмеливаются рассказывать, при бегая к устным источникам. В ХIХ веке, напротив, ученые-историки и любители старины, изучавшие прошедшие времена, с одной стороны, и журналисты и ме муаристы, свидетельствовавшие о настоящем времени, с другой стороны, были очень далеки друг от друга, и устные источники обесценились по сравнению с письменными» (Гене. 2002. С. 99.).

Савельева, Полетаев. 2007. С. 80.

Более того: с точки зрения исторической феноменологии, как пишет А. Л. Юрганов, «история есть самосознание» и прежняя «антитеза “легенда – быль” уже не самодостаточна: легенда, если к ней присмотреться, - такая же “быль” созна ния современников, как “быль” выявленных новых фактов – легенда нашего исто рического сознания» (Юрганов. 2003. С. 35.).

226 История через личность токолы таких собраний необходимо читать между строк. Так, нельзя было усомниться в истинности марксистского учения и в необходимо сти борьбы с буржуазной идеологией, но можно было подчеркнуть важность знания своего идейного противника. Нельзя было, ибо это грозило члену партии исключением из ее рядов, а, следовательно, поте рей работы и фактически утратой хоть сколько-нибудь приемлемого социального статуса, отказаться выполнять жесткую партийную уста новку – будь то одобрение вторжения советских войск в Чехословакию или репрессии против коллеги. Так, мои знакомые по Калужскому педа гогическому институту рассказывали мне о закрытом партийном собра нии (сам я не был членом КПСС), на котором остракизму был подверг нут один доцент-филолог, неосторожно заметивший на семинарском занятии, что есть мнение, будто бы отнюдь не М. А. Шолохов является истинным автором «Тихого Дона» (и это в юбилейном для писателя 1975 году!). Едва ли не в тот же день это опрометчивое суждение стало известно т.н. компетентным органам, и была дана команда осудить его как «идеологически враждебное выступление». Судя по рассказам, мно гие сочувствовали «провинившемуся» доценту, но прямо его защищать никто не решился. Однако о степени порядочности выступавших суди ли по резкости или мягкости предлагаемых санкций.

Во-вторых, даже фактические сведения, в частности статистиче ские данные, в течение десятилетий сплошь и рядом не соответствовали действительности. Сошлюсь, и считаю это научно корректным, на мно гократно слышанные рассказы своих близких, представителей наиболее массового слоя интеллигенции советского времени – преподавателей школ и вузов, экономистов, бухгалтеров, библиотекарей. Все они вы нуждены были довольно часто заниматься фальсификацией: от учителя школы требовали необходимый процент успеваемости, от экономиста завода – ожидаемые в министерстве производственные показатели, от сельского библиотекаря (смешно и грустно вспоминать!) – нужное чис ло т.н. «книговыдач», причем не только художественной литературы (ее тогда с охотой читали), но и политической, а последнюю брать на або немент никто не желал… Из подобных сфальсифицированных данных и составлялись источники документального характера советской эпохи.

Этим я не хочу сказать, что свидетельства очевидцев, в отличие от документов, выступают в качестве более надежных источников. Нет, они тоже весьма субъективны, особенно в тех случаях, когда люди вспоминают о событиях, происходивших несколько десятков лет назад, причем в совершенно иной социально-политической и культурной об становке. На это, кстати, обращают внимание отнюдь не только профес В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. сиональные историки. Вот что пишет литературовед Станислав Расса дин: «То, что мы называем своей историей, – в какой она степени есть череда непреложных фактов? Больше того, возможна ли непрелож ность, если мы век от века, десятилетие от десятилетия, а то даже год от года подвергаем эти факты переосмыслению? И что больше влияет на наше сознание, индивидуальное и общественное, то есть уже причаст ное к деланию истории, – сами ли эти факты и даты или же то, в каком осмыслении мы их восприняли? Я говорю не о грубой вульгаризации, которой их подвергает та или иная власть в недалеких своих интересах, а о естественной прихотливости нашей памяти, об усилиях тех, кто тво рил свою реальность, свою историю, свою Россию. Ежели говорят:

“врет, как очевидец”, имея в виду совсем не намеренное вранье, но все го лишь разноречивость, то что сказать о тех, кто напрягает память в надежде вспомнить?»8. Уместно, думаю, привести и суждение П. Вайля и А. Гениса: «Но, конечно, никакие документы, никакие архивы, ника кие мемуары не восстанавливают прошлое. Они формируют настоящее, создавая миф о прошлом»9. Действительно, иногда я просто поражаюсь, когда слышу, как и что вспоминают некоторые люди моего поколения о жизни в Советском Союзе в 1960–70-е годы. Их нельзя заподозрить в неискренности, поскольку речь идет не о каких-то официальных сужде ниях, а о высказываниях в ходе приятельской беседы. Но мне в подоб ных случаях кажется, что мои знакомые и я жили не в одной и той же, а в разных странах! Очевидно, таковы метаморфозы памяти.

Неслучайно проблема «история и память» в последние годы стала предметом многочисленных научных дискуссий10, а также и то, что не которые авторы с большим недоверием относятся и к попыткам анализа недавней истории, и к использованию мемуаров для ее воссоздания, в том числе свидетельств самих историков. Так, М. Ямпольский, один из участников исследовательского проекта «Нового литературного обозре ния», посвященного изучению событий недавнего прошлого на примере одного, 1990-го года, пишет: «Те, кто приглашал меня участвовать в Рассадин. 2005. С. 351.

Вайль, Генис. 1996. С. 42. Кстати, это, на мой взгляд, превосходное культуро логическое исследование дает достаточно ясное представление о «мире» советского человека 60-х годов. Но, поскольку предметом изучения авторов были гораздо более широкие круги советского народа, чем выделенное мною «воображаемое сообщест во», то совпадение в том и другом случае «картины мира», нравственных установок и поведенческих практик может быть лишь частичным.

См., в частности: Kultur und Gedchtnis…;

Ассман. 2004;

Эксле. 2001;

Ар наутова. 2003;

Образы прошлого..., 2003;

Савельева, Полетаев. 2005;

История и память…;

Время – История – Память…;

Диалоги со временем… 2008.

228 История через личность исторических проектах, вероятно, считали, что я способен что-то ска зать о недавнем прошлом потому, что был свидетелем или участником событий. Но именно поэтому я и считал себя абсолютно непригодным для поставленной задачи. Совершенно неизбежно позиция историка в таком случае подменилась бы позицией мемуариста. История оказалась бы неотличимой от искаженных следов в моей памяти. Мемуары отно сятся к жанру, который я откровенно не люблю. Под видом интереса к истории тут обычно процветает интерес автора к самому себе»11.

При изучении эпохи 1960–80-х гг., наряду с воспоминаниями и на блюдениями авторов исторических исследований, нельзя игнорировать такие источники как литературные произведения. Между тем бросается в глаза, что историки склоняются то к одной, то к другой крайности в этом сложном вопросе. Одни, видимо, помня знаменитые строки Вла димира Маяковского («Мало ли что можно в книжке намолоть!»), явно негативно оценивают роль художественных произведений в качестве исторического источника. Другие – назову Б. А. Рыбакова и его извест ные труды о «Слове о полку Игореве – считают возможным непосред ственно извлекать из фольклорных и литературных памятников кон кретную историческую информацию и прямо сопоставлять ее с данными других исторических источников. Мне представляется, что Л. Н. Гумилев, развивая идеи В. Я. Проппа и Б. Н. Путилова, справедли во подчеркивал, что «основное различие между Б. А. Рыбаковым и мною заключается в принципиальной оценке самого существа литера турного произведения как исторического источника. (…) Однако, с на шей точки зрения, каждое великое и даже малое произведение литера туры может быть историческим источником, но не в смысле буквального восприятия его фабулы, а само по себе, как факт, знаме нующий идеи и мотивы эпохи (выделено мною – В. С.). Содержанием такого факта является его смысл, направленность и настроенность, при чем вымысел играет роль обязательного приема»12. Полагаю, что для воссоздания самого духа эпохи 1960–80-х гг. литературные произведе ния незаменимы, ибо тогда о многом нельзя было сказать открыто, но то, о чем молчала политическая публицистика, многие читатели нахо дили (в латентной форме) в сочинениях поэтов и писателей. Уверен, что повести Ю. Трифонова или И. Грековой могут быть превосходными историческими источниками для изучения мировоззрения и повседнев ной жизни городской, в том числе вузовской, интеллигенции.

Ямпольский, 2007. С. 51.

Гумилев. 1972. С. 82.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. Наконец, хотелось бы остановиться на трактовке роли памяти в формировании различных форм идентичности. Как справедливо отме чает А. Мегилл, «термины “идентичность” и “память” находятся сего дня в широком и неоднозначном обращении. Идентичность преврати лась в предмет обязательств, дискуссий и сомнений. Не без связи с ней, память стала рассматриваться как привилегированный тип дискурса, предъявляющий специфические требования к подлинности и истинно сти»13. Мегилл приходит к следующим выводам: «А. Неопределенности в истории, идентичности и памяти взаимны. В. История и память резко отличны, что, прежде всего, проявляется в радикально различных исто риях, которые помнят разные люди или группы. С. Границы между ис торией и памятью тем не менее не могут быть установлены точно. D. В отсутствие единственного, бесспорного авторитета или структуры, на пряженность между историей и памятью не может быть снята»14. С этими суждениями любопытно сопоставить замечания Яна Ассмана:

«Для того, чтобы к прошлому можно было обращаться, оно должно осознаваться как прошлое. Для этого необходимы два условия: 1) нель зя, чтобы оно исчезло полностью, должны иметься свидетельства;

2) эти свидетельства должны обладать характерным отличием от “сегодня”»15.

Полагаю, что, став на подобную точку зрения, временную дистанцию в 30–40 лет можно расценить как оптимальную.

Большинство исследователей, обращаясь к проблеме «история и память», ссылаются на труды социолога Мориса Хальбвакса, еще в 20– 40-е гг. поставившего ключевые вопросы «взаимоотношений» памяти и истории. Его работы, выходившие при жизни ученого, не нашли долж ного отклика в среде профессионалов. И только в конце ХХ в. они, как и посмертно опубликованный его обобщающий труд «Коллективная па мять»16, вызвали широкий резонанс в интеллектуальном сообществе.

Как пишет А. Мегилл, «его (Хальбвакса – В. С.) ключевое утверждение заключалось в том, что память индивидов жестко детерминирована су ществующими в обществе категориями понимания. (…) Он также пред положил, что исторические интерпретации особенно зависимы от соз нания производящих их социальных групп. Согласно модели Хальбвакса, память детерминирована идентичностью (коллективной или индивидуальной), которая уже надлежащим образом определена.

Мегилл, 2007. С. 133.

Там же. С. 168.

Ассман, 2004. С. 32.

Изданный в 1950 г., этот труд позже был опубликован на англ. языке. См.:

Halbwachs, 1980.

230 История через личность (…) Его анализ исторической памяти направлен на то, как идентич ность, целостность которой в данный момент устанавливается, прихо дит к конструированию прошлого, соответствующего этой идентично сти. (…) Существенный момент здесь состоит в том, что для Хальбвакса социальные идентичности возникают еще до коллективных воспомина ний, которые они конструируют. Безусловно, через какое-то время кол лективные воспоминания придают новую форму идентичности, которая их выстроила, но идентичность всегда предшествует памяти»17.

Другой аспект концепции М. Хальбвакса подчеркивает Я. Ассман:

«Отношение памяти и истории видится Хальбваксу как отношение по следовательности. Там, где прошлое уже более не помнится, то есть не переживается, начинается история. (…) Сфера деятельности историка начинается там, где прошлое перестает быть обитаемым, то есть там, где на него уже не претендует коллективная память живых групп»18. Из исследований конце ХХ в., значительный резонанс в профессиональной среде вызвала книга Джеймса Фентресса и Криса Уикхема «Социальная память»19, в которой иначе, чем в концепции М. Хальбвакса, трактуется соотношение индивидуального опыта, исторического сознания и кол лективной памяти. Если М. Хальбвакс делал акцент на том, что в струк туре памяти индивида коллективные воспоминания играют определяю щую роль, то Д. Фентресс и К. Уайкем оставляют существенное место «свободе выбора» того, условно говоря, что и как помнить.

В отечественной науке проблема соотношения «памяти» и «исто рии», роли памяти в формировании различных типов идентичности ис следуется как историками, так и философами, социологами, культуро логами. В частности, В. Г. Николаев определяет идентичность как «психологическое представление человека о своем Я, характеризую щееся субъективным чувством своей индивидуальной самотождествен ности и целостности;

отождествление человеком самого себя (частично осознаваемое, частично неосознаваемое) с теми или иными типологиче скими категориями (социальным статусом, полом, возрастом, ролью, образцом, нормой, группой, культурой и т.п.)». При этом В. Г. Николаев выделяет четыре типа идентичности: социальную, культурную, этниче скую и групповую20. Именно групповая идентичность будет предметом исследования в настоящей статье. Но, поскольку любой человек одно временно идентифицирует себя с несколькими общностями, то прояв Мегилл. 2007. С. 145–146.

Ассман. 2004. С. 46.

Fentress, Wickham. 1992.

Николаев. 2007. С. 725, 726.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. ления групповой идентичности трудно «жестко» отделить от отождест вления с культурной традицией, с профессиональным статусом.

Очень важные соображения по проблеме идентичности высказы вает Г. С. Кнабе. По его мнению, то, что получило в науках об обществе название идентификации, выражает «присущую человеку потребность ощущать себя частью более широкого множества и воспринимать та кую принадлежность как ценность»21. Г. С. Кнабе называет четыре ос новных свойства идентификации. Во-первых, «она всегда предстает в макро- и микроформах» (скажем, отождествление себя с государством, его историей и, вместе с тем, привязанность к городу, где ты родился, к улице, на которой прошло детство, и т.п.);

во-вторых, «одна из самых естественных и массовых ее форм – этническая и национальная»;

в третьих, макроидентификация обычно ведет к формированию в общест венном сознании социально-исторического и культурно-исторического мифа, вытесняющего реальную действительность, и это обстоятельство способствует изменению характера микроидентификации, которая пе рестает быть интимно-задушевным, экзистенциально личным «освоени ем» макроидентификации и трансформируется в «самостоятельную субъективность», одинокую или групповую («кружок немногих»), ду ховно развитого человека;

в-четвертых, в основе любой идентификации лежит пережитый опыт, который, по мнению Г. С. Кнабе, всегда неод нороден: «двусоставность опыта» выражается в том, что его основа, «отложившаяся в душе каждого как исходное слагаемое его органиче ского бытия», «мало рефлектирована, сказывается во вкусах, привыч ках, склонностях, в подчас безотчетных жизненных ориентирах и обра зует личность как таковую в ее естественной данности», а, с другой стороны, приобретаемый в течение жизни опыт «обогащается нравст венными, социальными или политическими идеями, художественными или философскими впечатлениями, которые становятся содержанием рефлектированного сознания, выражаются в слове и в поведении чело века». При этом «расслоение опыта на органический и идеологический никогда не может быть проведено последовательно и до конца, по скольку он всегда – содержание единой цельной личности»22.

Полезно вспомнить и о тех идеях, которые высказывал известный психолог Эрик Эриксон, соотносивший проблемы идентичности с по ловозрастными, социальными, идеологическими потребностями чело века. Он отмечал, что «идентичность содержит взаимодополнитель Кнабе. 2006б. С. 221.

Там же. С. 221–235.

232 История через личность ность прошлого и будущего: как в индивиде, так и в обществе она свя зывает актуальность уходящего прошлого с актуальностью открываю щегося будущего»23. Не менее интересна и другая мысль ученого, обра тившего внимание, что «человек как биологический вид выжил, будучи подразделен на группы, которые я называю псевдовидами. Сначала та кими псевдовидами были отдельные стаи или племена, классы, нации, но затем и каждое религиозное сообщество стало считать себя единст венным настоящим представителем человечества, а всех остальных – странным и непонятным изобретением какого-нибудь незначительного божка. Иллюзия избранности укрепляется наличием у каждого племени собственной теории, мифологии, а позднее – и истории (…) Итак, псев довиды – один из самых зловещих аспектов любой групповой идентично сти»24. Не думаю, что можно согласиться с подобным пафосом размыш лений Э. Эриксона, хотя, несомненно, надо учитывать, что любая идентичность покоится на противопоставлении себя – другим, а оно, в свою очередь, нередко приводит, будь то национальная, социальная или групповая идентичность, к утверждению в сознании идеи превосходства по отношению к представителям иной идентичности.

В научной литературе последних десятилетий наибольшее внима ние уделялось, пожалуй, изучению этнической идентичности, что, ви димо, объясняется реактуализацией национального фактора на рубеже ХХ–ХХI вв. Но для исследования истории общества и его культуры, полагаю, не меньшее значение имеет анализ других типов идентичности и той роли, которую играют в их становлении различные формы кол лективной памяти о прошлом. Эвристическую ценность имеет, в част ности, модель Бенедикта Андерсона, согласно которой «воображаемые сообщества» (он имеет в виду нации) можно представлять как «вообра жаемые идентичности»25. Б. Андерсон подчеркивает, что «оно (сообще ство – В. С.) воображенное, поскольку члены даже самой маленькой нации никогда не будут знать большинства своих собратьев-по-нации, встречаться с ними или даже слышать о них, в то время как в умах каж дого из них живет образ их общности». При этом он полемизирует с Э. Геллнером, который как бы «предполагает, что существуют “под линные” сообщества, которые было бы полезно сопоставить с нациями.

На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объе диненных контактом лицом-к-лицу (а, может быть, даже и они), – вооб Эриксон, 1996. С. 323.

Там же. С. 50–51.

Его исследование, вышедшее в 1983 г., позже было переведено на рус.

язык. – См.: Андерсон. 2001.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. ражаемые (выделено мною – В. С.). Сообщества следует различать не по их ложности/ подлинности, а по тому стилю, в котором они вообра жаются»26. Думаю, модель Б. Андерсона вполне можно использовать при анализе других типов идентичности: ведь по сути дела «воображае мым сообществом» является не только многомиллионная конфессия или нация, но и, к примеру, профессорско-преподавательский коллектив крупного университета. Ведь практически никогда представители по добного сообщества вместе не собираются и большей частью лично хо рошо (или вообще) не знают друг друга, хотя формально принадлежат к одному и тому же, в данном случае профессиональному, сообществу.

Термин Б. Андерсона imagined communities близок термину imagi nary communities, распространившемуся в последние десятилетия под влиянием работ английского историка Эрика Хобсбаума27. По мнению Г. С. Кнабе, это выражение, используемое «для обозначения материаль ных и духовных форм культуры, призванных восстановить распавшую ся связь с прошлым ради придания весомости и престижа традициям и воссоздания ощущения идентификации – уже утраченного и еще вос требованного»28, можно понимать не только как «воображаемые сооб щества», но и как «придуманные традиции». Г. С. Кнабе полагает, что современные воображаемые сообщества «воплощают придуманную, условную и искусственную форму идентификации», и, «разворачиваясь на фоне постмодернистской дискредитации всяких традиций и всякой идентификации, они приобретают игровой характер, еще более подчер кивая утрату допостмодернистских форм и ощущений исторической жизни, и одновременно искреннюю и элегическую, но и карнавальную потребность снова и снова пережить их»29. При этом Г. С. Кнабе ссыла ется на Жиля Делёза, который, анализируя диалоги Платона, разделяет, вслед за древнегреческим мыслителем, копии («это вторичные облада тели, законные претенденты, гарантированные сходством») и симуля кры («это как бы лжепретенденты, построенные на несходстве, предпо лагающие некоторую сущностную перверсию»)30. Полагаю, модель «воображаемого сообщества» может неплохо послужить как для изуче ния неинституциализированных и неформализованных групп (в том числе тех, члены которых, возможно, субъективно не осознавали своей идентичности), так и для понимания еще существующих в современ Там же. С. 31.

The Invention of Traditions… Кнабе.2006б. С. 262.

Там же. С. 266, 262.

Там же. С. 266.

234 История через личность ном российском обществе и элегически переживаемых придуманных традиций. Как пишет А. Мегилл, «чем меньше сообщество укоренено в существующих и хорошо функционирующих социальных практиках, тем более проблематична его идентичность, тем более конститутивным является для него его “вспоминаемое” прошлое»31.

По мнению Я. Ассмана, можно выделить и в определенной мере противопоставить коммуникативную и культурную память. Под первой он понимает «те воспоминания, которые человек разделяет со своими современниками. Типичный случай – память поколения. Группа приоб ретает ее исторически. Эта память возникает во времени и проходит вместе с ним, точнее, со своими носителями. Когда носители, вопло щавшие ее, умирают, она уступает место новой памяти»32. В отличие от коммуникативной, «культурная память направлена на фиксированные моменты в прошлом. В ней прошлое также не может сохраняться как таковое. Прошлое скорее сворачивается здесь в символические фигуры, к которым прикрепляется воспоминание»33. При этом Я. Ассман делает еще одно важное замечание: «Противоположность коммуникативной и культурной памяти выражается также социологически в том, что мы позволим себе назвать структурой причастности. Она так же различна для обеих форм коллективной памяти, как и их временная структура.

Причастность группы к коммуникативной памяти разлита по всему ее составу. (…) В противоположность общераспространенной причастно сти к коммуникативной памяти, причастность к культурной памяти все гда дифференцирована»34. Действительно, смерть И. В. Сталина и воз вращение сотен тысяч (если не миллионов!) людей из советских концентрационных лагерей запечатлелись в памяти поколений, а вот бурное обсуждение книги Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», несомненно, это та «символическая фигура», тот «фиксированный мо мент в прошлом», на который направлена культурная память лишь оп ределенной группы людей35. В целом можно согласиться с мнением Л. П. Репиной в том что «различие между индивидуальной и социаль ной памятью относительно. Даже наши индивидуальные воспоминания представляют собой смесь персонального и социального. Сама по себе Мегилл. 2007. С. 147.

Ассман. 2004. С. 52–53.

Там же. С. 54.

Там же. С. 56.

Мне об этом обсуждении рассказывал, вспоминая свою поездку в Москву, Ю. В. Кнышенко, подчеркивая запомнившуюся ему фразу (вероятно, сказанную в конце обсуждения романа): «Добро восторжествовало, но зло не наказано».

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. память субъективна, но одновременно она структурирована языком, образованием, коллективно разделяемыми идеями и опытом, что делает индивидуальную память также социальной»36.

Говоря о манере поведения, характере общения ряда моих старших коллег в 60-80-е годы, надо, несомненно, иметь в виду, что сам тип по ведения этих людей менялся в зависимости от ситуации и от того, с кем они общались. Здесь уместно привести мысль Ю. М. Лотмана, выска занную им при характеристике дворянского быта конца XVIII – начала XIX в.: «Один и тот же человек вел себя в Петербурге не так, как в Мо скве, в полку не так, как в поместье, в дамском обществе не так, как в мужском, на походе не так, как в казарме, а на балу иначе, чем “в час пирушки холостой” (Пушкин)»37. Конечно, различия типов поведения одного и того же человека не должны быть взаимоисключающими, ибо тогда естественно возникает мысль о неискренности и даже лицемерии.

Но поведенческие практики могут и должны быть разными: странно было бы, если бы профессор вел беседу со своим давним другом или любимым учеником в том же тоне, как и на официальном заседании Ученого совета. Поэтому, уверен, если эти заметки прочтут некоторые люди, знавшие в свое время их «персонажей», они очень удивятся и решат, что я «сочиняю». Но, как мне представляется, дело в другом:

меня объединяло с героями моего повествования одно, а их – другое.

Хорошо эта неуловимая общность известного круга людей опреде лена в романе Л. Улицкой «Казус Кукоцкого»: «”Наш человек”, – с ус мешкой говорила Вика (второстепенный персонаж романа – В. С.), и не требовалось никаких по этому поводу разъяснений. Что же именно вклю чало в себя это притяжательное местоимение? Не социальное происхож дение и не национальную принадлежность, не профессию и не образова тельный уровень – нечто неуловимое, отчасти связанное с неприятием советской власти, однако этим не исчерпанное. Чтобы быть “нашим”, надо было еще испытывать неопределенное беспокойство, неудовлетво ренность всем тем, что предлагаемо и доступно (выделено мною – В. С.), недовольство существующим миром в целом, от алфавита до пого ды, вплоть до Господа Бога, который все так паршиво устроил…»38.

Неудовлетворенность и несогласие с существующими порядка ми39, безусловно, отличали ту группу людей, которую я хочу попытать Репина. 2003. С. 13.

Лотман. 1997. С. 189.

Улицкая. 2005. С. 322.

В известном романе Фридриха Горенштейна «Место» «оппозиция обывате ля», как нечто для нашего общества исключительное, противопоставляется оппози 236 История через личность ся выделить и охарактеризовать. К ней принадлежали университетские преподаватели, с которыми я был близко знаком, и общение с ними происходило не только и не столько на официальном, сколько на дру жеском уровне. Интересные замечания о роли дружеского круга сделал Ю. Я. Глазов: «В условиях атеистического общества дружеский круг выполняет весьма важные функции. Через его влияние человек входит в контакт со всеми сферами жизни: духовной, интеллектуальной, полити ческой, производственной, развлекательной. Наработавшись и поднако пив мыслей, человек тянется к друзьям. Этот дружеский круг может быть вовсе не закрытым, равно как может состоять из нескольких па раллельно функционирующих подкругов. Интеллигентный круг любо го, даже очень большого, города не столь уж широк, и при известном уровне связей интеллигента все более или менее достойные люди горо да – знакомые его знакомых или знакомые знакомых его друзей»40.

В настоящих заметках речь пойдет о двух моих учителях по Воро нежскому университету (Анатолии Евсеевиче Москаленко и Александ ре Иосифовиче Немировском) и двух моих старших коллегах по Рос товскому университету (Михаиле Абрамовиче Люксембурге и Юрии Венедиктовиче Кнышенко). Мне представляется, что их взгляды, круг интересов, манера поведения – при всех, порой резко бросающихся в глаза, различиях – позволяют объединить героев моего повествования, хотя, вполне допускаю, при жизни они могли бы весьма удивиться по добной идентичности. Действительно, они существенно отличались да же по возрасту: старшим из них был А. Е. Москаленко (1909 г.р.), младшим – Ю. В. Кнышенко (1921 г.р.)41. Двое из них были евреями, а ции интеллигента, перманентно существующей: «Оппозиция интеллигента сущест вует всегда, разумеется, в той или иной форме, в зависимости от обстоятельств и исторического периода. Даже искренно и откровенно поддерживая официальность, интеллигент по внутренней сути своей оказывает ей невольное, иногда от себя даже не зависящее сопротивление» (Горенштейн. 1991. С. 682.).

Глазов. 2001. С. 224.

По мнению Ю. Я. Глазова, в середине 1960-х в советском обществе «взаи модействуют целых четыре поколения, каждое из которых наделено специфически ми признаками» (Глазов. 2001. С. 219.). В таком случае А. Е. Москаленко следует отнести к старшему, а остальных героев моих заметок – ко второму поколению.

Ю. Глазов также подчеркивает, что в русском обществе принципиальные различия в поколениях «способствуют обновлению ценностей жизни» (Там же. С. 218). При этом он ссылается на примеры из отечественной литературы – от знаменитого рома на И. С. Тургенева до поэзии Евгения Евтушенко. Вероятно, речь идет о нашумев шем в свое время стихотворении «Давайте, мальчики!», где есть такие строки:

«Другие мальчики, надменные и властные, придут, сжимая кулачонки влажные, В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. Москаленко и Кнышенко – типичными «русаками»42, понимая под этим человека славянской внешности и славянского характера и не делая при этом никаких различий между русскими и украинцами. По-разному они относились к своему быту и даже внешнему облику: М. А. Люксембург был, как раньше говорили, франтом, а А. Е. Москаленко я что-то не припомню в изысканном костюме. И все же общего у них было гораздо больше. При этом сразу хочу подчеркнуть, что это общее определялось отнюдь не только той чертой, которую я условно определяю как несо ветскость. Более того: все они были членами КПСС, но при этом сле дует учитывать, что в партию вступали в военные годы (Кнышенко, кажется, после войны), а это вносит определенные нюансы в нынеш нюю оценку данного факта. Все они занимали, по советским понятиям, высокооплачиваемые преподавательские должности: А. И. Немиров ский был профессором, остальные – доцентами, но при этом А. Е. Мос каленко и Ю. В. Кнышенко некоторое, хотя и непродолжительное, вре мя заведовали кафедрами в университетах. Все они печатали свои работы исключительно в «подцензурных» советских изданиях. Иными словами, никто из них не был и не собирался становиться диссидентом.

Говоря о социокультурной идентичности определенной группы университетских преподавателей, можно вспомнить известные сужде ния Х. Ортеги-и-Гассета: «В тех группах, которые не являются толпой или массой, желания, идея, идеал, которые движут составляющими ее индивидуумами, совпадают, что само по себе исключает большое коли чество людей. Прежде чем образуется небольшая группа, какова бы ни была ее деятельность, необходимо, чтобы каждый из этих людей отде лился от толпы по каким-либо особым причинам, в достаточной степе ни индивидуального характера. Совпадение его идеалов и устремлений с устремлениями и идеалами других людей, образующих эту неболь шую группу, является вторичным, поскольку каждый из этих людей имеет на то свои собственные причины»43. И далее он указывает, чем отличается «человек-масса» от тех, кто принадлежит к «избранному меньшинству». «Посмотрев на одного-единственного человека, мы мо жем сказать, является ли он человеком-массой или нет. В силу ряда причин человек-масса – это тот, кто не может оценить самого себя, как с плохой, так и с хорошей стороны, это тот, кто чувствует себя “таким, и, задыхаясь от смертельной сладости, обрушатся они на ваши слабости». (Цит. по: Евтушенко, 1987. С. 224–225.) Именно это слово употребил в разговоре со мной Юрий Венедиктович для характеристики А. Е. Москаленко после первого знакомства с ним в начале 80-х гг.

Ортега-и-Гассет. 1991. С. 43.

238 История через личность как все” и отнюдь не переживает из-за этого. Ему нравится чувствовать себя таким, как все. (…) “Избранный” требует больше, чем другие, хотя ему и не удается претворить в жизнь эти высокие требования»44.

Я не уверен, что именно эта черта – ощущение себя «не таким, как все» – была присуща той группе, о которой я пишу. Ведь подобное опре деление иногда понимают в том смысле, что речь идет о высокомерных людях45. Но «не такой, как все» означает скорее – «иной, не похожий на других». Более того, полагаю, что некоторые из моих героев субъектив но стремились «быть как все». О подобном желании даже исключитель но одаренных творческих натур упоминает в своих эссе, датированных 1980 г., Л. Я. Гинзбург: «На этом праве особенно упорно настаивал Пас тернак. Об этом есть в записях о Пастернаке Гладкова: “Б. Л. рассказы вает, что в месяцы войны в Переделкине и в Москве до отъезда у него было отличное настроение, потому что события поставили его в общий ряд и он стал “как все” – дежурил в доме в Лаврушинском на крыше и спал на даче возле зениток…”»46. И далее Л. Я. Гинзбург подчеркивает, как в советское время многие талантливые люди «напряженно искали в себе или создавали в себе участки тождества. Это участок, занимая кото рый можно сказать: и я того же мнения. И выразить это мнение с неко торым отклонением от эталона, другими вроде бы словами. Техника то ждества имела множество градаций. И вполне честное тождество, и, на другом полюсе, циническое: “масло каши не портит”, и выискивание в себе подходящих участков, причем оставались и другие, неподходящие, так что менялись реакции – в зависимости от той или иной из систем ценностей, сосуществующих в сознании человека»47.

Однако удел подобных людей, как писал Аркадий Белинков в сво ей книге «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», тру ден: «Особенно тяжело несут свой крест те, кто так старался, так ста рался всегда идти в ногу со временем (да еще при этом на цыпочках).

Самое неприятное было то, что слишком часто приходилось переменять ногу. Но ведь не все могут это делать легко и быстро, гуляючи, припе ваючи, играючи, напевая, танцуя, плюясь и сморкаясь»48. Гораздо суще Там же. С. 43–44.

В определенной мере снобизм был присущ М. А. Люксембургу, любившему «прихвастнуть», рассказывая то об обучении его отца (кажется, в Венском универ ситете), то о знании чуть ли не всех европейских языков его сыном (позже – профес сором-филологом), то о напечатанных на французском языке его главах в «Истории Франции».

Гинзбург, 1989. С. 311.

Там же. С. 313–314.

Белинков, 1997. С. 380.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. ственнее другое: они были способны к рефлексии, к полному сомнений анализу собственного поведения, что, на мой взгляд, в первую очередь отличает яркую личность от «человека-массы». Склонность к тому, чтобы рефлексировать по поводу своих поступков, высказываний, своей позиции в обществе, всегда отличала русскую интеллигенцию, к какой бы этнической группе ни относился ее представитель.

Подобная рефлексия иногда становилась мучительной, учитывая раздвоенность социальной позиции советской интеллигенции, о чем с болью и гневом писал В. Ф. Кормер: «…На всем бытии интеллигенции лежит отпечаток всепроникающей раздвоенности. Интеллигенция не принимает Советской Власти, отталкивается от нее, порою ненавидит, и, с другой стороны, меж ними симбиоз, она питает ее, холит и пестует;

интеллигенция ждет крушения Советской Власти, надеется, что это крушение все-таки рано или поздно случится, и, с другой стороны, со трудничает тем временем с ней;

интеллигенция страдает, оттого что вы нуждена жить при Советской Власти, и вместе с тем, с другой стороны, стремится к благополучию. Происходит совмещение несовместимого»49.

В. Ф. Кормер полагал, что история интеллигенции советской эпохи «мо жет быть понята как непрерывный ряд таких соблазнов, вернее, как мо дификация одного и того же соблазна, соблазна поверить, что исправле ние нравов наконец совершилось, что облик Власти начал меняться. Все эти годы интеллигенция жила не разумом, не волей, а лишь обольщени ем и мечтою. Жестокая действительность каждый раз безжалостно нака зывала интеллигенцию, швыряла ее в грязь, на землю, разочарования были такой силы, что, казалось, от них никогда не оправиться, никогда снова не суметь заставить себя поддаться обману. Но проходило время, и интеллигенция снова подымалась в прежнем своем естестве, легковерная и легкомысленная, страдания ничему не научали ее»50.

В этой связи я вспоминаю, как в 1983 г. А. Е. Москаленко с опре деленной надеждой и даже воодушевлением рассказывал мне об ауди енции, которую дал ряду московских гуманитариев недавно ставший Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю. В. Андропов. На этой встрече присутствовал кто-то из знакомых Анатолия Евсеевича (если не оши баюсь, историк общественной мысли Б. Г. Сафронов), подробно расска завший ему об «интеллигентной, едва ли не дружеской, обстановке», в которой проходила беседа. Судя по всему, и Сафронову, и Москаленко в очередной раз не удалось избежать, говоря словами Владимира Кор Кормер, 1997. С. 225–226.

Там же. С. 236.

240 История через личность мера, «соблазна поверить, что исправление нравов наконец соверши лось, что облик Власти начал меняться».

Но, даже констатируя известную раздвоенность социальной пози ции той группы вузовской интеллигенции, которую я пытаюсь выде лить, хочу подчеркнуть, что она могла обольщаться, но не умела пре смыкаться. Приведу такой случай. В начале 1970-х мы были вместе с А. Е. Москаленко на одной из Всесоюзных конференций историков славистов. На пленарном заседании выступает известный ученый, обле ченный многочисленными званиями, и начинает безудержно восхвалять (тогда это еще не стало общепринятым!) «дорогого Леонида Ильича Брежнева», причем, по-моему, впервые было употреблено слово «вождь». Помню реакцию А. Е. Москаленко, с ужасом сказавшего мне:

«Что имярек (в разговоре была названа конкретная фамилия – В. С.) со всем уже одурел? Или возвращаются сталинские времена?». Вспоминаю и рассказ М. А. Люксембурга, учившегося в Ростове в одной школе с А. И. Солженицыным, как он опасался в 70-е гг., что власти потребуют от него «гневного осуждения» своего бывшего одноклассника. К сча стью для Михаила Абрамовича, власти не догадались об этой возмож ности, а, может быть, и решили, что кандидатура Люксембурга не под ходит для реализации подобной задачи.

Но ведь были среди университетских преподавателей и совсем дру гие люди, сервилизм которых переходил порой все границы. Их удиви тельно точно изобразил в своих воспоминаниях о преподавателе латин ского языка Ростовского университета Сергее Федоровиче Ширяеве51 его друг, поэт и переводчик Л. Григорьян: «Помню, как после знаменитой речи Хрущева растерянные преподаватели истории ВКП(б) толпились на лестничной площадке пятого этажа, нервно курили и сокрушенно взды хали: “Что же теперь с нами будет?” Проходивший мимо Мэтр (имеется в виду С. Ф. Ширяев – В. С.) гаркнул во весь голос: “Выше головы, орлы!

Не все потеряно. Новая жопа для лизания не за горами!” Сталинисты смущенно потупились. Увидев известного своей продажностью лектора антирелигиозника ВД, Мэтр проорал с противоположной стороны улицы:

“Ну что, прохвост, идешь за семь пятьдесят доказывать, что Бога нет?”»52.

Несомненно, что на откровенные высказывания по политическим вопросам члены моего «воображаемого сообщества» могли решиться С. Ф. Ширяев умер до моего переезда в Ростов-на-Дону, но мне о нем много рассказывали и М. А. Люксембург, и Ю. В. Кнышенко.

Григорьян. 1991. С. 13. К сожалению, воспоминания Л. Г. Григорьяна мало известны даже в среде вузовских преподавателей Ростова-на-Дону.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. лишь в кругу тех людей, кому они доверяли. Да и не ставили они перед собой цели изменить ту политическую систему, которая существовала в 60–80-е годы, ибо были, полагаю, в душе уверены, как и большинство их современников, что она «выстроена» если не на века, то еще на мно гие десятилетия, во всяком случае – что она гораздо прочнее, чем оказа лась в реальной действительности. А вот к чему они, убежден, субъек тивно стремились, так это, во-первых, к сохранению культурного наследия во всей его полноте и, во-вторых, к расширению интеллекту альной свободы. Впрочем, эти два фактора были друг с другом тесно связаны. Современным молодым людям трудно понять все лицемерие культурной политики в Советском Союзе. С одной стороны, чуть ли не в каждом классе и каждой студенческой аудитории бросалась в глаза вывешенная на стене знаменитая цитата, согласно которой «коммуни стом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». С другой сторо ны, любому более или менее осведомленному человеку было ясно, что подавляющая часть «духовных богатств, выработанных человечеством» (особенно в сфере философской, исторической, религиозной мысли, но также и в области искусства и литературы) в ХХ веке, а в какой-то мере и в другие эпохи, остается недоступной рядовому читателю, ибо подоб ные сочинения хранятся в спецхранах, доступ в которые имеют лишь проверенные лица. Цитаты, как правило, дозволялось приводить лишь из тех произведений, которые были опубликованы в советской подцен зурной печати. Любая публикация западного или отечественного автора с «сомнительной», по трактовке властей, репутацией (философа или историка немарксистской ориентации, поэта-авангардиста, и т.д.) вызы вала в определенных кругах повышенное внимание. Одни были возму щены «протаскиванием» чуждых советскому человеку идей;

другие, напротив, умиленно показывали друг другу книгу или журнал с поя вившимся текстом, радуясь, что теперь этого автора можно будет безбо язненно цитировать в статьях или упоминать в лекциях.

А. И. Немировский, не только крупный историк-антиковед, но и литератор, сумел еще в середине 1960-х гг. добиться публикации стихов О. Э. Мандельштама из «Воронежской тетради», а позже опубликовал собственные переводы замечательных немецких поэтов Р. М. Рильке и Г. Гессе. Но не менее важно и другое. Мне уже доводилось писать, как много интересного рассказывал Александр Иосифович о своих товари щах – поэтах военного поколения (Н. Майорове, П. Когане и др.), как он водил меня (и еще нескольких молодых людей) в гости к Н. Е. Штем пель – воронежской «музе» Осипа Мандельштама, как он, лежа на мор 242 История через личность ском берегу, читал нам, когда мы были с ним на археологических рас копках в Херсонесе, стихи Бориса Пастернака… Сейчас, по прошествии нескольких десятилетий, эти имена – Пастернак и Мандельштам, Риль ке и Гессе – стали хорошо всем знакомой классикой мировой культуры ХХ в. Но ведь в середине 60-х гг. было далеко не так!

Вспоминаю и многочисленные, порой очень забавные, рассказы А. Е. Москаленко53 об историках старшего поколения. С одними из них он был лично знаком, о других немало узнал, работая, в том числе в ар хивах, над историографическими исследованиями. В этих беседах, как и на его занятиях, часто звучала мысль о том, что не надо ограничивать себя «уверенностью в добытой на все времена истиной», что дореволю ционная, как и современная западная, наука «тоже кое-что значат». По скольку иногда он вынужден был выражать свои суждения не совсем прямо, это приводило к курьезным случаям. Помню, как-то на занятиях спецсеминара по средневековой истории он показывал нам дореволю ционное издание источника (Lex Salica), подготовленное выдающимся русским медиевистом Д. Н. Егоровым54. Оно включало латинский текст и подробный комментарий с указанием научной литературы на не скольких языках. Потом он взял в руки вышедшую в начале 60-х гг.

«Хрестоматию по истории средних веков» и иронично заметил: «Вот, сравните, по каким изданиям учили студентов в дореволюционной Рос сии и по каким мы вас учим…» Одна из моих сокурсниц не поняла «подтекста» этого замечания и начала говорить в том духе, что «конеч но, за 50 лет наша наука и наше образование достигли совсем иного уровня». И тут Анатолия Евсеевича «прорвало»: «Что за чушь Вы гово рите! Какого уровня?! Да если б Вы учились до революции в универси тете, то к каждому семинару читали бы статьи на нескольких иностран ных языках! А теперь я в лучшем случае добьюсь, что Вы прочтете работы Неусыхина и Грацианского!». Вспоминаю и другой характер ный эпизод. Дело было в 1966 или 1967 г. Только что вышел большой («синий») том избранной прозы Михаила Булгакова (между прочим, в 1924 г. в Киеве 15-летний Анатолий Москаленко брал уроки игры на фортепиано у родной сестры писателя, В. А. Булгаковой). Но замеча тельный писатель еще не стал «модным» (это случится буквально через несколько лет, с публикацией в журнале «Мастера и Маргариты») – да же большинство университетских историков о нем мало что знают. И Об А. Е. Москаленко см.: Вопросы истории славян, 1999.

О Дмитрии Николаевиче Егорове, погибшем в ссылке в Ташкенте в 1931 г., А. Е. Москаленко собирался написать большую статью, работал немало в архивах, разыскал жену и дочерей ученого. См.: Горяинов. 1999. С. 31.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. вот картина: А. Е. Москаленко закупил в каком-то воронежском книж ном магазине целую пачку «синих» томов булгаковской прозы (с пре дисловием В. Я. Лакшина55), пришел, возбужденно-радостный, на фа культет, ходит по кафедрам и всем предлагает приобрести книгу («Не пожалеете! Потом еще меня будете благодарить!»). Но многие отказы ваются, думая в душе, что он навязывает «неходовой товар»… В меру своих возможностей Анатолий Евсеевич стремился не только донести до своих младших коллег и учеников лучшие традиции отечественной культуры, но и горькую правду о печальных, а иногда и постыдных, явлениях в истории нашей науки. Не будет преувеличением сказать, что в каком-то смысле он работал для будущего56, конечно, не подозревая, что уже через несколько лет после его кончины произойдут глобальные социально-политические перемены. Он стремился сохра нить многие, в том числе документальные, свидетельства о политиче ской обстановке и нравственной атмосфере, в которой приходилось ра ботать ученым. И вот, через 23 года после кончины А. Е. Москаленко, «Одиссей» публикует сбереженную Анатолием Евсеевичем стенограм му заседания московских медиевистов по вопросу «о борьбе с буржуаз ным космополитизмом в исторической науке» от 23 марта 1949 г.57.

Очень широкой эрудицией отличались и мои старшие коллеги по Ростовскому университету М. А. Люксембург (между прочим, он был дальним родственником знаменитой Розы Люксембург) и Ю. В. Кны шенко. К сожалению, опубликованные ими научные исследования лишь в очень незначительной мере отражают многообразие и богатство их духовного мира. Мне не довелось слышать лекций Михаила Абрамови ча (я с ним общался лишь в дружеском кругу), но все его бывшие слу шатели и сейчас, по прошествии более двадцати лет после его кончины, вспоминают их как едва ли не самое яркое впечатление студенческих По ассоциации вспомнил, как в разговоре со мной в середине 80-х гг.

Ю. В. Кнышенко назвал В. Я. Лакшина «современным Белинским».

В апреле 1989 г. А. Н. Горяинова и меня пригласили выступить на совмест ном заседании кафедр истории средних веков и истории южных и западных славян МГУ, посвященном 80-летию А. Е. Москаленко. Зав.кафедрой истории средних веков, профессор С. П. Карпов тогда, помню, заметил, что «именно такие люди, как Анатолий Евсеевич, готовили “перестройку”». Со своей стороны, хочу подчеркнуть, что хотя в Московском университете А. Е. Москаленко, естественно, не играл той роли, что ранее в Воронежском, но и по прошествии нескольких десятилетий его с благодарностью вспоминают бывшие студенты МГУ, занимавшиеся в его семинаре и ставшие позже известными медиевистами. См., напр.: Бойцов. 2009. С. 9.

См.: Стенограмма объединенного заседания… С. 253–340;

Горяинов. 2007;

Гуревич. 2007.

244 История через личность лет. «Кудесник слова», – так недавно определил в разговоре со мной ораторский дар М. А. Люксембурга один из его бывших студентов. А другой мой ростовский коллега, учившийся на рубеже 70-80-х годов и сам ныне считающийся превосходным лектором, как-то заметил: «Ко гда готовлюсь к лекции, всегда думаю, как бы достичь в этом деле “уровня” Михаила Абрамовича…». М. А. Люксембург, о чем бы ни шла речь, всегда умело и как бы естественно «вплетал» в ткань разговора самые разнообразные примеры из мировой литературы, истории науки и пр. Знаток книг, он умел отделить истинные произведения от иногда вызывающих шумные дискуссии литературных «поделок». Помню, в середине 80-х гг. я поинтересовался его мнением об одной повести, ко торую тогда читала «вся интеллигенция». Он мне ответил иронично и одновременно с печалью: «Вы знаете, Слава, мне уже скоро предстоит встреча с Всевышним, и он меня не спросит, читал ли я эту повесть, а вот почему я не прочитал всего Фолкнера может спросить…».

Стремление к расширению сферы дозволенного было характерно и для Ю. В. Кнышенко. Вот лишь два эпизода. Юрий Венедиктович при гласил нас, членов кафедры истории древнего мира и средних веков, которую он тогда, в первой половине 80-х годов, возглавлял, на свою открытую лекцию по такой дисциплине как «история и теория атеизма».

Лекция всем понравилась, поскольку, как и Люксембург, Кнышенко был прекрасным лектором. Однако при обсуждении специалист по ан тичности Ю. Е. Журавлев, всегда стремившийся к объективности, задал вопрос, который, вероятно, и другим хотелось задать: «Юрий Венедик тович, лекция очень содержательная, но ведь это лекция по истории ре лигий, а не по истории атеизма?». Упоминая об этом, хочу подчеркнуть, что вузовские преподаватели советской эпохи в одних и тех же об стоятельствах поступали по-разному: если Ю. В. Кнышенко «атеизм» свел к «истории религий» и читал ее с культурно-исторической точки зрения, то другой преподаватель на его месте свел бы курс «атеизма» к вульгарной антирелигиозной пропаганде. Примерно к тому же времени относится и второй эпизод. Мы с Юрием Венедиктовичем «кураторы» на первом курсе. И он предлагает мне на часах «политзанятий» провес ти совместную беседу на «темы культуры». Я удивлен и вместе с тем рад, тем более что в случае чего ответственность падает на него, как на старшего. Поразмыслив, решаю познакомить своих подопечных с со временной поэзией и приношу целый портфель поэтических сборников – здесь и Евгений Евтушенко, и Давид Самойлов, и Юрий Кузнецов… Но – не тут-то было: Ю. В. Кнышенко приносит «ворох» изданных в Италии альбомов по искусству – Амедео Модильяни, Рене Магритт, В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. Сальвадор Дали… Не знаю, что поняли первокурсники в этой, непри вычной для них, западной живописи ХХ в., но важен сам факт: стрем ление Кнышенко показать разнообразие форм искусства, не сводящего ся только к «передвижничеству» и т.н. соцреализму.

Представителям того «воображаемого сообщества», которое я пы таюсь охарактеризовать, присуще было далеко не прагматическое от ношение к своей профессии историка и к своей преподавательской дея тельности. Этим я не хочу сказать, что они были лишены честолюбия, стремления продвинуться на избранном ими поприще. Но ни матери альные соображения, ни административная карьера никогда не состав ляли смысла их жизни. Главным оставалось любимое дело. Правда, здесь заметны определенные нюансы: полагаю, что для А. И. Немиров ского на первом плане всегда была научно-исследовательская работа, а, к примеру, Ю. В. Кнышенко я не могу представить вне преподаватель ской деятельности. Помню, как-то зашла речь о том, что исторический факультет, расположенный в главном университетском корпусе в цен тре Ростова-на-Дону, могут перевести в другое здание, в далекий мик рорайон города. Юрий Венедиктович заметил: «Да какая разница, где читать лекции! Скажут, что надо ехать в Сальский район (довольно да лекий район Ростовской области – В. С.), поедем и туда. Лишь бы сту денты были!» Важно и то, что свои профессиональные знания герои моего повествования не стремились использовать в конъюнктурных целях, как это делали раньше (и как это еще циничнее стали делать сей час!) многие гуманитарии, выстраивая свою карьеру за счет идеологиче ского обслуживания «сильных мира сего». В связи с этим хочу привести стихотворение А. И. Немировского, написанное в 1995 г.:

Готов он и историю Поймите же, ценители Прибрать к своим рукам, Сегодняшнего дня – Ту самую, которая История с политикой Есть ключ ко всем замкам.

Не сестры, не родня.

Иди к далекой пристани, Политиком освистана Историк, сквозь костры:

Седая старина.

История и истина – Политику не истина, Родные две сестры»58.

А выгода нужна.

И пусть даже в начале ХХI в. профессиональному историку при ходится смириться с мыслью о недостижимости объективной истины в историческом исследовании, но субъективное стремление к ней уче ного, его искренность в выражении своей научной позиции59 не только Немировский. 2003. С. 17.

См.: Савчук. 2007. С. 120–150, особ. с. 143.

246 История через личность заслуживают уважения, но и, в конечном счете, определяют его место в профессиональном сообществе.

Представителей «воображаемой идентичности», на мой взгляд, ха рактеризует и определенная манера руководства работами учеников (или младших коллег). Это не была мелочная опека, постоянные «под сказки» и «неусыпный» контроль. Со стороны вообще могло показать ся, что никакого научного руководства нет. Помню, что А. Е. Моска ленко, придирчиво читавший начало моей дипломной работы, но вскоре убедившийся, что я, по его словам, «могу писать», затем предоставил мне полную свободу, и я (без его ведома!) даже несколько изменил структуру дипломного сочинения. Внимательно всю работу он прочел лишь года через два, когда я готовил статью для сборника Института славяноведения АН СССР. Прекрасно о подобном типе руководства говорит герой романа И. Грековой «Пороги», отвечая на вопрос, почему же профессор, впервые увидевший его диссертацию уже переплетен ной, числился его научным руководителем:

«Он не числился, он был им. Он не проверял мою работу, как тетрадь школь ника, он учил меня за нее отвечать. Он подавал мне пример во всем: в пра вильности речи, в знании языков, в манерах, в научной порядочности, в скру пулезной точности. И общались мы с ним не только в институте, но и на теннисном корте, и в воде, на плаву. Он учил меня ценить в жизни не только дела, но и промежутки, интермедии между делами. Нельзя, конечно, превра щать жизнь в одни интермедии, но и их нужно делать значительными, напол нять смыслом. Может быть, именно в них-то, в интермедиях, и происходит самое главное: создается взгляд на мир (выделено мною – В. С.)»60.

Представление о том, каков был «взгляд на мир» героев моих за меток, будет неполным, если я не коснусь еще двух черт их «натуры».

Склонность к шутке, к иронизированию была характерна для большин ства из них. Диапазон велик – от дружеского подтрунивания до сарка стических суждений. Вот фрагмент из уже цитированных воспомина ний Л. Г. Григорьяна о С. Ф. Ширяеве («Мэтре»): «К университетским историкам Мэтр относился ревниво. О МЛ (имеется в виду М. А. Люк сембург – В. С.) говорил: “Ну что может знать историк, не читавший ничего, кроме предисловий?” Тут он был скорее всего (на мой взгляд, несомненно – В. С.) несправедлив. О ЮК (Ю. В. Кнышенко – В. С.):

“Знаете, как он писал свою диссертацию о Сулле? Не владея ни одним иностранным языком, он листал иноязычные книги, и все места, где встречалось имя – Сулла, заставлял для себя переводить, потом он лихо их цитировал, список использованной зарубежной литературы прило Грекова. 1986. С. 98.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. жил огромный (доля истины в этом язвительном замечании, думаю, бы ла – В. С.)”. Но АП (подразумевается А. П. Пронштейн, пожалуй, круп нейший ростовский историк и, между прочим, с молодых лет приятель А. И. Немировского – В. С.) уважал: “Настоящий историк, ничего не скажешь!” Вообще его симпатии и антипатии были непредсказуемы»61.

Сам я припоминаю такие случаи. В начале 1969 г., когда я был на пятом курсе и жил в студенческом общежитии, мы с моим товарищем Николаем Калугиным сделали шутливую магнитофонную запись якобы хоккейного репортажа о матче между кафедрами исторического фа культета Воронежского университета (шумовой фон «стадиона» удава лось неплохо имитировать, включая рядом транзистор и настраивая его на волну одной из западных радиостанций: поскольку их глушили наши доблестные органы, создавалась полная иллюзия, что матч происходит при разбушевавшейся зрительской аудитории!). В числе нападающих кафедры всеобщей истории, согласно репортажу, были и Немировский, и автор этих строк, и, конечно, Москаленко. Прошло немного времени и ко мне в общежитие, не помню уже по какому поводу, зашел Анатолий Евсеевич. Мы не «сплоховали», а, дав ему прослушать шутливый ре портаж и видя, что он пришелся по вкусу, тут же включили магнитофон на «запись» и взяли у «лучшего нападающего Анатолия Москаленко» интервью, якобы сразу после матча. Потом Анатолий Евсеевич попро сил у нас кассету, чтобы «прокрутить» этот репортаж (вместе с интер вью) для своих коллег после заседания Ученого совета факультета… А вот другой эпизод. Как-то на рубеже 60–70-х гг. А. Е. Москален ко, часто «чистивший» свою библиотеку, решил избавиться от много численных брошюр и авторефератов, главным образом – по новейшей истории славянских стран. Об одной диссертации, апологетически изо бражавшей советско-болгарское сотрудничество, он едко заметил: «На писал о болгарских помидорах в советских магазинах – и стал докто ром!». Но беда заключалась в том, каким образом Анатолий Евсеевич решил уничтожить ненужную «научную макулатуру»: импульсивный по натуре, он стал сжигать брошюры… в углу на кафедре. Чуть было не начался большой пожар! На следующий день А. И. Немировский (его Григорьян. 1991. С. 12. А вот еще анекдот, рассказанный мне Ю. В. Кны шенко о том же С. Ф. Ширяеве: «Первого сентября преподаватели истфака часто стремились оказаться в деканате во время перерыва, зная, что сейчас войдет Ширяев и, бросив тетрадь или книгу на стол, устало-раздраженным голосом скажет свою коронную фразу: “Когда же только этот учебный год закончится?!” Всем эта фраза была известна, но все равно никто не хотел лишить себя удовольствия еще раз уви деть и услышать эту “заготовку” Сергея Федоровича».

248 История через личность кафедра находилась рядом с кафедрой А. Е. Москаленко) с явным сар казмом ухмылялся: «Ну что, Вашему Анатолию Евсеевичу захотелось прославиться? Хотя бы как Герострат!».

Очень любил иронизировать над коллегами М. А. Люксембург. Об одной даме, неожиданно для всех ставшей профессором, он так ото звался в разговоре со мной: «Ну что Вы хотите от ЕД? Ведь она искрен не считает, что все написанное в сегодняшнем номере газеты “Прав да” – истина в последней инстанции. Во вчерашнем номере уже могут быть ошибки, в сегодняшнем – нет!» Еще одна особенность биографий членов моего «воображаемого сообщества»: все они были женаты не один раз… Случайность? Не ду маю. Ведь они были не только творческими, но и увлекающимися нату рами, и это сказалось на их семейной жизни. Вероятно, в отношениях с женщинами они стремились оставаться столь же искренними, как и в своем творчестве. Наконец, людям этого типа не свойственно ханже ское поведение, и притворно изображать, как это делали очень многие, «счастливую советскую семью» они не считали нужным. Возможно, имело значение и то обстоятельство, что все они пользовались успехом у женщин (что касается А. И. Немировского и Ю. В. Кнышенко, то этот успех был просто исключительным, даже когда они были уже далеко не молодыми!). Говоря обо всем этом, я отнюдь не хочу «бросить камень» в тех добропорядочных и счастливых людей, кто в любви и согласии прожил с единственной супругой всю жизнь. Но, откровенно говоря, полагаю, что таких, увы, совсем немного. Часто существенное воздей ствие оказывают «побочные факторы»: материальные интересы, неже лание осложнять карьеру, общественное мнение и пр. При сходных об стоятельствах, вероятно, не последнюю роль играет и мировоззрение человека: консервативно настроенные люди в большей степени дорожат «устоями», сложившимся семейным бытом;

склонные к либерализму, как герои моего повествования, выше ценят искренность и свежесть человеческих чувств и отношений, свободу в их выражении.

Завершая свою статью, мне хотелось бы сопоставить выделенную мною «воображаемую идентичность» «несоветских» (или, точнее, не во всем «советских») вузовских преподавателей 1960–80-х гг. с той «ар батской цивилизацией», о которой писал Г. С. Кнабе, по мнению кото рого, арбатская цивилизация и арбатский миф «существовали актуально в 30-е гг. и кончились вместе с ними, точнее – с войной и с первыми послевоенными годами». «В довоенном Арбате запоминались чаще все го ценность человеческого если не единения, то возможности взаимного понимания, интеллигентская способность видеть в другом такого же В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. человека, как ты сам, и потому жить в некотором регистре, не исчерпы вающемся конфликтами окружающей реальности. Вряд ли есть необхо димость напоминать ни что то был миф, ни что этот миф был частью действительности»62. При этом Г. С. Кнабе подчеркивает, что «отличи тельной чертой арбатской цивилизации было отсутствие самосознания, ощущения Арбата как некоторой духовной ценности, его исключитель ности»63. В 1960-е гг. складывается новый арбатский миф. Как пишет Г. С. Кнабе, «то был миф мифа, мифологизированный образ 30-х, вос требованный мифом 60-х»64, причем «архитектором» второго арбатско го мифа, несомненно, можно считать Булата Окуджаву. «Содержанием мифа была особая жизненная установка, которой Булат Окуджава оста вался верен всю жизнь и с исчерпанием которой он из жизни ушел.

Сформулировать ее на языке анализа и академически однозначных оп ределений затруднительно. Вначале поэт обозначал ее словами: “Возь мемся за руки, друзья, / Чтоб не пропасть поодиночке”, потом – “Наде жды маленький оркестрик под управлением любви”, в конце – Они сидят в кружок, как пред огнем святым, забытое людьми и богом племя, каких-то тайных дум их овевает дым, и приговор нашептывает время»65.

Это «арбатское» мироощущение Г. С. Кнабе связывает с традиция ми русской демократической интеллигенции, которые могли укоренить ся лишь в исторически определенной системе общественных отношений.

Парадокс заключается в том, что, несмотря на суровость советского ре жима, «объективная возможность интеллигентского мировосприятия, его этика и его ценности» могли существовать до середины 1980-х гг.

Г. С. Кнабе объясняет это тем, что среди многочисленных, положитель ных и отрицательных, черт интеллигенции было «одно, имеющее капи тальную, принципиальную важность: материально-бытовая непритяза тельность, жизненная активность, измеряемая способностью обеспечить себе и семье достаточно средств для хотя бы минимального культурного досуга, но исключающая восприятие обогащения как цели и самодов леющей ценности»66. В последние двадцать лет положение принципи ально изменилось – прежде всего потому, что произошло обесценивание внутренней нормы интеллигентского бытия. Людям интеллектуального Кнабе. 2006а. С. 1001–1002.

Там же. С. 1003.

Там же. С. 1007.

Там же. С. 1009–1010.

Там же. С. 1011.

250 История через личность труда, чтобы «держать руку на пульсе времени», нужен сейчас и «высо кий материальный уровень, заботы о котором всегда были интеллигент ному человеку чужды, но нужна также в прошлом не менее ему чуждая (или, во всяком случае, бывшая для него не всегда обязательной) высо кая степень практической активности, подвижности, вовлеченности в конкурентную эмпирию времени»67.

В другой работе трактовка Г. С. Кнабе феномена интеллигенции приобретает историософскую глубину. Он подчеркивает, что «суть фе номена интеллигенции, ее живая душа, как раз и заключена в… тради ционно европейском противоречивом равновесии между человеком и обществом, человеком и народом, человеком и культурой. В свете ска занного по-новому представляется положение об открытости интелли генции мировому и, в частности, западноевропейскому культурному опыту. (…) Она выступает как реализация глубоко, но постоянно скво зящей в русской истории тенденции не исчерпываться ни авторитарно стью, ни бесшабашным самоволием, а тяготеть к явлениям диалогиче ским – исходящим из культуры как переживания развитой личностью общественной субстанции и как взаимной ответственности каждого из этих начал перед другим»68. По мнению Г. С. Кнабе, «”перевернутой страницей” оказываются не только сама русская интеллигенция, но и сыгравшая такую существенную роль при ее рождении и веками со ставлявшая ее активный фон культурная традиция Европы»69. «Исход ная аксиома интеллигенции – превосходство духовных ценностей над материальными. (…) Условия, наступившие после 1991 г., оказались для этой аксиомы неблагоприятными, а с течением времени и губитель ными. (…) Фундаментальные и традиционные нормы интеллигентного поведения – подход к общественным проблемам на основе совести, к научным решениям на основе анализа и истины, к художественным яв лениям на основе убеждения – оказываются подверженными в этих ус ловиях искажающему, но и решающему влиянию выгоды и личной за интересованности»70. Причем Г. С. Кнабе делает важное уточнение:

отклонение на практике от подобных норм в советское время казалось вынужденным, а «в постсоветских условиях такое отклонение свободно избирается и потому предполагает уверенность в его, этого отклонения, естественности и целесообразности, а значит, и в несущественности интеллигентского кодекса, в его устарелости, несоответствии духу вре Там же.

Кнабе. 2006в. С. 1098–1099.

Там же. С. 1099.

Там же. С. 1099–1100.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. мени и т.д.»71. Пессимистически смотрит Г. С. Кнабе и на ситуацию, складывающуюся «с другой конститутивной чертой интеллигенции – с образованностью, традиционно реализуемой в научной или преподава тельской деятельности. Решающим элементом этой деятельности, при дающим ей этический смысл, являются поиск и пропаганда доступной и доказуемой истины, ее аргументация и проверка. Между тем в становя щейся к концу века универсальной цивилизации постмодерна понятие истины стало сомнительным и прогрессивно исчезающим»72.

Пора уже, однако, вернуться к моему «воображаемому сообщест ву». Мне кажется, тем людям, которых я к нему «причислил», были присущи некоторые конститутивные черты «арбатской цивилизации», как периода ее реального существования, по версии Г. С. Кнабе, в 30-е гг. (кстати, и А. Е. Москаленко, и А. И. Немировский в то время жили в Москве), так и эпохи «арбатского мифа». Но некоторые присущие им характеристики были иными. Полагаю, что сама профессия историка накладывала определенный отпечаток на их личности, способствовала более раннему избавлению от многих иллюзий и надежд советского времени. Я не знал этих людей в 1957 г., когда был написан «Сентимен тальный марш» Булата Окуджавы, но сомневаюсь, что даже тогда М. А. Люксембург или А. И. Немировский могли бы вполне искренне повторить вслед за замечательным поэтом: «…я все равно паду на той, на той единственной Гражданской, / и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Полагаю, что герои моих заметок стреми лись в первую очередь не к восстановлению и очищению идеалов рево люционной эпохи, а, еще раз повторю, к возобновлению утраченной культурной традиции, к расширению интеллектуальной свободы. В этом, возможно, они видели свое предназначение, и в этом, на мой взгляд, состояла суть их групповой идентичности.

И последнее соображение. Выделяя «воображаемое сообщество» вузовских преподавателей 60–80-х гг., я, естественно, задумывался о судьбах интеллигенции в наше время. В уже многократно цитирован ных мною работах Г. С. Кнабе констатируется, что с середины 90-х гг.

идентификация интеллигенции стала практически невозможной. При мерно в том же духе высказывается и С. Б. Рассадин (ему, кстати ска зать, в свое время посвящал некоторые стихи Б. Окуджава): «Думаю, в нынешнем нашем обществе интеллигенции попросту нет, и давно, – притом не в распространенном и уничижительном смысле, что, мол, Там же. С. 1100.

Там же. С. 1101.

252 История через личность куда уж нам, недотягиваем, рылом не вышли. Нет, дотягивающие осо би, полноценные интеллигенты – есть, попадаются, даже не так, чтобы очень редко. Но интеллигенция кончилась, как кончилось в свое время дворянство, так неуклюже сегодня реанимируемое»73. Но печален, на мой взгляд, не только сам факт исчезновения интеллигенции как сколь ко-нибудь значительного социокультурного слоя. Печален вдвойне тот иронически-снисходительный взгляд, который бросает нынешнее поко ление интеллектуалов («молодых и успешных», как любят они себя по зиционировать) на людей, пытающихся сохранить (вероятно, безуспеш но?) традиции выделенного мною «воображаемого сообщества».

БИБЛИОГРАФИЯ Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распростране нии национализма. М. 2001.

Арнаутова Ю. Е. От memoria к “истории памяти” // Одиссей. 2003. М.: Наука, 2003.

С. 170–198.

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентич ность в высоких культурах древности. М., 2004.

Астуриас М. А. Сеньор Президент // Асуэла М. Те, кто внизу. – Гальегос Р. Донья Барбара. – Астуриас МА. Сеньор Президент. М.: Художественная литература, 1970. С. 369–590.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб.: Алетейя, 2003. 362 с.

Белинков А. В. Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша. М.: РИК «Культура», 1997. 539 с.

Бойцов М. А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневеко вой Европе. М.: РОССПЭН, 2009. 550 с.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М., 1996.

Вопросы истории славян. Сб. научных трудов. Вып. 14: Памяти Анатолия Евсеевича Москаленко (1909–1984). Воронеж: Изд-во Воронежского гос. ун-та, 1999. 214 с.

Время – История – Память: историческое сознание в пространстве культуры / Отв.

ред. Л. П. Репина. М.: ИВИ РАН, 2007. 320 с.

Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада. М.: Языки славян ской культуры, 2002. 496 с.

Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом: Эссе. Из воспоминаний. Четыре по вествования. Л.: Советский писатель, 1989. 608 с.

Глазов Ю. Я. Тесные врата. Возрождение русской интеллигенции. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2001. 383 с.

Горенштейн Ф. Место / Горенштейн Ф. Избранное. В 3-х т. Т. 1. М.: СП «Слово», 1991. 847 с.

Горяинов А. Н. А.Е. Москаленко в его воспоминаниях // Вопросы истории славян.

Вып. 14. Воронеж: Изд-во Воронежского гос. ун-та, 1999. С. 16–34.

Рассадин. 2005. С. 469.

В. С. Савчук. Анатолий Москаленко и другие…. Горяинов А. Н. О публикуемой рукописи и ее судьбе // Одиссей. 2007. М.: Наука, 2007. С. 250–252.

Грекова И. Пороги. М.: Советский писатель, 1986. 543 с.

Григорий Турский. История франков. М.: Наука, 1987. 462 с.

Григорьян Л. Г. Мэтр // Контур: Литературно-информационный журнал для всех.

Ростов-на-Дону, 1991. С. 10–21.

Гумилев Л. Н. Может ли произведение изящной словесности быть историческим источником? // Русская литература. 1972. № 1.

Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее послед ствия // Одиссей. 2007. М.: Наука, 2007. С. 341–349.

Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории / Отв. ред.

Л. П. Репина. М.: Кругъ, 2008. 800 с.

Дубровский И. В. Историография // Словарь средневековой культуры / Под ред.

А. Я. Гуревича. М.: РОССПЭН, 2007. С. 199–208.

Евтушенко Е. А. Стихотворения и поэмы. В 3-х т. Т. 1. 1952–1964. М.: Советская Россия, 1987. 527 с.

История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / Отв.

ред. Л. П. Репина. М.: Кругъ, 2006. 768 с.

Кнабе Г. С. Арбатская эпопея и обязанность помнить // Кнабе Г. С. Избранные тру ды: Теория и история культуры. М., СПб.: Летний сад, М.: РОССПЭН, 2006а.

С. 962–1017.

Кнабе Г. С. Жажда тождества: Культурно-антропологическая идентификация вчера, сегодня и завтра // Кнабе Г. С. Древо познания и древо жизни. М.: Рос. гос. гума нит. ун-т, 2006б. С. 219–271.

Кнабе Г. С. Перевернутая страница // Кнабе Г. С. Избранные труды: Теория и исто рия культуры. М., СПб.: Летний сад, М.: РОССПЭН, 2006в. С. 1061–1106.

Кормер В. Ф. Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура. М., 1997.

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПБ, 1997. 399 с.

Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: «Канон+», 2007. 480 с.

Немировский А. И. Владимир Сергеевич. Из неопубликованной книги «Пройденное и незабытое» // Человек второго плана в истории. Вып. 3. Ростов-на-Дону, 2006.

С. 44–54.

Немировский А. И. Погружение. М.: Лабиринт, 2003. 174 с.

Николаев В. Г. Идентичность // Культурология. Энциклопедия. В 2-х т. / Гл. ред.

С. Я. Левит. Т. 1. М.: РОССПЭН, 2007. С. 725–726.

Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Отв. ред. Л. П. Репина. М.: Кругъ, 2003. 408 с.

Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс / Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусст ва» и другие работы. М. 1991.

Польская С. А. Инструментарий средневекового историка // Cogito. Альманах исто рии идей. Вып. 2. Ростов-на-Дону, 2007. С. 11–34.

Рассадин С. Б. Русские, или Из дворян в интеллигенты. М.: Текст, 2005. 479 с.

Репина Л. П. Образы прошлого в памяти и в истории // Образы прошлого и коллектив ная идентичность в Европе до начала Нового времени. М.: Кругъ, 2003. С. 9–18.

254 История через личность Савельева И. М., Полетаев А. В. “Историческая память”: к вопросу о границах поня тия // Феномен прошлого / Отв. ред. И. М. Савельева, А. В. Полетаев. М., 2005.

С. 170–220.

Савельева И. М., Полетаев А. В. Становление исторического метода: Ранке, Маркс, Дройзен // Диалог со временем. 2007. Вып. 18. С. 68–96.

Савчук В. С. Он мог бы быть «своим» среди людей эпохи Ренессанса… // Человек второго плана в истории. Вып. 3. Ростов-на-Дону, 2006. С. 27–43.

Савчук В. С. «Портреты историков» и «портрет» науки // Cogito. Альманах истории идей. Вып. 2. Ростов-на-Дону, 2007. С. 120–150.

Стенограмма объединенного заседания сектора истории средних веков Института истории АН СССР и кафедры истории средних веков Московского государствен ного университета 23 марта 1949 г. // Одиссей. 2007. М.: Наука, 2007. С. 253–340.

Трифонов Ю. Другая жизнь / Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4-х т. Т. 2. М.:

Художественная литература, 1986. С. 217–360.

Уколова В. И. А. И. Немировский: жизнь как путь к истине // Человек второго плана в истории. Вып. 3. Ростов-на-Дону, 2006. С. 55–69.

Улицкая Л. Е. Казус Кукоцкого. М.: Эксмо, 2005. 462 с.

Эксле О. Г. Культурная память под воздействием историзма // Одиссей. 2001. М.:

Наука, 2001. С. 176–198.

Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.

Юрганов А. Л. “Неразгаданный Барклай” // Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии: Трудный путь к очевидности. М., 2003.

Ямпольский М. Настоящее как разрыв. Заметки об истории и памяти // Новое лите ратурное обозрение. № 83 (Спец. выпуск. 1990 год: Опыт изучения недавней ис тории). В 2-х кн. 2007. Кн. 1. С. 51–74.

Fentress J., Wickham C. Social Memory. Oxford, 1992.

Halbwachs M. The Collective Memory. New York, 1980.

Kultur und Gedachtnis / Hg. V. J. Assmann, T. Holscher. Frankfurt a. M., 1988.

The Invention of Traditions / Ed. E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge, 1984.

Савчук Вячеслав Сергеевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры исто рии древнего мира и средних веков Южного федерального университета (Ростов на-Дону);




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.