WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Г. П. МЯГКОВ, Н. И. НЕДАШКОВСКАЯ ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ НАУЧНЫЕ ШКОЛЫ:

РАЗРЫВЫ ТРАДИЦИИ КАК СХОЛАРНЫЕ ПРАКТИКИ НА МАТЕРИАЛЕ ИСТОРИИ МЕДИЕВИСТИКИ И СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ В КАЗАНИ* В статье на материале истории медиевистики и славяноведения в Казани рас сматривается процесс формирования провинциальных научных школ, рекон струируются специфические схоларные практики, через которые «несложивша яся» провинциальная научная школа воспроизводит научную традицию и осуществляет продуктивную деятельность.

Ключевые слова: научное сообщество, школа, схоларные практики, столич ная / провинциальная наука, историография.

Нарративные схемы историографии провинциальных научных школ сложились уже во второй половине XIX века1. Большинство из них, a priori принимая оппозицию «столичная / провинциальная наука»2, базировалось на именах «больших» ученых, чья причастность жизнеде ятельности провинциальных университетов служила и обоснованием научной легитимности, и основой историографического повествования, результатом которого стали тексты, по сути, «законсервировавшие» ис торию науки. Таким образом, вместо истории людей историографы XX века получили в наследство «музеи» или «некрополи» интеллектуа лов, надолго скрывшие механизмы формирования, воспроизведения и трансформации профессиональных научных сообществ.

Если посмотреть с точки зрения данной историографической тра диции на историю научных школ медиевистики и славяноведения в Ка занском университете, перед исследователем сама собой сложится пози тивная картина «развития» указанных дисциплин, которая и была вербализирована в юбилейных «историях» университета, начиная с из даний XIX века. Однако этот нарратив буквально рассыпается, если проследить историю науки как историю научных школ3 – нарративная схема «эволюции» науки оказывается в жестком противоречии с «ре                                                              * Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, в рамках проекта № 10–01–00403а «Идеи и люди: интеллектуальная жизнь Европы в Новое время».

Репина. 2001;

Корзун. 2000;

Вишленкова. 2001.

Корзун. 1995;

Корзун. 1997.

Мягков. 2000.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… зультатом»: ни одна из научных школ не сложилась как цельное и при знанное сообщество4. Остановимся на основных вехах и именах этой истории, что позволит реконструировать своеобразие схоларных прак тик, свойственных провинциальной научной корпорации, и объяснить внешне парадоксальный ход истории науки.

История медиевистики в учебных заведениях Казани берет свое начало с их основания, когда она начала преподаваться как часть всеоб щей истории5. В первой трети XIX в. средневековая история не выделя лась в отдельную отрасль: поскольку специализация всеобщей истории еще не произошла, средним векам уделялась роль некоего переходного периода между древностью и новым временем. Социальный контекст страха перед европейской «гидрой революции» также не способствовал изменению статуса медиевистики, тем более в провинции. Институцио нальные изменения начинаются с момента выделения медиевистики в конце 1830-х гг., наряду с древней и новой, в качестве субдисциплины всеобщей истории. Возрастающая научная значимость отраслей послед ней привела в начале 1830-х гг. к отделению древней истории в Казан ском университете, а во второй половине 1830-х – к разделению средней и новой истории. В 1850-е гг. становится очевидным подъем уровня преподавания и научных исследований античности, что было обуслов лено приездом преподавателей из столичных учебных заведений, загра ничными командировками. Однако медиевистики это не коснулось, главным образом из-за отсутствия специалистов. Это подтверждают и кандидатские сочинения студентов Казанской духовной академии: в 1840-е гг. они носили характер философских рассуждений. Тематика общегражданской истории не пользовалась популярностью, больше все го представлялось работ по догматическому и нравственному богосло вию, а также литургике, гомилетике, патрологии и миссионерству.

Во второй половине XIX в. заметен подъем интереса к медиевисти ке, как в средней, так и в высшей школе. Изменения, внесенные в 1877 г.

в гимназическую программу 1872 года, по которой история средневеко вья преподавалась в тесной связи с русской, привели к более детальной разработке систематического курса по средневековью. Кроме того, он был дополнен вопросами по византийской и славянской истории.

Статус медиевистики в Казанском университете начинает меняться с появлением на кафедре всеобщей истории H. A. Осокина. Его почти 30-летнее пребывание на факультете составило эпоху в истории универ                                                              Мягков. 2000;

Мягков, Макарова (Недашковская). 2006. Мягков, Хамматов. 2007.

См. подробнее: Хамматов. 2003.

294 Университетская культура России ситета6. Профессор H. A. Осокин был автором первых серьезных трудов по средневековью, которые касались истории Италии, Франции, а также церкви и ересей. Его «История альбигойцев и их времени» стала вкла дом в отечественную историографию. Осокина интересовала и средне вековая история славян, и большинство тем, предложенных им студен там, – из этой области истории. Профессор И. Н. Смирнов, его ученик, также заявил о себе на научном поприще работами по истории славян7.

Все свидетельствовало о том, что в лице Осокина в Казани появился ученый, способный встать в один ряд со столичными профессорами. Но увлечение общественной деятельностью не позволили ему этого сде лать. И. Н. Смирнов, одно время читавший лекции по истории средневе ковья, позже увлекся этнографическими исследованиями. Приглашение ученика столичных профессоров В. Г. Васильевского и Н. И. Кареева Э. Д. Гримма8 также не изменило заданного вектора и не способствова ло формированию научной школы в области медиевистики как устойчи вого сообщества, которое имело тенденции к долгожительству в науке.

В Казанской духовной академии условий для оформления школы тоже не сложилось: преподавание оставалось догматико-теоретическим до середины 1850-х гг., когда академическое образование стало получать историческое направление. Даже в области богословских и философ ских наук преобладали темы исторического и критического характера.

Серьезное преподавание медиевистики в Казанской духовной академии связано с появлением С. А. Предтеченского, который был специально подготовлен по истории средневековья. Постепенно средневековая тема тика занимает прочное место в трудах ученых академии, разумеется, с церковным уклоном. Наиболее крупные исследования – «Христианство у готов» Д. Беликова, «Развитие влияния папского престола на дела за падных церквей до конца IX века» Предтеченского, «Антитринитарии XVI века» Е. Будрина – внесли вклад в изучение церковной истории средневековья. Вообще для казанских ученых в работах по медиевисти ке характерно обращение к истории церкви и ересей, поскольку данная проблематика могла успешно вписаться в имперский проект освоения и управления окраинами, в реализации которого духовная академия как учебный и научный центр (то есть как институт конструирования обще ственного сознания), находящийся «на рубеже» инородческих террито рий, могла и должна была принимать активное участие.

                                                             См.: Ягудин. 1998.

См.: Гибадуллина. 2008.

См.: Хамматов. 1997.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… Плодотворная деятельность российских историков второй полови ны XIX в. стимулирует расцвет медиевистики уже в начале XX в. и в казанских учебных заведениях. В истории отечественной медиевистики «вторичность» провинциальных институций фиксируется, таким обра зом, даже чисто хронологически. Новый этап ее развития в Казанском университете начинается с появлением на кафедре всеобщей истории профессора В. К. Пискорского, первого отечественного испаниста. Он обеспечил исследования и преподавание в области медиевистики на уровне достижений российской и европейской науки того времени9.

Благодаря практическим занятиям Пискорского возрастает интерес у студентов к средневековой тематике, большое внимание уделяется изу чению источников. Стала возможна специализация молодых ученых по истории средневековья. Некоторые впоследствии стали крупными меди евистами (Н. П. Грацианский). В Казани Пискорский продолжил работу над начатым в Нежине в 1902 г. переводом Салической правды и ввел этот памятник в круг семинарских занятий студентов. В 1906 г. им были изданы «Документы, относящиеся к истории цехов». Улучшению пре подавания способствовали созданные в начале XX столетия учебно вспомогательные подразделения – кабинет для практических занятий по всеобщей истории и библиотека. Сыграло значительную роль и разви тие российского византиноведения. В университете византийской исто рией занимались, в основном, преподаватели теории и истории искусств (Д. В. Айналов) и греческой словесности (Д. Ф. Беляев, С. П. Шестаков).

Их работы затрагивали, главным образом, культурную историю Визан тии. Искусствоведческий характер носят исследования Айналова, пре имущественно источниковедческими трудами известен Шестаков, кро ме того, он является автором курса по истории Византии. «Byzantina» Д. Ф. Беляева стала вкладом в изучение византийских древностей. Глав ный труд профессора Духовной академии Ф. А. Курганова был посвя щен соотношению светской и духовной власти в Византии. Казанские ученые внесли свой вклад в развитие российского византиноведения.

Таким образом, в XIX в. в формировании научной школы медиеви стики Казанского университета внешние разрывы, обусловленные соци альными контекстами, сыграли решающую роль. Отсутствие специали стов в этой отрасли исторического знания (ни немецкие профессора, ни Г. С. Суровцев, H. A. Иванов, М. И. Славянский, читавшие курс, не яв лялись «всеобщими историками»), отсутствие ярких личностей, подоб ных Т. Н. Грановскому, не способствовало развертыванию процесса                                                              Мягков Г. П., Хамматов Ш. С. 2003.

296 Университетская культура России школообразования, но повлекло за собой многократное воспроизведение ситуации «призвания варягов» и интеграции «чужих» научных тради ций, т.е. постоянного обновления. На этой основе в начале XX в. сложи лись условия для формирования научной школы в области всеобщей истории благодаря профессорам В. К. Пискорскому и М. М. Хвостову, М. В. Бречкевичу, которые воспитали плеяду ученых (Н. П. Грациан ский, Г. П. Денике, В. Т. Дитякин, А. Г. Муравьев, С. П. Сингалевич, В. Ф. Смолин и др.), имевших большой схоларный потенциал.

Наибольшими шансами превратить традицию в школу обладал первый воспитанный в Казани медиевист Н. П. Грацианский, в станов лении которого особую роль сыграл В. К. Пискорский. Грацианский воспринял и через всю жизнь пронес убеждение своего учителя, что «только первоисточники науки и именно в подлинных документах могут подготовить учащуюся молодежь к серьезному научному труду, к труду сознательному и воспитать в молодежи идейную привязанность к той или иной науке»10. И это, подчеркнем, одновременно и завет, и тради ция, которой старались следовать медиевисты Казани в ХХ веке.

Работа на семинарах определила для Грацианского круг научных интересов. В отчетах о занятиях он значился в числе отличившихся сту дентов. В 1908 г. им была написана работа «Парижские ремесленные цехи в XIII–XIV столетиях». Высоко оцененная Пискорским, удостоен ная золотой медали11, работа рекомендовалась к опубликованию в «Ученых записках»12, но была издана как монография. Автор посвятил ее «памяти Дорогого Учителя, Профессора Владимира Константинови ча Пискорского»13. Это было первое в России локальное исследование средневекового цехового строя. Став преподавателем, Грацианский так же особое внимание уделяет проведению практических занятий. На них разбирались документы эпохи Карла Великого, римские и раннесредне вековые источники14. В 1912 / 1913 учебном году практические занятия были посвящены изучению «Салической правды». Именно для них был задуман и осуществлен в сотрудничестве с А. Г. Муравьевым перевод этого важнейшего документа на русский язык. В бытность профессор ским стипендиатом молодой ученый переносит центр своих интересов в область аграрных отношений средневековья. Критически оценивая схе                                                              Журнал Министерства народного просвещения. 1910. Октябрь. С. 56.

См.: УЗ КУ. 1908;

НА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 11564а. Л. 298об.

НА РТ. Ф. 977. Оп. ИФФ. Д. 2140. Л. 12.

Грацианский. 1911. С. 3.

НА РТ. Ф. 131. Оп. 1. Д. 70. Л. 33.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… матические построения медиевистов Запада, Грацианский опять берет курс на исследование локальной истории, основанной на «новой пере оценке относящегося сюда материала источников». Свою исследова тельскую программу он реализует, обратившись к теме «Бургундская деревня в X–XI столетиях»15. Но работая в Казани, Грацианский пони мал, что выполнение задуманного в России связано с большими трудно стями, прежде всего с отсутствием собраний памятников, многих иссле дований. Поэтому он, по установившемуся порядку, ходатайствовал о предоставлении заграничной командировки. Командировка была запла нирована с 1 июля 1915 г., но в связи с началом Первой мировой войны была заменена на поездку в 1916 г. в столицы России с предоставлением права немедленно, по окончании военных действий, выехать за границу.

Итак, перед нами вполне позитивная история, включающая в себя и «большие» имена, и процесс складывания научной традиции. Однако формирование школы медиевистики в Казанском университете, несмот ря на наличие всех необходимых условий, так и не завершилось – как в силу субъективных (своеобразие судеб тех или иных историков), так и в силу объективных – внешних причин (резкий перелом в развитии исто рической науки после Октября 1917 г.).

Чтобы деконструировать этот парадокс историографии, необходи мо определить природу разрывов традиции, поскольку они не вели к деградации данной научной отрасли. Школа на протяжении всей своей истории находилась в стадии становления, и потому деятельность про фессоров способствовала превращению Казанского университета в до статочно заметный научный и интеллектуальный центр России. Перед нами – цепочка «внешних» (в результате интенций вне школы) разрывов научной традиции, которые стали латентными схоларными практиками.

Обусловленные социальными, внешними контекстами, через «отрица ние» – практики разрывов поддерживали притяжение новых личностей и необходимость поиска новых форм научной деятельности. Однако история казанских научных центров дает материал и для наблюдений за внутренними разрывами, которые, имея совершенно иной механизм, также работали как школообразующие практики, хотя процесс школо образования так и не доходил до своего логического конца.

Объект медиевистики – западноевропейская история средних ве ков, стал частью исследовательского пространства еще одной дисци                                                              Результатом стала книга (М., 1935), в которой анализ аграрного строя, по оценке О. Л. Вайнштейна, был дан «во всех его аспектах» и «исчерпывающим обра зом» использован материал первоисточников. Вайнштейн. С. 355.

298 Университетская культура России плины – славяноведения, науки, провозгласившей междисциплинарный методологический синтез16 базовым принципом своего существования.

Совпадающие исследовательские поля во многом объединили исследо вателей, сделали невозможными четкие дисциплинарные границы, что дает возможность рассматривать историю славистики и как часть исто рии медиевистики, и в рамках развития всеобщей истории.

В Казанском университете славяноведческие исследования начи наются с момента открытия специальной кафедры (1842) и приглашения В. И. Григоровича (1815–1873) – ученика и последователя академика А. Х. Востокова, основоположника сравнительно-исторического изуче ния славянских языков и российской версии славяноведения. Исследо ваниями Григоровича по славянскому языкознанию было раскрыто зна чение церковнославянского языка для изучения других славянских языков, а также ключевые вопросы происхождения глаголицы и славян ского письма вообще. Его сравнительная история славянских литератур стала единственным образцом последовательного применения сравни тельного метода в нелингвистическом обобщающем труде. Григорович также стоял у истоков исторического славяноведения в Казанском уни верситете. В Казанской духовной академии ученый осуществил один из первых в России текстологических проектов, результатом которого ста ло вышедшее через несколько десятилетий многотомное Описание сла вянских рукописных памятников Соловецкой библиотеки17, под общей редакцией его ученика, профессора, члена-корреспондента Академии наук И. Я. Порфирьева. Путешествие в славянские земли стало научным подвигом Григоровича: он был первым ученым, которому, с риском для жизни, удалось проникнуть в чужой до того времени и во многом враж дебный европейцам «славянский мир», находившийся под турецким владычеством, и собрать обширные сведения о состоянии ряда славян ских языков и диалектов. Им были уточнены географические карты «славянских земель», до этого весьма приблизительные, а также откры ты уникальные памятники древней славянской письменности (глаголи ческое Мариинское Евангелие и др.). Путешествие принесло Григоро вичу и большую европейскую славу – звание «русского Шафарика».

Биографический нарратив об исследователе18 включает в себя ис тории, зафиксированные в мемуарах коллег и учеников, некрологи (эта группа источников традиционно считается наиболее субъективной и                                                              Macura V. 1983.

Порфирьев, Вадковский, Красносельцев. 1881;

1885;

1898.

См.: Репина. 2001;

Вишленкова. 2001.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… подчиненной законам жанра), биографические очерки, и, наконец, науч ные биографии, которые могут существовать самостоятельно или как часть «истории» определенного периода развития науки. Как же распре делились названные факты и оценки по данным группам источников?

Мемуары учеников и коллег Григоровича создают тот самый поло жительный именно для славяноведения образ. О своеобразии педагоги ческой деятельности, научных взглядах, стиле общения Григоровича писали И. Красноперов, К. Лаврский, В. Лаврский, И. Смирнов, А. Ов сянников, А. Гацисский, В. Модестов, Д. Корсаков, М. Петровский, И. Порфирьев. В их воспоминаниях обычно оказываются неразделимы ми характеристики Григоровича-ученого и Григоровича-профессора.

Перед нами предстает образ подвижника науки, человека монашеского склада, способного, однако, щедро делиться с окружающими своими духовными дарами. «С ним было даже страшно говорить о науке, не смотря на всю его младенческую кротость и самую утонченную вежли вость… Всецело преданный науке, только одной науке, он в каждый данный момент, по какому угодно предмету, преподающемуся в истори ко-филологическом факультете, буквально засыпал своего собеседника данными, даже относившимися к специальной области последнего… Действие его на слушателей, даже в самую последнюю пору, было са мое сильное: все его ближайшие слушатели, то есть люди, избиравшие славянские наречия своей специальностью, любили его до страсти, до обожания. Он не только увлекал их восторженною преданностью к науке, но и учил их с таким мастерством, так скоро ставил их на ноги в своей области, что едва ли какой-либо другой русский профессор мог указать на такую живительную и непосредственную плодотворность своей преподавательской деятельности»19, – писал В. И. Модестов. Дру гой ученик Григоровича, А. Овсянников, вспоминал: «…его все любили, хотя об этой любви он не хлопотал. Он любил свою специальность и мало того – жил ей… Григорович сделался для меня идеалом ученого, каким остался на всю мою жизнь, мало того – и идеалом человека… Его жизнь была не жизнь, а житие, его труд был не труд, а подвиг»20.

В биографических очерках и прочих больших историографических нарративах – другая картина. Крупнейшие славяноведы XIX в., принад лежащие к разным поколениям, начиная с современника Григоровича – академика И. И. Срезневского, создают образ ученого, который обладал обширными фактическими знаниями, большим потенциалом, но так и                                                              Модестов. 1884. С. 302.

Овсянников. 1899. С. 368.

300 Университетская культура России не состоялся в науке, не сказал своего особого значительного слова. Пе реходя из поколения в поколение, негатив все усиливался. В «Истории славянской филологии» И. В. Ягича глава, посвященная деятельности Григоровича в Казани и Одессе, получает название, ставшее впослед ствии фразеологизмом: «В. И. Григорович: преподавательская деятель ность;

труды его не оправдали ожиданий…»21, причем эта фраза повто ряется и в колонтитуле на протяжении всей главы. Именно этому фундаментальному историографическому труду мы обязаны закрепле нием концепции об отсутствии у Григоровича (и в Казани вообще) сла вяноведческой школы22, хотя признаки схоларности, которые дает со временное науковедение, здесь налицо. «Русский Шафарик» оказался окончательно исключен из числа «героев» славяноведения.

Только при ознакомлении со всеми имеющимися источниками научной биографии Григоровича становится ясно, что герой историо графического нарратива полностью заслонил собой ученого и профес сора В. И. Григоровича. Это одно из так называемых «темных мест» истории славяноведения, не поддающееся объяснению предвзятым от ношением кого-либо из историографов. Представляется, что деконстру ировать его можно, только отойдя от традиционной схемы воссоздания хронологии достижений славистики и оценок исторической целесооб разности ее культурных проектов. Вероятно, причины «снижения» обра за ученого могут быть объяснены логикой развития этой, напомним, искусственно сконструированной науки. Вслед за Востоковым, создав шим метод только для славянского языкознания, уже в первых своих трудах Григорович сформулировал основные методологические прин ципы всего славяноведения как комплексной науки, изучающей типоло гически родственные славянские культуры.

                                                             Ягич. С. 481.

В 2005 г. вышел обобщающий труд Л. П. Лаптевой «История славяноведе ния в России в XIX веке», где воспроизводится сложившаяся трактовка роли В.И. Григоровича в истории славяноведения, хотя обоснована она преимущественно внешними факторами: «несмотря на высокую образованность и на обладание уни кальными источниками, ему не удалось создать школу своих последователей и вос питать большое число учеников, как первым славистам Московского и Петербург ского университетов… Причинами малого интереса к славяноведению среди студентов Казанского университета была сама его атмосфера, его профессорская коллегия и многонациональный состав студентов, среди которых было много поля ков, вынужденных учиться в провинциальных учебных заведениях ввиду сильных ограничений приема в столичные университеты…» (Лаптева. 2005. С. 230). Показа тельно, что при подробном изложении научной биографии ученого здесь отсутствует четкое заключение о научной значимости его трудов.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… Обратим внимание, что открытие славяноведческих кафедр в уни верситетах само по себе еще не вело к решению важнейшей проблемы конструируемой науки. Дальнейшая судьба славяноведения во многом зависела от того, как представляли свои задачи сами будущие профессо ра. И их выбор оказался принципиально различным. О. М. Бодянский и И. И. Срезневский, на том этапе – этнографы и фольклористы по своим научным приоритетам, сразу отправились в научное путешествие в со ответствии с предложенной министерством стратегией23. Срезневский утверждал, что славяноведение не может на данном этапе выстроить свою методологию, необходимо прежде создать обширную источнико вую базу. П. И. Прейс и В. И. Григорович попытались внести корректи вы в программу подготовки к профессорству. Прейс счел необходимым в течение года перед поездкой изучать памятники церковнославянского языка в хранилищах Петербурга под руководством Востокова. Это поз волило ему освоить метод сравнительного изучения языков, структури ровать сведения по их истории. Однако впоследствии он отказался от попыток выстроить единую методологию. По свидетельству Срезнев ского, «предметом диссертации он избрал Богумильскую ересь»24, т.е.

пошел по пути специализации исследований, и только в преподавании им был выдержан принцип комплексного освещения истории и культу ры славян25. Наиболее длительной стала подготовка к путешествию Гри горовича. Он прибыл в Казань в 1839 г., а выехал в славянские земли в 1844 г., подготовив за это время кандидатское и магистерское сочинения.

Представленная них концепция славяноведения позволяет говорить, что этот период осознавался Григоровичем как принципиально необходи мый. Его методологические поиски начинаются со славянского языко знания как сферы, определившей структуру всей славистики и обладаю щей сложившимся научным методом. Первое сочинение, представленное ученым в Совет факультета в 1840 г. – «Исследование о церковнославян ском наречии, основанное на изучении его в древнейших памятниках, на исторических свидетельствах и отношении его к новейшим наречиям», не сохранилось. Из Отчета попечителю Казанского учебного округа М. Н. Мусину-Пушкину от 6 января 1840 г. 26 становится понятной глав ная идея этого труда, а вместе с ним и данного этапа работы ученого.

Григорович объясняет необходимость создания предварительной схемы будущего метода: «В настоящем состоянии изучения славянских языков                                                              См.: Срезневский. 1878. С. 1–2.

Там же. С. 11. Рукопись диссертации П. И. Прейса утрачена.

Там же. С. 10.

Петровский. 1893 С. 12–13.

302 Университетская культура России и их литератур, …когда доселе не удалось составить общих начал, по коим легко было бы обозревать всю массу не приведенных в порядок предметов, всякий убедившись в неопределенности и неупроченности своей науки, по необходимости почувствует потребность искать если не в сущности ее доселе совершенно неузнанной, то по крайней мере во внешних отношениях некоторую опору, на которой можно было бы ос новать весь ряд исследований и придать им последовательность»27.

Ученый подчеркивает, что это суждение справедливо даже для сравнительного изучения славянских языков, поскольку не решен еще вопрос об основе сравнения – центральном наиболее древнем языке, в сопоставлении с которым будет выстраиваться сравнительная граммати ка. При этом Григорович актуализирует идею Востокова об исторической изменчивости языков, в том числе церковнославянского: «…кто хочет изучать Церковнославянский язык, должен изучать его исторически, и обращать внимание на особенности, отличающие его в первом (IX– XIV вв.) и втором (XV–XVI вв.) периодах»28. По мысли Григоровича, концепция не должна предшествовать исследованию, он ищет именно систему, которая определит цель, упорядочит частные наблюдения и по ставит их на научную основу: «Конечно, это не будет изучение сравни тельной грамматики славянских языков, которая должна основываться на общих данных уже законах, но будет некоторого рода приготовлением, исследованием, возможно ли и в чем состоят эти общие законы»29.

Подводя итог «лингвистическому» этапу методологических поис ков, ученый подчеркивает, что из методологического хаоса, господству ющего в этой части гуманитарного знания возможен единственный вы ход – структурирование проблем изучения славянства вокруг некоего стержня (который он пока еще не в состоянии определить), сохраняю щего единство славяноведения как науки. Исследователь особо указыва ет на необходимость изучения языков славян в единстве с историей этих народов, хотя последняя и не представляет собой искомый стержень, поскольку она также «подвержена… противуречащим себе взглядам» и «делается все запутаннее»30. Таким образом складываются основные установки междисциплинарного синтеза31. В том же 1840 г. Григорович                                                              Там же. С. 6.

Там же. С. 8.

Там же. С. 7.

Там же. С. 15.

Понятие «методологический / междисциплинарный синтез» используется нами в том объеме, в котором оно представлено в работе: Методологический синтез:

прошлое, настоящее, возможные перспективы. 2002.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… представляет в Совет «Краткое обозрение славянских литератур» в ка честве отчета. Затем в переработанном виде32 эта работа стала его маги стерской диссертацией. Хотя предмет исследования ограничен историей славянских литератур, во введении к работе обобщаются методологиче ские идеи, охватывающие весь комплекс дисциплин славяноведения.

Тезис о славянском единстве, славянской идентичности начинает работать как обоснование необходимости сравнительно-исторического изучения не только славянских языков, но и литератур, истории, этно графии, и на такой основе утверждается адекватность методологическо го синтеза в славистике. Задача дисциплин, составляющих славяноведе ние, по Григоровичу, – исследовать, «каким образом в нравственном мире сознание народов Словенских постепенно определяло себя: как оно достигало и достигает в своем развитии всемирного значения…» продиктовала необходимость «доискиваться связи между явлениями»33.

Так выстраивается более четкая система будущих междисципли нарных исследований. Концептуальным стержнем, вокруг которого должно строиться изучение составляющих славянской культуры, для Григоровича становится славянское Просвещение как единство фактов языка, истории, культуры: «С появлением Христианства у Словен со пряжено собственное их появление в истории в более индивидуальном значении;

от различного определения Христианисма в сознании Словен зависели все явления их духовной жизни, определялись их отношения к другим народам, решалась даже их судьба»34. Славяне оказываются впи саны и в контекст всемирной истории. Ученый нашел возможным рас сматривать всю историю литературы восточных, южных и западных сла вян с позиций единой периодизации, в рамках которой делается попытка подтвердить тезис о типологическом единстве развития культур славян ских народов фактами истории литературы: «уразуметь, находятся ли признаки взаимности словенской на известных степенях их развития, выражают ли они в общем, в совокупности всех видов целого рода, одну мысль»35. Показательно, что после публикации «Опыта изложения лите ратуры словен…» Григорович отправляется в путешествие по славян ским землям (1844–1847), т.е. исследовательский подход на данном этапе представляется ему относительно сложившимся, а объект исследова ния – «славянский мир» – определенным.

                                                             См.: Григорович. 1843. Впервые опубликована в: УЗКУ. 1842. Кн. 3. С. 105– 216;

1843. Кн. 4. С. 3–56.

Там же. С. 6.

Там же. С. 7.

Там же.

304 Университетская культура России Григорович, развивая идеи Востокова, предпринял попытку вы строить модель методологического синтеза, при котором славянские культуры в их историческом развитии становятся единым текстом, про читываемым славяноведением с помощью инструментария целого ряда гуманитарных наук. Эта модель могла стать научной основой комплекс ных исследований славянского мира. Как показала история науки, сла вяноведение по этому пути не пошло, избрав стратегию накопления фактов и все большей специализации. Это развело в методологическом плане последующие поколения славяноведов с первоначальным проек том науки – славяноведческий комплекс сохранялся лишь на уровне де кларации, придающей славистике особый идеологический интерес и позволяющей оставаться внутри процесса нациестроительства. Поэтому методологические идеи Григоровича – последователя Востокова, как и их практическая реализация в научных трудах, оказались не просто невостребованными, но породили мощный историографический нега тив, что объясняет механизм «внутреннего» разрыва традиции как схо ларной практики, при которой процесс школообразования идет через отрицание потенциальным лидером самой возможности школы.

После отъезда Григоровича из Казани в 1863 г.36 его преемником в университете стал ученик профессора М. П. Петровский. Его работы были посвящены славянской диалектологии, истории славянских лите ратур, переводам со славянских языков. Невозможность расширять ис следования, базирующиеся на средневековых источниках, Петровский (как и Григорович) объяснял сложностью предмета, требующего знания специфических, малоизвестных в России языков, и отсутствием в про винциальном университете необходимых источников и научной литера туры по непопулярному у студентов предмету. Однако так «проговари ваются» в источниках причины внешние. Внутренний разрыв традиции – момент разрыва Григоровича с Казанью, который произо шел, когда ученый счел невозможным дальше бороться за утверждение школы. Он уезжает в новооткрывшийся университет не с целью изба виться от связей со старой устоявшейся корпорацией, а в результате ставшего очевидным методологического кризиса славистики. Новое ме сто позволяет ученому, оставаясь одиночкой, освоить совершенно но вый корпус источников и быть ближе к изучаемому объекту. Показа                                                              Это произошло в связи с неблагоприятной расстановкой сил в профессор ской корпорации университета, которая ограничивала возможности развития и рас ширения славистических исследований, однако, решающим фактором был методо логический кризис в самой славистике (см.: Недашковская. 2007.).

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… тельно и то, что оставшийся в Казани Петровский значительную часть своих трудов посвятил комментированию и введению в научный оборот остававшихся непонятыми и недооцененными методологических идей своего учителя. Но и Петровский в итоге использует ту же стратегию: в 1885 г. он досрочно вышел в отставку и посвятил себя исключительно научной деятельности. Член-корреспондент Академии наук с 1895 г., заграничный член Чешской Академии наук, литературы и искусств им ператора Франца Иосифа с 1899 г., М. Петровский изучал славянскую диалектологию, переводил со славянских языков в стихах и прозе (около двухсот произведений), сотрудничал в славянофильской прессе, перевел «Историю сербохорватской литературы» И. В. Ягича, писал историо графические работы (в том числе о В. И. Григоровиче)37, издавал памят ники славянской письменности, переписывался и сотрудничал с круп нейшими европейскими славяноведами.

После отставки Петровского Казанский университет остался на ка кое-то время без славяноведа, так как его ученик И. А. Снегирев, подго товивший диссертацию об одном из основателей славяноведения «Иосиф Добровский, его жизнь, учено-литературные труды и заслуги в области славяноведения»38, был подвергнут резкой критике, диспут по его диссертации закончился неудачно, голоса разделились, степень при суждена не была. Год спустя Снегирев успешно защитил диссертацию в Санкт-Петербурге, уехал из Казани и впоследствии ушел из науки, хотя репутация молодого ученого и его учителя не подвергалась сомнению.

До 1911 г. кафедру занимал лингвист, ученик И. А. Бодуэна де Кур тенэ А. А. Александров. В 1911 г. Александров принял постриг и оставил славянскую филологию, а кафедру занял сын М. П. Петровского Нестор Мемнонович, в 1907 г. защитивший диссертацию на степень доктора славянской филологии («Первые годы деятельности В. Копитаря»).

Научные традиции, заложенные Григоровичем в Казанском университе                                                              Некоторые труды М. П. Петровского: Отчет о путешествии по славянским землям // УЗКУ. 1862. Кн. 2.;

Образцы живой славянской речи// УЗКУ. 1864. Кн. 2.;

Материалы для славянской диалектологии // УЗКУ. 1866. Кн. 4–5;

1867. Кн. 11;

Ста ринное рассуждение о буквах, сиречь о словах. По рукописям библиотеки Казанско го университета. СПб, 1888;

Библиографические заметки о некоторых трудах В. К.

Тредиаковского. Страничка к истории русского стихосложения. Казань, 1890;

Виктор Иванович Григорович в Казани // Славянское обозрение. СПб., 1892. Т. 2;

Первый ученый труд В. И. Григоровича. Варшава, 1893;

Григорович и Прейс // ИОРЯС. 1897.

Т. 2. Кн. 3. Подробнее о научной и преподавательской деятельности ученого: Мака рова (Недашковская), Мягков. 2006.

См.: Снегирев. 1882. (Отд. кн.: 1884).

306 Университетская культура России те, таким образом, были вновь актуализированы. Нестор Петровский – автор более трехсот работ по истории славянских литератур и языков, историографии славяноведения39, переводчик трудов зарубежных славя новедов и произведений славянских писателей. С 1907 г. Н. М. Петров ский – профессор Казанского университета, с 1917 г. – член корреспондент Российской Академии наук.

Итак, в истории российского славяноведения мы наблюдаем инте реснейшее явление – два академика, два ярких ученых в одной семье, причем Нестор Мемнонович – одновременно ученик и преемник отца и совершенно самостоятельный, оригинальный ученый нового поколения, что можно проследить по трудам и хронологически. Он пришел учиться почти через десять лет после ухода отца из университета, в то же время, в период уже довольно зрелой деятельности Нестора отец активно печа тает свои труды в российских и европейских научных изданиях. В связи с этим сравнение их взглядов на предмет и задачи науки, сопоставление некоторых исследовательских подходов позволяет не только выявить и проследить схоларные практики в истории славистики в Казанском уни верситете, но и наблюдать процесс смены поколений, формирования науки нового века.

В истории славяноведения велика роль научных обществ, что обу словлено спецификой науки, которая активно существовала в надинсти туциональном общеславянском научном пространстве, «жила» научны ми контактами, обменом источниками и научным странничеством, поскольку в течение всего XIX века продолжался сбор зарубежных ис точников. В судьбе казанской славистики конца XIX – начала XX вв.

Общество Археологии, Истории и Этнографии при Казанском универ ситете стало пространством «внутренней эмиграции» научной школы.

Отношение отца и сына Петровских к ОАИЭ существенно разли чалось. Старший Петровский активно преподавал в Казанском универ ситете и печатался, когда в Казани открылось общество. Однако мы не находим его имени ни среди членов-учредителей, ни на страницах Изве стий ОАИЭ. Нестор Петровский, в отличие от отца, уже в годы учебы печатает в Известиях несколько статей, а по окончании курса становится                                                              Некоторые труды Н. М. Петровского: О сочинениях Петра Гекторовича (1487– 1572). Казань, 1901;

К хронологии проповедей Григория Цамблака// РФВ. 1903. № 1–2;

Первые годы деятельности В. Копитаря. Казань, 1906;

К истории сказаний о святых Кирилле и Мефодии // ЖМНП. 1907. №5;

Копитарь и “Institutiones linguae slavicae dia lecti veteris” Добровского // ЖМНП. 1911. № 10–12;

Письмо патриарха Константино польского Феофилакта царю Болгарии Петру// ИОРЯС. 1913. Т. 18. Кн. 3;

Путешествие В. И. Григоровича в славянские земли // ЖМНП. 1915. № 10–12.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… действительным членом Общества без баллотировки, так как «он уже достаточно известен Обществу своими учеными трудами». Одновре менно с приемом Нестор был избран в секретари и главные редакторы изданий Общества. В 1899 г. он снимает с себя обязанности секретаря (готовится к защите магистерской диссертации). В 1900 г. он снова из бран в члены Совета Общества и до 1919 г. включительно оставался в нем. Обязанности Нестора Мемноновича включали в себя редактирова ние Известий общества, переписку, «благоустройство» коллекций. Он действительно был пожизненным членом общества: последнее выступ ление состоялось за полтора месяца до смерти.

Тематика докладов на заседаниях Общества и статей раскрывает широкий спектр интересов Н. М. Петровского: история (в том числе история Казани), археология, библиография, текстология, древние и но вые славянские литературы, переводы трудов европейских славянове дов, которые становились «событием». В работе «О двух спорных чте ниях в “Поучении” Владимира Мономаха»40 Нестор Мемнонович демонстрирует технику интерпретации «темных мест» древних памят ников, которая предвосхитила некоторые опыты комплексного анализа современных ученых (С. С. Аверинцев). Целая серия заметок, статей и переводов Петровского посвящена тому, чтобы привлечь внимание ка занских ученых смежных дисциплин (сопоставительной лингвистики, истории, этнографии) к проблемам уточнения истории славянской хро нологии по данным, полученным в Европе и Поволжье.

Первый и единственный биограф Петровских – Марианна Несто ровна Петровская41 объясняла столь различное отношение к «обще ственной деятельности» разницей характеров отца и сына. Однако скромность, замкнутость, отсутствие карьерных устремлений Мемнона Петровича – недостаточная причина игнорирования Общества. Извест но, что он входил в ряд зарубежных научно-просветительских славян ских обществ, в Московский благотворительный славянский комитет.

Участие выражалось во взносах, книгообмене и пр.42. Более 20-ти пер вых лет существования Общества М. П. Петровский активно работает и печатает статьи в Известиях ОАИЭ, публикует памятники в Русском Филологическом Вестнике, Журнале Министерства Народного Просве щения, Славянском обозрении (Славянском сборнике), Вестнике Евро пы, Православном собеседнике. Несоответствие интересов (исследова                                                              Петровский. 1901.

Петровская. О моих предках… Петровская. О моих предках… С. 175–180.

308 Университетская культура России ния Мемнона Петровича меньше, чем у Нестора Мемноновича, связаны с историей края, тем более с основными направлениями археологии и этнографии) задачам Общества также нельзя считать исчерпывающим объяснением, так как текстологические работы печатались в ИОАИЭ.

Соответственно и большой интерес младшего Петровского к рабо те в Обществе не может объясняться ни отсутствием других возможно стей печататься, ни просто активностью характера (хотя он действи тельно много работал – был председателем Пушкинского общества, со сотрудничал в более чем тридцати периодических изданиях и т. д.).

Возможно, рациональное объяснение дает ситуация, сложившаяся в гуманитаристике: в период активной деятельности Н. М. Петровского в славяноведении вновь складываются условия для методологической рефлексии, которая должна была дать этой науке основания заново ин ституализироваться в изменившихся условиях. Закономерным результа том специализации славяноведения стала потребность в интеграции уже на новых уровнях (не внутри одной дисциплины), и Н. М. Петровский в своей научно-общественной деятельности ищет к этому пути. Можно предположить, что старший Петровский, имея иной, негативный, опыт внутри сообщества и разделяя пессимистические прогнозы Григоровича в отношении судьбы востоковского проекта, сознательно отстранялся от процесса строительства новой науки.

Со смертью Н. М. Петровского научные традиции, заложенные В. И. Григоровичем, окончательно прервались, ученик и последователь Петровского, А. М. Селищев, впоследствии крупный балканист, уехал из Казани. Очевидно, однако, что процесс школообразования шел здесь чрезвычайно продуктивно, давая промежуточные результаты: крупные исследовательские проекты (Описание Соловецких рукописей), учени ков – носителей заявленной методологии и при этом самостоятельных состоявшихся ученых. Методологический конфликт внутри самой сла вистики в данном случае сыграл роль внутреннего разрыва традиции, который не столько работает как препятствие развитию школы, сколько инициирует методологическую саморефлексию («перепроверку себя»), не дает школе превратиться в статичный монолит и одновременно пре вращает причастных к научной традиции в круг избранных, особо по священных. С одной стороны, результат схоларных практик данного типа – создание своей собственной идеологии (с культом основополож ника – подвижника науки) и системы ценностей, с другой – постоянная тенденция к развитию «вопреки», отсутствие «балласта» в сообществе, мобильность и возможность говорить о самых острых методологиче ских проблемах науки, без чего ее развитие невозможно.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… Таким образом, история несложившихся научных школ медиеви стики и славистики в Казани, с их направленным движением через внешние и внутренние разрывы традиции (что, очевидно, является спе цифической особенностью провинциальных научных сообществ), де монстрирует необходимость отойти от «прогрессивной» (эволюцион ной) модели процесса их формирования – их итоговая «несложенность» не отрицает яркой истории их развития и присутствия в новой, антропо логической истории науки.

БИБЛИОГРАФИЯ Бердинских В. А. Русская провинциальная историография второй половины XIX века. Москва;

Киров, 1995. 320 с.

Вайнштейн О. Л. Историография средних веков. М.;

Л.: Государственное соц. эконом. изд-во, 1940. 376 с.

Вишленкова Е. А. Биографический нарратив: жертва прорыва к читателю // Сотворе ние истории. Человек Память Текст: Цикл лекций. Казань, 2001. С. 62–82.

Грацианский Н. Парижские ремесленные цехи в XIII–XIV столетиях. Казань: типо литография Императорского ун-та, 1911. 348 с.

Гибадуллина Н. М.-Н. Всеобщая история в наследии И.Н. Смирнова // Историк и его дело: судьбы ученых и научных школ: Сб. статей Международной научно практической конференции, посвященной 90-летию со дня рождения профессора В. Е. Майера. Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2008. С. 82–88.

Григорович В. И. Опыт изложения литературы словен в ее главнейших эпохах. Ка зань, 1843. (Впервые опубликована в: УЗКУ. 1842. Кн. 3. С. 105–216;

1843. Кн. 4.

С. 3–56).

Корзун В. П. Культурные гнезда и традиции ситуационной историографии // Россий ская провинция ХVIII–ХХ вв.: реалии культурной жизни. Тезисы докладов III Всероссийской научной конференции. Пенза, 1995. С. 66–68.

Корзун В. П., Жук А. В., Ремизов А. В., Рыженко В. Г., Шепелева В. Б. Провинциаль ная наука: научные сообщества и их судьбы в Западной Сибири конца XIX – первой трети XX века (научно-вспомогательные материалы к биобиблиографи ческому словарю). Омск: Изд-во ОмГУ. 1997. 42 с.

Корзун В. П. Образы исторической науки в отечественной историографии рубежа XIX–XX веков. Екатеринбург;

Омск: Омск. гос. ун-т;

Изд-во Уральс. ун-та, 2000.

226 с.

Лаптева Л. П. История славяноведения в России в XIX веке. М.: «Индрик», 2005.

848 с.

Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы / Под ред.

Б. Г. Могильницкого, И. Ю. Николаевой. Томск: Изд-во Том. Ун-та, 2002. 204 с.

Модестов В. И. Отрывок из воспоминаний // Исторический вестник. 1884. № 11.

С. 288–310.

Макарова (Недашковская) Н. И., Мягков Г. П. Отец и сын Петровские: два поколения казанской школы славяноведения // Ученые записки Казанского государственно го университета Казань: Изд-во Казанского ун-та, 2006. Т. 148. Кн.4. С. 62–76.

310 Университетская культура России Мягков Г. П. Всеобщая история в Казанском университете в XIX – начале XX вв.:

проблема формирования научной школы // Историческое знание и интеллекту альная культура. М.: ИВИ РАН, 2001. С. 242–246.

Мягков Г. П. Научное сообщество в исторической науке. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2000. 298 с.

Мягков Г. П., Макарова (Недашковская) Н. И. Отец и сын Петровские: два поколения казанской школы славяноведения. Ученые записки Казанского государственного университета. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 2006. Т. 148. Кн. 4. С. 62–76.

Мягков Г. П., Хамматов Ш. С. «Работать в Казани даже лучше, чем в столицах»:

казанский период жизни и творчества профессора В. К. Пискорского // Историки в поиске новых смыслов: Сб. научных статей и сообщений участников Всерос сийской научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения про фессора А. С. Шофмана и 60-летию со дня рождения профессора В. Д. Жигуни на. Казань, 2003. С. 165–175.

Мягков Г. П., Хамматов Ш. С. Н. П. Грацианский: путь в науку // Мир историка:

историографический сборник / Под ред. В. П. Корзун, А. В. Якуба. Вып. 3. Омск:

Изд-во ОмГУ, 2007. С. 259–289.

НА РТ. Ф. 131. Оп. 1. Д. 70. Л. 33.

НА РТ. Ф. 977. Оп. ИФФ. Д. 2140. Л. 12.

Недашковская Н. И. Опыт деконструкции историографического образа ученого:

В. И.Григорович // Мир историка: историографический сборник / Под ред.

В. П. Корзун. Омск, 2007. С. 169–180.

Овсянников А. Из воспоминаний // Русская старина. 1899. Кн. 5–7. С. 368.

Петровская М. Н. О моих предках: документированный рассказ Марианны Несто ровны Петровской – ОРРК НБЛ. Ед. хр. 10008, 10009.

Петровский М. П. Виктор Иванович Григорович в Казани // Славянское обозрение.

СПб., 1892. Т. II (май–август). С. 229-264;

(сентябрь–декабрь). С. 57–78.

Петровский М. П. Григорович и Прейс // ИОРЯС. 1897. Т. II. Кн. 3. C. 722–744.

Петровский М. П. Материалы для славянской диалектологии. Казань, 1866. 124 с.

Петровский М. П. Образцы живой славянской речи // УЗКУ. 1864. Кн. II. С. 289–368.

Петровский М. П. Отчет о путешествии по славянским землям // Казань, 1862. 10 с.

Петровский М. П. Первый ученый труд В. И. Григоровича. Варшава, 1893. 21 с.

Петровский М. П. Старинное рассуждение о буквах, сиречь о словах. По рукописям библиотеки Казанского университета. СПб, 1888. 20 с.

Петровский Н. М. О двух спорных чтениях в “Поучении” Владимира Мономаха” // ИОАИЭ. 1901. Т. XVII. Вып. 5-6. С. 361–364.

Петровский Н. М. К истории сказаний о святых Кирилле и Мефодии // ЖМНП.

1907. № 5. Ч. 9, май, отд. 2. С. 138–158.

Петровский Н. М. К хронологии проповедей Григория Цамблака // РФВ. 1903. № 1– 2. С. 58–63.

Петровский Н. М. Копитарь и “Institutiones linguae slavicae dialecti veteris” Добров ского // СПб., 1911. 187 с.

Петровский Н. М. О сочинениях Петра Гекторовича (1487–1572). Казань, 1901. 320с.

Петровский Н. М. Первые годы деятельности В. Копитаря. Казань, 1906. 757 с.

Петровский Н. М. Письмо патриарха Константинопольского Феофилакта царю Бол гарии Петру // ИОРЯС. 1913. Т. 18. Кн. 3. С. 356–372.

Г. П. Мягков, Н. И. Недашковская. Провинциальные школы… Петровский Н. М. Путешествие В. И. Григоровича в славянские земли // ЖМНП.

1915. № 10–12. Ч. 59, окт., отд. 2. С. 903–262;

Ч. 60, нояб., отд. 2. С. 62–131;

Ч.

60, дек., отд. 2. С. 205–237.

Порфирьев И. Я., Вадковский А. В., Красносельцев Н. Ф. Описание рукописей Соло вецкого монастыря, находящихся в библиотеке Казанской духовной академии.

Казань, 1881. Ч. 1;

Казань, 1885. Ч. 2;

Казань, 1898. Ч. 3.

Репина Л. П. Коллективная память и мифы исторического сознания // Сотворение истории. Человек Память Текст: Цикл лекций. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2001.

С. 321–343.

Севастьянова А. А. Русская провинциальная историография XVIII века. М., 1988. 64 с.

Снегирев И. А. Иосиф Добровский, его жизнь, учено-литературные труды и заслуги в области славяноведения. Казань, 1884. 360 с.

Срезневский И. И. На память о Бодянском, Григоровиче и Прейсе, первых препода вателях славянской филологии. СПб., 1878. С. 1–2.

УЗ КУ. 1908;

НА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 11564а. Л. 298об.

Хамматов Ш. С. Казанский период деятельности Э. Г. Грима (1896–1899) // Антич ность: история и историки. Межвуз. сб. Казань, 1997. С. 7–12.

Хамматов Ш. С. Византиноведение в высших учебных заведениях Казани (ХІХ – начало ХХ вв.) // Античность: политика и культура. Казань, 1998. С. 111–117.

Хамматов Ш. С. Изучение и преподавание медиевистики в учебных заведениях Казани (XIX – начало ХХ вв.). Автореф. дис....канд. ист. наук. Казань, 2003. 26 с.

Штергер М. В. Провинциальная историческая мысль последней трети XIX – начала XX вв. (по материалам Тобольска и Омска). Автореф. дис....канд. ист. наук.

Омск, 2003. 26 с.

Ягич И. В. История славянской филологии // Энциклопедия славянской филологии.

ИОРЯС. Вып. 1. СПб., 1910. 959 с.

Ягудин Б. А. Н. А.Осокин и становление казанской школы всеобщей истории. Ка зань: Изд-во Казан. ун-та. 1998. 228 с.

Macura V. Znameni zrodu. Cesko obrozeni jako kulturni typ. Praga: Ceskoslovenskyi spisovatel, 1983. 540 s.

Мягков Герман Пантелеймонович, доктор исторических наук, профессор кафедры истории Древнего мира и средних веков Казанского (Приволжского) феде рального университета;

gmyagkov@yandex.ru.

Недашковская Надежда Игоревна, кандидат филологических наук, специа лист по учебно-методической работе кафедры теории и истории гуманитарного знания Института филологии и истории Российского государственного гумани тарного университета, старший научный сотрудник Казанского (Приволжского) федерального университета;

n.nedashkovskaja@mail.ru.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.