WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ИЗ ИСТОРИИ ЭМОЦИЙ О. С. НАГОРНАЯ «ПОЛКОВНИК БЕЗЗВУЧНО ЗАРЫДАЛ, СЛЕЗЫ БЫЛИ НА ГЛАЗАХ У ВСЕХ ОФИЦЕРОВ...» КОММУНИКАЦИЯ ЭМОЦИЙ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ В

статье реконструируется эмоциональный мир русских военнопленных в не мецких лагерях Первой мировой войны. Предметом изучения является не толь ко сама палитра эмоций, но и способы их медиализации и коммуникации непо средственно за колючей проволокой, а также в российской/советской публичной дискуссии и мемуарах. Особое внимание уделяется нарушениям сложившегося эмоционального гендерного канона и целенаправленному инсценированию чувств с соответствии с общественными ожиданиями.

Ключевые слова: история эмоций, Первая мировая война, русские военноплен ные в Германии.

Сегодня «историю эмоций» уже нельзя назвать ни «просто очеред ным модным течением», ни «выходом из кризиса постмодернистского историописания»1. Пройдя горнило двадцатилетних методологических дебатов и процесс институционального оформления, данное направле ние заняло прочное место в ряду культуралистских подходов к изуче нию социальных и индивидуальных исторических феноменов. Базовым ориентиром для истории эмоций является убеждение в том, что чувства являются культурно обоснованными символическими действиями, ко торые нарабатываются и инсценируются историческими актерами2.

Разделяя запас опыта социальной действительности, члены группы вы рабатывают совместные чувственные диспозиции, имеющие большое значение для конструирования общественных смысловых систем3. Вос приятие и образ эмоционального выражения варьируются в зависимо сти от историко-культурной основы и манифестируются в различных по длительности, интенсивности и предмету правилах выражения чувств.

Эти правила содержат общественные ожидания: кто, какое чувство, в какой момент, как долго и каким способом должен артикулировать4.

См.: Плампер. 2007. С. 458.

Kessel. 2006. S. 29.

Neckel. 2006. S. 126.

Winkel. 2006. S. 293.

Из истории эмоций Несмотря на потенциал подобного подхода к изучению различных ас пектов истории «маленького человека», исследование чувств связано с целым рядом методологических проблем, главной из которых является отражение в источнике не самой эмоции, а ее следа. Как отыскать в письменных и визуальных источниках следы индивидуальных, группо вых и коллективных эмоций? Как отличить проявления действительных чувств от их инсценировки? Как избежать «самопроецирования истори ка в исторический документ»5.

Одним из катализаторов прорыва эмоционального в письменных источниках послужила Первая мировая война, поставившая под сомне ние рациональность человека, в том числе возможность его сознательно го контроля над эмоциональной сферой в условиях массированного арт обстрела, окопной жизни и лагерей военнопленных. При знакомстве с источниками, запечатлевшими судьбу 1,5 млн. русских солдат и офице ров в немецких лагерях военнопленных поражает обилие эмоциональ ных проявлений и их несоответствие традиционному чувственному ка нону «прекрасной эпохи» с его гендерными предписаниями. Исходным для нас является предположение, что частота и сила проявления эмоций за колючей проволокой свидетельствует не столько об интенсивном про цессе эмоционального приспособления к новой ситуации (ограничению свободы, лишению личного пространства, голоду, принудительному тру ду, высокой смертности и т.д.), сколько о намеренном инсценировании эмоций и их коммуникации в рамках российской/советской дискуссии о войне и плене в интересах определенной социальной группы.

Эмоциональная палитра лагеря Попадание в плен, условия содержания в лагерях, почти осязаемое присутствие смерти и неизвестность дальнейшей судьбы неизбежно вызывали у военнопленных чувство страха. Высокая эпидемичность, наличие в пределах лагеря постоянно растущего кладбища порождали опасения, что далеко не все из них увидят родину: «...тяжелое впечатле ние оставили гробы, во множестве стоявшие в бараках. Как хочется жить! Как не хочется умирать на чужбине в юные годы! А ведь смерть близка...»6;

«потемневшие деревянные кресты ужасно действовали на психику многих»7. Однако примечательно, что страх выражается в кос венных категориях и намек на него встречается в основном при описа О методологических трудностях истории эмоций см.: Greiner. 2009. S. 18– 19;

Плампер. 2010. С. 35.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 3. Д. 817. Л. 6.

Аскольдов. 1921. С. 30.

О. С. Нагорная. Коммуникация эмоций… нии нового опыта пребывания в плену или переезда в новый лагерь.

Монотонность многолетнего существования за колючей проволокой и общественные предписания положенных для заключенных лагерей чувств обусловили преобладание упоминания другой «классической» для отрезанного от внешнего мира пленного эмоции – скуки.

По признанию А. Беллебаума, исследовавшего феномен скуки в многогранности ее проявлений, обитатели «тотальных институтов», природе которых присуща центральная организация и детальная всеох ватность распорядка дня, часто используют понятие потерянного, зря прожитого времени, которое нужно перетерпеть и оставить позади. При этом их перестает интересовать будущее, уходит чувство надежды, ли бо, напротив, возникает чувство нетерпения8. В письмах русских воен нопленных и статьях лагерных газет помимо прямого указания на скуку встречаются также ее синонимы «тоска» (чаще всего, тоска по родине) и «грусть»: «… весь день валялся на нарах, снедаемый убийственной ску кой»9;

«[лагерные курсы] многих отвлекли от тоски и внесли большую организованность в наш коллектив»10;

«пришлите книг… очень скуч но»11;

«...скучно и грустно. Эх, доля солдата русской армии хуже со бачьей, а до мира далеко, як до солнца»12;

«тоска по родине свое взя ла»13. Катализаторами подобного душевного состояния становились репрессии германских властей в форме отмены корреспонденции с Рос сией: «люди падали духом, ходили как тучи и ни о чем не хотели слы шать»14, а также отправка из лагеря других национальных групп.

Так, в нюрнбергской лагерной газете «Сквозняк» были помещены стихи, «отражающие грусть русских пленных, наблюдающих за часты ми отправками союзников.

А русский серый воин на месте точно врос, Сердечко у бедняги кручиной занялось...

Разлука, ты разлука, чужая сторона...

Сижу я и тоскую с гармошкой у окна15.

Одним из не столь явно вербализируемых, но с определенной сте пенью достоверности фиксируемых чувств среди солдат и офицеров в См.: Bellebaum. 1990.

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 3. Д. 817. Л. 2.

Там же. Д. 812. Л. 4.

Там же. Ф. 351. Оп. 1. Д. 178. Л. 90.

Там же. Л. 103.

ГАРФ. Ф. 9491. Оп. 1. Д. 37. Л. 52.

РГАСПИ. Ф. 351. Оп.2. Д. 179. Л. 123.

Сквозняк. 1917. № 2.

Из истории эмоций немецких лагерях являлось ощущение вины за попадание к противнику.

В пропагандистских публикациях военного периода под авторством вернувшихся на родину пленных красной нитью проходит стремление объяснить свою пассивность и работу на вражеское государство: «На верное, у многих возникнет недоуменный и недружелюбный вопрос:

“Зачем же пленные работали на врага? Ведь без их работы Германия не могла бы ни дня продолжать войну!” Кто захочет вдуматься в душевное состояние человека, униженного и забитого так, как забиты русские пленные в Германии, тот найдет ответ»16. Попавший в плен в Августов ских лесах А. Успенский вспоминал, что его однополчане тщательно отслеживали в немецких газетах описание боев с их участием и радова лись, если враг признавал их заслуги. Это рождало у офицеров надежду, что и в России их подвиг найдет достойное признание, а не осуждение за предательство17. В результате обысков в саксонских лагерях, где со держалась основная масса окруженной самсоновской армии, у боль шинства офицеров были обнаружены многочисленные немецкие изда ния о сражении при Танненберге и причинах неудач русского командования18. Благодаря распространявшейся на фронте пропаганде попавшие в плен, особенно солдаты, работавшие на немецких предпри ятиях, были уверены, что после возвращения на родину их ждет ссылка в Сибирь. Наказание казалось настолько неотвратимым, что некоторые рядовые и офицеры уже в середине войны обращались за разрешением остаться в Германии, объясняя свое желание страхом перед расстрелом в России19. Неизбежность суда на родине предчувствовал пленный коман дующий 13-го армейского корпуса генерал Н. А. Клюев в разговоре со швейцарскими делегатами Красного Креста20.

И солдаты, и офицеры компенсировали гнетущее ощущение вины выражением обиды на собственное правительство, оставившее их фак тически без материальной и политической поддержки: «…с болью и смертельной обидой русские задавали друг другу вопрос: когда же наша очередь наступит? Когда, наконец, уедут наши больные и тяжелоране ные?»21 Другие выражали свою обиду вспышками гнева и угрозами в адрес административных институтов: «Больше всего меня мучает и возмущает факт, что семьям военнопленных офицеров сокращают со Шамурин. 1917. С. 41.

См.: Успенский. 1933.

См.: SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 824.

HStA Stuttgart, M 77/2, Bue. 33.

Berichte des Herren… 1915.

Сквозняк. 1917. № 2.

О. С. Нагорная. Коммуникация эмоций… держание... Это не только мое мнение, но и всех окружающих. От всего сердца я желаю матушке России – О. Н. такую тяжелую болезнь, что бы все служащие в своих конторах были затравлены и старая фирма была навсегда ликвидирована»22. Ощущение несправедливости, уси ленное наблюдением относительно благополучной жизни военноплен ных-союзников и немецкой агитацией, выливались в критику не только политической системы в России, но и внешнеполитической линии за падноевропейских правительств в целом «Вы знаете, сколько битв выиграла Франция? нам русским военнопленным ка жется, что ни одной. И тем не менее французы получают больше, чем русские военнопленные, в то время как Россия выиграла много битв. Когда мы видим, что едят французские и английские военнопленные – так не питается король Бельгии или Сербии, а русские должны еще мыть за ними чашки. Англичане и французы подбивают Россию на продолжение войны. Когда мы видим, что в России ничего нет, а во Франции и Англии всего много, – пусть они сами сражаются с немцами.

Они хотят завладеть всей Европой, но они этого не получат».

Преобладание негативных переживаний обуславливало частые про явления эмоциональной неустойчивости пленных. Причиной срывов становились длительное отсутствие богослужений, закрытие лагерей в период эпидемий и вызванная болезнями высокая смертность. Религиоз ные действа, устраиваемые во время Пасхи после спада волны тифа 1915 г. в лагерях или на кладбищах, сопровождались массовыми рыда ниями солдат и офицеров: «Умилению и слезам нашим не было конца»24.

Подобные эмоции наблюдались среди репатриируемых, которые впервые после многих лет плена получали возможность посетить православный храм25. Эмоциональные срывы в виде плача или депрессивного настрое ния часто провоцировали несбывшиеся ожидания маленького чуда к очередному религиозному празднику: посылки, улучшения пищи, осво бождения от работ26. Беспрецедентные политические события на родине также не способствовали стабилизации эмоционального мира. Один из военнопленных офицеров после прихода известия об отречении импера тора признавался: «Как только я прочитал в газете новости, я плакал и молился. Они легли мне тяжелым камнем на сердце. Что будет?»27.

SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr.620.;

11348, Stellv. GKdo, Nr. 150.

SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6954.

Успенский. 1933;

а также: Eindruecke eines Seelsorgers… S. 24.

ГАРФ. Ф. Р-6171. Оп. 1. Д. 4. Л. 67.

См., напр.: ГАРФ. Ф. Р-6656. Оп. 1. Д. 1. Л. 3. Ф. Р-7494. Оп. 1. Д. 3.

Л. 74. Ф. 5815. Оп. 1. Д. 14. Л. 74.

SaechsHSta, 11352, Stellv.Generalkommando, Nr. 641.

Из истории эмоций Естественно, эмоциональная палитра плена была значительно бо гаче: источники содержат упоминания радости от получения вестей из дома, веселья при просмотре спектаклей лагерного театра, надежды при начале отправки на родину. Все же упоминание позитивного эмоцио нального фона плена является в эго-документах исключением.

Траурный ритуал как средство коммуникации эмоций за колючей проволокой Большинство из описываемых военнопленными проявлений чувств: страха перед смертью, вины перед умершими, боли одиночест ва, тоски по родине – компенсировались в траурных церемониях, став ших фактически единственным санкционированным немецкой стороной ритуалом коллективного действия. При поддержке комендатур похоро ны умерших военнопленных превращались в торжественный ритуал, совмещавший в себе черты военного погребения и церковной службы.

На похоронах, открытии памятников и возложении венков обязательно присутствовали немецкие офицеры и солдаты охраны в парадной уни форме, комендант произносил торжественную речь, а похороны офице ров завершались ружейным залпом. Почти сразу же в лагерях появилась традиция дня поминовения усопших с церемониальным шествием, воз ложением венков и проведением богослужений. В случае захоронения на городском кладбище на эту церемонию допускались и представители местного населения28. В смешанных лагерях делегации составлялись из равного представительства каждой национальности, соответственно проповеди читались священниками разных конфессий. Мероприятие обычно сопровождалось игрой немецкого военного оркестра и церков ными песнопениями лагерных хоров29. После Февральской революции через использование цветов национального флага для украшения могил пленные стремились подчеркнуть идентичность умерших товарищей как борцов за национальное дело. Приход к власти в России большеви ков придал траурному ритуалу в лагерях классовый оттенок: памятники сооружались отныне «дорогим товарищам, павшим в честь капитала»30, а опубликованные на родине воспоминания посвящались «всем погиб шим под железной пятой империализма, умершим от голода и болезней в условиях ужасного германского плена»31.

ГАРФ. Ф. 9488. Оп. 1. Д. 110. Л. 191.

См.: Barch, R 1508/1810;

R 1508/1814;

HStA Stuttgart, М 77/1, Bue. 919;

Peter. 1922. S. 332;

Тарасевич. 1917. С. 10.

ГАРФ. Ф. 9488. Оп. 1. Д. 39. Л. 45.

Кирш. 1925. С. 1.

О. С. Нагорная. Коммуникация эмоций… Значительная часть одного из номеров нюрнбергской лагерной га зеты «Сквозняк» за ноябрь 1917 г., посвященная описанию траурного ритуала, изобилует эмоциональными категориями:

«Выступавший от русских начал с того, что охарактеризовал глубокую внут реннюю связь между умершими и теми, кто пришли почтить их память. Го речь расставания с жизнью, страдания от ран и болезней заслуживают почти тельной памяти со стороны всех. И вот теперь, когда справедливость справляет свою победу над ложью, когда перед нами открывается свободное и светлое будущее нашей дорогой родины, нам страстно хочется, чтобы мертвые услы шали ликующие слова: «У нас на Руси народ победил!» Вам, испытавшим на себе тяжелое бремя самодержавия, вам не пришлось увидеть свободной Рос сии. Но добрая память о зарытых на чужбине товарищах будет жить в наших сердцах, пробуждая к отпору против всякого, кто дерзнет посягнуть на завое ванную свободу. Пройдет бурное время тревог, но страдания жертв, овеянные славой, будут жить в сердцах внуков и правнуков, вызывая благоговение гря дущих поколений. По окончании речей русский хор пропел «Коль славен» и «Вечную память». Суровые лица солдат хмурились, а женщины, стоявшие по зади, плакали, потрясенные волнующими напевами чужестранной печали»32.

Цитата ярко демонстрирует, что похороны и поминовения соответ ствовали сложившимся социальным стандартам коммуникации индиви дуального страдания33 и стали способом преодоления страхов, печали и чувства вины перед умершими, формирования лагерной идентичности, а также отвлечения от рутины лагерной жизни. Приемлемость такого способа коммуникации эмоций отчасти объясняет факт приверженности пленного сообщества религиозным кодам вопреки размаху атеистиче ской советской пропаганды в лагерях34. Тематизация чувства вины вы живших и скорби по погибшим стала одной из основ образования «со циальных сетей» военнопленных после их возвращения на родину.

Инсценирование эмоций плена в российской/советской институциональной и общественной коммуникации Как известно, традиционный гендерный порядок приписывал эмо циональность именно женскому началу. Суровый и сдержанный идеал воина не предполагал проявления излишней чувствительности. Тем не менее, в заметках сестер милосердия, посещавших лагеря военноплен ных в Германии, часто упоминаются проявления чувств, не свойствен ных мужчинам в обычной ситуации, тем более, кадровым военным:

«…Полковник беззвучно зарыдал, слезы были на глазах у всех офицеров, Сквозняк. 1917. № 2.

Подробнее см.: Winkel. Op. sit. S. 286–303.

Подробнее о религиозных практиках русских военнопленных в немец ких лагерях см.: Нагорная. 2008. С. 156–164.

Из истории эмоций с ними плакала я»35, или: «тысячи пленных запели «Боже царя храни», пели еле слышно. Тихие рыдания прорывались иногда…»36. Пленные не стеснялись проявления чувств и в рамках публичной дискуссии. Один из военнопленных солдат так описывал свое возвращение из плена в Рос сию с партией инвалидов через нейтральную Данию: «Когда мы приеха ли и увидели много народа с цветами и подарками в руках, тогда каждый из нас заплакал от радости и не подумал, что это люди, а ангелы, которые прилетели, чтобы спасти нас из ада, где мы страдали о своих грехах!»37.

Возможным объяснением подобного несоответствия является, во первых, следование упомянутым выше социальным предписаниям эмо ций, которые воюющее общество определило для пленных: моральные и нравственные страдания должны быть настолько велики, что пленным дозволено и даже положено не стесняться в выражении своих мучений.

Подобные предписания содержались не только в пропагандистских публикациях, но и в призывах благотворительных организаций к обще ственности жертвовать на помощь заключенным немецких лагерей:

«Мало изменилась лишь горькая участь военнопленных! …Широкою волной всегда текли пожертвования народных масс туда, где нужно бы ло подсобить чужому горю и облегчить чужие страдания. Поэтому мы уверены, что не останутся они безучастными к страданиям пленных и не оскудеет рука дающих в оказании им помощи»38;

«Граждане! Не сколько миллионов наших братьев томятся в плену»39 и т. п.

Естественно, что сами пленные, пытаясь реабилитировать свое во енное поражение или предполагаемое предательство в глазах военных органов и общественности, старательно культивировали ореол мучени чества, преувеличивая масштаб «немецких зверств» и своих страданий в лагерях. Теми же эмоциональными проявлениями наполнены обраще ния военнопленных в Советское бюро в Берлине с просьбой ускорить их отправку на родину: «тоска по родине не дает ни минуты покоя, оставил больного старика-отца и мать. Кроме того оставил жену-невесту, от ко торой уже больше года не получал известий. Последний раз прошу о содействии в отправке»40;

«…представьте, очень обидно сидеть в Гер мании, когда в России строится новая свободная Россия и когда … дорог Казем-Бек. 1917. С. 45.

Отчет сестры милосердия А. В. Романовой… С. 2011.

Русский военнопленный. 1917. № 2. С. 1.

ВСГ. Киевский местный отдел… Русские военнопленные… ГАРФ. Ф. 9491. Оп. 1. Д. 30. Л. 104.

О. С. Нагорная. Коммуникация эмоций… каждый человек»41. Один из военнопленных в качестве аргумента ука зывал на известную всем «сантиментальность бюро товарищей», кото рые должны проявить сочувствие к солдату, «теряющему надежду пови дать малолетних деток, а также свою обновленную родину, которую шесть лет назад оставил в порабощении капитала»42.

Можно предположить, что возвращение к традиционному канону эмоциональности произошло только в условиях межвоенной советской действительности при переработке военнопленными своих пережива ний в опубликованных воспоминаниях. Излишняя сентиментальность как немужское качество отныне приписывалось в плену политическим противникам. Так К. Левин наделяет представителя партии меньшеви ков признаками трусости и эмоциональной несдержанности: «Он нерв ничал ужасно, сжимал руки, глухо стонал и бегал, расспрашивал: отпра вят его или нет, – и плакал, и безнадежно прятал в колени черную голову»43. Напротив, в публицистике эмиграции образ страдающих во еннопленных больше подходил для описания трагедии русской армии в целом. От лица сестры милосердия П. Краснов воспроизводит уже ставший традиционным облик доведенных до физического и эмоцио нального истощения пленных: «Первое, что ей бросилось в глаза, были белые русские рубахи и чисто вымытые бледные истощенные страдани ем, голодом и тоскою лица. Низко, русским поясным поклоном покло нилась она всем и сказала “Россия-матушка всем вам низко кланяется” и заплакала. В ответ на слова сестры раздались всхлипывания, потом ры дания. Вся палата рыдала и плакала»44.

*** Изучение эмоциональной стороны опыта русских военнопленных Первой мировой войны в немецких лагерях позволяет нам углубить представление о жизненном мире маленького человека в эпоху военных и революционных потрясений. Упоминания позитивных эмоций: радо сти, веселья, надежды – случайны и выражены опосредованно. Напро тив, большинство непосредственных свидетельств военнопленных от ражают богатую палитру негативных эмоциональных проявлений: страх перед смертью, скука, чувство вины за попадание к врагу, обида на ро дину, не сумевшую организовать материальную и политическую под Там же. Л. 117.

Там же. Л. 243. Письма русских военнопленных в Советское бюро в Бер лине, 1920 г.

Левин. 1930. С. 238.

Краснов. 1992. С. 25–26.

Из истории эмоций держку. Представляется, что непосредственной канализации негативных эмоций и эмоциональной нестабильности способствовал траурный ри туал, позволивший не только выразить и смягчить индивидуальное страдание, но также создать и поддержать идентичность маргинального по своему характеру сообщества.

В то же время анализ эмоциональных проявлений позволяет гово рить об их инсценированном характере. Путем конструирования опре деленных шаблонов эмоциональной репрезентации жизни в лагерях, которая соответствовала общественным представлениям о жизни за колючей проволокой, военнопленные стремились пробудить чувство сострадания со стороны государственных институтов и общественно сти. Примечательно, что при этом произошла девальвация набора эмо ций, допустимых для воина. Он был приведен в соответствие с общест венными предписаниями: какие чувства и как следует проявлять страдающим в немецких лагерях солдатам и офицерам: пленные откры то плакали, в том числе и в присутствии женщин, преувеличенно актив но выражали чувство тоски по родине и семье.

БИБЛИОГРАФИЯ Аскольдов А. А. Памяти германского плена. Прага: Славянское издательство, 1921.

ГАРФ. Ф. Р-5815. Оп. 1. Д. 14. Комитет лагеря Вюнсдорф в общество помощи рус ским гражданам в Берлине, 1920 г.;

Ф. Р-6171. Оп. 1. Д. 4. Бернский комитет помощи военнопленным, 1919 г.;

Ф. Р-6656. Оп. 1. Д. 1. Переписка издательст ва Гаспари, 20.3.1916;

Ф. Р-7494. Оп. 1. Д. 3. Переписка Отдела 6 «Россия» не мецкого благотворительного общества с лагерями военнопленных. 1921;

Ф. 9488. Оп. 1. Д. 39, 110. Письма русских военнопленных в Советское бюро в Берлине, 1920 г.;

Ф. 9491. Оп. 1. Д. 37. Письма русских военнопленных в Со ветское бюро в Берлине, 1920 г.

Казем-Бек П. А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей ВП. Пг., Сенатская типография, 1917.

Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма (из записок рядового военнопленного № 4925) 1914–1918. М.-Л., 1925.

Колосов М. Воспоминания о положении русских военнопленных в Дании в 1918– 1919 гг. – РГАСПИ. Д. 812 ();

Ф. 351. Оп. 1.

Краснов П. Н. Венок на могилу солдата Императорской российской армии. М.: Стра стной бульвар, 1992.

Левин К. Я. Записки из плена. М., 1930.

Мартынов М. В цепях реакции. – РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 3. Д. 817.

Нагорная О. С. Религиозная жизнь русских военнопленных в немецких лагерях Первой мировой войны // Отечественная история. 2008. № 6. С. 156–164.

Отчет сестры милосердия А. В. Романовой // Вестник Красного Креста. 1916. № 6.

Письма военнопленных в КЗО РСДРП. 1917 г. – РГАСПИ. Д. 178-179.

О. С. Нагорная. Коммуникация эмоций… Плампер Я. Введение 1. Эмоции в русской истории // Российская империя чувств:

Подходы к культурной истории эмоций / Под ред. Я. Плампера и др. М.: НЛО, 2010. С. 11–36.

Плампер Я. Страх в русской армии в 1978–1917 гг.: к истории медиализации одной эмоции // Опыт мировых войн в истории России / Под ред. И. В. Нарского и др. Челябинск: Каменный пояс, 2007. С. 453-460.

Русские военнопленные в Германии и Австро-Венгрии // Первая мировая война 1914–1918 гг. Россия: Документы, листовки, воззвания. (Коллекция Россий ской публичной исторической библиотеки).

Русский военнопленный. 1917. № 2.

Сквозняк. 1917. № 2.

Тарасевич А. В. Отчет по обследованию лагерей и мест водворения русских военно пленных в Австрии и Венгрии. М.: Гор.тип., 1917.

Успенский А. А. В плену. Ч. 1, 2. Каунас, 1933 // Сайт проекта «Русская армия в Пер вой мировой войне». URL: http://www.grwar.ru/library/Uspensky-capt-1/ (время доступа 13.09.2010).

Шамурин Ю. Два года в германском плену. М.: Образование, 1917.

Bellebaum A. Langweile, Ueberdruss und Lebenssinn. Eine geistesgeschichtliche und kultursoziologische Untersuchung. Opladen: Westdeutscher Verlag, 1990.

Berichte des Herren C. de Marval und der Herren A. Eugster und C. de Marval ueber ihre gemeinsamen Besuche einiger Kriegsgefangenenlager in Deutschland und Frank reich. Basel, 1915.

Bundesarchiv, R. 1508/1810, Kommandantur Gardelegen, 27.9.1916;

R 1508/1814, Kom mandantur Worms, 14.10.1917.

Eindruecke eines Seelsorgers (Pfarrer Correvon). Frankfurt am Main, 1916.

Greiner B. Angst im Kalten Krieg. Bilanz und Ausblick // Greiner B., Mueller Chr. Th., Wal ter D. (Hg.) Angst im Kalten Krieg. Hamburg: Hamburger Edition, 2009. S. 7-31.

Hauptstaatsarchiv Stuttgart, М 77/1;

M 77/2.

Kessel M. Gefhle und Geschichtswissenschaft // Schtzeichel R. (Hg.), Emotionen und Sozialtheorie. Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2006. S. 29-47.

Neckel S. Kultursoziologie der Gefhle. Einheit und Differenz – Rckschau und Perspekti ven // Schtzeichel R. (Hg.), Emotionen und Sozialtheorie. Frankfurt am Main:

Campus Verlag, 2006. S. 124-139.

Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. Das groe Kriegsgefangenenlager Ingolstadt, geschildert von seinem Kommandanten // Sddeutsche Monatshefte. Jg.18, (1921/22). S. 321–372.

Saechsisches Hauptstaatsarchiv, 11352, Stellv.Generalkommando;

11348, Stellv. GKdo;

11248, Saechsisches Kriegsministerium.

Winkel H. Soziale Grenzen und Mglichkeit der Kommunizierung von Trauer. Zur Kodie rung von Verlusterfahrungen als individuelles Leid // Schtzeichel, R., (Hg.), Emoti onen und Sozialtheorie, Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2006. S. 286–303.

Нагорная Оксана Сергеевна, кандидат исторических наук, сотрудник Центра культурно-исторических исследований Южно-Уральского государственного уни верситета;

nagornaja.oxana@mail.ru




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.