WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ИСТОРИЯ И ПАМЯТЬ С. И. БЫКОВА СОВЕТСКИЙ ПАТРИОТ КАК «ВРАГ НАРОДА» ДИЛЕММА ЛИЧНОСТНОЙ И ОФИЦИАЛЬНО ЗАДАННОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В статье

рассматривается проблема противостояния/сотрудничества арестован ных советских людей и следователей НКВД. Ориентированные на выявление «контрреволюционных, диверсионных, шпионских организаций», сотрудники НКВД арестовывали невинных людей и, используя всевозможные способы, получали от них «признания» в несовершенных преступлениях. Один из аргу ментов – признания необходимы в интересах советского государства. После вынужденного «признания» размышления о предательстве (себя, оговоренных людей, идеи) могли стать причиной самоубийства или сумасшествия.

Ключевые слова: идентичность, советский патриотизм, «провокационные» методы следствия, конструирование образа «врага народа», самооговоры.

Маргарет Мид, анализируя фильм А. Иванова «На границе» (1938), обратила внимание на сходство главных героев – предателя и советско го патриота, внешне почти неотличимых друг от друга и в течение всей жизни являвшихся друзьями. Для нее это сходство иллюстрировало ам бивалентность образов, имевших своих прототипов в реальной жизни, и свидетельствовало о трудностях изучения советского общества «на рас стоянии»: исследователю сложно понять, с кем он имеет дело – с «вер ным советским гражданином» или «врагом народа». Изучив феномены социального контроля и бдительности, М. Мид сделала вывод: «Враг народа» – точная копия самого верного советского гражданина или чле на партии»1. Кроме того, она признала, что в реальности советские функционеры должны были решать подобную же дилемму.

Однако в данном случае, как справедливо отмечала Наталья Коз лова, изучавшая «человеческие документы» советской эпохи, следует поставить вопросы о социальной конструкции самих принципов орга низации социальной реальности и о роли государства в их конструиро вании. Помимо пропагандируемых властью идеалов существовала клас сификационная решетка государственных категорий, согласно которой люди делились на «своих» и «чужих»;

на «культурных» и «некультур Цит. по: Ссорин-Чайков. 2009. С. 19–20, 52–53.

История и память ных»;

на тех, кто имеет право получить паспорт, и тех, кто должен жить без паспорта. Такие классификации принимались и воспроизводились представителями разных социальных групп. Именно это согласие, по мнению Н. Козловой, – одна из причин успешности советской системы2.

В спектре разнообразных и противоречивых мнений и суждений, характеризующих политические настроения советских людей в 1930-е годы, особое значение имел миф о светлом будущем. Именно эта вера поддерживала энтузиазм, оправдывала произвол власти, трудности и жертвы. Амбициозные исторические перспективы, желание обогнать время отразились не только на темпоральных представлениях поколе ния 1920–1930-х гг.: данный хронотоп предопределил создание особых маркеров социальной стратификации, основными категориями которой являлись «бывшие» и «новый советский человек». Однако в ситуации политических репрессий противопоставление данных двух категорий оказалось проблематичным – появилась категория «внутренний враг»:

«не нашими» объявлялись все, кто критически относился к происходя щему, сохранял смелость говорить правду (о некачественных обедах в заводской столовой, о дефиците продуктов питания, о некомпетентных руководителях предприятий, о предательстве И. Сталиным ленинских заветов…). Степан Подлубный, сын раскулаченного крестьянина, прие хавший в Москву, в дневниковой записи от 23 декабря 1933 г. так ха рактеризовал молодых людей, которых называли «не нашими»: «либе ральные», «люди нешаблонных взглядов», «на все смотрят критически, сказав слово, не оглядываются», «не стесняются говорить правды в гла за», «категория этих людей глубже, развитей, способнее…»3.

Данное наблюдение современника можно считать точным, так как реалии жизни вызывали множество вопросов и сомнений, являясь при чиной постоянных размышлений о собственной идентичности. Напри мер, Аркадий Маньков, живший в Ленинграде и работавший в 1930-е гг.

сначала на заводе «Красный треугольник», затем в библиотеке, ставший студентом исторического факультета ЛГУ, отразил этот процесс весьма образно в своих дневниковых записях: «Иногда меня (в особенности по ночам) посещает мой черт… Тогда мне становится не по себе. Я утра чиваю силу и равновесие духа. Прошлое и будущее покрывается мра ком». Существование его семьи и большинства окружающих людей на грани выживания;

низкая оплата труда;

нищие на улицах города и в ва гонах электричек;

государственное насилие, проявлявшееся в директи Козлова. 2005. С. 27, 221–222.

Там же. С. 228–229.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… вах правительства, судебных процессах и принудительных займах, сво им несоответствием грандиозным историческим перспективам создава ли основание для размышлений и самокритики: «Вдруг, да это только внешняя сторона явлений, видимость, совершенно необходимая, так сказать, узаконенная историей, что за этой видимостью скрывается светлая и радужная сущность?!?»4. В стремлении найти ответ на данный и многие другие вопросы некоторые люди начинали сомневаться в сво ей «советскости». Другие, напротив, стремились доказать свою граж данскую ответственность, наблюдая и оценивая окружающих.

Абсурдность ситуации заключалась в том, что «врагами народа» называли людей, которые никогда не принимали участия в дискуссиях, были очень далеки от политики, ориентируясь только на выживание в трудных условиях.

Террор, ставший фактором повседневности, создавал в стране два мира – иллюзорной свободы и абсолютной несвободы. Границы этих миров были невидимы и подвижны: каждый человек неожиданно мог оказаться в «другом» мире. Многие находились в постоянном ожидании ареста, а «сознательные советские граждане», разделяя официальную теорию об обострении классовой борьбы, с энтузиазмом помогали рас крывать «контрреволюционные и шпионские организации». Власть, официально одобряя недоверие, подозрительность, предательство и жестокость, создавала атмосферу оправдания всех аморальных поступ ков абстрактными идеалами «светлого будущего», «советского патрио тизма», «революционной законности» и «политической бдительности».

Газеты и радио освещали политические процессы, проходившие в Москве и в регионах. Центральные и местные газеты публиковали со общения под названием «Дневник судебного процесса», предоставляли читателям подробную информацию о допросах подсудимых, речи госу дарственных обвинителей и тексты приговоров. Обязательным элемен том пропагандистской кампании являлись материалы, свидетельствую щие о поддержке населением предпринимаемых властью мер социаль ной защиты. Не только содержание, но и названия корреспонденций и писем, опубликованных в газетах, подчеркивали единогласие народа и власти: «Смерть изменникам!»;

«Никакой пощады врагам…!»;

«Трудя щиеся области одобряют приговор суда». О проведенных политических процессах издавались брошюры и снимались документальные фильмы.

Маньков. 2001. С. 17, 27.

История и память В условиях ускоренного строительства, освоения новых техноло гий и кардинальных перемен, неотъемлемыми характеристиками кото рых являлись напряжнность жизни, бытовая неустроенность, аварии на производстве, обострение социальных отношений, у большинства со временников формировалось лояльное отношение к информации власт ных инстанций. В ситуации, когда добросовестно трудившиеся люди не понимали причин дефицита продуктов питания, отсутствия предметов потребления, невыполнения планов, других негативных явлений – «вре дительство» стало одним из элементарных объяснений возникавших трудностей. В результате многие граждане искренне верили в наличие врагов, препятствовавших реализации идеала светлого будущего.

Именно по этой причине некоторые советские люди соглашались на сотрудничество с ОГПУ и НКВД. Одни становились агентами след ственных органов под давлением, по принуждению;

другие – из пре вратно понимаемого чувства долга. Тем не менее, при знакомстве с до кументами удивляет пунктуальность и «добросовестность» исполнения этой социальной роли. Агентурные данные, которые предоставляли «источники», имевшие псевдонимы «Герман», «БУР», «Нагорный», «Тобол» и другие, в соответствующие инстанции, были чрезвычайно информативны и содержали подробнейшие сведения не только о поли тических настроениях и критических высказываниях, но о личной жиз ни, привычках и даже литературных пристрастиях наблюдаемых.

Материалы судебно-следственных дел и личных фондов руководи телей партии и государства предоставляют много свидетельств о дея тельности добровольных информаторов, не являвшихся агентами след ственных органов или членами «разоблачительских» организаций, но считавших своим долгом сообщать о сомнительных фактах или подоз рительных людях. Они направляли свои заявления, докладные записки и анонимки во все инстанции – в партбюро и ЦК ВКП(б), в местные управления и Наркомат внутренних дел, в газеты, в Верховный Суд и Прокуратуру СССР. По этим документам можно воссоздать атмосферу ненависти, в которой происходило самоуничтожение социума, имевше го в своем составе людей, ориентированных на поддержку власти и на зывавших в своих корреспонденциях «врагов народа».

Так, в письмах, адресованных в центральные органы, один из жи телей Свердловской области заявлял о стремлении всегда оправдывать «доверие советской власти» и желании «убрать сор, мешающий строи С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… тельству социализма»5. Авторы других корреспонденций, характеризуя подозреваемых ими людей, использовали такие выражения: «Он враг республики, враг рабочего класса...»;

«Сомневаюсь, что он больше вик...»;

«Заверяю, что это чужой человек... для нашего строительства»;

«Это далеко не советские люди...»6.

Авторы доносов часто не только проявляли подозрительность к указанным ими лицам, но и выражали возмущение работой органов, задачей которых считались выявление и изоляция «чуждых» людей.

Весьма показательно мнение автора анонимного послания, датирован ного 1936 г.: «Живущие с ними... удивляются, почему и под чьим руко водством такой буржуазный тип находит должности в нашем советском хозяйстве и даже пользуется правами советских граждан»7. Примечате лен и тот факт, что наряду с умеренными требованиями («обратить серьезное внимание и расследовать вышеизложенное», «принять меры», «не мешало бы политотделу поинтересоваться им», «проверить бело гвардейского офицера, проживающего здесь...», «исследовать это дело и привлечь к ответственности»;

«рассмотреть и передать, куда следует»;

«спросить меня, я подробно все расскажу...») авторы демонстрируют агрессивность по отношению к следственным органам: «я буду дальше писать, если ты не примешь мер против этого злодея»8.

Многие современники осознавали роль осведомителей НКВД – как добровольных информаторов, так и секретных сотрудников. В частно сти, в городах распространялась следующая версия: «…очереди у мага зинов правительством созданы, чтобы испытать политическую благона джность населения»9. Наиболее информированные убежднно крити ковали НКВД за систематическое материальное поощрение агентов, главной задачей которых являлось создание фантомов врагов10. Дирек тор Пермского педагогического института П. Г. Погожев в письме к И. Сталину в 1938 г. на вопрос «Как можно объяснить массовое появле ние врагов народа, врагов социализма через 20 лет победоносного со циалистического строительства?» ответил: «Секрет этого позорного ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 183. Л. 189–191, 196–200.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 20945 (конверт);

Д. 26018. Т. 1. Л. 10, 11, 17;

Д. 17160. Т. 16. Л. 173–175 и др. дела;

ГАДПР ПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7794. Т. 2. Л. 60;

Т. 3. Л. 95;

Ф. 2. Оп. 1. Д. 31849. Л. 58-59 и др. дела.

ГАДПР ПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7794. Т. 3. Л. 95.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 19638. Т. 5. Л. 220–221;

ГАДПР ПО. Ф. 2. Оп. 1.

Д. 12837. Т. 2. Л. 226–235;

Д. 26710. Л. 367.

Осокина. 1998. С. 204.

ХХ век. 2003. С. 46;

Фельдман. 2008. С. 125.

История и память явления состоит в том, что органы НКВД проводят политику массовой фабрикации врагов народа»11.

Второй этап конструирования/деконструкции «врагов» и «совет ского человека» происходил в застенках НКВД. Самой трагичной стра ницей этих событий является история противостояния следователей и арестованного – история до сих пор не изученная12. Материалы судеб но-следственных дел позволяют рассмотреть, каким образом сотрудни ки НКВД получали необходимые им «добровольные» признания аре стованных и, напротив, что позволяло арестованным выдерживать мо ральное и физическое давление следователей.

Самым удивительным аспектом истории следствия и репрессий является обман следователями арестованных и их самообман, основан ный на принципиальном противоречии в понимании патриотизма. Сле дователи прагматично и откровенно цинично использовали искренние чувства преданности Родине оказавшихся в их распоряжении людей.

Согласно множеству свидетельств, следователи сначала стремились внушить, что они знают об арестованном только положительные отзы вы, однако «интересы государства требуют…»13. Например, в тюрьме «Красный камень» (г. Нижний Тагил) следователи заявляли, что аресты – часть особо секретной кампании, проводимой по указанию сверху, аресты активистов и стахановцев нужны для разоблачения настоящих врагов, а признания – «для блага Родины»14. В других тюрьмах следова тели обещали, что за добровольные признания, «необходимые совет скому государству», арестованные не только будут освобождены, но и получат работу по их желанию в любом районе СССР. По этой причине арестованные не только подписывали протоколы, но учили и даже репе тировали речи для выступления на открытом судебном процессе. Одна ко в большинстве случаев обещания следователей являлись расчетли вым обманом – они знали, что суда не будет, что многие из арестован ных уже приговорены к ссылке или расстрелу.

Многие из арестованных соглашались на сотрудничество со следо вателями, доверяя им как представителям советской власти. Одним из примеров подобного поведения можно считать Сигизмунда Негребец кого, молодого рабочего УЗТМ, стахановца, арестованного в начале Политические репрессии. 2004. С. 270.

Журавлев. 2005. С. 372.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 18001. Л. 64;

Д. 4514. Л. 29;

Д. 17554. Т. 30. Л. 86– 87, Т. 32. Л. 77;

Репрессии. 2006. С. 273.

Мемуары о политических репрессиях. 2007. С. 64.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… 1938 г. Он сообщал в письме своей матери о том, каким образом был осужден на десять лет: «В тюрьме следствия никакого не было. Следо ватель просил подписать документ о шпионско-диверсионной деятель ности, объясняя это тем, что нужно для дипломатических целей и обе щал полную свободу через два месяца. У следователя я был только один раз, где подписал документ, который от меня требовали, тем более от имени государства и Советской Власти, а не доверять Советской Власти у меня нет никаких оснований»15.

Другой вариант развития событий представил А. Т. Чернышев, до ареста работавший молотобойцем на Богословских копях. Отбывая на казание, он обратился в 1939 г. в Президиум Верховного Совета СССР, указывая, что был осужден, хотя никаких преступлений не совершал:

«Следователь ставит меня в известность, что материалов на меня ника ких нет, и он знает, что я не виновен… но нужен материал <…> о якобы совершенных действиях контрреволюционного характера, который Вы должны подписать. Нужно это в дипломатических целях, для изжития иностранных консульств. Если Вы не подпишете, Вы являетесь врагом народа, не хотите помочь нашему правительству…»16.

К сожалению, не являлась редкостью третья модель отношений «следователь-арестованный». Главный инженер Уралэнерго, член пар тии большевиков с 1917 г., участник гражданской войны, ставший та лантливым специалистом, поверил следователю, который убедил его в необходимости фабрикации материалов для предъявления английскому правительству данных о шпионской деятельности против Советского Союза. Умный, эрудированный коммунист, находившийся ранее в дли тельной командировке в Великобритании, вместе со следователем в те чение нескольких дней составляли протокол допроса о шпионской дея тельности. Причем инженер исправлял написанное следователем, чтобы «материал выглядел правдоподобно»17.

Игра в патриотизм предназначалась не только для арестованных, но и для самих следователей: в документах встречаются свидетельства, как руководство убеждало их в том, что массовые аресты и «особые» методы ведения следствия осуществляются «в интересах родины», «в интересах советской власти», «в интересах партии и страны». В письме на имя Л. П. Берии, датированном 30 ноября 1938 г., оперуполномочен ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 18166. Л. 30-32.

Там же. Д. 39666. Л. 11.

Завещание. 1989. С. 26. См. аналогичные истории: XX век. 2003. С. 67, 76;

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17554. Т. 32. Л. 337–339.

История и память ный УНКВД Свердловской области А. Г. Гайда (в отличие от некото рых своих коллег он написал это письмо до ареста) признал, что он яв лялся «участником вражеской работы, которая проводилась последние два года», что все следователи требовали и получали от арестованных показания «для советской власти»18. Свидетельство А. Г. Гайды под твердил 23 марта 1939 г. заместитель начальника УНКВД по Свердлов ской области Варшавский, привлеченный к ответственности за «актив ную» работу в период массовых политических репрессий: на допросе он признал незаконность действий следователей, отметив, что они угова ривали арестованных дать показания о принадлежности к иностранным разведкам, поскольку советскому правительству нужны были факты для предъявления претензий иностранным посольствам19.

Однако на самом деле признания обвиняемых были важны для ру ководства НКВД и И. Сталина как оправдание массовых репрессий. Ог ромную роль в том, что некоторые из современников начинали верить в реальность преступлений и справедливость наказания, играли именно личные признания обвиняемых, которые можно было услышать на от крытом процессе или прочитать в газетных репортажах. По этой причи не следователи НКВД добивались признаний любыми средствами. За меститель наркома НКВД М. П. Фриновский, арестованный в конце 1938 г., свидетельствовал: Н. Ежов интересовался, как правило, не су ществом дела, а только тем, не откажутся ли арестованные от своих по казаний на очных ставках и на открытом процессе20. Если современники сомневались в правосудии, то признания подсудимых иногда станови лись главным аргументом, позволявшим принять официальную версию.

Инженер С. Швед в своих воспоминаниях передала настроения совет ских людей того трагического времени: «Мне тогда казалось, как и мно гим, многим другим, что не может быть «дыма без огня». Очевидно, все-таки какие-то крупные преступления обнаружены, пусть далеко не все виноваты, но не всех же зря казнят. Особенно убедительными каза лись некоторые процессы с «саморазоблачением», «раскаянием»…»21.

Иногда сотрудники НКВД начинали «работу» с очередными жерт вами до ареста. Когда многие коллеги главного инженера Половинкин ского рудника И. Ф. Сидоркина были арестованы, его пригласил упол номоченный НКВД и рассказал ему об их показаниях. Как специалист, Там же. Д. 17368. Т. 5. Л. 92–93.

Там же. Д. 17554. Т. 54. Л. 44–45.

Хаустов, Самуэльсон. 2009. С. 116.

Завещание. 1989. С. 74.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… знающий ситуацию на руднике, Сидоркин выразил недоумение, по скольку «на самом деле все было не так». Тогда в качестве доказатель ства правдивости своих слов уполномоченный зачитал последнюю фра зу из показаний. Стандартные слова о том, что показания записаны соб ственноручно арестованным и он просит сохранить ему жизнь, чтобы использовать свои знания и опыт для работы в угольной промышленно сти и тем самым искупить вину, которую совершил перед советской властью, как отметил инженер, «рассеяли сразу мои сомнения…»22.

Проблема признаний вызвала дискуссию в ЦК ВКП(б). И. Сталин во время его конфликта с Политбюро по вопросу об очных ставках, ссылаясь на признания К. Радека и других, заявлял: «…очень аккуратно и честно работают чекисты», поскольку на очной ставке в присутствии членов ЦК обвиняемым была предоставлена возможность сказать прав ду. Если они согласились с тем, что записано в протоколах, значит, нет никаких фальсификаций23.

Учитывая значимость признаний, сотрудники НКВД стремились получить их, используя все методы воздействия. В феврале 1938 г. на совещании Н. Ежов критиковал оперативный состав за крайне низкий процент давших признательные показания. Как утверждают известные исследователи истории репрессий В. Хаустов и Л. Самуэльсон, такая ситуация была характерна для всех регионов СССР. Например, в Мор довской АССР 96% прошедших через тройку советских граждан не признались во «вредительской деятельности»24. Действительно, многие арестованные, несмотря на все методы воздействия со стороны следова телей, не признавали обвинений, заявляя, что в контрреволюционные организации не вступали, антисоветскую агитацию не вели, диверсия ми, террором и шпионажем не занимались. Как правило, такие люди, не признавая себя виновными, отказывались подписывать протоколы до просов с ложными показаниями25. В воспоминаниях Касыма Азнабаева приводится пример, что все арестованные двадцать пять «нефтяников вредителей» из Ишимбая выдержали, протоколов допросов не подписа ли (несмотря на это, четверых приговорили к десяти годам лишения свободы, остальных расстреляли). Н. Шелегов, журналист, после след ствия написал в Верховный Суд СССР: «Мне только 34 года… полови ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17554. Т. 30. Л. 85.

Делалой. 2010. С. 450.

Хаустов, Самуэльсон. 2009. С. 286.

Например: ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26018. Т. 1. Л. 141–145, 164–165;

Д. 17160. Т. 11. Л. 245–250.

История и память ну своей жизни я работал в комсомоле и партии… я никогда не был и не мог быть участником какой бы то ни было контрреволюционной орга низации. Я был и остаюсь <…> советским патриотом». В записках род ным, которые так и не удалось передать из заключения, Николай писал, уверяя в своей невиновности: «Я решил до конца, чего бы мне не стои ло, остаться честным и правдивым перед партией и перед собой. Не все поступают так…». Такой же позиции придерживался Я. К. Донкушин, диспетчер станции Свердловск: виновным себя не признавал, показания других называл оговором, в последнем слове заявил: «Никогда не был вредителем, всегда работал честно»26. Можно привести другие подоб ные примеры, однако едва ли есть основания однозначно утверждать, что они характеризуют определяющую тенденцию.

В документах имеются противоречивые свидетельства. В частно сти, директор Свердловского государственного университета З. Ф. Тор бакова, вынужденная после долгого противостояния следствию при знать обвинения, в письме, переданном из тюрьмы родным, сообщала:

«Так поступает большинство»27. В протесте по одному из дел указано, что были расстреляны все арестованные – 295 человек (среди них рабо чие и специалисты многих предприятий Урала из Чусовского, Нижней Салды, Добрянки, Нытвы, Кунгура, Алапаевска, Полевского, Нижней Ляли, Свердловска, других заводов, рудников и золотых приисков). Не которые из них до революции были эсерами, но большинство в годы Гражданской войны являлись красными партизанами. Особенностью этого дела является возраст арестованных, даты рождения которых 1869-й, 1872-й, 1880-й, 1886-й, 1897-й год. Некоторые из родственников арестованных назвали эту трагедию «делом стариков». До момента аре ста Управление НКВД не располагало никакими материалами о при надлежности обвиняемых к «контрреволюционной организации», и только в процессе допросов были получены признания большинства арестованных. Только 20 человек виновными себя не признали. В пись ме дочери одного из обвиняемых содержится описание встречи с отцом после нескольких дней пребывания в Свердловской тюрьме:

«…морально сломленный, он сумел мне шепнуть во время краткого свидания, что подписал то, в чем не виноват»28.

Завещание. 1989. С. 151;

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17201. Л. 89, 93–94, об;

Д. 20945. Л. 45 об.

Репрессии. 2006. С. 274.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17554. Т. 54. Л. 203.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… Второй секретарь посольства США Дж. Ф. Кеннан, присутство вавший на одном из московских процессов, пытался найти ответ на во прос, волновавший многих: «Люди спрашивают: “Как они заставили каждого подсудимого сознаться?”. Ответ на этот вопрос сравнительно прост: они не заставили каждого. Есть, несомненно, многие, кто отка зался играть роль, и кто по этим причинам не был доставлен на откры тый процесс». Отметив, что у следствия имеются грубые методы воз действия, он продолжил размышления грустной шуткой, сочиненной дипломатами: новая Конституция СССР, чтобы быть эффективной, должна даровать русским право подвергаться пыткам, не признаваясь29.

Мнение американского дипломата подтверждается множеством свидетельств, содержащихся в письмах арестованных, которые они пы тались во время следствия передать родным;

в ходатайствах, жалобах и заявлениях, отправленных в областные и союзные органы суда и проку ратуры, адресованных правительству, ЦК ВКП (б), лидерам партии и государства. Эти документы, сохранившиеся в судебно-следственных делах, воссоздают историю ареста, условия содержания во время пред варительного заключения и произвол следователей. Пострадавшие на зывали различные формы физического и морального давления, приме няемые на допросах: отказ от очных ставок со свидетелями и другими обвиняемыми;

отказ от внесения в протокол объяснений и показаний, опровергающих версию следствия;

лишение права на письма родным и свидания;

угрозы бросить в камеру к рецидивистам или расстрелять, арестовать членов семьи;

нецензурные оскорбления;

заключение в кар цер;

лишение пищи и сна, избиения30.

Следует обратить внимание на то, что начатая политическим руко водством страны жестокая игра превратилась в сознании многих в ре альность: именно так они воспринимали сконструированный ими мир, в котором множество врагов. И. Сталин в ответ на рапорт Н. Ежова о на пряженной работе органов НКВД, «раскрывших» множество польских резидентур и диверсионных групп на разных предприятиях, указывал на необходимость усиления «операции по полякам»: «Очень хорошо! Ко пайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР!»31. Нарком внутренних дел Н. Ежов, вернувшийся с допроса, на вопрос о каплях крови на его гимнастерке ответил: «Это кровь врагов революции». Следователи, за редким исключением, были «Второй московский процесс». С. 236.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 20878. Т. 2. Л. 17, 61–62;

Д. 16602. Т. 3. Л. 10 и др.

Хаустов, Самуэльсон. 2009. С. 291.

История и память готовы применять физическое насилие по отношению к людям, оказав шимся в их полной власти. Из более чем ста сотрудников УГБ УНКВД по Вологодской области отказались принимать участие в избиениях подследственных только три человека;

из 45 выпускников Ленинград ской межкраевой школы НКВД, направленных в область в конце 1937 г. – только один комсомолец 32. Среди признаний следователей, привлеченных к ответственности в 1939 г., можно прочесть: «Нас посто янно предупреждали: кто сомневается в правильности проводимой нами работы – тот сам враг и подлежит уничтожению». Иногда начальники выражали недовольство «бледностью» протоколов и заявляли следова телям: «Что вы стесняетесь, враг никогда не скажет о себе всего: нужно писать в протоколах не то, что говорит враг, а то, что он думает»33.

Следователи и охрана в изоляторах и тюрьмах, охрана и заключен ные-уголовники на этапах и в местах заключения по отношению к «вра гам народа» не только использовали нецензурную брань, но и называли их «гадами», «фашистами». Такое отношение провоцировалось вла стью – большинство обвиняемых на первом московском процессе «при знались» в сотрудничестве с гестапо. Сразу после этого М. Томский, прочитав постановление суда об аресте и решившись на самоубийство, написал Сталину: «…я не могу перенести, когда меня ставят на одну доску с фашистами»34. М. Шангин, арестованный в 17 лет, вспоминал о голодовке, организованной его сокамерниками в Челябинском централе в знак протеста против невыносимых условий содержания. Пришедший начальник тюрьмы заявил: «Вашей сволочи, фашистов, у нас миллионы, и на всех тюрем пока не настроили». Помимо унизительных вербальных характеристик использовались и другие способы фиксации негативной идентичности арестованных. Как правило, врачи к «фашистам» не захо дили – «небезопасно жалеть “врагов”». Кроме того, политическим за ключенным было запрещено праздновать революционные праздники – почти во всех тюрьмах изымались вещи и предметы красного цвета, жестоко наказывалось пение «Интернационала». Однако, несмотря на запреты и наказания, политические заключенные использовали любой повод для протеста, называли друг друга «товарищами» и «большеви ками». Некоторые воспринимали заключение как настоящую «школу большевизма». С. Швед вспоминала, что в тюрьме с особым пафосом декламировали «Советский паспорт» В. Маяковского: «Может быть, эти Петров, Янсен. 2009. С. 127, 277.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 15258. Л. 39;

Д. 18001. Л. 63.

Рейфилд. 2008. С. 301.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… стихи поддерживали в нас веру, что мы достойны быть советскими гра жданами»35. Г. И. Крумин, участвовавший в деятельности большевист ского подполья с пятнадцатилетнего возраста, после 1917 г. бывший членом редколлегии «Правды», заместителем главного редактора Большой советской энциклопедии, за отказ признать обвинения был отправлен в одиночную камеру Таганской тюрьмы. Когда в открытое зимой окно камеры тюремщики подбросили ему веревку, он, выбросив ее обратно, ответил: «Большевики не вешаются»36. Однако для сохране ния стойкости и самообладания каждому человеку требовались неверо ятные усилия, так как моральное и физическое давление следователей, их изобретательность превосходили самое богатое воображение.

Многие, оказавшись в НКВД не сразу понимали ситуацию, не мог ли поверить, что абсурдные обвинения станут причиной лишения сво боды и жизни. Например, командир Тюменской дивизии, башкир по национальности, будучи арестованным без предъявления материалов хотя бы по нормам 1937 г., по просьбе начальника Особого отдела про читал для сотрудников лекцию на тему «Национализм в Башкирии». На другой день ему предложили подписать протокол допроса, в котором он признавал себя не только идеологом контрреволюционного национа лизма, но и претендентом на пост военного министра в национальном правительстве. Комдив, несмотря на уговоры следователей, которые продолжали вести себя по-дружески, два дня не подписывал эту «чушь», считая, что в таком случае сотрудникам НКВД придется отве чать. Однако следователи, продолжая игру, предложили ему подписать «для курьеза». Только после того, как он с юмором рассказал о «розы грыше» сокамерникам, и они объяснили ему, каким может быть резуль тат, комдив начал стучать в дверь, требуя вызова в Особый отдел37.

Подобные признания в несовершенных преступлениях получили название самооговор. Арестованные, оказавшиеся в экстремальной си туации, пытались осмыслить происходившее. Однако в некоторых ка мерах, опасаясь доносчиков, не решались на откровенность, в других – напротив – активно обсуждали историю каждого и дискутировали о причинах репрессий, о самооговорах, пытаясь понять роль И. Сталина38.

Завещание. 1989. С. 101–102, 208, 211, 213-215, 217;

Мемуары о политиче ских репрессиях. 2007. С. 118, 289;

XX век. 2003. С. 61.

Мемуары о политических репрессиях. 2007. С. 189.

Завещание. 1989. С. 22.

XX век. 2003. С. 79, 86;

Мемуары о политических репрессиях. 2007. С. 118, 138–139, 165.

История и память Если методы воздействия оказывались эффективными, и аресто ванный соглашался на сотрудничество, от него требовали написать за явление о раскаянии. Как правило, авторы заявлений обязательно («по рекомендации» следователей) указывали причины своего отказа от «за пирательства» – желание помочь советскому государству и получить прощение или смягчение наказания. Например, сотрудники управления НКВД г. Алапаевска предлагали арестованным такой вариант «чисто сердечного признания»: «Не желая скрывать от следствия ничего, в ин тересах советской власти я решил рассказать о моей причастности к польской дифинзиве. Прошу вызвать меня, я расскажу все о себе и из вестных мне агентах польской разведки». В большинстве таких заявле ний тексты имели аналогичное содержание, отличаясь лишь нюансами:

«Серьезно продумав обстоятельства, связанные с моим арестом и не желая больше оставаться в лагере врагов народа, я признаю себя винов ным в том, что являлся участником контрреволюционной эсеровской повстанческой организации в Нижне-Салдинском районе. Прошу вы звать меня на допрос для дачи показаний». Иногда использовались иные формулировки, акцентировавшие внимание на желании автора сотруд ничать со следователями: «Расскажу органам внутренних дел всю прав ду. На первом же допросе дам развернутые показания как о себе, так и об участниках организации… этим окажу помощь органам НКВД».

В других «заявлениях» авторы признавали «эффективность» дея тельности сотрудников НКВД: «Я понимаю, что следствие располагает достаточными данными о всей нашей работе, поэтому я не намерен скрывать от следствия что-либо и хочу говорить искреннюю правду. Я убежден, что следствию известны все участники организации, поэтому скрывать от следствия чего-либо я не намерен». Алексей Богданов, окончивший в 1930 г. Московский энергетический институт, в 1933 г.– Корнуэльский университет, занимавший накануне ареста должность заведующего кафедрой электросистем Уральского индустриального института, был вынужден под диктовку следователя написать заявле ние, текст которого встречается во многих других делах: «Осознав всю тяжесть совершенного мною преступления перед Советской властью и не желая быть уличенным имеющимися на меня материалами у следст вия, я решил стать на путь чистосердечного признания и заявить следо вателю со всей полнотой и правдивостью в том, что предъявленное мне С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… обвинение по ст. 58-6 УК РСФСР, я полностью признаю… Подробности о контрреволюционной деятельности я дам в своих показаниях»39.

Согласно данным заявлениям арестованные не только признавали свою виновность, но и давали обязательство рассказывать о деятельно сти «участников организации». Признание в несовершенных преступ лениях против Родины, даже данное под пытками, являлось причиной морального потрясения и мучительных размышлений – именно призна ние многими воспринималось как преступление и предательство не только себя, но и всех идеалов партии и советского государства. Невы носимые страдания вызывало понимание ответственности за судьбу оговоренных людей: «Я с ужасом стал думать о том, что благодаря мо им показаниям многие уже, возможно, находятся под арестом, а некото рые, попав в аналогичное с моим положение, так же станут на путь ложных показаний – тогда все дело будет настолько запутано, что вос становить истину будет уже чрезвычайно трудно»40.

Осознав трагизм произошедшего, многие решались на поиски справедливости, обращаясь с письмами и ходатайствами во все инстан ции, способныхповлиять на исход дела. В противоположность следст вию, обвиняемые, их родственники и друзья в кассационных жалобах и заявлениях о пересмотре приговора утверждали, что осужденные были истинными коммунистами, активными участниками социалистического строительства41. Одним из примеров многочисленных заявлений явля ется письмо инженера УЗТМ В. И. Игнатова А. Вышинскому: «Считаю себя честным советским гражданином, превращенным в настоящее время в контрреволюционера. Прошу вернуть меня в число советских людей, строящих счастливую жизнь». Другие, сообщая об издеватель ствах по отношению к арестованным, выражали уверенность: «Я наде юсь, что Партия и Правительство, я верю в это – найдут правду. Я смогу вернуться к семье… не как изгой, а как прежний, честный человек и гражданин нашей Великой Родины». Иногда авторы акцентировали внимание не на личной трагедии, а на социальной и государственной значимости проблемы: «На основании Сталинской конституции я об ращаюсь к вам с просьбой дать указание о пересмотре моего дела, т.к. в Советском Союзе каждый трудящийся имеет право на свободный труд ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 42393. Л. 6 (среди изъятых документов – грамота ударника);

Д. 17160. Т. 14. Л. 86, 120, 152, 236, 208, 215;

Т. 16. Л. 76;

Репрессии.

2006. С. 198.

ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17554. Т. 30. Л. 87об;

Т. 32. Л. 80.

См., напр.: «Дорогой наш товарищ Сталин!». 2001.

История и память и защиту своих гражданских прав… наше правительство… не оставит без внимания невинно находящихся в заключение людей»42. Как прави ло, в таких заявлениях авторы конструируют негативную идентичность следователей и других людей, которых они считали (по тем или иным причинам) виновными в своем аресте.

Безвыходность ситуации, чувство обреченности, физическое ис тощение и душевные страдания становились причиной многих траге дий. В воспоминаниях очевидцев содержатся описания самоубийств, попыток самоубийства, случаев сумасшествия, произошедших в разных тюрьмах и следственных изоляторах (от Москвы до Петропавловска Камчатского)43. Абсурдность обвинений и жестокость следователей, требовавших «признаний», оказались невыносимыми даже для бывших политкаторжан, имевших опыт заключения в царских тюрьмах. Одним из примеров такого завершения пути революционера является судьба Ф. А. Ксенофонтова, автора книги «Учение В. И. Ленина о революции и диктатуре пролетариата» (написанной по рекомендации Сталина), быв шего в 1926 г. помощником генерального секретаря ЦК ВКП(б) по пе чати, затем работавшего на высоких партийных должностях, – он не смог выдержать издевательств во время следствия, сошел с ума и погиб.

Для многих обвиненных спасительное воздействие оказывала на дежда на восстановление истины и возвращение им чистого имени в будущем. Некоторые верили даже в возможность установления потом ками памятников в честь невинно пострадавших44. Большинство аре стованных сохраняли убежденность в том, что советская власть и пар тия непричастны к преступным действиям НКВД, иногда высказывая предположения о «вредительской деятельности, пробравшихся в органы «врагов народа», или противопоставляя истинный социализм политике И. Сталина. Как правило, такие люди, понимая сложности строительст ва нового общества и принимая, как данность, необходимость жертв и возможность ошибок, просили своих детей никогда не мстить советской власти. Более того, многие из них даже после пребывания в ГУЛАГе сохранили убеждения в возможности реализации социалистических идеалов. Американский историк Стивен Коэн назвал таких членов пар тии «верующими коммунистами»: вернувшись, они добивались не только реабилитации, но и восстановления в партии, называя ответст ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 22750. Л. 28;

Д. 17208. Л. 161–162;

Д. 39666. Л. 12.

Мемуары о политических репрессиях. 2007. С. 108, 164, 183, 176, 201.

Там же. С. 197.

С. И. Быкова. Советский патриот как «враг народа»… венным за трагедию только И. Сталина45. Считая социализм и совет скую власть смыслом жизни, такие люди создавали версию событий, позволявшую им не отказываться от своих идеалов.

Таким образом, в условиях политических репрессий 1930-х гг., происходили удивительные метаморфозы с представлениями о патрио тизме и гражданском долге. Как правило, до собственного ареста или ареста своих родных и друзей, советский человек доверительно отно сился к фактам «выявления» «врагов народа», воспринимая их через официальные объяснения об обострении классовой борьбы и стремле нии «мирового империализма» уничтожить социалистическое государ ство. Будучи активными участниками происходивших в стране преоб разований, большинство советских граждан мечтали о новых достиже ниях и об улучшении жизни, работая с полной самоотдачей, не жалея сил и времени. Однако в условиях экстраординарных перемен и уско ренного ритма жизни из нравственной системы координат оказались вытесненными многие ценности. Именно по этой причине оказавшийся в застенках НКВД человек соглашался на сговор со следователем, на самооговор (по сути, на отказ от себя, своего честного имени) «в инте ресах государства». В большинстве случаев ценой сделки являлись за верения и обещания следователей от имени советской власти, не имев шие никаких реальных юридических оснований, но декларировавшиеся как единственная гарантия для арестованного сохранить «советскую» идентичность. Соглашаясь на подмену, человек верил в честность «иг ры», и как только он понимал реальность обмана, он пытался отказаться от принятой им негативной идентичности, обращаясь за помощью к государству, имевшему для него статус высшей ценности.

В случае сопротивления предложениям следователей обвиняемые, не принимавшие никакой «оправдательной» идеологии, были обречены на долгий процесс оскорблений, унижений, физического и морального давления. Однако, не признавая никаких сделок с совестью, не допуская возможности лжи, отстаивая чистоту идеалов, многие сохраняли муже ство и стойкость. Именно таким поведением они считали возможным показать советский характер, понимая обреченность своего положения.

Самой печальной оказывалась участь тех, кто не выдерживал пси хологического или физического воздействия и вынужден был признать себя «врагом» государства, которому был искренне предан. Чувство Мемуары о политических репрессиях. 2007. С. 157;

Коэн. 2009. С. 34.

История и память вины перед родиной, партией, советским народом и самим собой иногда оказывалось невыносимым, приводя к сумасшествию и самоубийству.

БИБЛИОГРАФИЯ «Второй московский процесс» в оценках американских дипломатов: спор юриспру денции и гуманизма // Американский ежегодник, 2001. М.: Наука, 2001. С. 223– 240.

ХХ век. История одной семьи. М.: Издательство «Русаки», 2003. 272 с.

Делалой М. Эмоции в микромире Сталина: случай Николая Бухарина (1937–1938).

Типы большевистской мужественности и практика эмоций// Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций. М.: НЛО, 2010. С. 431–456.

«Дорогой наш товарищ Сталин!» и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны. М.:

«Звенья», 2001. 336 с.

Журавлев С. В. «НКВД напрасно не сажает»: особенности изучения следственного делопроизводства 1930-х гг. // Социальная история. Ежегодник, 2004. М.: РОС СПЭН, 2005. С. 371–400.

Козлова Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Издательство «Европа», 2005.

544 с.

Коэн С. Долгое возвращение. Жертвы ГУЛАГа после Сталина. М.: Новый хроно граф: АИРО-ХХI, 2009. 144 с.

Маньков А. Г. Дневники 30-х годов. СПб., 2001.

Мемуары о политических репрессиях в СССР, хранящиеся в архиве общества «Ме мориал». М., 2007.

Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». М.: РОССПЭН, 1998.

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М.: РОССПЭН, Фонд Первого президента России Б. Н. Ельцина, 2009. 447 с. Политические репрессии в Прикамье 1918–1980-е гг. Пермь, 2004.

Рейфилд Д. Сталин и его подручные. М.: Новое литературное обозрение, 2008. 576 с.

Репрессии в среде преподавателей высших учебных заведений г. Свердловска в 1937–1938 гг. // Архивы Урала. 2006. № 9–10. С. 192–292.

Ссорин-Чайков Н. Предел прозрачности: черный ящик и антропология врага в ран ней советологии и советскости // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 19–56.

Фельдман М. А. Два письма из уральских архивов// Отечественная история. 2008.

№ 2. С. 124–128.

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1937–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2009. 432 с.

Быкова Светлана Ивановна, кандидат исторических наук, доцент кафедры ре гионоведения России и стран СНГ факультета международных отношений Уральского государственного университета;

sibykova@mail.ru




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.