WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

СОЦИАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ Ф. Бийе ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ГРАНИЦЕ В КИТАЕ И РОССИИ:

ПОПЫТКА КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ПРОБЛЕМЫ В статье пересматривается традиционное социополитическое представление о том, что возникновение национального государства вело к концептуальному переосмыслению понятия «граница». Сначала граница представлялась в виде размытой линии («фронтир»), устремля ющейся наружу и постепенно сливающейся с пространством другого го сударства, затем ее очертания принимают форму подвижной линии («граница»), однозначно разграничивающей Своих и Чужих. Рассматри вая примеры восприятия концепта «граница» через лексику, существу ющую в России и в Китае, статья показывает, что лексические сред ства, доступные русским и китайцам, указывают на радикально противоположные их точки зрения о данном вопросе. В то время как рус ская терминология, как и большинство европейских языков, определяет границу в основном как линию между государствами, у китайцев вос приятие термина «граница» демонстрирует намного большую простран ственную зональность. Данная работа доказывает, однако, что отли чия, cуществующие в понимании «границы» у рассматриваемых народов, не являются противоречащими друг другу особенностями, связанными с их историко-культурными различиями, напротив, понятия китайцев и русских о «границе» скорее способны сосуществовать и даже взаимо дополняться, нежели противостоять друг другу.

Ключевые слова: граница, рубеж, национальное государство, семан тическое поле, Китай, Россия.

Keywords: border, frontier, Nation State, semantic landscape, China, Russia.

Введение С постепенной нормализацией российско-китайских отношений в начале 1990-х гг. у граждан обеих стран вновь появилась возможность пересекать государственную границу. После нескольких десятилетий Социальная антропология физической непроницаемости границ местные жители возобновили коммерческие отношения, исторически характеризующие социально экономическую жизнь в Манчьжурии: толпы русских устремились в Китай, охотясь за товарами, отсутствующими в России, множество ки тайцев пересекли российско-китайскую границу в поисках работы.

Присутствие китайцев на российской земле начало вызывать опа сения по поводу распространяющейся китаизации региона и его возмож ной последующей балканизации. Многие политики, особенно в Примор ском крае, стали использовать антикитайскую риторику для привлечения голосов избирателей, а для газетных статей обычным становится преду преждение читателей об опасности проникновения на территорию Рос сии китайцев «небольшими группами по сто тысяч человек в каждой».

Если, бесспорно, демографический дисбаланс и является частью этого уравнения — 6,3 млн. коренных жителей российского Дальнего Востока в сопоставлении с 38,3 млн. китайцев, проживающих в сосед ней провинции Хейлунцзян, — автор предполагает, что опасения рус ских не могут быть полностью объяснены одной только демографией.

Озабоченность по поводу китайского вторжения действительно тесно связана с опасениями правительства: Москве становится все труднее и труднее осуществлять контроль над этими отдаленными территория ми. Как отметил Виктор Дятлов, антикитайские настроения проявляют ся сильнее по мере удаления от границ*.

Как будет показано далее, эти опасения связаны и с тем, насколько по-разному русские и китайцы понимают саму идею границы. Если ки тайский язык демонстрирует большое разнообразие для обозначения границ и рубежей, иногда характеризуя их как линии, а иногда — как регионы или зоны, то лексические средства русского языка гораздо ме нее богаты и, как правило, ограничиваются описанием границы как ли нии. В работе показано, что последнее может привести к менее гибкому межкультурному взаимодействию, а также к концептуализации государ ственной границы как хрупкой зоны, нуждающейся в защите. Китай ское же понятие границы часто основывается на существовании некоего числа простирающихся вовне, подвижных поясов контакта, подобных окружностям, в результате чего различия между «Собой» и «Другим» ча сто воспринимаются не как что-то твердое и незыблемое, а как объект для ведения диалога и переговоров. Автор статьи стремится показать, что два противоположных взгляда на границу, в настоящее время про * Дятлов шутливо заметил, что москвичи часто представляют его родной Иркутск городом, наводненнным китайцами, которые якобы разгуливают по улицам в большем количестве, чем сами местные жители (В. Дятлов, из частно го разговора).

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

являющихся на маньчжурской границе, не коренятся в существенных культурных различиях между Россией и Китаем. Два понятия грани цы — в виде линии и в виде зоны — не являются взаимоисключающими, а часто сосуществуют. Языковой ландшафт русского и китайского язы ков, касающийся границ, отражает текущие интересы, а также сильные и слабые стороны двух государств.

Беспокойство на / о границе После прихода к власти в 1949 г. коммунистического правительства Китай был настроен решить многочисленные пограничные споры с со седними странами. Наиболее острые разногласия с Северной Кореей, Монголией, Бирмой, Непалом, Пакистаном и Афганистаном были ула жены в период с 1960 по 1963 гг. Что же касается некоторых погранич ных споров, особенно относительно территорий, прежде входивших в состав Советского Союза, то их разрешение произошло совсем недав но. Так, в 1991 г. было подписано китайско-советское соглашение о гра нице, которое положило конец многолетним территориальным спорам с Россией и привело к подписанию итогового соглашения в октябре 2004 г. (Foucher 2007: 33). Договоры о размежевании за последние два десятилетия были также подписаны Китаем с центральноазиатскими соседями: Кыргызстаном (1996 г.), Казахстаном (1994 г.) и Таджикиста ном (1999 г.) (Pan 2009: 95). Даже если в некоторых из этих документов Китай и демонстрирует свою политическую мускулатуру, объявляя зна чительные территории Таджикистана, Казахстана и Кыргызстана свои ми, сами по себе эти усилия свидетельствуют о готовности страны уре гулировать все еще не решенные вопросы и нормализовать пограничные отношения с соседями. Действительно, если нормализация границ фи нансово выгодна, поскольку это существенное условие для развития приграничной торговли (Simmons 2005: 842–843), то участие Китая в ре шении территориальных споров — яркое свидетельство его желания показать себя хорошим соседом. Как отмечает М. Фравель, «компро миссы со стороны Китая всегда были значительными, т. к. в соответ ствии с ними Китай обычно соглашался принять меньше половины оспариваемых земель. Более того, результатом таких компромиссов было подписание договоров, по которым Китай отказывался от возмож ных ирредентистских претензий на земли, площадь которых составляет более 3,4 млн км2 и которые были частью империи Цин в период ее рас цвета (начало XIX в.)» (Fravel 2008: 2). Но, несмотря на упорство Китая в приверженности процессу «мирного роста» (heping jueqi ), мно гие из его соседей с беспокойством продолжают наблюдать за прогрес сом страны и зачастую подозревают Китай в вынашивании империали стических планов.

Социальная антропология Например, все тревоги Монголии, связанные с расширением ее культурно-политической независимости, сфокусированы на Китае (Batbayar 2005): иллюзия о китайском вторжении и слухи о происках ки тайцев вездесущи (Billй 2008). Такое же представление бытует и в даль невосточных регионах России. Ученые, исследующие представления россиян о рабочих-мигрантах из Китая (Дятлов 1999;

2008;

Larin 2005;

Alexseev 2001;

2006), отмечают, что широко распространены страхи пе ред огромным числом прибывающих китайцев, якобы стремящихся остаться жить на нелегальном положении и способствующих, таким образом, наступлению демографического сдвига, что в конце концов может привести к балканизации региона и отделению восточной части России в пользу Китая. И хотя подобные опасения отчасти обоснова ны демографической несбалансированностью Китая и восточной части России, хотелось бы отметить, что подозрения «в вынашивании Китаем империалистических планов» могут быть результатом разных представ лений о границе в Китае и в России. Поскольку, несмотря на стремле ние Китая уладить пограничные споры и нормализовать отношения со всеми соседями, китайский подход к решению вопросов, касающихся границ, отличается от российского и монгольского.

Сформулировать устраивающее всех опредение термина «граница» представляется затруднительным, поскольку этот термин может обозна чать как политическую границу государства, так и границу этнокультур ных регионов, населенных людьми той или иной народности, — а эти два явления редко имеют одинаковую пространственную протяжен ность. В английском языке существует различие между словами «border» и «frontier», где первое обозначает официальную государственную гра ницу, а второе — процесс расширения политического пространства го сударства, например, западные рубежи экспансии Америки в XVIII– XIX вв. или рубежи продвижения Российской Империи в Сибирь*. Под термином «рубеж», который может относиться и к политическому раз граничению двух стран, и к разграничению обжитых и необжитых ча стей одной страны, в обоих случаях подразумевается некая зона (Prescott 1987: 36). По мнению Т. Вилсона и Х. Доннана, «рубежи — это террито рии различной площади, которые простираются от границ в глубь стра ны, где люди устанавливают различные формы поведения, соответству ющие их членству в той или иной нации или государстве» (Wilson, Donnan 1998: 5). Диссонанс между произвольностью политических гра * Английское слово «frontier» происходит от французского «frontiиre», кото рое этимологически связано со словом «front» (фронт) в военном значении. От сюда «frontier» — линия, отделяющая «своих» от «врагов» — по определению, в высшей степени подвижная разделительная линия.

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

ниц и реальностью существования этнокультурных регионов, через ко торые проходят эти границы, — благодатная почва для антропологиче ских исследований, поскольку само существование приграничных (пороговых) территорий, «разделенных линиями границ между государ ствами» (Ibid: 50), помогает обуздать национальные фантазии о полной геополитической и культурной обособленности.

В данной работе основное внимание будет сосредоточено на «по нятийном противостоянии», если так можно выразиться, терминов «border» и «frontier» и их применимости к русско-китайской границе.

Ниже мы продемонстрируем, что разница между этими двумя понятия ми начинает ощущаться, когда проводится лингвистическое сравнение терминов, используемых в настоящее время в русском и китайском язы ках в случае, если речь идет о границе. Если в русском языке таких тер минов немного, то китайская лексика предлагает огромный выбор слов и выражений, обозначающих разные пространственные единицы.

И если в русском языке под «границей» подразумевается устойчивая ли ния, то для китайцев «граница» — нечто более расплывчатое, неопре деленное, зональное, если угодно. Вероятно, нельзя говорить о преоб ладании какой-то одной этнокультурной модели: обе они существуют и вступают во взаимодействие.

Одним из наиболее явных индикаторов того, насколько разным мо жет быть современное представление о границе у русских и китайцев, является эмоциональная окраска, которую приобретает это слово в ки тайском или русском языке. В то время как северо-восточная граница с Россией рассмaтривается китайцами преимущественно как «граница возможности», место, где зарождаются коммерческие связи и заключа ются выгодные контракты, российские СМИ границу с Китаем зача стую ассоциируют с нелегальной иммиграцией и преступностью, по рождая, таким образом, в общественном сознании образ границы как источника постоянных тревог. Это противоречие, при котором китайцы проявляют себя более расторопными и предприимчивыми, а русские как бы занимают постоянную оборонительную позицию, нашло, веро ятно, свое отражение и в лингвистической сфере: больше китайцев вла деет русским языком, чем русских — китайским.

Несомненно то, что страх россиян перед наплывом китайцев связан с демографической обстановкой и быстро развивающейся экономикой Китая. Русские нередко воображают, как массы китайцев, воодушевля емые к эмиграции государственными инициативами, «давят» на грани цы. Этот страх обостряется еще и ситуацией внутри самой России: если Китай видится как бы рвущимся по швам, испытывающим острый дефицит земли, то российские дальневосточные регионы, ноборот, — истощившимися, ослабленными и брошенными государством (Hill, Социальная антропология Gaddy 2003). Именно это сочетание, это чувство брошенности рядом с густонаселенным, якобы стремящимся вернуть свои некогда утрачен ные земли Китаем, и порождает подобные страхи. В.И. Дятлов (Дятлов 2008) утверждает, что появление китайских рабочих-мигрантов изобра жается как «второе пришествие», возобновление дореволюционной миграционной тенденции, которая была остановлена советским прави тельством*. Другими словами, присутствие китайцев на российской территории рассматривается как показатель демографической мощи Китая, так и слабости российского правительства, неспособного со кратить их поток. Похожее объяснение российской обеспокоенности приводит и М. Алексеев. Он считает, что бытующая неуверенность в способности правительства к каким-либо действиям превращает пре увеличенные страхи в осмысленную психологическую стратегию выжи вания (Alexseev 2006: 46).

Мы склонны согласиться с утверждением о том, что страхи эти и в самом деле чрезмерно преувеличены: исследования, проведенные местными учеными, показали, что они не подтверждены фактами (см. Alexseev 2006: 2–15). По заявлениям российских СМИ, китайские мигранты регулярно уклоняются от иммиграционного контроля и оста ются жить в России, однако имеющиеся данные рисуют совершенно иную картину**. В Приморском крае в 2000 г. только 82 китайца не воз вратились домой, что составляет 0,03 % от общего числа граждан Китая, посетивших регион за весь год. В следующем, 2001 г., число невозвра тившихся упало до 15 человек, что составляет около 0,01 % (Larin 2005: 51). То есть вместо нашествий, рисуемых российскими СМИ, мы видим, что большинство китайцев, находящихся на российском Даль нем Востоке, обычно пребывают там до момента окончания действия их контракта, а затем возвращаются домой (Дятлов 2008). Это подтвержда ют и данные опросов, проведенных среди них: респонденты указали, что не рассматривают данный регион как место для долговременного проживания (Hill, Gaddy 2003: 181). Китайские исследователи старают ся не путать их с иммигрантами в традиционном смысле этого слова (yimin ) или с теми китайскими гражданами, кто временно прожи вает в России (huaqiao ), предпочитая вместо этого определять их как иностранных рабочих (waipai laowu ) (Wishnick 2005: 80).

* Дятлов обращает внимание на то, что эти представления часто сознатель но используются «заинтересованными сторонами» по разным личным и поли тическим причинам.

** В столице Сахалина уличные выступления против китайского засилья при вели к повсеместным рейдам, в результате которых было выявлено лишь немно гим больше десятка китайских граждан, нарушающих закон (Alexseev 2006: 142).

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

В объяснении подобных настроений большое значение имеют демо графическая несбалансированность и социоэкономические факторы:

похожие опасения перед китайской экспансией широко распростране ны и на Сахалине, несмотря на присутствие там лишь нескольких сотен китайцев (Larin 2005: 58). Следовательно, причина этих страхов совер шенно другая. Угрозы, якобы исходящие от Китая, в значительной сте пени принадлежат к «миру воображаемого» (см. Lacan 1966): «Китай, каким он мог бы быть...», — как выразился Ломанов (Lomanov 2005: 71).

Учитывая то, что Китай не имеет территориальных притязаний* и даже наоборот, делает попытки решить имеющиеся проблемы, а также то, что истинное число китайцев вряд ли представляется угрожающим (на рос сийском Дальнем Востоке процент китайских рабочих никогда не пре вышал 0,02 % от общего числа рабочей силы** (Larin 2005: 55)), «китай ское нашествие» представляет собой не столько социоэкономическую угрозу, сколько особый формат официального дискурса и воображае мую преднамеренность.

Авторская гипотеза состоит в том, что эта несогласованность связана с разным пониманием концепта «границы» в России и Китае. Или, кон кретнее, эти страхи возникают не столько в результате агрессивности или империалистических планов Китая, сколько из-за того, что в Китае понимание «границ» гораздо больше зависит от контекста. Прежде чем мы рассмотрим эту проблему более подробно, будет полезно провести краткое сравнение лексических средств русского и китайского языков, используемых для обозначения границы.

Лингвистический аспект В современном русском языке понятие границы выражается двумя во многом синонимичными терминами: «граница» и «рубеж». Слово «граница» этимологически связано со словом «грань», а «рубеж» проис ходит от «рубить» и раньше было синонимом слова «зарубка» (Шанский, Боброва 1994). Семантические поля, очерченные этими терминами, де монстрируют некоторую степень схожести: английское «border» так же противостоит по значению «frontier», как русское «граница», подразуме вающее линейную демаркацию, противостоит «рубежу», обозначающе му нечеткое различие между самим собой и другими. Однако во многих лингвистических контекстах наблюдается тенденция к замене «рубежа» * Хотя это и не является официальной позицией Китая, некоторые круги такие заявления все же делают.

** Начавшиеся в 2005 г. изменения в расчетных методах увеличили это число с 3 % до 4 % для Амурской области (Н.П. Рыжова, из частного разговора).

Социальная антропология «границей»*. Другими словами, сдвиг в семантическом ландшафте, ка сающемся границ (а конкретно —«облинеивание» этого понятия), раз личим при рассмотрении лексических средств русского языка. Эта ли нейность особенно заметна в русских прилагательных (пограничный, приграничный), которые передают образ зафиксированной линии. То же самое наблюдается в словах «заграничный», «за границей» и «за рубе жом», которые посредством предлога «за» четко изображают границу как линию, а не как зону.

Китайский язык, современный лексический ландшафт которого значительно богаче (см. табл. 1), представляет в этом отношении резкий контраст. Основными лексемами, используемыми для обозначения гра ниц, являются jiи ( ), jмng ( ), jing ( ) и bin ( ), которые в сочета нии друг с другом и другими иероглифами образуют большую группу слов. Если jiи и jмng ясно обозначают границу как прямую линию, то jing и bin более полисемантичны. Самостоятельно jing может обозначать и границу, и владение (например, название провинции Синьцзян ( ), которое дословно переводится как «новое владение»). По аналогии с этим слово bin может переводиться по-разному в зависимости от контекста. Его первоначальное значение «сторона», но в сочетании с другими иероглифами оно также может обозначать и границу, и пре дел, и край и кромку, например: binjiи «территориальный предел», binjмng «приграничная зона», binjing «приграничные зем ли», binmнn «жители приграничных областей», binq «при граничная область». Таким образом, лексическое богатство китайского языка указывает на то, что граница представляет собой что-то значи тельно более зональное и менее линейное. Если в русском языке наблю дается тенденция замены «рубежа» «границей», то многочисленные ки тайские термины создают представление о границе и как о линии, и как о пороговой зоне, и как о крае**. Это, как нам видится, очень сильно влияет на способ, которым говорящие выражают понятие границы, и помогает понять, что подразумевают под словом «граница» русские и китайцы. В первом случае граница — четкий национальный и этниче * Термин «рубеж» никогда не употребляется, если речь, к примеру, идет о границе с другой нацией. Фактически его использование сводится лишь к об разованию таких словосочетаний, как «за рубежом».

** В основе лингвистического ландшафта, изображенного нами, лежат тер мины, используемые в русском и китайском языках, однако вдоль протяжен ной маньчжурской границы живут некоторые национальные меньшинства, и их понимание «границ» не обязательно совпадает с пониманием доминиру ющего большинства. Так, монгольские обо, которыми усыпана территория, обозначают как физические, так и духовные границы.

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

Таблица Семантический ландшафт китайского языка для обозначения термина «граница» (bin: сторона, край, межа, граница, предел) binjiи — территориальная граница, граница binjмng — приграничная территория, рубеж binjмngxiаn — демаркационная линия binjing — приграничная территория, пограничная область, рубеж binyuбn — край, окраина, периферия binyбn — край, окраина, межа binmнn — переселенец binq — приграничная область, приграничный район binsаi — пограничный форт, крепость (jiи: предел, охват) guуjiи — государственная граница jingjiи — граница, предел fnjiиxiаn — граница, предел jiиxiаn — демаркационная линия (jмng — граница, предел) guуjиng — национальная территория, граница guуjмngxiаn — государственная граница binjмng — приграничная территория, рубеж jмngjiи — предел, область (jing — граница, предел, владение) jingy — территория binjing — приграничная территория, пограничная область, рубеж jingjiи — граница, предел (yuбn — межа, край) binyuбn — край, окраина, периферия (sаi: стратегический проход) binsаi — пограничный форт, крепость Заголовки в таблице — скорее морфемы, нежели слова stricto sensu.

Их семантика уточняется посредством объединения с другими морфе мами, в результате чего образуются слова, в качестве примера приведен ные ниже в таблице.

Социальная антропология ский разделитель, который может быть нарушен и требует защиты*, во втором — зона с неясными очертаниями, временами изобилующая воз можностями, временами таящая опасность.

Образование китайского государства часто изображается как про цесс постепенной внешней экспансии, медленно поглощающей отда ленные земли (Fairbank 1968;

Tu 1994) — китаизации или «переварива ния» окружающих варварских племен (Fiskesjц 1999). Из центра китайской цивилизации, находящегося на Северо-Китайской равнине, Китай видится «серединой вечно расширяющихся концентрических кругов пограничных земель» (Potter 2007: 240). Центр (или «сердцеви на»), как было замечено Оуэном Латтимором (Lattimore 1967: 41-420), был известен как «центральная долина» (zhongyuan ) или «внутрен ний Китай» (neidi ) и относился к густонаселенному этническому ханьскому региону, простирающемуся с севера на юг вдоль побережья Тихого океана. Периферия, также известная как «рубежи» (bianjiang ) или «внешний Китай» (waidi ), охватила этот ханьский цент ральный район на север, запад и юго-восток.

Процесс китаизации является проблематичным, поскольку подразу мевает однонаправленную трансформацию и ассимиляцию (Crossley, Siu, Sutton 1991: 6;

Billй 2009). Однако нас здесь больше интересует воз можная живучесть этой модели. Большая часть опасений, связанных с Китаем, действительно, вращается вокруг идеи, согласно которой Ки тай продолжает считать себя культурным центром с исходящими во все стороны лучами. Согласно этой идее, формальное определение нацио нальных границ и решение проблем, связанных с границами, продолжа ет сосуществовать с вечно двигающимся вперед фасадом.

Выше мы определили «границы» как территориальные ограничители государства, а «рубежи» — как процесс экспансии политического организ ма. Этнографические материалы из разных частей света (например, из Юго-Восточной Азии (Carsten 1998) или Европы (Wilson, Donnan 1998:

8–9)) свидетельствуют о том, что исторически нации определялись по сво им культурным центрам и назывались согласно «вассальским отношени ям между людьми, а не просто в результате картографирования простран ства» (Carsten 1998: 218). И только позже, по мере того, как расширялись нации и уменьшалось количество ничейных земель, были сделаны попыт * Это может в какой-то мере объяснить оборонительный дух, который так часто демонстрируют русские, и их нежелание учреждать совместные предпри ятия. М.А. Алексеев (Alexseev 2006: 238) отмечает, например, что российская боязнь китайских браконьеров, ворующих русских лягушек, препятствует воз никновению бизнеса по разведению и отлову лягушек для удовлетворения огромного спроса, существующего на китайском рынке.

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

ки «решить эту проблему путем установления точных границ» (Prescott 1987: 46)*. Далее, из такого ориентированного на людей понимания по следовал процесс «территориализации» государства (Sahlins 1998: 37), т. е.

изменения представлений о нации: она стала представляться общностью, сформированной на основе отношений между людьми и постепенного слияния физической и культурной составляющих государства.

С давних времен взгляды китайцев на пограничные территории были скорее негативными: это были места ссылок, места зарождения кризи сов и катастроф (Woodside 2007: 21–22). Эти территории, населенные людьми неханьского происхождения и формально считавшиеся нацио нальными, часто рассматривались и продолжают рассматриваться как «не совсем китайские». Такое несоответствие политических границ и этнокультурных рубежей имеет созидающее влияние на то, как обще ство относится к территориям за пределами современной КНР. Такие регионы, как Монголия или части российского Дальнего Востока, в осо бенности Приморский край, рассматриваются не как китайские, а как не полностью иностранные**. «Отколовшиеся» — как часто именуют их китайские националисты (см. Zhang 2005: 110–111) — представляют со бой пороговые регионы, в настоящее время находящиеся не под китай ским контролем, но имеющие сильные культурные и исторические свя зи с Китаем (см. Nelson 1995). Использование Китаем исторического опыта в качестве официальной государственной доктрины и частое на стаивание на том, что Китай — страна с самым продолжительным не прерываемым существованием, а также упоминания в исторических и археологических источниках о том, что эти отдаленные регионы не когда были китайскими (больше в национальном, нежели этническом смысле), нередко интерпретируются в российском общественном дис курсе как территориальные притязания***. Для русских, живущих на российском Дальнем Востоке, китайское присутствие — феномен ско рее политический и стратегический, чем социальный, экономический * Отправной точкой в этом концептуальном сдвиге считается «вестфаль ский мир» — договор о мире, подписанный в 1648 г. и установивший современ ную государственную систему (Pan 2009: 20).

** Тот факт, что во времена династии Мин титулы даровались племенным группам, живущим на далеких территориях у реки Уды и побережья Охотского моря (Waldron 1990: 75), стал логическим обоснованием того, почему обшир ные территории Сибири рассматриваются Китаем «исторически китайскими».

*** Существует некоторая путаница между притязаниями КНР и притязани ями националистического правительства Тайваня. Последнее действительно предъявляло претензии к Внутренней Монголии, Туве и некоторым частям российского Дальнего Востока.

Социальная антропология или культурный (Larin 2005: 48). Враждебные намерения часто усматри ваются и в факте существования китайских версий названий россий ских областных центров (Alexseev 2006: 111). По традиции, китайское название Владивостока — Haishenwei, Хабаровск назывался Boli, а Уссурийск был известен как Shuangchengzi. Хотя и есть тенденция называть эти населенные пункты по-русски, т. е. Fuladi wosituoke, Habaluofisike и Wusulisike, эти транскрипции не полностью заменили бывшие названия. Как заметил историк Джеймс Стефан (Stephan 1994: 19), в 70-х гг. прошлого века советские археологи и исто рики старались тщательно очистить от китайского присутствия терри тории, находящиеся внутри советских границ, переименовав более ты сячи населенных пунктов.

Попытки советского, а позднее российского правительства провести четкое размежевание с Китаем и устранить любую двусмысленность, связанную с границей, также оставили свои следы на физической тер ритории. На снимках, выполненных с воздуха и со спутника, ясно вид но, что российская государственная граница имеет дополнительные па раллельные разметки и линии защиты. Видны два вида разграничений:

дублирование пограничной полосы, которое часто включает в себя вспаханные полосы земли (на определенных участках границы такое дублирование может охватывать территории площадью до нескольких километров), и укрепленные районы, обычно имеющие препятствия и / или минные поля*. Также на фотографиях, сделанных с воздуха, различим так называемый Северный Вал Чингисхана, 340-метровая разделительная линия, установленная чжурчжэньскими правителями во времена царствования династии Цзинь (1115–1234 гг.) при первой и неудачной попытке изолировать себя с севера от татарских и монголь ских племен (Логвинчук 2006). Сегодня эта линия стала, по определе нию Прескотта (Prescott 1987: 14), «реликтовой границей» — заброшен ной, но стойко переносящей произошедшие за время ее существования изменения ландшафта.

В противоположность этому, с китайской стороны нет подобного желания герметически изолировать себя от России и освободить нацио нальную территорию от всего русского. К примеру, в старых кварталах Харбина сохранилось множество зданий, построенных русскими, не были разрушены во время Культурной революции и многочисленные православные церкви (см. Lahusen 2001). Более того, в последние годы город всеми силами старается превратить свое русское наследие в капи тал: Харбин является на сегодняшний день одним из главных китайских * Эта фортификационная зона в окрестностях Забайкальска была введена в действие в марте 1966 г. в результате раскола в советско-китайских отношениях.

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

центров торговли и культурных связей с Россией, одним из самых боль ших в Китае центров изучения русского языка, а также местом, где в Ки тае базируется главный новостной русскоязычный интернет-сайт.

Мы уже упоминали о том, что понятие границы, как это можно на блюдать в разных категориях китайского и русского языков, концептуа лизируется в российском и китайском самосознании по-разному. В то время как в России граница обычно представляется как неподвижная пограничная линия, для китайцев ограничители национального про странства характеризуются гораздо меньшей жесткостью. Естественно, на официальном политическом уровне границы Китая, как и россий ские границы, четко зафиксированы и подвергаются таможенному кон тролю. Однако наблюдаются ситуации, которые демонстрируют, что границы национального пространства могут быть еще более неопреде ленными. Например, монголы, живущие за пределами Внутренней Монголии, в разговорах с китайскими гражданами часто замечают, что последние не способны с полной увренностью сказать, является ли Монголия частью Китая, или нет. Хотя такая реакция частично и может быть результатом смешения понятий «Монголия» (Mengguguo ) и «Внутренняя Монголия» (Neimenggu ) (последняя является провинцией Китая) или отсутствия интереса к соседним нациям, вос принимаемым как экономически менее развитые, она, на наш взгляд, указывает на некоторые различия между физическими размерами госу дарства и культурной сферой*.

Однако, как бы ни хотелось считать эту концептуализацию расплывча тости границ исключительно китайской, важно отметить, что представле ния китайцев о границе за всю историю существования страны претерпели значительные изменения. А в некоторые времена, как, например, во время царствования династии Мин, северные границы воспринимались как не что более линейное и менее двусмысленное, чем во времена царствования предшествующей династии (см. Waldron 1990). Наше понимание китай ских границ как зональных действительно может выглядеть противоречи вым, если вспомнить о всевидящем присутствии Великой китайской сте ны — символа политической и культурной беспрерывности**.

* Валдрон отмечает, что в ранний период истории Китая идея о четких гра ницах была не особенно развита в китайской традиции. «Ранние тексты о гра ницах Китая изъясняются достаточно туманно: в них идет описание не одной границы, а скорее системы зон». Точно так же «различия между людьми были не столько по качеству, сколько по степении этого качества» (Waldron 1990: 42).

** По вопросу Великой китайской стены как переходной зоны см. (Lattimore 1967), см. также (Waldron 1990) — по вопросу культурной интерпретации Вели кой китайской стены как сингулярной структуры.

Социальная антропология По аналогии со сказанным ранее, кажущаяся «жесткость» россий ских границ с Китаем не всегда была таковой. В дополнение к упомяну тым выше терминам «граница» и «рубеж» используется третий — «край», который ближе по значению к английскому слову «frontier». Этимологи чески оно связано с глаголом «краяти», диалектным вариантом «край ти», означающим «кроить» (краями назывались обширные территории, расположенные на периферии России). Слово «край» все еще использу ется в названиях административных единиц, особенно у китайской гра ницы*. И если сегодня слово «край» больше не употребляется в значе нии «граница», представление остается зафиксированным в некоторых словах, например, в названии страны — Украина, что буквально означа ет «у края» (России).

Заключение Хотя традиционная наука склонна считать рубежи главным образом феноменом предшествующих эпох, который позднее сменяется грани цами (см. Prescott 1987), создается впечатление, что данный процесс, в результате которого начинает преобладать та или иная модель, не мо жет быть просто объяснен историческим развитием государства или эт нокультурной спецификой. Если русская концепция границы, как ка жется, со временем преобразовалась из зональной в более линейную, то изменения в китайском этнокультурном регионе показывают, что обе модели могут существовать и сосуществуют.

Выше нами уже говорилось, что озабоченность России уровнем за щищенности границ с Китаем, по существу, связана с увеличивающей ся политической и экономической мощью последнего, а также что эти опасения, усиленные чувством заброшенности географически далеким центром, обостряются пониманием того, что российский Дальний Вос ток экономически и демографически слабее Китая**. В этом смысле, преобладание какой-либо одной из двух моделей в высшей степени за висит от контекста и может проявляться в процессе диалога не только с нацией по ту сторону границы, но и с малыми народностями, населя ющими приграничные территории.

Отсюда следует, что границы с разными соседями могут восприни маться по-разному. И если граница России с Китаем рассматривается как несгибаемая линия, то другие российские границы, в особенности, с бывшими республиками Советского Союза, могут и не разделять по * Хотя и не только в них, например, Краснодарский край или Краснояр ский край.

** На самом деле, это чувство дистанции может указывать на продолжающу юся концептуализацию нации, как бы лучами исходящую из столицы.

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

добной негибкости. За последние два десятилетия граница России с Украиной, например, претерпевает постепенную трансформацию в «настоящую» государственную границу с таможенной инфраструкту рой, таможенными постами, отрядами пограничников (Попкова 2001).

Но, так или иначе, эта граница остается легкопроницаемой и, что осо бенно важно, не вызывает того беспокойства, которое наблюдается на российско-китайской границе*. По аналогии с этим, китайское видение северных границ с Россией может представляться во многом как нечто территориальное, но это совершенно не распространяется на другие границы Китая, в особенности, в районе Синьцзяня. В этой части стра ны, в противоположность воссозданию и «упаковыванию» в туристиче ских целях русского архитектурного наследия, модернизация уйгурских городов не оставляет и следа от всякого напоминания о чужеземном присутствии. Это различие наблюдается также и в сфере общественных связей: если на китайско-российской границе больше китайцев говорит по-русски, чем русских — по-китайски, то в Казахстане и Кыргызстане китайские бизнесмены часто прибегают к посреднической и языковой помощи местных жителей (казахов и киргизов) (Бабакулов 2007).

В действительности, даже если исследователи, занимающиеся поли тической географией и международными отношениями, и относят по нятие «рубеж» к чему-то устаревшему, уступившему место более линей ному видению, некоторые действия государства свидетельствуют о том, что «рубеж» имеет более сложный и многогранный облик**. Это осо бенно заметно, когда речь идет о прибрежных водах: они считаются продолжением территории той или иной страны, но разграничение их вызывает значительные трудности из-за уклончивых и временами про тиворечивых определений. Поэтому, по причине существования офф шорных островков (некоторые из них во время приливов могут оказы ваться под водой) и подводной географии (например, определяющей * Такое отношение, конечно, в высшей степени нестабильно. Вот почему в одной из недавних статей сообщается об усилившемся чувстве угрозы, исхо дящем от соседней Беларуси, в настоящее время занимающей 5-е место (и опе редившей Иран, Ирак и Чечню) среди стран, которые могут представлять для России опасность (Смирнов 2011).

** Даже если граница и рассматривается как прямая линия, очень редко государство видит ее как нечто двумерное, скорее — как разграничительную линию бесконечной глубины и высоты. Действительно, одним из главных пунктов в земельных спорах является наличие (или предположение о наличии) в земле полезных ископаемых. По аналогии с этим, с началом воздушных пере возок и возникновением понятия воздушного пространства, границы нации также расстянулись и вверх.

Социальная антропология положение нации по отношению к континентальному шельфу) время от времени происходит наложение друг на друга зон владения, когда одна страна завладевает правами придонной рыбной ловли, а другая — права ми добычи полезных ископаемых и отлова рыб, обитающих в данных водах (Prescott 1987: 24).

В заключение хочется выразить мнение о том, что, не рассматривая «границу» и «рубеж» как понятия взаимоисключающие, присущие тому или иному виду культуры или характеризующие тот или иной вид госу дарственности, мы предполагаем их тесное сосуществование. Поэтому если современная русская или китайская терминология указывает на значительную вариативность концептуализации границы, очень важно обратить внимание на то, какую роль эта концептуализация, это пони мание сыграли на разных этапах существования государства, на разных его территориях, и какие претерпевали изменения. Это убедительно продемонстрировал Павел Баев, говоря о России: когда «государство начинает терять некоторые свои части, границы объявляются святыми и неприкосновенными, но когда у государства появляется возможность присоединить какую-то часть к себе, границы сразу становятся легко растяжимыми» (Baev 1996: 4, цит. по: Kuhrt 2007: 3).

Другими словами, «рубеж» — не просто феномен, на смену которому постепенно приходит «граница». Обе концепции отображают два раз ных по своей сути и находящихся в непрерывном движении восприятия Себя и Других. Даже после того, как рубежи «окостенели» и преврати лись в строгие линии границ, такие реликты, как Северный Вал Чингис хана, часто накладывали отпечаток на географическую и социальную среду. Эти следы прошлых национальных и имперских инкарнаций, по добно отметкам уровня приливов, обрамляют приграничные зоны, в ко торых национальная идентичность и культурная система ценностей по заведенному порядку укрепляются, опровергаются и оспариваются.

Литература Бабакулов У. Своими глазами. Великий Шелковый путь сегодня. Часть III.

«Китаизация» // Фергана. Информационное агентство. 30.11.2007. [http://www.

ferghana.ru/article.php?id=5498].

Дятлов В. Китайцы в Сибири: отношение общества и политика властей // Рабочие материалы московского Центра Carnegie. 1999. № 2.

Дятлов В. Россия: в предчувствии чайнатаунов // Этнографическое обозре ние. 2008. № 4.

Логвинчук А. Вал Чингис-хана — Государственная граница империи Айсинь Гурунь (Золотая Империя) // Наука и природа Дальнего Востока. 2006. № [www.levking.ru/vals.htm].

Попкова Л.И. Этногеографическая ситуация в приграничных районах Рос сии и Украины (на примере Курской и Сумской областей), 2001. [http://www.

erudition.ru/referat/ref/id.48838_1.html].

Бийе Ф. Представления о границе в Китае и России...

Смирнов С. Угрозы приближаются // Газета.ru. 14.07.2011. [www.gazeta.ru/ politics/2011/07/14_a_3695649.shtml].

Шанский Н.М., Боброва Т.А. Этимологический словарь русского языка.

Москва: Просерпина, 1994.

Alexseev M. The Chinese Are Coming: Public Opinion and Threat Perception in the Russian Far East // PONARS Policy Memo. 2001. No 184. January.

Alexseev M.A. Immigration Phobia and the Security Dilemma: Russia, Europe, and the United States. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Baev P. The Russian Army in a Time of Troubles. Oslo: PRIO, International Peace Research Institute, 1996.

Batbayar T. Foreign Migration Issues in Mongolia // Crossing National Borders:

Human Migration Issues in Northeast Asia. Ed. T. Akaha, A. Vassilieva. Tokyo: United Nations University Press, 2005.

Billй F. Faced with extinction: Myths and urban legends in contemporary Mon golia // Cambridge Anthropology. 2008. Vol. 28. No. 1.

Billй F. Cooking the Mongols / Feeding the Han: Dietary and ethnic intersections in Inner Mongolia // Inner Asia. 2009. Vol. 11. Pp. 231–256.

Carsten J. Borders, Boundaries, Tradition and State on the Malaysian Periphery // Border Identities: Nation and State at International Frontiers. Ed. T. M. Wilson, H. Donnan. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Crossley P.K., Siu H.F., Sutton D.S. Empire at the Margins: Culture, Ethnicity, and Frontier in Early Modern China. Berkeley, CA: University of California Press, 1991.

Donnan H., Wilson T.M. Borders: Frontiers of Identity, Nation and State. Oxford:

Berg, 1999.

Fairbank J. The Chinese World Order: Traditional China’s Foreign Relations.

Cambridge (MA): Harvard University Press, 1968.

Fiskesjц M. On the “Raw” and the “Cooked” Barbarians of Imperial China // Inner Asia. 1999. Vol. 1. No. 2.

Foucher M. L’obsession des frontiиres. Paris: Librairie Acadйmique Perrin, 2007.

Fravel M.T. Strong Borders, Secure Nation: Cooperation and Conflict in China’s Territorial Disputes. Princeton University Press, 2008.

Hill F., Gaddy C. The Siberian Curse: How Communist Planners Left Russia out in the Cold. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2003.

Kuhrt N. Russian Policy towards China and Japan: The El’tsin and Putin Periods.

London & New York, NY: Routledge, 2007.

Lacan J. Йcrits. Paris: Le Seuil, 1966.

Lahusen T. Harbin and Manchuria: Place, Space, and Identity. Durham, NC:

Duke University Press, 2001.

Larin V. Chinese in the Russian Far East: Regional Views // Crossing National Borders: Human Migration Issues in Northeast Asia. Ed. T. Akaha, A. Vassilieva.

Tokyo: United Nations University Press, 2005.

Lattimore O. Inner Asian Frontiers of China. Boston: Beacon Press, 1967.

Lomanov A. On the Periphery of the ‘Clash of Civilizations?’ Discourse and Geopolitics in Russo-Chinese Relations // China Inside Out: Contemporary Chinese Nationalism and Transnationalism. Ed. P. Nyнri, J. Breidenbach. Budapest: Central European University Press, 2005.

Nelson S.M. The Archaeology of Northeast China: Beyond the Great Wall. London and New York, NY: Routledge, 1995.

Социальная антропология Pan J. Toward a New Framework for Peaceful Settlement of China’s Territorial and Boundary Disputes. Leiden: Martinus Nijhoff Publishers, 2009.

Potter P.B. Theoretical and Conceptual Perspectives on the Periphery in Con temporary China // The Chinese State at the Borders. Ed. D. Lary. Vancouver: UBC Press, 2007.

Prescott J.R.V. Political Frontiers and Boundaries. London: Unwin Hyman, 1987.

Sahlins P. State Formation and National Identity in the Catalan Borderlands during the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Border Identities: Nation and State at International Frontiers. Ed. T.M. Wilson, H. Donnan. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Simmons B.A. Rules over Real Estate: Trade, Territorial Conflict, and International Borders as Institution // The Journal of Conflict Resolution. 2005. Vol. 49. No. 6. Dec.

Pp. 823–848.

Stephan J.J. The Russian Far East: A History. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Tu W. Cultural China: The Periphery as the Center // The Living Tree: The Changing Meaning of Being Chinese Today. Stanford: Stanford University Press, 1994.

Waldron A. The Great Wall of China: From History to Myth. Cambridge: Cam bridge University Press, 1990.

Wilson T.M., Donnan H. Nation, State and Identity at International Borders // Border Identities: Nation and State at International Frontiers. Ed. Wilson T.M., Donnan H. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Wishnick E. Migration and Economic Security: Chinese Labour Migrants in the Russian Far East // Crossing National Borders: Human Migration Issues in Northeast Asia. Ed. T. Akaha, A. Vassilieva. Tokyo: United Nations University Press, 2005.

Woodside A. The Centre and the Borderlands in Chinese Political Theory // The Chinese State at the Borders. Ed. D. Lary. Vancouver: UBC Press, 2007.

Zhang Zh. (Китайские приграничные районы и этнический вопрос: Трудности современного Китая и их историческое происхождение). Beijing: Peking University Press, 2005.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.