WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

А.Ф.Филиппов ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ.

ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ Зафиксируем теперь второе основное положение политической социологии. Власть есть универсальный феномен человеческого общения, начиная от диадического взаимодействия и кончая сложными системами. В самом широком смысле власть есть способность вторгаться в течение Окончание. Начало в “ПОЛИТИИ”, №1 социальных событий. В зависимости от того, каковы источники властного (весна 2002) воления, ресурсы, привлекаемые для осуществления власти, и последствия, как предвиденные, так и непредвиденные, властного действия или бездей ствия, мы имеем возможность рассматривать ее как специфический феномен той или иной сферы общественной жизни, в том числе и политики.

Вторжение в течение социальных событий с использованием соответствующих ресурсов – один из первых шагов к установлению социального порядка.

Самая элементарная власть может натолкнуться на противопо ложно направленную волю. Столкновение двух воль есть конфликт.

Способность добиться своего, несмотря на конфликт, базируется на ресурсах власти. Предельный ресурс власти – физическое насилие.

Физическое насилие означает, что взаимодействие воль не есть чисто ментальная характеристика. Воля неотделима от движений тела и, напротив, движения тела вносят вклад в формирование воли. Пре дельный случай физического насилия – угроза жизни, реальная воз можность убийства непокорного. Политическая власть есть там, где появляется возможность правомерного распоряжения чужим телом, вплоть до лишения жизни. «Итак, политической властью, – говорит уже Локк, – я считаю право создавать законы, предусматривающие смертную казнь и соответственно все менее строгие меры наказания для регулирования и сохранения собственности, и применять силу сообщества для исполнения этих законов и для защиты государства от нападения извне...»1. И через несколько столетий другой известный Локк Дж. Два теоретик говорит о том же: «...сохранение жизни является основной трактата о правлении /Пер.

целью подавляющего большинства людей. Если так, то отсюда следует, Ю. В. Семенова //Локк Дж.

Сочинения в трех что способность отнять жизнь – наиболее эффективная форма власти.

томах. Т. 3. М.: Мысль, 1988.

Иными словами, больше людей будут с большей готовностью отвечать С. 263.

на угрозу применения силы, чем на какую-либо другую»2. Однако :

Lenski G. Power and политическая власть – это не просто превосходство в силе, но privHedge: A theory of social stratification. N. Y. : McGraw превосходство в праве применять силу. «В прошлом, – говорит Вебер, – Hill, 1966.

различным союзам – начиная с рода – P. 50.

физическое насилие было известно как совершенно нормальное средство. В противоположность этому сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области – область включается в признак! – претендует (с Вебер М. Полити ка как призвание и успехом) на монополию легитимного физического насилия»3. А что такое, профессия // Вебер М.

по Веберу, союз? Это «замкнутое» (см. выше) или, во всяком случае, Избранные произведения.

М. : Прогресс, 1990. С. 645.

ограничивающее и регулирующее внешний доступ к себе социальное См. : Weber М.

отношение, в котором сохранение порядка гарантировано поведением Wirtschaft und Gesellschaft. Op. cit.

определенного человека (руководителя) или группы людей S. 26.

(управленческого штаба) 4. «Постольку, поскольку члены союза как таковые в силу значимого порядка подчинены отношениям господства, он должен называться союзом господства.... Политическим союзом должен называться союз господства тогда и постольку, когда и поскольку его существование и значимость его порядков в рамках конкретной географической области постоянно гарантируются применением и угрозой применения физического принуждения со стороны управленческого штаба» 5. Таким образом, монополия управленческого штаба на применение физического насилия к Ibid.

конкретным людям (в случае государства: гражданам) на определенной S. 29.

территории позволяет, так сказать, преобразовать власть в господство:

не просто реализовать свою волю даже вопреки сопротивлению другого, но обеспечить повиновение приказам, стращая физическим принуждением, вплоть до убийства 6.

Иначе говоря, исследуемое отношение усложняется. По одну сторону мы имеем теперь не просто способность «где-то», «в чем-то», В некоторых государствах, как изве «как-то», «по отношению к кому-то» осуществить свою волю, но стно, не существует конкретных людей или круги лиц, из которых одни приказывают, а смертной казни. Однако это не отменяет логики другие подчиняются приказам, причем и те, и другие привержены приведенных рассуждений:

порядку. Более дифференцированно это можно представить так: те, кто у государства все равно остается монополия на подчиняется: 1) привержены порядку, 2) боятся физического насилия, и высшую степень леги 3) считают монополизацию этого насилия со стороны руководителя тимного физического насилия, в чем бы оно ни и/или управленческого штаба легитимной;

те же, кто командует: 1) состояло.

привержены порядку, 2) располагают ресурсами для физического насилия и 3) считают свою власть единственно легитимной и поддерживают веру в ее легитимность. Можно также сказать, что приверженность порядку и со стороны командующих, и со стороны подчиненных предполагает веру в легитимность господства и См. из новейших источников на русском применяемого насилия, так что распределению ресурсов насилия языке: Хёффе О. Политика, соответствует вера в легитимность.

право, справедливость. Ос новоположения кри Слово «легитимность» – одно из самых употребительных в по тической философии права литическом лексиконе, однако, в социологии, во всяком случае, со и государства / Перевод Вл.

С. Малахова при участии времен Вебера, оно имеет иное значение, чем в политической т еории, Е.В.Малаховой. М.: Гнозис, для которой легитимность – это не просто законность, т.е. легальность.

1994.

Легитимность предполагает некоторое высшее, более подлинное обоснование, нежели законное принятие решений или действенность права, подкрепляемая санкцией 7. Приведем лишь один характерный пример. В знаменитых лекциях Ф.Гизо «История цивилизации в Европе» мы читаем: «Политическая легитимность есть очевидным образом право, основанное на древности, на длительности;

на первенство во времени ссылаются как на источник права, доказательство легитимности власти» 8. Но это еще не все. «Для Guizot. Histoire политической легитимности прежде всего характерно отрицание силы der la civilisation en Europe.

Paris: Victor Masson, 1851.

как источника власти, воссоединение с моральной силой, идеей права, P. 61.

справедливости, разума» 9. Таким образом, политический философ Ibid. P. 63.

способен решать вопрос о подлинной и неподлинной лег итимности, измеряя ее меркой древности или справедливости и разума, или того и другого. Социолог же не может в рамках своей дисциплины высказываться о легитимности самой по себе. Социолог исследует легитимность как веру в легитимность. Для него нет правильных и неправильных порядков, а значит, нет подлинной и не подлинной легитимности. Точка зрения Вебера на легитимность и сегодня представляется одной из наиболее продуктивных. Мы постараемся изложить ее сравнительно подробно.

Согласно Веберу, легитимность некоторого порядка может быть гарантирована:

I. чисто внутренне, а именно:

1) чисто аффективно: чувственной самоотдачей;

2) ценностно-рационально: верой в его (порядка – А.Ф.) абсо лютную значимость в качестве выражения последних обязывающих ценностей (нравственных, эстетических или каких-либо иных);

3) религиозно: верой в зависимость обладания благом спасения от его соблюдения;

И. а также (или только) ожиданиями особых внешних последствий, т.е. состоянием интересов;

однако это ожидания особого рода10.

Weber M.

Wirtschaft und Gesellschaft.

Эта классификация дополняется перечнем того, в силу чего Op. cit.

некоему порядку действующие могут приписать легитимную S. 17.

значимость:

a) в силу традиции: значимость вечно существовавшего;

b) в силу аффективной (особенно эмоциональной) веры: значи мость нового откровения или примера;

c) в силу ценностно-рациональной веры: значимость того, что понимается как абсолютно значимое;

d) в силу позитивного уложения, в легальность которого верят.

Эта легальность может быть значимой для участвующих как легитимная:

а) в силу соглашения заинтересованных лиц;

b) в силу его навязывания (на основе считающегося легитимным господства людей над людьми) и послушного следования ему 11.

CM.: Ibid. S. 19.

Обратим внимание прежде всего на различие легитимности и легальности. Слова эти очень похожи и происходят от одного и того же латинского lex – закон. Но смысл у них разный. Исторически легальность ассоциировалась прежде всего с писаным правом, с формулировками законов 12, собственно, она и означала соответствие Вебер находит для этого важный, хотя и почти законам, принятым также законным, легальным путем. Напротив, непереводимый термин:

легитимность ассоциировалась прежде всего с традицией, «бо «gestzt» (ср. : «Satz» – «предложение», «фраза» и жественным правом», «естественным правом» и т.п., т.е. с тем, что «Satzung» – «устав», должно было бы служить меркой правоты закона, сколь бы законным он «инструкция» ).

ни был по формальным основаниям. В разные эпохи и разными политическими силами то легальность ставилась выше легитимности, то наоборот. Вебер подходит к делу именно как социолог, и потому для него общим понятием оказывается легитимность: вера в законную значимость порядка. Но тогда и легальность оказывается только одним из видов легитимности. Мы, таким образом, опять подходим к тому, каким смыслом наполняют действующие свое поведение в рамках социального порядка. Ведь мы видели, что их рациональность и своеволие могут привести к тому, что социальное отношение станет невозможным («гоббсова проблема»). Легальность же связывается у Вебера с рациональной способностью человека, который отдает себе отчет в своих действиях, четко ставит цели и рассчитывает необходи мые для их достижения средства. Такой человек готов подчиняться, готов принять значимость порядка, если он ясно увидит, что те правила, которым он вынужден подчиняться, проистекают не из См. детальное традиции (давно уже потерявшей для него притягательность), не из описание: Weber М. произвола своенравного властителя, но из деятельности предсказуемо Wirtschaft und Gesellschaft.

Op. cit. S. 125-130. Письмен- функционирующего органа, образованного по рационально ные формулировки являются обоснованным правилам, компетентного и письменно оформляющего необходимым условием свои решения и распоряжения 13. С понятием легально четкости, связности и не- все прерывности. рациональной легитимности тесно связаны также понятие предприятия и концепция бюрократии. Предприятием Вебер называет непрерывное действование определенного рода 14, характер См. : Weber М. целенаправленное Wirtschaft und Gesellschaft. предприятия может иметь и наука, и политика, не говоря уже о Op. cit.

S. 28. промышленном предприятии. Что же касается рациональной бюрократии, то она представляет собой самый чистый случай легально рационального господства, осуществляемого при посредстве управленческого штаба. Члены этого штаба высоко квалифицированы, дисциплинированы, имеют четко обозначенные компетенции, находятся на соответствующих местах в иерархии, лично свободны, но не владеют сами средствами управления, а заключают контракт для получения должности и продвигаются по служебной лестнице в Cм.: соответствии с заслугами. Это, конечно, сильно идеализированный Ibid. S. 124-126. образ бюрократии – не только в смысле теоретической идеализации или идеального типа, но и в самом обыденном понимании, но важно понимать, что Вебер акцентирует одновременно реально сущест вовавшие и теоретически значимые особенности бюрократического управления.

Вебер называет еще два вида легитимности: традиционную и харизматическую, и если традиционная принадлежит либо прошло му, либо иным, не западным культурам, то харизматическая, как оказывается, может существовать и в эпоху современности. Для лучшего понимания этого крайне важного момента вернемся к веберовской концепции действия. Вебер выделил четыре идеальных типа действия: целерациональное (ясность цели и расчет средств), ценностно-рациональное (ясность относительно характера поступка, акцент на совершении действия, а не на достижении результата), аффективное и традиционное (оба находятся на границе осмысленного поведения как такового, потому что первое из них носит чуть ли не чисто реактивный, а второе – чуть ли не чисто автоматический характер). Но можно предложить и более грубое, простое членение:

было бы оправдано различение двух типов поведения: наполненного смыслом (рациональным или ценностным) и почти неосмысленного (реактивного или привычного). А отсюда можно сделать следующий шаг: к различению поведения мотивированного и немотивированного.

Не очень строго, но достаточно часто Вебер подразделяет мотивы на «идеальные» и «материальные». Однако важнее было сказать, что их объединяют две важные характеристики: ясность и обыденность. Об этом говорит и знаменитое понятие «харизмы», которое фигурирует в социологии религии и социологии политики Вебера. В социологии религии мы сталкиваемся с утверждением, что «религиозно или магически мотивированное поведение первоначально ориентировано посюсторонне» и что сам действующий ведет себя при этом относительно рационально, различая только «большую или меньшую повседневность явлений»16. В то же время харизма – это нечто Ibid. S.

внеобыденное. Таков дар колдуна в отличие от обыденной магии;

таково 245.

качество пророка в отличие от жреца, включенного в «предприятие спасения»17. Точно так же и харизматическое господство основывает См.: Ibid. S. 260f свою легитимную значимость на «внеобыденной самоотдаче, 268f..

<обращенной> к святости или героической силе или образцовости какой-либо личности или порядкам, которые она провозвествует или создает»18.

Ibid. S.

Когда харизма исчезает, то это происходит в силу, как его на 124.

зывает Вебер, «опоЁседневнивания» (Veralltaglichung) 19, причем в этом процессе, означающем ее традиционализацию или рационализацию, ключевую роль играют определенные мотивы приверженцев харизматического властителя, их материальные или идеальные интересы 20. Однако и в сфере религиозной, и в сфере политической Для тех, кто таком с Вебером по английский внеобыденность отнюдь не исключает мотивированность как тако вую.

переводам, привычнее сло Дело в другом. Внеобыденности на шкале действий соответствует во «рутинизация».

аффективное действие. Аффект, правда, находится на границе Ibid. S. 144-145.

осмысленности, но все-таки по сию сторону этой границы. Аффек тивное действие – хотя и с трудом – признается осмысленным. Но продолжительность аффекта – это совершенно другое дело. Нельзя сказать, что преданность харизме столь же скоропроходяща, как, например, вспышка гнева. Ведь и чувственной самоотдачей гаран тируется легитимность порядка (порядок же хотя бы относительно длителен). В некоторых случаях внеобыденное в области религиозной, например, личные качества мага или – как «суррогат» магии – подлинная, особо интенсивная вера, «могущая двигать горы», не квалифицируется по длительности. В тех случаях, когда религия и политика мало дифференцированы, вера в харизму причастного богам властителя легитимирует весь аппарат господства неопределенно долгое время;

то же самое происходит и тогда, когда церковь, на пример, освящает императорскую или королевскую власть. И все -таки, если мы желаем сохранить различение между традиционным и харизматическим, то придется признать, что даже регулярно воспроизводимый аффект означает некоторое прерывание повсед невности и сугубо харизматически производимые чувства более кратковременны, чем религия, которую Вебер именует «предприятием спасения», подобно тому как он называет предприятием и го сударственный аппарат, и современную науку, и организацию по литических партий.

Но точно так же, как собственно аффективное действие не сравненно менее продолжительно, чем эмоциональная самоотдача господину, вера в магическую силу колдуна или харизму праведника, так и мотивированность поведения во втором случае несравненно выше. Схематично это можно сформулировать так: аффективное действие скорее неожиданно и немотивированно, но, в сущности, достаточно обыденно;

аффективная приверженность скорее ожидаема, мотивированна, устойчива, но при этом внеобыденна как особый, кратковременный род порядка по сравнению с более продол жительными порядками повседневности. Но можно трактовать это так:

внеобыденно (харизматически) фундированный род порядка создает по-своему обыденную, привычную мотивацию, но лишь постольку, поскольку предполагает достаточно вероятным частое совершение Не всякий аф аффективного, кратковременного – и потому почти немотивированного, фект относится к харизме.

действия 21.

невнятного по смыслу Наконец, это можно Но она невозможна без подлинно аффективного переформулировать еще и так: харизма мобилизует сравнительно действия.

продолжительное аффективное поведение, в котором тем меньше аффекта, чем больше продолжительности. Растянутый и ослабленный аффект – основа направленного, сравнительно более мотивированного и осмысленного, чем обычно, аффекта.

Мы видим, что, по Веберу, ясность самосознания, осмысленность и мотивированность поведения постоянно находятся под уг розой. Им угрожают сила привычки и вспышка страсти, обыденность, доведенная до автоматизма, и внеобыденное, радикально нарушающее ход вещей.

Мы видим также, что это жесткое противопоставление ясности и аффективности специфично именно для современного состояния с его преобладанием целевой рациональности.

Современному как целерациональному противопоставляется не только традиционное в смысле значимости всегда существовавшего и привычного автоматизма. Ему противопоставляется также хариз матическое, легитимированное особой прикосновенностью к высшим силам, и аффективное, т.е. сравнительно кратковременное и интенсивно эмоциональное.

Сведем теперь полученные в ходе предшествующего изложения результаты.

Третье основное положение политической социологии за ключается в следующем: Легитимность должна рассматриваться как особая характеристика приверженности действующих к социальному порядку. Это не столько приверженность к фактическому порядку как таковому, сколько к принципам и способам его самообоснования. Благодаря легитимности социальный порядок приобретает иное измерение своей значимости. Если сам по себе, просто как таковой, он выступает в единстве с физическим насилием, которое подкрепляет его и получает от него правовую санкцию, то, будучи легитимным, он оказывается укоренен в широком контексте истории и культуры, традициях, верованиях, ценнос тях, которые имеют более обобщенный характер. Легитимность позволяет ставить вопрос о законности закона, о правоте права, однако социолог рассматривает все существующие обоснования с точки зрения фактической приверженности действующих надфактическому.

Поэтому преимущественным образом легитимность скорее всего должна оказаться привычной, традиционной легитимностью, даже если это привычная легальность, которую, правда, можно испытать, проверить на предмет ее рациональности. Очевидно, тем не менее, что здесь имеет место вера в рациональное устройство власти, которое может при необходимости выдержать испытание разумом, подобно тому, как, включая электрическую лампочку, мы не задумываемся о научных теориях, объясняющих природу электричества и позволяющих использовать его, а просто знаем, что в конечном счете, пожелай мы проверить их, нам предложат рациональный эксперимент и рациональное доказательство. Но может ли сама по себе легальность послужить еще и мобилизующим моментом, т.е. давать дополнительный импульс поведению индивидов? Вебер склоняется к отрицательному ответу на этот вопрос. Вот почему – наряду с прочим ему необходимо понятие харизмы.

Четвертое основное положение политической социологии таково.

Поведение людей, в том числе и политическое, носит в значительной степени немотивированный характер. Отчетливая мотивация возникает в тех случаях, когда человек в полной мере осознает свои интересы и/или ценности. Совершенная немотивированность может быть следствием привычки или аффекта. Мотивированность может быть следствием ясного осознания целей и ценностей. Между этими идеальными полюсами и располагается все многообразие способов поведения.

Харизма не просто составляет базис легитимности господства:

Как ото пред аффективное напряжение, в том числе и в области политической, не может ставлялось в начале ЗО-.х гг.

быть длительным, однако харизма позволяет, хотя бы и на относительно К. Шмитту. См. : Schmitt С.

Legalitt und Legitimitt.

короткое время, мобилизовать людей для совершения определенных Mnchen и. Leipzig: Duncker политических действий, выходящих за пределы их рутинных занятий, но и & Humblot, 1932. s. 14 ff.

требующих более сильного импульса, чем его могут дать привычка, традиция или рациональное убеждение.

Может ли нас в полной мере удовлетворить веберовская концепция? Разумеется, и в этой части к ней можно предъявить претензии того же рода, что и высказанные выше относительно понятия См. подробное власти. Наиболее сомнительным может показаться разделение родов исследование проблемы легитимности. Мы видим, что до известной степени традиционная, харизмы вождя у С.

Московичи: Московичи С. легальная и харизматическая легитимность не столько исключают, Век толп / Пер. Т. П.

сколько поддерживают друг друга. Вместе с тем, подробное Емельяновой. М. : Центр психологии и психотерапии, исследование источников веры в некую надфактическую значимость 1996.

порядка вовсе не обязательно должно ограничиваться веберовскими дистинкциями, слишком произвольными, сухими и формальными 22.

В послевоенной социологической литературе как понятие ле гитимности, так и понятие харизмы 23 используются достаточно ши роко. Так, Парсонс утверждает, что общество – это система, коллек тивная жизнь в которой организована вокруг «структурированного нормативного порядка», который является ее ядром. Ценности это го порядка, его нормы и правила получают легитимность только См.: Parsons Т.

Societies:

благодаря тому, что они соотнесены с системой культуры, которая не Evolutionary and является частью общества, а достаточно автономна и содержит Comparative Perspectives.

Englewood Cliffs (NJ):

ценности, несводимые к социальным условиям порождения правил и Prentice-НаII, 1966. P. 16 f норм24. Ш.Айзенштадт, исследуя прежде всего так называемые «исторические бюрократические общества», писал о том, что в них Cм. : Eisenstadt S.

«политическая система» обладает определенной степенью автономии.

N. The political system of У нее свои цели, задачи, виды деятельности. Характерной чертой этих empires. Glencoe: The Free Press, 1963. P. 19.

обществ является то, что легитимация правителей в них имела преимущественно религиозно-традиционный характер, а критерии Lipset S. M.

Political man. The social оценки обычно включали политические и религиозные ценности и hases of politics. Expanded ориентации 25. По определению С.М.Липсета, «легитимность Edition. Baltimore: The Johns Hopkins University предполагает способность системы порождать и поддерживать веру, Press, mi. P. 64.

что существующие политические институты наиболее пригодны для общества»26.

Luhmann N.

Попыткой радикальным образом переформулировать проблему Legitimation durch стала книга Н.Лумана «Легитимация через процесс» 27. Луман Verfahren. 2. Aufl.

Darmstadt und Neuwied:

предложил перевести проблему легитимности во временное измерение, Luch ter hand, 1975.

темпорализовать ее. Легитимность, по Луману, «это обобщенная готовность соглашаться с содержательно еще не определенными решениями в некоторых границах терпимости» 28, причем эта го Ibid. S. 28.

товность не имеет отношения к личному произволу и личной моти вации. Она вырабатывается через «процессы», т.е. особого рода системы, которые последовательно, шаг за шагом устраняет нео пределенность в ожиданиях событий и решений. Именно такой про цессуальный характер носят в современном обществе судебная про цедура, политические выборы и законодательство, принятие решений в аппарате управления. Готовность принимать вырабатываемые здесь решения (собственно, это область легальной легитимности, в терминологии Вебера) обеспечивается не правильностью самих решений и не тем, что они освящены авторитетом личности, традиции или божественного закона, но тем, что они прошли через процедуру принятия, в ходе которой сужалось поле возможных и видимых См. Weber М.

альтернатив.

Wirtschaft und Gesellschaft.

Но все отнюдь не исключает того, что осуществление власти S. 20.

натолкнется на противодействие. Случай столкновения двух воль Вебер См.: Simmel G. Der Streit //Simmel G. называет «борьбой», причем мирная борьба, без применения физического насилия, называется конкуренцией 29. Наибольшее вни Soziologie. Georg Simmel Gesamtausgabe. Bd. 11. мание из классиков социологии понятию борьбы уделил Зиммель. В Frankfurt а. M. : Suhrkamp, наши дни социологи предпочитают использовать понятие конфликта. В 1989. S. 284-382.

рассуждениях Зиммеля мы хотели бы акцентировать лишь несколько моментов. Во-первых, Зиммель доказывает, что конфликт означает не Cm. : Simmel G.

Op. cit. S. 289. прекращение, а продолжение социального взаимодействия, причем часто – это единственная возможность его сохранить. Если бы мы не Cm. : Ibid. S. 297.

могли возмутиться против тирании, своеволия, бестактности и т.д., то нам бы пришлось предпринять отчаянные шаги, которые сами по себе уже не были бы борьбой, но означали бы прекращение социального взаимодействия 31. Зиммель указывает также, что надо различать борьбу как средство достижения какой-то цели и борьбу ради борьбы, из желания бороться. В первом случае она может быть прекращена или Зиимелъ ограничена, если будут найдены другие средства достичь того же называет ее «борьба-игра» (Kampfspiel). результата. Во втором случае такая замена невозможна. В-третьих, Simmel G. Op. cit. наконец, существуют виды борьбы, в которых даже элемент личной S. 305.

враждебности не имеет первостепенного значения: это спортивная и юридическая тяжба 34. Зиммель привлекает внимание к тому См. : Зиммель Г. борьба Человек как враг // Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерца- важному обстоятельству, что борьба часто предполагает высокую ние жизни. М. : Юристъ, степень общности между борющимися, и она тем острее, чем эта 1996. С. 501-508. общность больше. Таким образом, постепенно выясняется, что вся жизнь современного общества пронизана борьбой. Это – важнейшая В отличие от так называемой предпосылка всей современной социологии конфликта, да и вообще конфликтологии, которая в политической социологии.

большей степени заинтере Безусловно, важно то, почему и ради чего ведется борьба. Обычно сована способами преодоления конфликта. социологи называют в качестве ее источника конфликт противоположных ценностей и стремление получить доступ к ограниченным ресурсам, будь то доход, престиж или власть. Именно в такой перспективе в современной социологии в первую очередь ус воен один из основных тезисов марксизма: «История классово разделенных обществ есть история борьбы классов»37. Очевидным образом, См.: Маркс К, Энгельс Ф. Манифест конфликт связан с легитимностью. Там, где неравенство в Коммунистической партии распределении благ и престижа считается полностью легитимным и // Маркс К, Энгельс Ф.

Сочинения. 2-е изд. Т. 4.

теми, кто господствует, и тем, кто ущемлен, конфликт не возникает. В марксизме вместо понятия легитимности используется понятие господствующей идеологии как идеологии господствующего класса.

Вместе с тем, полностью элиминировать конфликт из общества невозможно. Демократические общества, как считается, стремятся канализировать конфликт, ввести его в рамки предсказуемого и ре гулируемого поведения, сопряженного с минимальными возможными издержками 38. Однако при этом зачастую придается забвению, по Основополагаю меньшей мере, еще два важных аспекта.

щая работа по социологии конфликта: Coser L. The На один из них обращает внимание Луман. Признавая продук Functions of social conflict.

тивную роль противоречий (системам нужна нестабильность, иначе они N. Y. : The Free Press, 1956.

См. также: Collins R.

закоснеют), указывая на роль права как иммунной системы общества Conflict sociology: Toward (право образуется в виду перспективы возможных конфликтов), он an explanatory science.

N. Y: Academic обращает внимание на паразитический характер конфликтов.

Press, 1975.

Конфликты могут возникнуть в любом взаимодействии по причинам, характерным именно для этого взаимодействия. При этом они представляют собой самый чистый случай «двойной контингенции», о которой речь шла выше: «я не сделаю того, чего ты хочешь, если ты не сделаешь того, чего я хочу», и здесь степень взаимозависимости и взаимных обязательств оказывается куда выше, чем в тех случаях, когда речь идет о совместных ценностях и/или обоюдной выгоде 39.

Другой аспект классическим образом представлен в работе К.Шмитта «Понятие политического»40. Основной критерий каждой CМ. :

Luhmann N. Soziale Systeme.

области человеческой жизни, говорит Шмитт, – это особое, исполь Op. cit. S. 504, 507, 510, зуемое только в ней различение. Такое различение в области эконо 530-533.

мической – «выгодное/невыгодное», в области эстетической – «пре См. : Шмитт красное/безобразное», в области моральной – «доброе/злое». В области К. Понятие политического.

Цит. соч.

политической – это «друг/враг». Различение врага и друга – это высшая степень интенсивности, какую может обрести противоречие, конкуренция, несогласие в любой другой сфере. Враг – не конкурент, в том смысле, что с ним, возможно, даже выгодно было бы вести дела.

Но если конкуренция достигает необычайной интенсивности, она превращается в политическую вражду. То же самое и с любыми другими противоречиями. С одной стороны, у политического нет своей собственной субстанции, но, с другой, политическое противостояние заставляет забыть о других, мирно разрешимых, противоречиях и других солидарностях, кроме спайки воинов и солидарности военных союзников. Ибо настоящая, политическая вражда, по Шмитту – это вражда не на жизнь, а на смерть. Такую вражду он называет экзистенциальной. Война является для него важ нейшим измерением человеческого существования, политическое – высшим модусом бытия. Политическая жизнь государства характе ризуется тем, что суверен подавляет политическую борьбу внутри государства, чтобы народ мог сплотиться для войны с внешним врагом.

Если этого не происходит, суверенитет оказывается под угрозой, а государство, объявившее себя нейтральным, рискует, что уже не оно само, но какое-то иное государство будет определять для него, кто враг, а кто друг.

Пятое основное положение политической социологии состоит в том, что конфликт является неизбежной и нормальной составляющей социальной жизни. Конфликт может определяться самыми разными причинами, служить разным целям и осуществляться разными средствами.

Однако конфликт далеко не всегда удается в вести в русло рутинной, протекающей по правилам процедуры. Конфликт обладает собственной динамикой. Раз начавшись, он может подчинить себе основные механизмы мотивации. Набирая силу, он превращается из способа достижения цели в самоцель. Достигая высшей степени интенсивности, в особенности в форме военного конфликта, он пронизывает все чувства, аффекты, целеполагания. Такой конфликт не может быть канализирован или отрегулирован. Он может быть подавлен превосходящей силой, или с течением времени (иногда очень длительного) исчерпывается его энергетика, деятельностный импульс.

Эти пять основных положений политической социологии 3. Массы, позволяют очертить основное поле ее исследований и самым сжатым доверие, образом осветить еще несколько важных понятий. Если вернуться к экспертиза самом началу нашего изложения, к рассуждениям о политической социологии как особой отрасли социологии и сопоставлению Аристотеля и Гоббса, то мы увидим, что «гоббсова проблема» и ее политическое решение в высокой степени сводятся к двум задачам: во первых, требуется свести к минимуму последствия рациональности и своекорыстия;

во-вторых, требуется найти возможности мобилизации коллективного поведения, которые бы не предполагали угрозу социальному порядку. Одним из наиболее изощренных и успешных механизмов такого рода является современная демократия. «Как бы неожиданно это ни прозвучало, – говорит Липсет, – стабильная демократия нуждается в проявлениях конфликта или раскола, так что здесь будет борьба за властные позиции, вызов партиям, находящимся у власти... но без консенсуса – политической системы, позволяющей мирную «игру» власти, без приверженности тех, кто «вне» [власти], решениям тех, кто «внутри», и без признания вторыми прав первых не Lipsel может быть демократии.... Раскол – там, где он легитимен – S. М. Political Man. Op. cit.

содействует интеграции обществ и организаций» 41.

Современному обществу не нужна ни тупая покорность раба, ни См., например, ре зюмирующее многие политический энтузиазм (стремление лично вникать в основопо подходы определение лагающие политические вопросы) античного гражданина. Все дело в К.С.Гаджиева: « Подобно тому, как культура опре том, что – как мы говорили выше – политическая мотивация, по деляет и предписывает те литическое поведение находятся в сложной взаимосвязи с общей си или иные нормы и правила поведения в различных стемой смыслополагания. Человек, по роду деятельности занятый сферах жизни и жизненных рациональными операциями (будь то ученый или финансист), и че ситуациях, политически культура определяет и ловек, по роду деятельности занятый операциями рутинными (будь то предписывает нормы рабочий у конвейера или мелкий конторский служащий), примут поведения и «правила игры» в политической сфере.

далеко не всякий способ политического правления и управления.

Политическая культура Иногда такую обобщенную готовность к политическим действиям и дает отдельному человеку руководящие принципы бездействию в связи с общим смыслополаганием называют «поли политического поведения, а тической культурой»42. «Основной тест на легитимность, – говорит коллективу – систематическую Липсет, – состоит в том, до какой степени данная нация разработала структуру ценностей и «общую светскую политическую культуру», главным образом рациональных доводов, политические нормы и национальные ритуалы и праздники» 43. Однако здесь необходимо идеалы, обеспечивающие проводить дополнительную дифференциацию. Для того, чтобы придать единство и взаимодействие институтов и организаций.

нашему изложению больше единства, мы ниже вновь будем опираться Она придает целостность и на М.Вебера.

интегрированность полити ческой сфере подобно тому, Итак, если внимательно присмотреться к сочинениям Вебера, то как общенациональная можно установить, что в политике мы сталкиваемся:

культура придает целостность и ин Во-первых, с массами. Массы в современном (демократическом тегрированность западном) обществе верят (в точнее не определяемой мере) в ра общественной жизни в целом.» (Гаджиев К. С.

циональную обоснованность политического порядка. Но реальное Политическая культура:

функционирование политики как предприятия предполагает их содержание и сущностные характеристики // Полити эмоциональную мобилизацию на поддержку харизматического лидера.

ческая культура: Теория и В последнем случае можно говорить об аффективном политическом национальные модели / От ветственный редактор действовании, прерывающем течение повседневности.

К.С.Гаджиев.

Во-вторых, с профессиональными политиками как функционерами Составитель Д.В.Гудгшенко. М.:

предприятия. Их поведение целерационально, поскольку таково, по Интерпракс, 1994.

определению, любое предприятие. Функционеры движимы корыстью и С. 56.

сосредоточены на расчете средств, цели же (помимо корыстных) Lipset S. М.

задаются вождем. Вождю они преданы не только корыстно, но и Political Man. Op. cit. P.

аффективно. Их поведение аффективно, поскольку определено 68.

преданностью харизме. Их поведение ценностно-рационально, поскольку преданность вождю предполагает самоценность определенных видов поведения. Их поведение целерационально, когда харизма «оповседневнивается», когда вождь входит в полосу неудач, когда стоит вопрос о сохранении порядка и поиске преемника харизматика.

В-третьих, мы сталкиваемся с политическими вождями. Пове дение вождя есть наиболее чистый тип соответствия профессио нальному призванию в политике. Вождь действует «со страстью и холодным глазомером», причем страсть означает здесь не аффект («стерильную возбужденность», по словам Зиммеля, на которые ссылается Вебер), но преданность делу.

Рациональное предприятие (государство или партийная машина) мобилизует эмоциональность масс, возможность аффекта переводится в реальность аффекта, т.е. почти немотивированного, едва осмысленного поведения, находящегося по ту сторону добра и зла как этических истин, законодательствуемых универсальными религиями спасения.

Политика забирает человека целиком, причем не только тогда, когда он как призванный профессиональный политик становится во главе партийной машины, на вершине политического предприятия (здесь он хотя бы совершает изначальный нравственный выбор, отдает себе отчет в происходящем и поступает мотивированно), но именно тогда, когда его эмоции (но отнюдь не ясное сознание мотивировок) мобилизуются для коллективного аффективного поведения. Массовое политическое поведение такого рода весьма энергично, оно насыщено энергией.

У Вебера мы находим описание двух сильно различающихся родов современной политики. Прежде всего, она относится у него к разряду тех «жизненных порядков», которые он часто именует «космосами».

Среди них: «космос рационального капиталистического хозяйства», «культурное сообщество государственного космоса», «искусство как космос ценностей», «космос истин» рациональной науки 44. Также и Weber М.

политика может характеризоваться как «космос политического Gesammelte Aufsatze zur Religionssoz iologie I. 9.

действования»45. Именно с самостоятельными «космосами» приходит в Aufl. Tubingen: Mohr столкновение религия, постулирующая этическую осмысленность мира (Siebeck), 1988. S. 544-545.

как космоса. В политике как предприятии, кроме призванных Weber M.

политиков и их партийной машины, есть еще, в основном, только Wirtschaft und Gesellschaft.

манипулируемая масса. В нее попадают все те, кто рационально и Op. cit.

S. сознательно действуют в рамках своего призвания в других сферах, других «космосах». Ясность и самосознание, отчетливость мотива – все это, по Веберу, покидает современного человека, преданного своему политическому вождю. То же самое можно сказать о людях, которые включены в другой род политики: не в мирный порядок, но в войну.

Политик – именно тот, кого Вебер именует подлинным политиком, поступающим в соответствии со «святым духом своего призвания» – это аскет, действующий согласно нравственным максимам и притом вопреки универсальной этике братства. Он живет «для» политики.

Другие политики руководствуются грубыми, корыстными мотивами, живут «за счет» политики. Вебер не сомневается, что последних – боль шинство, поскольку речь идет о политической машине, «политическом предприятии». Они вполне рациональны, также действуют вопреки этике братства и притом без этической максимы.

Эмоции, самоотдача и т.п. присутствуют в политической жизни государства, они неотчуждаемы от политики как предприятия, однако даже в случае харизматического господства они мобилизуются преимущественно ad hoc, скажем, в ситуации выборов, либо в узком слое свиты политического вождя. Все остальное время рационализованная обыденность воспринимается как привычная или/и легально легитимная. Война, напротив, предполагает самоотдачу по самому своему существу. Применительно к политике как войне Вебер не разделяет призванных и корыстных политиков, политиков по профессии и массу. Война, по Веберу, создает необыкновенно спаянную общность воюющих, ибо придает смысл их жизни, точнее, – для них самих – их смерти.

Итак, мы опять сталкиваемся с внеобыденностью, харизмой, аффективным действием. Если речь идет о прагматике ведения войны, о средствах достижения максимального успеха, действие должно быть преимущественно целерациональным. Сам Вебер неоднократно демонстрировал это как политический аналитик. Если речь идет о принципиальной готовности к самопожертвованию, ясном осознании того, «за что», то это, пожалуй, ближе всего к типу цен ностной рациональности. Эту точку зрения Вебер отстаивает тогда, когда речь идет о «политике большого стиля» в противоположность мелкому прагматизму. Наконец, самопожертвование как таковое, интенсивное ощущение воинского братства, освящение жертвенности – это именно то, что вступает в конкуренцию с харизмой, та альтернативная внеобыденность, которая создает (как мы это уже видели в случае с государством и господством) основу сравнительно продолжительного аффекта. Сравнительно ослабленный и продолжительный (в отличие, например, от вспышки гнева), сравнительно интенсивный и кратковременный (в отличие от обыденной мирной жизни), сравнительно осмысленный (в отличие от «просто» аффекта), сравнительно неосмысленный (в отличие от целерационального и ценностно-рационального действия) – таков этот тип поведения, совокупно с политическим поведением внутри государства составляющий «космос политического действования».

То, что здесь мы имеем дело с весьма специфическим видением войны, явно демонстрирующим и неизжитый империалистический энтузиазм, и выраженный национализм немецкой буржуазии, к которой относил себя Вебер, вполне очевидно. Но от этого социологическое содержание его рассуждений не становится менее значимым.

Важнейший момент в них следующий. Напрашивается предположение, что не ценности и цели доминируют (здесь) над социальностью, но социальность определяет характер ценностей и целей. Иными словами, не то, ради чего ведется война, и не те конкретные надежды, которые возбуждает харизматический политик, определяют готовность к жертве и эмоциональной самоотдаче;

наоборот: ситуация эмоционального напряжения освещает ценности и цели. То есть это воспринимается так:

не может ведь быть ложным то, чему отдано столько сил и страсти! А это, свою очередь, можно спроецировать на вообще любое политическое поведение, только принимая во внимание, что в других случаях данная особенность может быть выражена менее явно.

Поведение такого рода – с парализованной, доведенной до ми нимума способностью к рефлексии, энергичное, характерное взаимным заражением, усилением поначалу не очень интенсивных эмоций и импульсов от совместного пребывания и, нередко, выполнения одних и тех же действий – все это важнейшие симптомы массы46. Однако в Этот феномен достаточно хорошо освещен рассуждениях Вебера, да и многих других авторов, нет важной в том числе и в литературе, категории: «доверие».

доступной на русском языке.

См., в частности, уже Доверие не равно харизме. «Харизма» вырывает человека из упомянутую книгу С.

рутины обыденности. Вождь или пророк может спасти тех, кто ему Московичи «Век толп»;

здесь лее приведена в значительной доверился, страждущих, глубоко недовольных своей повседневностью.

степени и релевантная лите И только отблеском харизмы обладают современные политические ратура. Из более экзотических источников см.

лидеры, мобилизующие активность масс во время выборов. Доверие – Канетти Э. Масса и власть / совсем другое дело. Оно укоренено в обыденности и в нем (в таком Пер. Л. Г. Ионина. М.: Ad Marginem, 1997.

контексте) нет ничего личного 47. Я доверяю банкиру или врачу не потому, что знаю их лично, а потому, что у меня нет другого выбора.

Доверие есть не что большее, чем просто Открываю ли я водопроводный кран, включаю ли электричество, личная установка, оно явля сажусь ли в лифт или в такси, покупаю ли хлеб или кладу деньги в ется типичной ориентацией, свойственной некоторому банк, я могу только доверять тем людям, от деятельности которых, множеству индивидов, собственно, и зависит, не обернется ли для меня каждое из названных говорит П. Штомпка. См.:

Sztompka P. Trust and Distrust.

действий катастрофой.

European Journal of Social Эти, казалось бы, совершенно рядовые обстоятельства, имеют Theory. Vol. 1. N 1. July 1998.

P. 20.

ключевое значение, о чем пишут многие современные социологи. Так, Cm.: Giddens A.

Э. Гидценс говорит, что доверие – это «защитный кокон»;

«покров Modernity and Self- Identity.

доверия» позволяет нам поддерживать жизнеспособность того, что в Self and society in the late Modern Age. Cambridge:

теоретической биологии и философской антропологии принято Polity называть «Umwelt», окружающим миром 48. «Окружающий мир» – это Press, 1991.

P. 127-130.

не мир как таковой, это тот его кусочек, в который хорошо вписалось Эта формулировка живое существо. Окружающий мир нельзя отождествлять просто со принадлежит Максу Шелеру.

«средой» обитания. Дело в том, что фактически среда обитания может Стоит заметить, что в последующем он изменил меняться, но отбирать из множества информации мы все равно будем свою точку зрения. Ср.

согласно некоторым предпочтениям, которые даже и не осознаем. Эта Шелер М. Ordo amor is /Пер. А. Ф. Филиппова // структура предпочтений – и есть «окружающий мир», и мы ее носим за Шелер М. Избранное. М.:

собою повсюду, «как улитка свой дом» 49.

Гнозис, 1976. С. 342-346;

Шелер М. Положение челове Но откуда берутся эти предпочтения? Антропологическая теория ка в Космосе / Пер. А. Ф.

социальных институтов, разработанная А. Геленом и X. Шельски Филиппова// Там. же.

С. 152-161.

говорит о том, что институты разгружают человека от бремени насущных проблем, он получает уверенность в жизни, а исполнение постоянных потребностей становится для него самоочевидным. Иными словами, у него не только нет нужды сознательно планировать свое поведение для удовлетворения потребностей, но нет и сознания самих этих потребностей. Институты не просто защищают его, но и проникают в глубины его сознания и воли. Однако человек не становится их марионеткой. Просто как «смысл жизни» он воспринимает не то, что гарантировано «фоновым исполнением», самоочевидным функционированием институтов, но как раз то, что еще не гарантировано. Грубо говоря, человек должен быть сравнительно сытым, чтобы выбирать между конституцией и севрюжиной с хреном. Поэтому в современном обществе и возникает проблема «постоянной рефлексии», т.е. «возрастания сознания в себе самом»50, субъективного «я», которое становится все более Schelsky H. Auf der Suche nach «спиритуалистичным», отторгает все объективированное, дабы с Wirklichkeit. Op. cit. S.

большей энергией погрузиться в глубины своего внутреннего мира.

257.

Важно иметь в виду, что эта постоянная рефлексия происходит именно не вопреки, а на фоне институциональной разгрузки. Сюда, конечно, можно отнести (чего сам Шельски еще не делал) и доверие к политикам, и доверие к экспертам-профессионалам.

Несколько иначе рассуждает Луман 51. Для него доверие – это не Cm.: Luhmann N.

самый фундаментальный феномен. Ведь тому, что нам совершенно Vertrauen. 3. Aufl. Stut tgar: Enke, 1989.

незнакомо, мы не можем ни доверять, ни не доверять. Сложность, многообразие непреодолимы, если сначала не возникает «осведомленность», на базе которой только и возможны доверие и недоверие. Осведомленность делает возможными относительно надежные ожидания, но она не говорит о том, благоприятно ли то, чего мы ожидаем. У нее есть важная особенность, говорит Луман, – это контрфактический характер. Иными словами, доверие – это не знание, о том, как поступит тот или иной человек или будет функционировать система, но ожидание, которое может исполниться, но может быть и разочаровано, причем в обоих смыслах: и в позитивном, и в негативном. При этом разочарованность не приводит к отказу от ожидания. Тот, кто не оправдал доверия, не лишается его, обычно, с первого раза, а тот, кто его не заслуживал, не обретает его с первым же неожиданно хорошим поступком. Доверие же тем более отрывается от течения повседневных событий (ведь случается всякое, в том числе и то, что свидетельствует против доверия) и тем самым помогает преодо леть сложность. Доверие, говорит Луман, это «рискованное дейст вие на опережение»52, но это не просто надежда, что случится именно то, чего Ibid. S. 23-24.

мы хотим. Доверие бывает только там, где есть серьезный риск, и если оно не оправдается, это будет значить, что мы не просто «понапрасну понадеялись на», но что было принято неправильное решение.

Принимая его, мы знали, что другие принимают свои решения, которые могут быть и не в нашу пользу. Тот, кто надеется, просто не думает об этом или старается не думать. Тот, кто доверяет, заведомо знает, что может случиться всякое. Таким образом, доверие для Лумана – не «защитный кокон», но особый вид рациональности. Мы доверяем тогда, когда у нас не хватает информации (не тождественной просто осведомленности), не хватает времени ее собрать, а решение принимать надо. «Доверие/недоверие» как рациональная схема ориентации – вот как ставится вопрос. В одних случаях мы доверяем человеку, в других – системе, в одном аспекте доверяем, в другом – не доверяем, выстраиваем более сложную стратегию доверия/недоверия и именно так и ведем себя рационально.

П. Штомпка различает «культуры доверия и недоверия». Именно первые, по его мнению, делают возможным активное, пред принимательское поведение. Он выделяет семь «контекстуальных условий», которые поощряют доверие, тогда как противоположность им производит «культуру недоверия». Это: (1) уверенность в нормах / нормативный хаос (аномия);

(2) прозрачность социальной организации / секретность;

(3) стабильность социального порядка / текучесть, подвижность;

(4) подотчетность власти / произвол и бе зответственность;

(5) законодательное подтверждение прав и свобод / беспомощность, отсутствие институтов, устанавливающих правила социальной игры;

(6) принуждение к выполнению обязательств / вседозволенность;

(7) защита достоинства, неприкосновенности и автономии каждого члена общества / отношение к человеку со стороны институтов скорее как объекту, нежели как субъекту 53. Один из См. : Sztompka парадоксов демократии, уверен Штомка, состоит в том, что Р. Op. cit. Р. 23-25.

институционализация недоверия порождает доверие. Все ее функционирование построено на том, что недоверие к власти не скрывается, не подавляется, но вводится в институциональные рамки. С другой стороны, и гражданину не доверяют абсолютно, в том смысле, что власть не считает, будто он спонтанно, без принуждения будет вести себя законопослушно. Это взаимное недоверие и порождает культуру доверия.

Мы видели, что доверие сопряжено с существованием в обществе областей профессионального знания. Гидденс в этой связи специально указывает на значение экспертизы для современного человека и современного общества. Но он также (а вместе с ним и ряд других крупных социологов 54) указывает и на готовность современного человека доверять гадалкам, астрологам, колдунам, в общем, всем тем, кто, казалось, должен был быть вытеснен из современной социальной жизни процессом рационализации. Конечно, эксперты представляют Например, Ми шель Маффесоли. Cal:

науку, но они нередко противоречат друг другу, что легко бывает Маффесоли М.

установить, если пройтись по нескольким врачам со своими Околдованностъ мира или божественное социальное болячками 55. К экспертному знанию постоянно апеллируют политики.

/ Пер. И. И.

Но можно посмотреть на это и с другой стороны. В наше время, Звонаревой // Со цио-Логос. Вып. 1. М.:

как заметил еще А. де Токвиль, правительства постоянно обогащаются Прогресс, 1991. С. 274-283.

всеми знаниями, заимствованными у своих граждан. Действительно, в А нередки каждой узкой области знаний компетентность ученого, в принципе, ситуации, когда проти выше, чем у чиновника. Зато в распоряжении чиновника – много воречия экспертов могут иметь роковой характер ученых. Как открыватель неизведанного интеллектуал, конечно, для всего общества.

уникален. Но как один из специалистов в своей области он может быть заменен. Выдающиеся способности не столь важны, когда речь идет о том, что должно быть доступно всем специалистам определенного профиля. И, наконец, кто сказал, что высокообразованным специалистом не может быть сам чиновник?

Мы знаем, что бюрократическое управление требует комплекса специальных знаний и, как минимум, специального образования, будь то в области финансов, юриспруденции или инженерных дисциплинах.

Ученый стремится постоянно открывать новое и быть в курсе достижений коллег. Зато чиновник привлекает советников и экспертов, имеет доступ к особому источнику знаний: так называемой «служебной информации». Ученый прочитывает сотни книг, зато чиновник получает дайджесты, обзоры, аналитические записки. Ученый может стать чиновником, а чиновник – ученым. Но в эксперты годится не только ученый.

Действительно, хотя наука, по-прежнему исправно поставляет самых разных экспертов, рекрутироваться они теперь могут прак тически из любой сферы деятельности. Главное – обладать специ альными знаниями или умениями, а уж какого они рода и как получены – не столь важно. Эксперт по операциям с ценными бумагами (не ученый-экономист, но опытный биржевой спекулянт), эксперт по разведению редких пород собак, по огранке драгоценных камней, наконец, по созданию привлекательного публичного облика влиятельных персон (имиджмейкер) вряд ли могут быть отнесены к категории ученых в традиционном смысле слова. Скорее всего, под общим именем эксперта объединяются достаточно разнородные специалисты. Общее для них – роль знатока. И проблема совсем не в том, как бы не спутать ученого эксперта с неученым. Дело совсем в другом.

Ведь современный эксперт – не просто знаток чего-либо не об щеизвестного. Это часто еще и публичная фигура, а ссылки на его мнение важный элемент публичной аргументации. Вот здесь-то и возникает вопрос: во-первых, кто и как в состоянии отобрать добро качественного эксперта, а во-вторых, почему эксперт может внушать доверие публике. Сегодня всякий, кто нанимает эксперта, – тоже профессионал. Но профессионал он в чем-то одном, а эксперты ему нужны самые разные. Разумеется, можно опереться на помощь одних экспертов, чтобы подобрать других. Так появляются эксперты по экспертам. Но ведь их тоже надо отобрать! Мы не выберемся из этой ловушки, если не примем в расчет, что в обществе есть признанные, хотя и не бесспорные, инстанции экспертизы. Это – прежде всего, институционализированная наука. В ученом мире происходит перекрестная проверка результатов исследований, появляются научные «имена», присуждаются степени. Это целая система организованного производства истин и репутаций. Доверие к ученому – не столько личное доверие к человеку, сколько доверие к стоящей за ним системе.

И важно не то, что он открыл, а то, какие у него свидетельства о квалификации и какая репутация. Теснейшим образом к науке примыкает и система образования. Уже диплом о высшем образовании предполагает, что эксперта учили люди, прошедшие ступени официального научного признания.

Откуда же берется доверие к науке и образованию как системам?

Отношение к научному эксперту, примерно, такое же, как к врачу.

Сколь бы ни были успешными целители, предлагающие альтернативу «официальной медицине», большинство людей все равно полагает, что знахарю не под силу зарастить своим биополем дырку в зубе или удалить аппендикс. Точно так же они доверяли врачам и сотни лет назад, когда признанные в ту пору методы лечения были совершенно ненаучными, по нынешним меркам. Успехи или неуспехи, добрая слава и дурная молва не значат ничего. «Официальная» медицина, «официальная» наука, «официальное» образование входят в стабильную систему, где они освящены авторитетом политической власти и, в свой черед, поставляют ей «официальных» экспертов.

Однако и политика получает от них многое. Идеальным образом это выглядит так. В демократическом обществе политическая власть гарантирует относительно автономное существование тем областям знания и опыта, откуда приходят ее эксперты. Власть, кроме того, поддерживает их общественный престиж самим фактом публичного обращения за экспертизой. Получает же она от них не только дельные советы, но и свою долю престижа: если власть привлекает для выработки решений независимых и уважаемых экспертов, значит, ей можно доверять, она честно искала лучшее решение.

К сожалению, благостная картина сотрудничества политич еской власти и науки не соответствует реальности. Дело даже не в том, что подлинная жизнь науки, как показывают современные исследования, вообще мало напоминает бескорыстный поиск истины. Все гораздо сложнее. Откуда бы ни приходили эксперты, вступая в по литику, они переходят незримую, но весьма ощутимую границу. Эксперт как публичная фигура уже не принадлежит науке. В науке лишь та теория считается состоятельной, которую можно опровергнуть. В политике от ученого-эксперта ждут авторитетного суждения, а не бесконечных разысканий истины, не аргументов и контраргументов, но окончательного вердикта. Вместе с тем, эксперт не выносит политическое решение и не несет той ответственности, которая может быть сопряжена только с политической властью. Иными словами, ученый в политике, эксперт – это не ученый и не политик. Экспертиза образует особый круг, особую систему со своими правилами игры и кодами. Именно экспертиза должна снять бремя неуверенности как с обычного человека, так и с политика, именно так и образует ся «защитный кокон» доверия: эту воду можно пить, здесь можно строить АЭС, данный договор соответствует международному праву.

Получается, что именно в руках экспертов сосредоточивается совершенно особая власть, именно они сообщают авторитет политике и науке. «Правильное решение принял президент» – говорят эксперты, и все довольны: хороший президент поступает по науке;

хорошая наука вовремя приходит на помощь президенту.

Или не приходит! Там, где есть власть, есть и борьба за власть.

Есть оппозиция в политике – на то и демократия. Есть оппоненты в науке – на то и поиск истины. Но как быть с противоположными позициями экспертов? Доверия к науке это не прибавляет, и тогда возникает соблазн привлечь экспертов, представляющих альтернативу «официальной» науке. Возникает соблазн – впрочем, вполне объяснимый, – повлиять на публично выражаемое мнение экспертов всеми доступными средствами, или оспорить их мнения, исходя из превосходства человека политики над человеком науки, или «ра зыграть» одних экспертов против других, или вообще поставить под сомнение необходимость экспертизы – хотя бы «в данном конкретном случае».

Итак, с одной стороны, – эксперты, жаждущие власти без от ветственности и конфликтующие между собой в борьбе за властные позиции. С другой, – политики и чиновники, обнаруживающие (часто не без помощи конкурирующих экспертов), что их советники вовсе не являются ни источниками совершенной истины, ни представителями бесспорного авторитета. С одной стороны – эксперты, ставящие под сомнение компетентность политиков и чиновников, с другой – политики и чиновники, публично подрывающие репутацию экспертов не только критикой, но и бестактным публичным поощрением.

Столкнувшись с множеством экспертных суждений, улавливая явную растерянность политиков, современный человек приходит к пониманию того, что решать-то придется ему самому 56. Получается, См. об этом по что отношение «массы/вождь» не то чтобы исчезает, но оно теряет ту дробнее в моей статье:

Филиппов Л. Ф.

первостепенную актуальность, какую оно имело до второй мировой Современность и войны. Точно так же и современная рациональность не совсем похожа повседневная ра циональность // Стратегия.

на целевую рациональность, о которой говорил Вебер. Человек окутан № 1. 1998. С. 33-49.

«защитным « коконом доверия, он – иногда сам того не сознавая – уверен в обеспеченности своего повседневного существования. А это, между прочим, зависит от нормального функционирования политики как особой сферы и политиков как профессионалов. Доверие, подобно Поэтому нельзя вере в легитимность, дает политикам и экспертам определенное сказать, как это пространство свободы 57. Однако все имеет свой предел, и в какой-то предлагается в системном анализе политики Д.

момент либо резкое и продолжительное уменьшение эффективности Истона, что, когда приводит к потере доверия и даже легитимности, либо рост ожиданий политика (как система) удовлетворяет со превышает способности политики, что имеет, в конечном счете тот же ответствующие результат.

ожидания, то взамен получает поддержку.

Все это делает скорее не очень плодотворным элитистский анализ Поддержка может политики. Это не значит, что никогда прежде или хотя бы в длиться гораздо дольше.

См. : Easton D. The Political современном обществе нет замкнутых, малочисленных и очень вли System. N. Y.: Knopf, 1953.

ятельных кругов, нередко играющих решающую роль в политичес кой жизни, несмотря на весь ее демократизм. Те, кто располагает наибольшими ресурсами власти, не могли бы удержать их, если бы не задавали – явно или неявно – правила игры. Дело не в том, что такие группы и круги есть, а в том, что социология здесь малопри годна. Она состоятельна, пока речь идет о коллективном поведении множества людей или небольших групп и даже индивидов, но только представляющих зримую массу, принципиально доступный на блюдению круг. Высшие и вообще закрытые для постороннего взора круги недоступны и для социолога. А поскольку социолог претендует на описание всего общества, то в одних случаях (в эпохи массовых движений, крушения устоявшихся форм правления и уп равления, повышения зависимости политиков от макропроцессов, ускользающих от их контроля и понимания) незнание «тайн мад ридского двора» существенно улучшает его теоретическую оптику 58, повышает шансы Иными словами, на понимание происходящего. Здесь социолог не отвлекается на у такого наблюдателя больше понятий, пригодных пустяки. Но в других случаях (в устойчивых иерархиях, в принципе не для производства значимых только закрывающих доступ к управлению со стороны масс, но и описаний.

делающих непрозрачной для непосвященных самое структуру иерархии;

в ситуациях заговоров и тайных сделок, имеющих серьезные последствия для множества людей) он куда более ограничен в своих возможностях. Здесь социолог не может видеть самого важного.

Классическую социологию создают люди, не имевшие шансо в, не захотевшие или не сумевшие войти в высшие управленческие круги.

Обычно отсюда выводят «ненаучность политики», забывая о том, что другая сторона медали – это особая неполитичность науки, дающей описание воздействий властных кругов на массы, но не располагающей подлинным знанием о том, как плетутся интриги и принимаются решения.

В той мере, в какой правящие круги доступны для исследования, См. классические работы: Wright Mills Ch.

они не представляют собой подлинной теоретической проблемы. В той The pone г elite. London:

мере, в какой они скрыты от исследователя, они тоже не представляют Oxford University Press, 1956. Имеется русский проблемы. Социолог в любом случае не только занимается перевод, доступный, к со исключительно доступными объектами. Главное состоит в том, что он жалению, далеко не в каждой библиотеке: Райт исследует не столько элиту, сколько то общество, в котором Миллз Ч. Властвующая определенные функции сосредоточиваются в узких, замкнутых и элита. М., 1958. Во многом полемически направлена успешно навязывающих представление о собственном престиже против Миллза знаменитая кругах. Однако во всяком случае для производства значимых описаний книга Р. Даля «Кто пра вит?». См. : Dahl R. Who ему должно быть довольно в качестве основы того теоретического governs? New Haven and аппарата, который был выстроен в нашей статье или может быть легко London: Yale University Press, (1961) 1989.

достроен в соответствии с потребностями исследований 59.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.