WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Е. В. СТЯЖКИНА МАСКУЛИННОСТЬ КАК ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА Ключевые слова: маскулинность;

гендерная история;

историо графия;

методы исторических исследований Аннотация: В статье рассматриваются основные подходы, сложившиеся в рамках нового научного направления гендер ных исследований — «истории маскулинности». Автором ста тьи выявляются как условия появления и развития этого на правления, так и его познавательный потенциал и дальнейшие перспективы в отечественном историческом знании.

Вопрос о проблематизации мужского/ маскулинного/ «муже ственности» в пространстве исторического анализа похож на про гулки по минному полю, где каждый шаг сопровождается взрывом научных дискуссий, спектр которых довольно широк и разнообра зен. Накопление эмпирического материала, осмысление и переос мысление теоретических подходов порождают напряжение неза вершенной дискуссии, внутри которой — опасности терминологи ческих и методологических разночтений/разнопониманий.

Наиболее «трудными местами» (однако же, и наиболее плодо творными в случае их академической и персональной, авторской, рефлексии) для институционализации мужских исследований в отечественной исторической науке являются:

– консерватизм, приверженность позитивистской методоло гии, восприятие новой, гендерной, парадигмы как непроверенной модели «экспорта» знания, причем, такого знания, у которого нет укорененности в отечественной почве1;

– собственно «экспорт», сопровождающийся введением новых терминов и понятий, который, по мнению Сергея Ушакина, являет ся «симптомом колониального сознания, с его глубоко укоренив шимся кризисом собственной идентичности, с его неверием в твор ческие способности собственного языка, с его недоверием к собст Подробнее об этом: Здравомыслова Е., Темкина А. Институциализация гендерных исследований в России // Гендерный калейдоскоп: курс лекций / Отв. ред. М. М. Малышева. М.: Academia, 2002. С. 33–51.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема венной истории и собственным системам отсчета»2. При этом и простая «транслитерация понятий»3, и прямой перевод терминов, которыми оперирует западная наука, иногда оказываются не только неблагозвучными («manhood» как мужчинство), но и либо не впол не понятными и требующими дополнительных пояснений, либо отягощенными теми или иными смысловыми коннотациями, кото рые изменяют смысл термина (ср.: «masculinity» и «мужествен ность»), либо и вовсе не имеющими прямого перевода4.

– отставание и осознаваемый «догоняющий» характер инсти туциализации проблем мужского в историческом поле. При отсут ствии полноценного научного диалога Востока и Запада (здесь — в наиболее широком смысле), имеет место как простое калькирова ние сюжетов, изучаемых на Западе, так и боязнь собственных по становок вопросов, связанная с возможными обвинениями в «недо читанности» и «историографической некомпетентности» автора.

Ослабление научных связей на постсоветском пространстве стано вится фактором непроявленности для мирового сообщества мно гих, в том числе и связанных с проблематизацией мужского в исто рии, инновационных научных тем и направлений. Страх «постано вочной или методологической ошибки» у историков дополняется бессовестным плагиатом у дельцов от науки.

Источником скептицизма относительно актуальности включе ния мужского/мужественного/маскулинного в историческое поле Ушакин С. Человек рода «он»: знаки отсутствия // О му же(N)ственности: Сб. статей / Сост. С. А. Ушакин. М.: Новое литературное обозрение, 2002. Здесь цит. по электронной версии: http://www.genderstudies.

info/sbornik/muzhest/3.htm. — 25.10.2009.

Там же.

Слово «отцовство» (английское fatherhood), — пишет И.С. Кон, — озна чает социальный институт, систему прав, обязанностей, социальных ожиданий и требований, предъявляемых к мужчине как к родителю…Реальные отцовские практики (английское fathering) — деятельность, связанная с выращиванием и воспитанием детей… В религиозной литературе и словарях существует особое слово «сыновство» (нем. Sonhschaft, англ. Sonship), сформированное по образцу греческого «hyiothesia», от слов «hyios» (сын) и «thesis» (установление). В рус ском каноническом переводе Библии оно переводится как «усыновление», но в православной богословской традиции фигурирует и «сыновство»». См. подроб нее: Кон И. Отцовство и сыновство: социальная и психологическая асимметрия // Мужское и мужественное в современной культуре: Научные доклады и сооб щения / Отв. ред. Н. Х. Орлова. СПб., 2009. С. 56, 58.

История маскулинностей являются и ложно понятые результаты «феминологической» рево люции в истории. Общим местом значительного количества работ по «женской истории» оказывается заявление, что история написана мужчинами, артикулирована мужчинами, ориентирована на патри архатные установки, создана вне/без участия женского. Исходя из этого маскулинность воспринимается как проанализированная, про явленная и прочитанная. Отсюда возникает вопрос: если история создана как мужской порядок рассуждения, то, что именно, а, глав ное, зачем необходимо проблематизировать и изучать как мужское?

Напряжение при постановке вопроса о маскулинности как ис торической проблемы создается и методологическими дискуссия ми, порожденными концептуализацией собственно гендерной па радигмы. С учетом того, что история — это наука со сложившими ся методами познания, ориентированная, в первую очередь, на ра боту с источниками, исследователи гендерных проблем сталкива ются с необходимостью выбрать такой ракурс и способ рассужде ния, который является наиболее прагматичным при работе с исто рическими документами. В режиме «отрицания по умолчанию» находятся те теории и подходы (например, теория перформативно сти гендера), которые сложно «проявить» в практике анализа до кументов. С другой стороны, «удобная» при работе с документами позитивистская методология признана архаичным наследием, пользоваться которым удобно, но стыдно.

Определяя проблему данной работы в терминах «маскулин ность как историческая проблема», автор исходит из собственного приятия теории социального конструирования общества (вклю чающую сегодня и теорию социального конструирования пола и рода, мужского и женского). Однако это приятие не исключает по нимания, что сформулированная в терминах «мужчины в истории:

возможность быть увиденными»5, «человек рода он»6 в истории»», Парафраз названия сборника научных статей, издаваемых в Белорус ском государственном педагогическом университету им. М. Танка под редак цией Ирины Чикаловой: Женщины в истории: возможность быть увиденны ми: Сб. науч. ст. / Под ред. И. Р. Чикаловой. Мн.: БГПУ, 2001, 2002, 2002.

Вып. 1–3. Следует заметить, что и те исследователи, которые работают в рам ках теории социального конструирования гендера (Hearn J. Theorizing men and men's theorizing: Varieties of discursive practices in men's theorizing of men // Theory and Society. 1998. Vol. 27. № 6. P. 781–816;

Clatterbaugh K. What is Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема «мужское и мужественное в истории» проблема изучения мужско го/маскулинного утратит свой эвристический потенциал. Различие в постановке проблемы подчеркивает различие методологических подходов, но не отменяет актуальности вопроса как такового.

Замечание И. Кона о том, что «методологический гиперкрити цизм делает исследователя похожим на сороконожку, которую спросили с какой ноги она ходит. Бедняжка задумалась и после этого вообще не смогла сдвинуться с места»7 представляется дол гожданной авторитетной «индульгенцией». Индульгенцией для постановки широкого поля исследовательских задач с учетом (но без боязни) возможности использования различных методологий и теорий в изучении маскулинности.

В данной работе мы попробуем рассмотреть основные этапы изучения маскулинности/маскулинностей как исторической про блемы и сформулировать (широко, и, возможно, претенциозно, фантазийно, вне общепринятых методологий или, напротив, на пе ресечении их) те вопросы и те границы исследовательских полей, в которых проблема маскулинности как истории может быть плодо творной, креативной и просто интересной.

Австралийский социолог Алан Петерсен8 заметил, что само слово (как термин и понятие) «masculinity», означающее маскулин ность (мужественность, но без нравственно-этической коннотации), в англо-язычной литературе появилось относительно недавно — только в середине восемнадцатого века, и появилось оно именно в тот период истории, когда делались первые попытки определить мужественность и женственность через отличительные телесные признаки. В этот период родилась некая универсальная норма, в ко торую были включены все ранее обозначенные, проанализирован Problematic about Masculinities? // Men and Masculinities. 1998. Vol. 1. № 1.

P. 24–45) склонны отказаться от термина «маскулинности/маскулинности» из за его недостаточной определенности и в качестве объекта научного анализа использовать термин «мужчины» (men).

Ушакин С. Указ. соч.

Кон И. Мужские исследования: меняющиеся мужчины в изменяющем ся мире / Введение в гендерные исследования. Ч. 1: Учебное пособие / Под ред. И. А. Жеребкиной. Харьков: ХЦГИ;

СПб.: Алетейя, 2001. С. 583.

Petersen A. Unmasking the Masculine: `Men' and `Identity' in a Sceptical Age. London: Sage Publications Ltd, 1998.

История маскулинностей ные, но достаточно разрозненные представления о «муж ском/маскулинном/мужественном». Универсальная норма предпи сывала достаточно четкие социальные требования, которые касались мужского поведения, мужского характера, одежды, телесности. Во площением универсального канона маскулинности «по умолчанию» был признан белый европеец, исповедующий христианство.

Рождение универсальной нормы означало, что проявленность мужского в гуманитарном знании получила определенную институ циональную форму. Иными словами, был подведен итог различным порядкам рассуждения о мужском в обществе, в природе, в религии.

Это означает, что проблема мужского/ мужественного/ маску линного ранее уже была, так или иначе, проблематизирована в на учном дискурсе. И этот процесс был естественным отражением по иска ответа на вопрос, что есть человек. Кризис мифологического мировоззрения актуализировал проблему новых способов легити мации человеческого. И уже античная философия стала простран ством напряженных дискуссий о мужском и женском.

Следует, вероятно, констатировать, что «гендерное беспокой ство»9 охватывало ученых (философов, богословов, биологов и т.д.) всякий раз, когда человеческие сообщества переживали те или иные кризисы. Угроза самоидентификационным механизмам, из менения социальных и политических порядков, модернизационные процессы, научные открытия, освободительные и эмансипаторские движения — всё это в разные периоды, на разных территориях и в рамках различных подходов и научных дисциплин действовало как «пусковой механизм» для возобновления/продолжения дискуссий о мужском и женском. Можно предположить, что каждый мировоз зренческий или социальный разлом, угрожающий привычному ми ропорядку, требовал подтверждения факта существования каких-то не поддающихся сомнению, «незыблемых основ». Такой основой было «мужское», на протяжении столетий «прибавлявшее» к своим характеристикам все новые и новые черты (дух, разум, воля, сила, Название известной работы Джудит Батлер: Butler J. Gender Trouble:

Feminism and the Subversion of Identity. New York, 1990 (на русском языке см.

Батлер Д. Гендерное беспокойство // Антология гендерной теории / Под ред.

Е. Гаповой, А. Усмановой. Минск: Пропилеи, 2000. С. 297–298). В данном контексте используется как метафора.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема способность к контролю чувственных желаний, рациональность, анатомическое совершенство и т.п.).

Искушения «андрофилией»10 не избежали ни античные фило софы, ни раннехристианские богословы, ни средневековые «отцы церкви», ни гуманисты эпохи Возрождения, ни «просветители», ни представители немецкой классической философии, ни правоведы, ни этнографы и антропологи, ни биологи, ни психиатры11. Следует отметить, что проблематизация мужского как исторического носи ла вспомогательный, иллюстративно-аргументационный характер.

Позиции мужского как универсальной человеческой нормы пошатнулись в связи с первой волной феминизма. Совпавшая с развитием идей культурного эволюционизма, дарвинизма, позити визма, эта волна стала источником очередного напряжения и поис ков научной легитимации незыблемости мужского как общечело веческой универсальной нормы. Маскулинность была проявлена и проанализирована не только в гуманитарных, но и в естественных науках: психологии, биологии, медицине12. В 1908 году в Германии «Андрофилия» — термин, широко использующийся при характери стике гендерной проблематики в философии наряду с понятием «мизогиния».

Существует целый ряд работ, в которых проанализирована гендерная проблематика в научном знании (преимущественно в философии и богосло вии). Исследования построены в рамках феминистских парадигм и методоло гий и сфокусированы на мизогинистском характере интеллектуальной исто рии. Такой фокус позволил исследователям осветить не только «поражения женского», но и всевозможные способы легитимации победы «мужского»:

Жеребкин С. Гендерная проблематика в философии // Введение в гендерные исследования. Ч. 1.: Учебное пособие / Под ред. И. А. Жеребкиной. Харьков, СПб., 2001. С. 390–427;

Брандт Г. А. Философская антропология феминизма.

Природа женщины. Спб.: Алетейя, 2006;

Чухим Н. Візія жінки в західній фі лософській традиції (від античності до модерну). К., 2006.

Савельев А. Юридические отношения между супругами по законам и обычаям великорусского народа. СПб., 1881;

Mantegazza P. Gli amori degli uomini. Saggio di una etnologia dell'amore. 2 Bde, Milano: Paolo Mantegazza, 1886;

Jellinek G. Adam in der Staatslehre. Vortrag gehalten im historisch philosophischen Verein zu Heidelberg. Heidelberg: Koester, 1893;

Ellis H. Man and woman. A study of human secunday sexual character. London: Scott, 1894;

Bloch I. Beitrge zur Aetiologie der Psychopathia sexualis, 2 Bde, Dresden: Dohrn, 1902–1903;

Weininger O. Geschlecht und Charakter. Eine prinzipielle Unter suchung. Wien: Braumller, 1903;

Heilborn A. Der Mensch. Sechs Vorlesungen aus dem Gebiete der Anthropologie. Leipzig: B. G. Teubner, 1904;

Ellis H. Sexual selection in man: I. Touch, II. Smell, III. Hearing, IV. Vision. Philadelphia:

История маскулинностей под редакцией Р. Коссмана и Ю. Вейса вышел трехтомник «Муж чина и женщина». В 1911 году исследование было переведено на русский язык М. А. Энгельгардтом и с дополнениями вышло в Рос сии. Во введении Робби Коссман совершенно недвусмысленно формулирует опасения, которые подвигли коллектив авторов на создание фундаментального труда:

«Сильнее, чем в какую-либо иную историческую эпоху, раз горается в наше время борьба между мужчиной и женщиной за место в человеческом обществе, на которое она изъявляет притязание и которого он не расположен предоставить ей.

…Цель этого сочинения — дать обеим сторонам действи тельно незыблемую научную точку опоры и тем самым не сколько охладить тот фанатический пыл, который неизбежно появляется всюду, где недостаток общих знаний по необходи мости возмещается фантазией»13.

Европейское научное сообщество оказалось в одном шаге от того, чтобы проявить мужчин (как мужчин, а не как королей, рыца рей, ремесленников) в пространстве исторического анализа. Одна ко первая волна феминизма завершилась определенными полити ческими победами, а мир в целом оказался лицом к лицу с куда бо лее тревожными и опасными беспокойствами: войнами и диктату рами. Поэтому сложившийся концепт маскулинности приобрел ха рактер метанарратива, который не только предписывал, но и узако нивал стереотипные представления о доминировании мужчин F. A. Davis, 1904;

Schmitz O. A. Don Juan, Casanova und andere erotische Charak tere. Stuttgart: Juncker, 1906;

Kossmann R., Weiss J. Mann und Weib. Ihre Bezie hungen zueinander und zum Kulturleben der Gegenwart. 3 Bde, Stuttgart: Union Deutsche Verlags-Gesellschaft, 1908 etc.

Коссман Р. Введение. Обособление полов // Мужчина и женщина. Спб., 1911. Т. 1. С. 3. Следует подчеркнуть, что, несмотря на акцентированный био логический детерминизм, исследование действительно было фундаментальным и системным. Так, мужское и женское было проанализировано с учетом возрас тных, семейных, национальных, расовых, профессиональных и статусных ас пектов. Отдельные главы были посвящены репрезентации мужских и женских образов в литературе и искусстве. В третьем томе был дан пространный исто рический очерк, посвященный первобытности и жизни первобытных народов.

Вероятно, эта книга довольно длительное время относилась к прецедентным текстам. Именно ее, например, читал известный герой «Золотого теленка» Ва сисуалий Лоханкин. При этом ни в одном переиздании романа нет специальной сноски, поясняющей, какая именно книга имеется в виду.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема европейцев над женщинами и мужчинами-представителями других рас. В первой половине ХХ в. историописание (как в построении универсальных схем развития общества, так и в оценке конкретно исторических событий) закрепило маскулинность и гегемонность мужчин белого европейского сообщества в качестве универсально го и даже единственно возможного бытования мужского.

Но мир менялся. И мир академического знания продолжал бо лезненно сталкиваться с другими: с другими этносами, народами, культурами вне собственных пределов, с другими группами других в рамках собственных сообществ.

Наиболее плодотворным для того, чтобы усомниться в уни версальности маскулинного в истории, снова оказалось столкнове ние с поставленной, проговоренной, терминологически определен ной проблемой феминного. Эта формула «нового рождения» мета форически повторяет историю рождения первобытной социально сти, в которой общество сначала роль осознало матери в продол жении рода, а только потом — отца.

Научившись «быть» в истории, сконструировав проблему ген дера и гендерных систем, порядков, собственно феминология и ген дерология подтолкнули и даже предложили «воспитательный про цесс», такое же умение «быть в истории» для мужчин и мужского.

Надо признать, что открытие гендерной методологии в исто рии в контексте проблемы мужчин/маскулинности не только рас ширило поле классических тем гендерной перспективы, но и изме нило саму эту перспективу. Оказалось, что пространства традици онно проявленной маскулинности — публичные пространства вла сти, политики, войны, насилия14, — являются не единственно воз можными пространствами изучения маскулинности. Изменение гендерной перспективы обнаруживает мужчин в пространстве при ватного (и акцентирует вопрос об искусственности жестко поляр ного разделения приватного и публичного15).

В рамках которых создано множество интереснейших работ. В году в статье «Западная маскулинность в войне и мире» американский исто рик Роберт Най представил прекрасный обзор нескольких десятков историче ских исследований, сфокусированных на этой проблематике: Nye R. Western Masculinities in War and Peace // American history review. April 2007. V. 112, № 2. P. 417–439.

Paitman C. Feminist critique of the public/private dichotomy // Feminism and Equality, Oxford, 1987;

Frazer E., Lacey N. The politics of Community: A История маскулинностей Следует сразу же сосредоточить внимание на том, что маску линность как научная проблема, проходит в академическом дискурсе тот же самый путь институциализации, что и феминность (женские студии). И, как справедливо заметила Лорина Репина, «новорожден ная «история мужчин», призванная дополнить свою «женскую поло вину», похоже, во многом повторяет» путь «истории женщин»16.

Во-первых, проблематизация маскулинности осуществляется в рамках феминистских парадигм. И мужское проявляется и анали зируется через женское как в терминах взаимодействия, так и в терминах дихотомии и оппозиции. Андреа Конуэл и Ненси Лин дисфэрн отмечают:

«В первую очередь маскулинность и мужественность опре деляются как оппозиция, как то, что не есть женское или женственное»17.

Кроме того, нельзя не согласиться с Натальей Пушкаревой, ко торая заметила, что «сторонницы исторической феминологии пер выми признали необходимость интеграции своих исследований с трудами историков-андрологов, поскольку только параллельное рас смотрение истории Женского и истории Мужского могло позволить увидеть “в их взаимодействии настоящий мотор истории”»18.

Во-вторых, маскулинность приходит в историю через психо логию (здесь сформулированы биопсихологический, психоанали тический, постфрейдистский подходы), философию (здесь уже предложены эссенциалистский (сущностный), конструктивистский, перформативный подходы), социологию, антропологию, этногра фию, искусствоведение (в том числе и литературоведение), поли тический анализ19.

Feminist Critique of the Liberal — Communitarian Debate. Toronto: University of Toronto Press, 1993 etc.

Репина Л. П. Женщины и мужчины в истории: Новая картина евро пейского прошлого. Очерки. Хрестоматия. М.: РОССПЭН, 2002. С. 29.

Dislocating Masculinity: Comparative Ethnographies / Ed. A. Cornwall, N. Lindisfarne. New York: Routledge, 1994. P. 11.

Пушкарева Н. Л. Как женщин сделали видимыми // Женщины в исто рии: возможность быть увиденными: Сб. науч. ст. / Под ред. И. Р. Чикаловой.

Мн.: БГПУ, 2001. С. 54.

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York, 1990;

Kosofsky-Sedgwick E. Between Men: English Literature and Homoso Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема Пионерами и даже миссионерами (в лучшем смысле этого слова) проблематизации маскулинного являются Р. Коннелл20, Майк Киммель21, Игорь Кон22, Джон Тош23.

Кроме многочисленных монографий, часть которых (если не все) стали классикой жанра, этим исследователям принадлежит приоритет в формировании терминологического поля. И. Кон ак центирует внимание на том, что наполнение термина «маскулин ность» имеет три разных, но отчасти пересекающихся смысла:

«1. Маскулинность как дескриптивная, описательная катего рия обозначает совокупность поведенческих и психических черт, cial Desire. New York, 1985;

Segal L. Slow Motion: Changing Masculinities, Changing Men. London, 1997. (2-nd ed) etc.

Р. Коннелл (1944 г.) — австралийский социолог, один из выдающихся исследователей маскулинности (Connell R. W. Masculinities. Berkeley, Calif., 1995;

Connell R. W. The Men and the Boys. Berkeley, Calif., 2000;

Connell R. W.

Gender. London, 2002, Коннелл Р. Маскулинности и глобализация // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С. В. Жеребкина.

Харьков: ХЦГИ, 2001;

СПб.: Алетейя, 2001. С. 851–879 и др.) Значительная часть его работ была подписана именем «Роберт Уильям Коннелл». Однако в силу семейных обстоятельств, Коннелл сменил имя и род (но не пол). Сегодня имя исследовательницы Рейвин Коннелл. Соответствен но, грамматические конструкции, связанные с женским родом, являются бо лее корректными в цитации ее произведений. Поскольку мы точно не знаем, является ли смена рода для самой Р. Коннелл такой, которая имеет обратную силу, то в части наших грамматических конструкций мы постараемся избе жать прошедшего времени. Там же, где это будет нелогично, цитация работ будет сопровождаться двойной родовой конструкцией. Имя исследовательни цы, во избежание путаницы, будет обозначено только инициалом.

Kimmel M. S. The Contemporary «Crisis» of Masculinity in Historical Per spective // The Making of Masculinities: The New Men's Studies / Ed. by H. Brod.

Boston, 1987;

Idem. Manhood: The American Quest. New York, 1994;

Idem. Mas culinity as Homophobia // Toward a New Psychology of Gender / Eds. Mary Ger gen and Sara Davis. New York: Routledge, 1997;

Idem. The History of Men: Es says in the History of American and British Masculinities. Albany, N.Y., 2005.

Кон И. Мужское тело в истории культуры. М.: Слово, 2003;

Он же.

Мужчина в меняющемся мире. М.: Время, 2009;

Он же. Мальчик — отец мужчины. М.: Время, 2009.

Tosh J. The old Adam and the New Man: Emerging Themes in the History of English Masculinities, 1750–1850 // English Masculinities 1660–1800 / Eds.

T. Hitchcock and M. Cohen. L.-N. Y., 1999. Р. 217–238;

Idem. What should Histo rians do with Masculinity? Reflections on Nineteenth-Century Britain // History Workshop Journal, 1994. 38. P. 179–202.

История маскулинностей свойств и особенностей, объективно присущих мужчинам, в отличие от женщин.

2. Маскулинность как аскриптивная категория обозначает один из элементов символической культуры общества, совокуп ность социальных представлений, установок и верований о том, чем является мужчина, какие качества ему приписываются.

3. Маскулинность как прескриптивная категория — это сис тема предписаний, имеющих в виду не среднестатистического, а идеального «настоящего» мужчину, это нормативный эталон мужчинности»24.

Открытие теории гендера, концепта сексуальности как соци альной и культурной конструкции, пересмотр взаимосвязи между биологическим и социальным полом (в работах Дж. Батлер25) при вело к признанию того факта, что маскулинность и «мужчинство»/ мужчины не есть универсальные понятия. На относительности и вариативности маскулинности акцентировали внимание Дэвид Гилмор26, Р. Коннелл, Игорь Кон и др.

Отсюда, из этого базового понимания была институциализи рована проблема не маскулинности, а маскулинностей.

Темпы формирования, развития и смены гендерных порядков неравномерны, отмечает Игорь Кон, неодинаковы в разных стра нах, в разных социально-экономических группах, в разных куль турных и религиозных сообществах, в разных возрастных группах и среди разных типов мужчин. В работе с красноречивым (в кон тексте вышесказанного) названием «Маскулинности»(1995) Р. Коннелл рассматривает четыре модели маскулинностей: геге монные, субординированные, комплицитные (компромиссные, со общнические) и маргинальные. Под гегемонной маскулинностью Р. Коннелл в середине 1990-х годов ХХ века предлагает понимать Кон И. Мужское тело в истории культуры. Здесь цит. по: Кон И. Ме няющиеся мужчины в изменяющемся мире // Введение в гендерные исследо вания. Часть 1. С. 571–572.

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y., L.: Routledge, 1990;

Butler J. Bodies That Matter: On the Discursive Limits of "Sex". N. Y., L.: Routledge, 1993.

Gilmore D. Manhood in the making: cultural concepts of masculinity. Lon don: Yale University Press, 1990;

Гилмор Д. Загадка мужественности // Введе ние в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С. В. Жеребкина.

Харьков: ХЦГИ, 2001;

СПб.: Алетейя, 2001. С. 880–904.

Connell R. Masculinities. Sydney: Allen and Unwin, 1995.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема конфигурацию гендерной практики, которая воплощает приемле мый в настоящий момент ответ на вопрос о легитимности патриар хата, который гарантирует (или считается, что гарантирует) доми нирующее положение мужчин и подчинение женщин28.

Носителями гегемонной маскулинности, по Коннелл(у), могут быть не только реальные люди, но также и киногерои, и художест венные персонажи. Гегемонная маскулинность «живет» в символах и знаках. Она, как правило, формируется в ситуациях, когда суще ствует определённое соответствие между культурным идеалом и институционализированной властью. В этом смысле, высшие эше лоны государственного аппарата и армии могут считаться носите лями гегемонных маскулинностей.

Гегемонная маскулинность исторически изменчива. Ее припи сывают конкретным индивидам, но на самом деле гегемонная мас кулинность есть коллективное творчество, которое создается и поддерживается социальными институциями — от племени, семьи, цеха до государства. А поскольку носителем гегемонной маску линности является не личность, а социальные институты, в рамках которых люди взаимодействуют друг с другом, то взаимодействие разных маскулинностей может быть и отношениями власти, и от ношениями производства, и отношениями дружбы/вражды, подчи нения и протеста.

Концепция гегемонной маскулинности, предложенная Р. Коннелл(ом), сформировала и методологические рамки истори ческих исследований маскулинностей, и поле напряженной теоре тической дискуссии, градус которой повышался по мере накопле ния и анализа эмпирического, в том числе и исторического мате риала.

Ibid. P. 75. Разумеется, концепция «гегемонной маскулинности» была сформулирована Р. Коннелл(ом) не в один день и не в один год. Она стала ре зультатом начатых еще в 1980-е годы исследований в области изучения муж ского опыта: неравенства в средних школах Австралии, особенностей социали зации мужчин на рынке труда и т.д.: Connell R. Which way is up? Essays on sex, class and culture. Sydney: Allen and Unwin, 1983;

Connell R. Gender and power.

Sydney, Australia: Allen and Unwin, 1987;

Connell R. An iron man: The body and some contradictions of hegemonic masculinity // Sport, men and the gender order / Eds. M. Messner and D. Sabo. Champaign, IL:HumanKinetics Books, 1990. Моно графия «Маскулинности» подытожила исследования ученого.

История маскулинностей В работе «Мужское господство» Пьер Бурдье отметил, что ни собственно гендерные отношения, ни «гегемонная маскулинность» не являются самовоспроизводящимися системами. Тактики, меха низмы доминирования мужского и исключения женского различа ются в зависимости от исторических условий, регионов, социаль ной стратификации. «Мужское доминирование» всегда является открытым, проблематичным проектом и требует значительных усилий, направленных на его поддержание29.

Плодотворные критические идеи относительно концепции «ге гемонной маскулинности» были изложены в статье Д. Деметриу30.

Исследователь, соглашаясь с «исторической зависимостью» гендер ных отношений, обратил внимание на упрощенческий механизм в использовании и трактовке термина «гегемонная маскулинность».

Д. Деметриу предлагает выделять две формы гегемонии: внутрен нюю и внешнюю. «Внешняя гегемония» институционализирует гос подство мужчин над женщинами. «Внутренняя» — проявляет и про блематизирует социальное господство одной группы мужчин над другими. Отношения между этими двумя формами в концепции «ге гемонной маскулинности» оказались не обозначенными и не прояс ненными. Исключительно важной для изучения маскулинности в исторической перспективе является идея Д. Деметриу о том, что ге гемонная маскулинность не просто изменяется в связи с изменением исторических условий, но, присваивая иные элементы, сама стано вится способной как к приспособлению, так и к реконфигурации в новых исторических обстоятельствах31.

В 2005 году Р. Коннелл и Джеймс Мессершмидт предложили детальный анализ критики концепции гегемонной маскулинности и определили новые границы теоретических и терминологических полей изучения мужчин/мужского/маскулинного32.

Подробнее об этом: Bourdieu P. Masculine domination. Stanford, CA:

Stanford University Press, 2001 (Бурдье П. Мужское господство // Социальное пространство: поля и практики / Пер. с фр. Ю. В. Марковой. М.: Институт экспериментальной социологии, СПб. Алетейя, 2005. С. 286–364;

электронная версия: http://bourdieu.name/content/muzhskoe-gospodstvo Demetriou D. Z. Connell’s concept of hegemonic masculinity: A critique // Theory and Society. June 2001. Vol. 30. № 3. Р. 337–361.

Ibid. P. 355.

Connel R., Messerschmidt J. Hegemonic masculinity.Rethinking the Con cept // Gender & Society. Vol. 19 No. 6. December 2005. P. 829–859.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема Основная критика, обозначили авторы, коснулась пяти прин ципиальных позиций: что лежит в основе концепции маскулинно сти, проблема неоднозначности и пересечения смыслов понятия, вопрос о том, каким образом должно опредмечиваться понятие «ге гемонная маскулинность», что представляет собой субъект маску линности, и как «гегемонная маскулинность» соотносится/должна соотноситься с паттерном «гендерные отношения». Принимая кон структивную и плодотворную критику, авторы сочли необходимым пересмотреть концепцию, сохранив при этом фундаментальные понятия о множественности маскулинности и маскулинной иерар хии. Кроме того, Р. Коннелл и Дж. Мессершмидт считают, что ге гемонная маскулинность в большей степени связана с авторитетом и социальной властью, чем иные формы маскулинности. И это по нимание также необходимо сохранить. Без «ревизии» осталось и положение о том, что «доминирующая мужественность» основыва ется не только и не столько на силе, но зависит от культурного контекста, легитимизирующих дискурсов, процессов маргинализа ции альтернативных форм маскулинности33.

Однако от слишком упрощенного и одномерного понимания гегемонной маскулинности как «глобального доминирования муж чин над женщинами», считают ученые, следует отказаться. В кон цепции гегемонной маскулинности в роли доминируемых должны быть проявлены «другие» (другие мужчины, носители других ка нонов маскулинности)34.

Полагая, что проблема гегемонной маскулинности — это поле продолжающейся дискуссии, Р. Коннелл и Дж. Мессершмидт оп ределили четыре пространства, в которых концепция нуждается в переосмыслении и переформулировании. Речь идет о природе ген дерной иерархии, о географии (локальной, региональной, глобаль ной) конфигураций мужественности, о механизмах социального воплощения гегемонной маскулинности и, наконец, о динамике маскулинностей35. Р. Коннелл и Дж. Мессершмидт заключают:

«Создание и оспаривание гегемонии в исторически изме няющихся гендерных порядках — процесс чрезвычайной важно Ibid. P. 846.

Ibid. P. 846.

Ibid. P. 847.

История маскулинностей сти, для изучения которого мы по-прежнему нуждаемся в кон цептуальных инструментах»36.

Двадцать лет интенсивной работы, накопление теоретического и анализ эмпирического материала позволили акцентировать внима ние на том, что маскулинности формируются через отличие, через разницу. Различие — вообще имя общества. Нет обществ без разли чий, создающих напряжение, порождающих движение социальной жизни. Без разности полюсов невозможно социальное изменение.

Маскулинность всегда формируется, во-первых, как отличие, во-вторых, она формируется как отношение и по отношению к Иному: к женскому, к Другому мужскому, к Другому националь ному, к Чужому.

Такие способы формирования маскулинностей и создают ие рархические системы — позиции доминирования и подчинения.

При этом мужчина/мужчины могут как принимать желательные для них форматы «гегемонной маскулинности», так и отказываться от них. Принятие или непринятие зависит от целого комплекса об стоятельств, а сам процесс является изменчивым и непостоянным на протяжении всей жизни мужчины и/или существования мужчин в тех или иных социальных группах.

Конструкция маскулинности работает в поле категорий из менчивости и различия — возрастного, социального, национально го, брачного, религиозного, сексуального.

Именно этот методологический подход плодотворно осваива ется в историческом поле.

По-настоящему революционным оказалось, например, прояв ление мужчины в сфере семейных практик, практик и стратегий сексуальности, любви, дружбы, отцовства, сыновства. Откликаясь на работу Джона Тоша «Место мужчины: Дом и представление о мужественности в сознании среднего класса викторианской Анг лии»37, (одна из глав которой «Отец и сын» была поистине эври Ibid. P. 854.

Tosh J. A Man’s Place. Masculinity and the Middle-Class Home in Victo rian England. New Haven and London: Yale University Press, 1999. Перевод на звания монографии Дж. Тоша представлен в соответствии и в согласии с тем вариантом, который предложила Л. П. Репина. Именно ей принадлежит при оритет открытия и анализа работ Дж. Тоша как историка маскулинности для отечественных исследователей. См.: Репина Л. П. Женщины и мужчины в Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема стической. Джон Тош проанализировал четыре типа отцовско сыновских отношений: отсутствующий отец, отец-тиран, дистан цирующийся и любящий отец), критики Джона Тоша пошутили, что проявленная таким образом проблема маскулинности вызывает у феминисток беспокойство, поскольку введение мужчины в сферу приватного (женского) может снова сделать женщин невидимыми.

Не менее значимыми являются и другие работы. В данной ста тье некоторые из них представлены вне какого-либо направления или школы, а исключительно в качестве иллюстрации широты и спектра возможных пространств анализа маскулинности в истории.

Так, Клифорд Патни38 анализирует процесс создания гегемонного норматива маскулинности через отношения/ различия с христиан ским идеалом мужчины, в котором как будто бы не проявлена сила, но проявлено смирение. «Мускулистое христианство» американцев формируется как оппозиция к «смиренному телесному канону» ка толической церкви. Димитар Камбуров39 рассматривает постсоциа листическую гегемонную маскулинность балканских народов через различие/отношение к гегемонной западной маскулинности. И ста вит вопрос о том, как конструируется мужественность в тех регио нах, к которым Запад относится как к женственным. (Это очень эвристичный вопрос в исторической перспективе. И может быть продолжен в сравнительно-цивилизационном ракурсе: а как конст руируется западная маскулинность через отношение исламского мира к Западу как к женщине?). Ирина Новикова и Кейт Прингл анализируют изменения мужских практик в современной Европе.

Методологией их анализа стали постфеминисткие теории. В фоку се исследования — идея новой Европы, порождающая идеи «ново го расизма» и определяющая каноны «мужской европейскости» через иерархии настоящей/ненастоящей или чистой/нечистой евро пейской маскулинности40.

истории: Новая картина европейского прошлого. Очерки. Хрестоматия. М.:

РОССПЭН, 2002.

Putney Cl. Muscular Christianity: Manhood and Sports in Protestant America, 1880–1920. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001.

Novikova I., Kambourov D. Men in the Global World. Integrating Post Socialist Perspectives. Хельсинки: Кикимора, 2003.

Ibid.

История маскулинностей Роберт Олдрич41 предпринимает попытку реконструировать жизнь геев-колонизаторов на основе сотен дневников, воспомина ний, газетных статей, художественных текстов и судебных актов.

Действующими лицами книги являются как «знаковые люди эпо хи»: Лоуренс Аравийский, Артур Рембо, Андре Жид, лорд Китче нер, Герман Мелвилл, так и «простые люди» — чиновники, моря ки, солдаты. Колониальная география представлена как в широком географическом — британские, французские и голландские импе рии, Индия и Азии, Северная Африка и Восток, Австралия и Океа ния, так и в узком прагматическом смысле. События и их рефлек сии связываются с публичными домами, парками, банями, пусты нями, залами судебных заседаний, общинами пограничников, ис правительными колониями переселенцев. Работая с источниками, Р. Олдрич реконструирует тексты, учитывая фактор самоцензуры.

Один из интереснейших разделов исследования рассказывает о сексуальных контактах европейцев с местным населением: по со гласию или без оного. С помощью сексуального насилия европей цы утверждали свое превосходство над аборигенами. По мнению автора, колониальный мир не был раем для геев. Напротив, жест кие гетеросексуальные нормы и правила, вынесенные переселен цами из Европы, в условиях вынужденного тесного сосуществова ния стали еще жестче и прочнее, чем на родине.

Бертран Тэйтэ42 рассматривает возрастные каноны и возрас тную относительность/различие в конструкции маскулинного как исторически изменчивом процессе.

Джон Хейнс43 обращает внимание на постройку/отстройку маскулинности через символические образы, транслируемые со ветским государственным кинематографом. В фокусе исследова ния — сталинская эпоха, хотя сам автор определяет хронологиче ские рамки шире: от культурной революции, начавшейся в 1920-е годы, и до хрущевской «оттепели», сущностные характеристики которой остались в исследовании не раскрытыми. Хейнс акценти Aldrich R. Colonialism and Homosexuality. London : Routledge, 2003.

Taithe B. Neighborhood Boys and Men: the Changing Spaces of Masculine Identity in France, 1848–71 // French Masculinities / Eds. Christopher E. Forth, Bertrand Taithe. Palgrave-UK-USA, 2007. P. 67–85.

Haynes J. New Soviet Man: Gender and Masculinity in Stalinist Soviet Cinema. Manchester and New York: Manchester University Press, 2003.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема рует внимание на роли кино в маскулинизации, централизации и монологизации культуры. Наиболее полно в работе проанализиро вано творчество Григория Александрова и Ивана Пырьева. Автор считает, что именно эти два режиссера сыграли наиболее значи тельную роль в создании образов маскулинности, с одной стороны, и формировании «новой кинематографической реальности», кото рая, по сути, заменяла зрителю практическую реальность собствен ной жизни, с другой. Дж. Хейнс приходит к выводу о том, что об разы советского кинематографа, транслированные через подчерк нутую молодость героев, вели к инфантилизации маскулинного и созданию всеобщего паттерна «Отец (Сталин) и дети». «Сыновья большой советской семьи», рожденные музыкальными комедиями Г. Александрова и И. Пырьева, по мнению Дж. Хейнса44, зафикси ровались в «стадии зеркала»45.

Роберт Най46 акцентирует внимание на символическом капита ле и различиях в символическом капитале, который, трансформиру ясь в кодексы чести, становится добровольным самоограничением и самовоспроизводством гегемонного норматива маскулинности.

Следует отметить, что в 1998 году один из выдающихся авст ралийских ученых, настоящий энтузиаст проблематизации маску линности в гуманитарных науках, Майкл Флуд, зафиксировал трехтысячный рубеж научных исследований о мужчи нах/ мужском/ маскулинном47. В 2008 году вышло девятнадцатое Ibid. P. 182. Следует отметить, что в работе Дж. Хейнса есть выражен ный недостаток, связанный, вероятно, с попыткой ответить на вызовы всех современных методологических систем. Исследователь одновременно работа ет в терминах и теориях З. Фрейда, Ж. Дерриды, С. Жижека, М. де Серто, он мобилизует также теоретические разработки М. Бахтина, Ж. Лакана, Дж. Хос кинга. Результатом подобной авторской неопределенности в методологии исследования становятся неопределенности, поспешности, противоречия, искусственность аргументации в выводах по целому ряду сюжетов.

Дж. Хейнс смело преодолел «случай сороконожки», но его «сороконожка» — объелась и, похоже, не может переварить съеденное.

Лакан Ж. Стадия зеркала: http://lacan.narod.ru/ind_lak/lac_r6.htm Nye R. A. Masculinity and Male Codes of Honor in Modern France. N.Y., 1993.

The men’s bibliography: a comprehensive bibliography of writing on men, masculinities and sexualities, compiled by Michael Flood. Canberra, Australia, 1998. (6-th ed.).

История маскулинностей издание этой книги, в которой «библиография мужчин» была пред ставлена 22 400 монографиями, сборниками, статьями, «рассорти рованными» М. Флудом по тридцати шести категориям. Профес сиональным историкам, вероятно, будут интересны не только руб рики «история маскулинности» и «методология и эпистемология», но также и «маскулинность в культуре и репрезентации», «сексу альность», «духовность, мифопоэтика, письмо и психоанализ», «мужские отношения с мужчинами, дружба» и другие48.

В поле теоретических подходов к проблеме маскулинности было определено, что гегемонная мужественность базируется на двух китах, двух универсальных принципах, которые ее и создают:

первый фаллоцентризм — как символ мужской силы, силы владеть, покорять, оплодотворять, удовлетворять и отнимать, второй — ло гоцентризм — как комплекс представлений о разуме (интеллекте) как признаке мужского.

Чтобы сформулировать обобщающую форму мужской власти французский психоаналитик Жак Лакан49 объединил фалло и лого центризм в одно понятие «фаллологоцентризм» («фаллогоцен тризм»), которое широко используется в феминистской литературе.

Игорь Кон совершенно точно определил пространство напря жения в создании гегемонной маскулинности: расхождение между фалло- и логоцентризмом делает единый общий канон маскулин ности принципиально невозможным (либо уникально индивиду ально литературно экзотичным, как, например, образ Рета Батлера в романе М. Митчелл «Унесенные ветром» или Захара Кордовина в романе Дины Рубиной «Белая голубка Кордовы»). Это напряжение и порождает альтернативные образы маскулинности в рамках од ной и той же культуры50.

Электронная версия этого полезного ресурса: Flood M. The Men's Bib liography A comprehensive bibliography of writing on men, masculinities, gender, and sexualities (19-th edition). http://mensbiblio.xyonline.net/ Последнее обнов ление — 24.01.2008.

Лакан Ж. Значение фаллоса // http://lacaniens.org.ua/lib/znachenie_ falo sa.doc Кон И. Альтернативные маскулинности. Исторический экскурс // Ме няющиеся мужчины в меняющемся мире. Здесь цит. по электронной версии:

http://www.fictionbook.ru/author/igor_kon/mujchina_v_menyayushemsya_mire/rea d_online.html?page= Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема На наш взгляд, особенность функционирования канона норма тивной маскулинности заключается в том, что он никогда не мог быть воплощенным. И именно невозможность его воплощения бы ла и остается условием его развития, существования и кризиса (или череды кризисов, которые постоянно изменяли и меняют мир).

Очень плодотворной в этой связи является концепция Джудит Бат лер51 о гендере как перфомансе, который определяется не биологи ческим телом, а, напротив, для которого тело есть материализация нормативного идеала. Маскулинность (как и феминность) в рамках этой методологии — это только приближение к нормативному идеалу жестко дифференцированных гетеросексуальных полов.

В статье «Перспективы: маскулинности в современной мировой истории», изданной в 1993 году, Р. Коннелл акцентировал(а) внима ние на том, что история становления господствующих экономики и государственности европейской и американской культуры, является, в действительности, историей гендерных отношений (связанных с классовыми и расовыми отношениями). Поскольку представителями мирового преобладания были и остаются, в большинстве случаев, мужчины, исторический анализ маскулинности должен быть осно вополагающим объектом в нашем понимании современного мирово го устройства52. (Маскулинность как основополагающий объект для понимания современного мироустройства была переосмыслена в уже названной работе Р. Коннелл(а) и Дж. Мессершмидта. Авторы выразили сожаление о том, что в развитии исследований о мужчинах и маскулинности отношения с женщинами и феминностью («геге монной феминностью» или «акцентированной феминностью») вы пали из фокуса аналитических полей.

«Как убедительно показано в биографических исследовани ях, женщины занимали центральное место в конструировании маскулинности — как матери, как учительницы, как подруги, как сексуальные партнерши и жены и т. п.»53) Батлер Дж. Указ. соч.

Коннелл Р. Перспективы: маскулинность в современной мировой ис тории // Цит. по: http://www.las.iastate.edu/WSP_KCGS_Partners/russian/ mod ules/stereotypes_nationalism/Connel%20Russian.rtf Статья опубликована в жур нале Theory and Society. Vol. 22. N. 5, Special Issues: Masculinities. Oct. 1993.

P. 597–623.

Connel R., Messerschmidt J. Op. cit. P. 848.

История маскулинностей Между тем, на амбициозный призыв «изучать мужчин, чтобы понять современный мир» сегодня ответили и отвечают сотни ис следователей Центральной и Восточной Европы, постсоциалисти ческого пространства.

Причем, Восточная Европа не только отвечает на этот призыв, но и создает свои концептуальные подходы к решению проблем маскулинности. И творчество Игоря Кона в этом смысле трудно переоценить. Плодотворные разведки и аналитические построения в рамках разных гуманитарных наук мы имеем сегодня в работах Е. Здравомысловой, А. Темкиной, С. Ушакина, С. Жеребкина, А. Синельникова, Е. Мещеркиной, А. Юрчак, Н. Ходыревой и мно гих других.

«Вхождение» мужской проблематики в пространство гумани тарных наук в Восточной Европе в целом повторяет процесс ее ин ституциализации в Западной Европе, Австралии, США.

Во-первых, проблема маскулинности сначала «задевает» поля и рамки социологии, психологии, философии, а исторический ракурс остается вспомогательным и большей частью — иллюстративным.

Во-вторых, история маскулинностей/мужчин/мужского актуа лизируется как анализ недавнего прошлого. Точно так же, как и западные ученые, исследователи постсоветского пространства и стран Восточной Европы пытаются осмыслить современный миро порядок и найти источники и причины создания современных нор мативов гегемонной маскулинности. Можно констатировать, что кризис маскулинности, как на Западе, так и в России, в странах Восточной Европы, является одним из источников исторической проблематизации этой темы.

В-третьих, проблема мужского в исторической ретроспективе ставится в значительной степени в рамках методологии социальной истории, эволюционизма, позитивистского дискурса, истории по вседневности. И это напоминает процесс институциализации «фе минологии», достаточно долгое время проходивший под лозунгом «добавить женщин».

Справедливости ради необходимо отметить, что изучение «мужских сообществ», «мужских профессиональных групп», «это сов мужского поведения» было характерным для советской историо графии (как для историографии других стран, развивавшихся под значительным влиянием марксистской методологии, так и вне ее).

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема Непроблематизированная как мужская, тема находила свое от ражение в исследованиях истории рыцарских орденов, княжеских династий, рабочего класса, истории силовых структур («охранки», Красной Армии, милиции, ЧК), истории партии, комсомола и т.п.

Накопленный в этих работах фактический материал имеет и сегодня эвристический потенциал. Вопрос заключается в том, чтобы этот событийно-фактологический ряд был прочитан с точки зрения но вых методологий. Между тем, и вне контекста гендерной теории не которым исследователям удалось создать такие работы, в которых анализ мужских практик и мужского поведения не утратил научной актуальности. Речь, например, идет об исследовании польского фи лософа, социолога Марии Оссовской54, посвященном этосу рыцаря и буржуа. Отдельные части исследования вышли в Польше в 1956 и в 1973 годах. Не утратили своего познавательного и научного потен циала работы А. Гуревича «Походы викингов», Л. Баткина «Италь янские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления» и многие другие исторические исследования, авторы которых, по меткому замечанию Н. Пушкаревой, подобно мольеровскому господину Жюрдену не подозревали, что говорили прозой, но проблематизировали и скру пулезно анализировали именно мужские практики бытия55.

Следует отметить, что в современной историографии вопрос о «мужчинах», конечно, не стоит в плоскости «добавить», просто определенный интерес вызывают видимые, очевидные «мужские сообщества» — мужчина на войне (Е. Сенявская56), казачество (С. Жеребкин57), конструкт «вождя» (А. Тихомиров58), морское Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследование по истории морали / Пер. с польск., общ. ред. А. А. Гусейнова;

Вступ. ст. А. А. Гусейнова и К. А. Шварцман. М.: Прогресс, 1987.

Следует отметить, что эту метафору Н. Пушкарева применила относи тельно становления women’s study в России. Полагаю, однако, что для ряда исключительных работ, проявляющих мужское и мужественное в истории, она будет так же уместна.

Сенявская Е. С. Психология войны в XX веке: исторический опыт Рос сии. М.: РОССПЭН, 1999.

Жеребкин С. Сексуальность в Украине: гендерные “политики иденти фикации” в эпоху казачества // О муже(N)ственности: сборник статей. Сост.

С. Ушакин. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 224–242.

Тихомиров А. Роль личности в новой политической истории: конст рукт вождя в условиях современной диктатуры (на примере образа Сталина в ГДР // Новая политическая история. Вып. 4. 2004. Спб.: Алетейя. С. 41–61.

История маскулинностей офицерство (Е. М. Лупанова59). Исторический интерес вызывают мужские обряды и практики инциализации, практики повседневно го поведения определенных слоев населения по профессионально му признаку (А. Б. Богданов60).

Общим местом (за редким исключением) в проявленном исто рическом интересе к мужчинам и мужскому есть либо умолчание, либо декларация при не использовании, либо и вовсе — не исполь зование гендерной методологии.

Это не есть непреодолимая проблема. Это логичный путь ин ституциализации гендерной методологии, которая, с одной стороны, вызывает скепсис у представителей «старой школы», с другой — быстро и продуктивно, даже без «самоназвания», «самоопределе ния» становится полезной, а отсюда — ускоренно проникает и будет проникать в изучение маскулинности как исторической проблемы.

Второе проблемное поле связано с терминологией и понятия ми, которыми можно оперировать в поле исторических исследова ний. Поскольку историки ориентированы на поиск и анализ, с од ной стороны, конкретно-исторических фактов и событий, а, с дру гой, на создание определенных типологических универсальных схем развития общества, то термин «гегемонная маскулинность» с учетом понимания его иерархичности (собственно гегемонные маскулинности могут быть построены и в маргинальных группах), его вариативности и его всеобщности, требует прагматического уточнения. Уточнения для более упрощенной процедуры его во площения и использования.

Этот уточнение, по сути, уже состоялось. Имеется в виду ши рокое распространение понятия «гегемонный норматив маскулин ности» или «гегемонная нормативная маскулинность». Такое уточ нение дает возможность акцентировать институциональную (вла стную, символическую, политическую) поддержку желательной для общества маскулинности и соотносить именно нормативы и процедуры их создания в разных сообществах, в разные эпохи, в Лупанова Е. М. Норма поведения русского морского офицера на рубеже 18–-19 веков: правительственные предписания и требования общества к своим членам // Новая политическая история. Вып. 4. 2004. Спб., 2004. С. 129–152.

Богданов А. Б. Врачи в первой российской кругосветной экспедиции (1803–1806 гг.): повседневная деятельность и экстремальные ситуации // Ис тория повседневности: Сборник научных работ. СПб., 2003. Вып. 3. С. 26–48.

Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема разных культурах. Употребление термина «нормативная маскулин ность», например, позволяет снять коннотацию господства и доми нирования с этого понятия и оперировать иными добавочными конструкциями. Как например, Анна Роткирх61 называет позднесо ветскую нормативную маскулинность «тревожной», а Соня Роуз гегемонную маскулинность британцев в период Второй мировой войны «умеренной» (выстроенной по отношению к агрессивному гегемонному нормативу нацизма).

Третье проблемное поле — это история исторической науки и историография отдельных тем и исследований. Здесь можно и нужно поставить следующие вопросы.

Согласившись с тем, что маскулинности (и как конструкция, и как перформанс) базируется на двух универсальных принципах фалло и логоцентризме попробуем проанализировать:

А были ли носители и творцы исторического знания воплоще нием канона гегемонного норматива маскулинности, соответст вующего той эпохе, в которой они жили?

Если работать над этой проблемой в рамках биографического метода, то можно предположить, что нет. Не были. Точнее, они во площали в большей степени принцип логоцентризма, а другой уни версальный механизм — фаллоцентризм — был в их биографиях вторичным, выстроенным от логоса, а часто — не выстроенным и в определенном смысле — провальным.

Таким образом, не оказывается ли история исторической нау ки (при рассмотрении ее через призму маскулинности и гендерных порядков) полем, где гегемонная нормативная маскулинность и транслировалась, и одновременно, размывалась, изменялась?

Еще один вопрос может быть задан в рамках историографии и биографического метода: как был связан концепт нормативной маскулинности с позицией историка, персональной, индивидуаль ной маскулинностью того, кто пишет, того, кто говорит? «Чья речь, того и власть». Но чья это была речь?

Rotkirch A. The man question: loves and lives in late 20th century Russia.

Helsinki: University of Helsinki, 2000.

Rose S. A. Temperate Heroes: Concepts of Masculinity in Second World War Britain // Masculinities in Politics and War. Ed. Dudink, Hagemann, and Tosh.

P. 192–193.

История маскулинностей Как влиял личностный проект маскулинности на дискурс, ко торый предлагался в качестве легитимного? Отсюда проблематизируется и поле источниковедения и рабо ты с источниками.

Во-первых, и на это обратили внимание многие исследовате ли, на протяжении ХIХ–ХХ столетий в работе с источниками, как археологическими, этнографическими, так и письменными была проявлена «мужецентричность» (например, в этнографических описаниях бердачизма: мужской бердачизм был и описанным, и увиденным, а женский (по разным причинам) — только названным как факт «с чужих слов». Об этом пишет американская исследова тельница Лорен Хэстен64, традиционно (для феминистской пара дигмы) называя такую работу с источниками «мужской слепотой как к древним, так и к собственным обществам»).

Во-вторых, интересной является проблема того, как гегемон ный норматив маскулинности отражался и отражается на иерархии и верификации источников. У Геродота, Нестора, Жюля Мишле устный источник был в чести. Ныне на вершине пирамиды доверия «законодательные акты», а поле источников устной истории вместе с мемуарами и воспоминаниями маркируется как «вспомогатель В основу статьи были положены материалы доклада на Международ ном конгрессе Американского Совета Научных Сообществ и Международной Ассоциации Гуманитариев (Львов, 1–4 октября 2009 г.). При обсуждении ука занной в тексте гипотезы белорусский философ Татьяна Шитцова высказала сомнение относительно возможно искусственного противопоставления фалло и логоцентризма, которое может привести исследователя к упрощенной и схематичной логике бинарных оппозиций и, в конечном итоге, довести иссле довательскую схему до противопоставления «материального и духовного».

Исследовательница обратила внимание на тот факт, что корректнее было бы избегать этого противопоставления, оставаясь в рамках понимания взаимо связи и взаимозависимости названных принципов. Эта идея является верной и продуктивной. Однако в работе с историческими источниками, во всяком случае, в период их первоначальной обработки — постановки вопроса к ис точнику — понимание возможности проявления (или не проявления) напря жения между фалло- и логоцентризмом (в терминах И. Кона) в рамках био графического метода может дать интересный и плодотворный ракурс гендер но чувствительного историографического анализа.

Hasten L. W. In Search of the "Berdache": Multiple Genders and Other Myths — http://www.laurenhasten.com/berdache.htm Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема ное», «субъективное», маргинальное, не годное для создания уни версальных схем и даже для конкретно-исторического анализа.

В-третьих, постановка маскулинности как исторической про блемы делает необходимым введение и изучение категории «муж ского письма»: как в контексте формирования канона, так и в кон тексте несоответствия канону, в вопросе о методологии власти и иерархии, во многих других ракурсах, в которых изучается «жен ское письмо»65.

Широким полем для изучения маскулинности как историче ской проблемы является вопрос о формировании канонов гегемон ного норматива и зависимости его от эпохи и от того, кто «прого варивал» канон.

Важным является обращение гедерного-маскулинного взгляда к эпохе первобытности.

Во-первых, с точки зрения проблемы глоттогенеза. Как фор мировалась речь, как рождался Логос? Был ли этот процесс ген дерно-равномерным? Многочисленные теории глоттогенеза позво ляют по-разному исследовать и анализировать эту ситуацию.

Б. Поршнев66 еще в середине ХХ века предположил, что речь стала защитным механизмом одних гоминид от других, более суггестив ных. А что, если Дин Фолк67, предположившая, что речь возникла Такие попытки уже сделаны как с применением методов гендерного анализа, так и вне этого контекста. Приоритет снова «западный», однако мы также входим в простор этого понимания: Herbert L. Sussman. Victorian Masculinities: Manhood and Masculine. Poetics in Early Victorian Art and Literature. Cambridge 1998: анализ идей мужчин и маскулинности в виктори анскую эпоху через литературный анализ братства прерафаэлитов, Томаса Карлалйла, Волтера Роберта Броунинга и Волтера;

Borenstein E. Men without women: masculinity and revolution in Russian fiction, 1917–1929. Durham: Duke University Press, 2000: здесь чтение гендера и маскулинности через анализ прозы Олеши, Бабеля и Платонова, без акцента на «мужское письмо», но че рез вписанность мужского во властные структуры;

Крылова Ю. Жоффруа де Ла Тур Сандрин: «и задумал я написать книгу» // Гендер в истории и общест во. СПб., Алетейя, 2007: анализ текста дворянина как поучение дочерям.

Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопси хологии). М.: Мысль, 1974;

Поршнев Б. Ф. Контрсуггестия и история (Эле ментарное социально-психологическое явление и его трансформации в разви тии человечества) Мозг и общество // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/ Psihol/Porsh/KontrIst.php Falk D. Finding Our Tongues: Mothers, Infants and the Origins of Lan guage. Perseus / Basic Books, 2009.

История маскулинностей как материнский лепет — права? И именно от «материнского лепе та» защитились гоминиды-самцы, зафиксировав свое преимущест во не только через власть силы, но и через власть слова?

Экологическая теория, теория трудовых выкриков позволяет проследить процесс глоттогенеза как процесс власти, а этнографи ческие данные о наличии «женского» и «мужского» языка — про анализировать, как формировалась символическая иерархия слова как знака, слова как Логоса68.

В-вторых, гендерный порядок и поиски маскулинности позво ляют, например, переосмыслить феномен палеолитических Венер с точки зрения изображения женского как общечеловеческого, как и с точки зрения «невидимого», «спрятанного», «внутреннего» муж ского как нормативного. (Известно, что рейтинг изображений пер вобытного палеолитического искусства (по убыванию) — это жи вотные, женщины, мужчины (причем, изображения мужчин — это 10-20%69 найденных изображений, причем, изображений весьма схематических, условных, дофаллических).

В-третьих, «спрятанная» маскулинность палеолита и мезолита позволяет поставить вопрос о гендерном порядке формирования первобытного символического мира и первобытного искусства.

Американский исследователь Дин Сноу обратил внимание на мно гочисленные отпечатки рук, оставленные художниками по соседст ву с другими рисунками во французских пещерах Гаргас и Пеш Мерль, а также испанской Куэвас-эль-Кастильо. Сноу измерил их вдоль и поперек и пришел к выводу, что большинство отпечатан ных на стенах рук принадлежало женщинам. Следует добавить, что в сознании архаического человека рука имела большое значение, ее изображение олицетворяло человека в целом70.

Пеформативность канона маскулинности в истории очевидна, но только-только становится обозначаемой как историческая про Феминистская критика языка и гендерная лингвистика вплотную по дошли к необходимости изучения глоттогенеза через призму гендерной пара дигмы: The Feminist Critique of Language: a Reader // Ed. D. Cameron. Lon don&New York: Routledge, 1998;

Кирилина А. В. Развитие гендерных исследо ваний в лингвистике // Филологические науки. 1998..№ 2. С. 51–58;

Кирили на А. В. Гендер: лингвистические аспекты. М.: Ин-т социологии РАН, 1999.

С учетом разницы подходов в том, что считать мужским изображением.

http://www.itogi.ru/paradox/2009/30/142416.html Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема блема. Например, эта изменчивость в шкале мужского/женского хорошо проиллюстрирована в контексте античности и, отчасти, эпохи Возрождения (как возрождения символического поля антич ности): здесь красота являлась проявлением и признаком мужского (Микеланджело считал мужское тело совершенным. В усыпальни це Медичи сначала были созданы мужские фигуры/тела, а потом, к двум из них добавлены женские признаки). Также интересным яв ляется нормативность слез в образе рыцаря, изученная в работе А. Суприянович71.

Р. Коннелл заметил(а), что «при изменении исторических ус ловий гегемонная форма маскулинности становится уязвимой» (ге гемонный норматив, добавим мы, и согласимся).

Отсюда еще одно проблемное поле: как, каким способом из менения исторических условий влияют на изменение гегемонного норматива (Сам(а) Коннелл рассмотрел(а) четыре фактора, которые изменили и сформировали современную западную гегемонную маскулинность:

«Распад средневекового католичества из-за распростране ния культуры ренессанса и протестантской реформации при вел к разрушению аскетических и общерелигиозных идеалов жизни мужчин, принятых в монастырском уставе. С одной стороны, усилилась позиция матримониального союза и суп ружеской гетеросексуальности как гегемонной формы. С дру гой стороны, акцентирование внимания на проявлении индиви дуальных качеств и прямой связи человека с Господом привело к идее индивидуализма и концепции превосходства, состав ляющих основу для современной концепции маскулинности.

Создание первых иностранных империй атлантическими при морскими государствами (Португалией и Испанией, а впослед ствии Голландией, Англией и Францией) было с самого начала гендерным предприятием, восходящим к индивидуальным мужским обязанностям, таким, как военное дело или морская торговля. В современном значении слова, конкистадоры, воз можно, являлись первым формированием, которое получило определение “маскулинного” культурного типа. Они, зачастую Суприянович А. Г. Слезы рыцаря: штрихи к представлениям о мужест венности в средневековых рыцарских романах // Гендер и общество в исто рии / Под ред. Л. П. Репиной, А. В. Стоговой, А. Г. Суприянович. СПб, Але тейя, 2007. С. 418–440.

История маскулинностей жестокие и неуправляемые, были исключены из традиционных социальных взаимодействий… Рост городов, вызванный раз витием коммерческого капитализма, — Антверпена, Лондона, Амстердама — создал общую атмосферу независимой и ком фортной жизни, по сравнению с обстановкой в сельской мест ности. Новые условия повседневной жизни способствовали по явлению радикального индивидуализма.

В свете крупномасштабных европейских гражданских войн — религиозных войн XVI–XVII века, породивших династи ческие войны XVII–XVIII веков — устоявшиеся гендерные по рядки сильно пошатнулись. Мерилом этого является тот факт, что революционная борьба столкнулась с первыми ради кальными притязаниями на гендерное равенство в европейской культуре, в лице религиозно-политических сект, таких, напри мер, как квакеры»72.

Понятно, что ни одно общество, ни одни правила, системы символов и требований не могли быть и не были построены только сверху вниз и только под влиянием объективных факторов.

Изменения снизу — это поле социально-исторической антро пологии, предмет которой — человек, человеческое измерение ис тории, процессов непреднамеренных социальных изобретений. Из менения снизу — это процессы в плоскости безысходности, это подчинение волне ассимиляции или колонизации, но это и процесс «творческого потребления» правил, процесс отталкивания, диффе ренциации, эмансипации, в которой изменяется баланс власти.

«Творческое потребление» — это форма прагматичного противо стояния без активного, выраженного протеста. Маскулинность подчиненных — субординирована, однако эта субординация — не навсегда. Потребление новых правил изменяет потребляющих и не всегда в сторону «гегемонного норматива».

Тут другой голос маскулинности и другие задания: найти и проанализировать те социальные изобретения, те вызовы, которые меняли мужское как личностное, как групповое, как профессио нальное и сами сыграли роль в формировании новых правил и сис тем гегемонного норматива маскулинности.

В поле исторической антропологии может быть поставлен во прос о кризисах гегемонных нормативов маскулинности, которые Коннелл Р. Перспективы: маскулинность в современной мировой ис тории… Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема стали причинами, результатами и сопровождали социальные изме нения, изменения самих механизмов существования обществ.

Можно предположить, что кризисы нормативной маскулинно сти в ту или другую эпоху были сконцентрированы вокруг напря жения между фалло и логоцентризмом. Когда один из универсаль ных принципов оказывался супердоминирующим, происходил кри зис нормативного формата и его изменение, которое сопровожда лась и изменением канонов, процессов социализации и так далее.

Через призму кризиса нормативной маскулинности может быть проанализирован процесс изменения всей европейской соци альности, и, вероятно, восточной, также. Через нее, например, мо жет быть прочитана история античности и история победы христи анского мира (Надежда Орлова в работе «Антропология пола и брака в христианстве»73 подробно анализирует процесс «молчания патриархов», «мужского молчания» и «мужского бессилия в силе, но силы в вере». По сути дела, христианство формирует новый ка нон, где Логос приобретает священный символизм и не может быть присвоен «простым смертным»: ни Адамом, ни Авраамом, ни Ио сифом. Со временем, присвоение Логоса все-таки состоится. И это снова изменит канон нормативной маскулинности).

Конфликт двух нормативов маскулинности (того, что поддер живался античным Римом и того, что формировался в границах христианских сообществ) привел к формированию нового соци ального порядка и нового норматива маскулинности, значительно отличающегося от названных двух.

Поле исторической демографии дает возможность рассматри вать исторические кризисы нормативной маскулинности как фак тор глобальных социальных изменений, включая фактор возраста, фактор доминирующих возрастных групп. Что имеется в виду? В антропологической литературе с легкой руки Мартина Дейли и Марго Вилсон существует термин «синдром молодого самца» («the young male syndrome»)74.

Орлова Н. Х. Антропология пола и брака в христианстве. СПб.: Изда тельский дом "МIРЪ", 2006.

Wilson M., Daly M. Competitiveness, risk-taking and violence: the young male syndrome // Ethology and Sociobiology. 1985..№ 6. P. 59–73. Электронная версия: http://psych.mcmaster.ca/dalywilson/YoungMaleSyndrome1985.pdf История маскулинностей Молодые мужчины представляют собой особенную социаль ную группу, которая по своим физическим качествам, стандартам поведения (тяга к риску, отсутствие беспокойства о собственной безопасности, желание выделиться, склонность к девиантному по ведению) резко отличается как от женщин, так и от других мужчин.

На этой почве формируется гипотеза: могут ли социальные изменения и изменения норматива маскулинности бать связанными с тем, что в тот или иной период времени общество становится «молодым» в среднестатистическом, демографическом разрезе? Не лежит ли реализация «синдрома молодого самца» и изменение нормативной маскулинности, например, в основе (или как один из факторов) великого переселения народов?

Работая над проблемами маскулинности в рамках российской империи в начале ХХ столетия нами, например, было выявлено, что Согласно данным переписи 1897 года 44,9% населения импе рии были моложе 20 лет75.. Согласно данным переписи 1926 года моложе 20 лет было 48,7% населения, в возрасте до 25 лет находи лось 58% населения76. Детство, отрочество и юность — это время личных революций, радикальных, однозначных и простых реше ний, это время бескомпромиссности, отрицания прошлого и «борь бы с родителями» как вполне закономерного этапа взросления.

Представители большевистской власти в определенном смысле не вышли из ситуации подросткового протеста. А, зафиксировавшись в ней, выработали и распространили «невзрослый» (детский, под ростковый, юношеский) язык пропаганды и агитации, который был и востребованным и понятным для страны, 58% населения которой было моложе 25 лет.

Историческая демография дает возможность поставить анало гичные вопросы в контексте событий английской, французской ре волюции, войны за независимость США, балканских войн, уста новления власти Ата-Тюрка в Турции и так далее.

Первая Всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. // Под ред. Н. А. Тройницкого. Т. I. Общий свод по Империи результатов разра ботки данных Первой Всеобщей переписи населения, произведенной 28 янва ря 1897 года. С.-Петербург, 1905. Здесь посчитано по данным электронного журнала Демоскоп: http://demoscope.ru/weekly/ssp/rus_age_97.php Всесоюзная перепись населения 1926 года. М.: Издание ЦСУ Союза ССР, 1928–1929. Том 9. Здесь посчитано по данным электронного журнала Демоскоп: http://demoscope.ru/weekly/ssp/sng_age_26.php Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема Проблематичной и новаторской является проблема изучения маскулинности в контексте истории Российской империи, СССР и в контексте истории тех государств, которые были частью этих дер жав и/или находились под их «методологическим протекторатом».

Игорь Кон77 обращает внимание, что нормативный канон мас кулинности в России всегда был крайне противоречивым. С одной стороны, с выраженной имперской патриархальностью, с другой — с точно так же выраженной мужской социальной и часто — до машней — субординированностью, которая выливалась в домаш нее насилие, бессмысленные и беспощадные (не концентрирован ные вокруг смысла) бунты.

Украинский канон нормативной маскулинности, вероятно, был еще более противоречивым и в некоторые периоды истории — непроявленным, не прописанным и не проговоренным. Украинский нормативный канон отстраивался по отношению к такому большо му количеству других — других элит, других наций, других воз растных, образовательных, социальных групп, женщин, что можно выделить условно две эпохи, когда этот норматив был гегемонным хотя бы для исторического символического поля: это период Киев ской Руси и период казачества.

Бесконечно проблематичным можно назвать и норматив геге монной маскулинности для Сербии, Хорватии, Боснии и Грецего вины, других балканских государств, где «протестность домини руемых» (если речь идет о периоде господства Османской импе рии) была, вероятно, структурообразующим фактором создания норматива «настоящего мужчины-серба» или «настоящего мужчи ны-болгарина». В то же время, маскулинность боснийцев, приняв ших ислам, веротяно, создавала напряженные сценарии личных жизненных проектов, поскольку воспринималась как нормативная и как не-нормативная одновременно.

Проблемными полями сегодня продолжает оставаться совет ская (и географически шире — социалистическая) идентичность и связанные с нею модели маскулинности (работы Е. Здравомысло вой, А. Темкиной78, А. Синельникова79, Е. Мещеркиной80, Е. Тру биной81 и др.).

Кон И. Указ. соч.

Здравомыслова Е. Темкина А. Государственное конструирование ген дера в советском обществе // Журнал исследований социальной политики.

2003. Т. 1. № 3–4 и др.

История маскулинностей Нераскрытым остается вопрос о том, существовала ли в ре альном, а не в идеальном мире группа носителей нормативной ге гемонной маскулинности. Кто желал соответствия канону? Были ли группы и индивиды, которые стремились «себя под Лениным чистить, чтобы плыть в революцию дальше»82? Как долго «рево люционный канон» был действенным и чем/почему/когда он был изменен? Не превратился ли официальный советский (социалисти ческий) канон нормативной маскулинности в игровые практики? В процесс творческого присвоения, которое сущностно меняло пред лагаемые нормы?

Или тоталитарный проект создавал только субординирован ные и маргинальные сценарии? Можно ли рассматривать советский гегемонный норматив как норматив вечного детства: брачного и внебрачного сыновства/сиротства. Могут ли в таком случае поли тические и диссидентские организации советской системы быть рассмотренными через логику построения мужских союзов с их выработкой норм и кодексов чести?

Представления о муже(н)ственности советского мужчины в терминах феминности, инфантилизации, инфантильности как прояв ления и «среднего», и «пограничного» состояний субординирован ной маскулинности дают возможность обратиться к теории перфор мативного гендера. И в рамках этой теории поставить две проблемы.

Первая связана со значимостью приватной сферы, особенно в 1960– 1980-е гг., с превращением приватной сферы — как пространства Синельников А. Мужское тело: взгляд и желание. Заметки к истории политических технологий тела в России // Гендер. исследования / Харьк.

центр гендер. исслед. 1999. N 2 (1/1999). С. 209–219 и др.

Мещеркина Е. "Зазеркалье" гендерных стереотипов // Вы и Мы: Диа лог российских и американских женщин: Альманах. 1997. N 1(13). С. 19–22;

Мещеркина Е. Биографии "новых русских": Гендерная легитимация предпри нимательства в постсоветском пространстве // Гендер. исследования / Харьк.

центр гендер. исслед. 1999. N 2 (1/1999). С. 123–144.

Трубина Е. «В форме себя держать!»: социальные симптомы и экзи стенциальные тупики мужской биографии // О муже(N)ственности: Сборник статей / Сост. С. Ушакин. Москва: НЛО, 2002. Эл. доступ: http://www.gender ehu.org/files/File/Trubina.pdf.

Маяковский В. Владимир Ильич Ленин. Поэма // http://www. vma yakovsky.ru/book/110/ Е. В. Стяжкина. Маскулинность как историческая проблема политической свободы (кухни), «добычи пищи» и контроля над ее распределением83 — в сферу реального, а не символического, пуб личного. Вторая проблема в том, можно ли считать женщин носи тельницами канона нормативной маскулинности, но транслятора ми — канонов субординированной маскулинности?

Особый вопрос (с учетом огромного массива историографии):

был ли нормативный канон рабочего класса гегемонным? И была ли такая социальная группа «рабочий класс», в рамках которого можно было бы говорить о гегемонной маскулинности?

Не менее проблематичным является попытка проанализиро вать с исторической точки зрения изменения нормативных и иных канонов маскулинности на постсоциалистическом пространстве.

Практически не изученным остается вопрос о конструкциях и сущностях условно «восточных (исламских) маскулинностей» (С. Касымова84 о таджикском двойном патриархате, Х. Нурсеито ва85 о моделях современной исламско-управленческой маскулинно сти в Казахстане).

В целом, проблематиазция маскулинности в историческом по ле приобретает все более зримые очертания и, вместе с этим, все более серьезные теоретические и методологические дискуссии.

Р. Коннелл называет введение исследований маскулинностей в ис торическое пространство схожим с катанием по тонкому льду.

Уверенность конька здесь, на наш взгляд, зависит от:

– теоретической, методологической включенности в гендер ный порядок рассуждения. При этом качество исследований будет зависеть и от того, удастся ли историку избежать методологиче ской всеядности и точно определиться с тем дискурсом, который он сам считает наиболее рациональным для изучения мужского бытования в истории;

Проблема домашнего матриархата в социалистическом обществе рас смотрена в работе: Вальчевська С. Особиста свобода. Домашній матріархат // Ї.

Незалежний культурологічний часопис. Ґендерні студії. 2000. № 17. С. 28–43.

Касымова С. Гендерная система таджикского общества: путь к модер низации (советский период) // Гендерная система: состояние и тенденции раз вития / Под ред. Ш. Шоисматуллоева. Душанбе: АН Республики Таджики стан: Институт философии права, 2004. С. 132–159.

Нурсеитова Х. Дискурсивное конструирование отцовства // Мужское и мужественное в современной культуре: Научные доклады и сообщения.

Отв. ред. Н. Х. Орлова. СПб., 2009. С. 81–85.

История маскулинностей – определения терминологического поля, сужения, уточнения, расширения, где это необходимо, ряда терминов;

включенности в междисциплинарные исследования;

научной и творческой смело сти в постановке проблем и преодоления «страха догоняющего»;

– изменения характера работы с источниками и пересмотра ряда выводов, сделанных на основании уже изученных источников;

пересмотра объективности и всеобщности принятой ныне иерархии в классификации источников;

– историографического пересмотра и переноса акцентов исто риографии там, где это необходимо;

– расширения поля изучения маскулинности за счет проблема тики широких социальных изменений и возможности их прочтения через фактор кризисов нормативной маскулинности;

– изучения маскулинности в рамках биографического и демо графического методов, анализа «мужского письма», введение про блемы маскулинного в поле истории повседневности, истории мен тальности, семейной истории, устной истории и социально исторической антропологии.

Включение маскулинного в поле исторического — это не фе министкая и постмодернисткая забава, это способ «очеловечить» и «озвучить» историю вне/против/вместе со сложившимися и дов леющими порядками рассуждения.

Мужское и женское в истории делают видимыми не только друг друга, но и гендер, который является не просто родовой ха рактеристикой или «социальным полом», но, по сути, базой, фун даментом, кирпичами и цементом, которыми собирается и скрепля ется общество в истории, сегодня и в будущем.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.