WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

А. В. СТОГОВА РОЯЛИСТКА ИЛИ ЛЕСБИЯНКА?

КОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ ТВОРЧЕСТВА КЭТРИН ФИЛИПС Ключевые слова: историография, Кэтрин Филипс, гендерная история, история лесбиянства, роялистская поэтика Аннотация: В статье рассматриваются интерпретации творче ства английской поэтессы Кэтрин Филипс, возникшие в рамках двух историографических направлений конца XX — начала XXI веков. Автор исследует суть конфликта этих интерпрета ций и перспективы его преодоления.

Противоречащее логике противопоставление, заявленное в на звании, знакомо многим исследователям по их собственному мате риалу. В историографии нередка ситуация игнорирования истори ками других направлений, даже если исследования ведутся на том же самом материале. Во многом это обусловлено обилием работ, которые необходимо прочитывать исследователю.

Очень часто такое игнорирование затрагивает гендерную исто рию, которая порой расценивается как изучение частностей, не вы ходящее на серьезные социальные, политические, или ментальные проблемы. Отношение это парадоксально, постольку гендерная ис тория собственно и есть ракурс рассмотрения этих самых «больших» проблем. С другой стороны, сама гендерная история изначально но сила протестный характер. Она была тесно связана с феминистским движением, и одной из ее задач было написание «другой истории», не просто той, что раньше игнорировалась, но, вероятнее всего, во все не совпадающей с традиционной мужской версией.

Сказанное можно отнести к состоянию историографии в от ношении английской поэтессы XVII века Кэтрин Филипс. В ее слу чае ситуация усугубляется тем, что гендерная история представле на в своей «крайней форме» — гей–лесбийских исследованиях, одно название которых вызывает у большинства исследователей активное нежелание иметь с ними что–либо общее. В итоге подоб ные исследования существуют сами по себе, работая на определен ную субкультуру, и эта линия историографии, кстати сказать, очень А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… активно развивающаяся и одна из наиболее «передовых» в плане соотнесения с трудами современных философов, оказывается в полном вакууме.

Безусловно, на сложившуюся ситуацию уже обращалось вни мание. Кэтрин Грей в 2002 году отмечала, что лесбийская интер претация творчества Филипс тяготеет к его полной деполитизации, что, по ее мнению, грозит опасностью анахроничного использова ния модели разделенных сфер (частной и публичной)1. Хотя игно рирование самой лесбийской интерпретации не кажется ей проти воестественным или чреватым какими–либо искажениями.

Очевидно, что роялистская интерпретация существует в тече ние более длительного времени. Революционные события середины XVII века являются ключевыми для рассмотрения любого аспекта истории и культуры этого столетия, история литературы также тра диционно связывалась с английской революцией. Исследователи давно отметили тот факт, что художественная литература играла од ну из ключевых ролей в политической культуре, особенно в поддер жании и распространении роялистских взглядов во время англий ской революции2.

В последнее время особое внимание авторы уделяют проблеме роялистской поэтики и роялистской идентичности: каким образом литературные жанры, обычно лишь в небольшой степени задейст вующие политический дискурс, оказываются одними из основных Gray C. Katherine Philips and the Post–Courtly Coterie // English Liter ary Renaissance. 2002. V. 32. № 3. P. 428.

Вот только несколько последних работ на эту тему: Chalmers H. Royal ist Women Writers, 1650–1689. Oxford, 2004;

Corns T. N. Uncloistered Virtue.

English Political Literature, 1640–1660. Oxford, 1992;

The English Civil Wars in the Literary Imagination / Ed. by C. J. Summers and T. L. Pebworth. Colum bia, 1999;

Groot J. de. Royalist Identities. Basingstoke, 2004;

Literature and the English Civil War / Ed. by T. Healy and J. Sawday. Cambridge, 1990;

Loxley J.

Royalism and Poetry in the English Civil Wars. Basingstoke, 1997;

MacLean G. M.

Time’s Witness. Historical Representation in English Poetry, 1603–1660. Wiscon sin, 1990;

Politics of discourse: The Literature and History of Seventeenth–Century England / Ed. by K. Sharpe and S. N. Zwicker. Berkley, Los Angeles, 1987;

Pot ter L. Secret Rites and Secret Writings. Royalist Literature, 1641–1660. Cam bridge, 1989;

Wilcher R. The Writing Royalism, 1628–1660. Cambridge, 2001;

Wiseman S. Drama and Politics in the English Civil War. Cambridge, 1998.

Женщины в историографии среди форм выражения лояльности свергнутому режиму;

какие дискурсы актуализируются, чтобы служить выражением политиче ских пристрастий. Именно в такого рода исследованиях в 1990– 2000–х годах большое внимание стало уделяться Кэтрин Филипс.

Творчество этой молоденькой3 поэтессы из пуританской семьи, вышедшей замуж за сторонника Кромвеля, но симпатизировавшей роялистам, позволяет исследователям выискивать политический дискурс не только в стихах, посвященных королевской семье, но и в, казалось бы, не имеющих никакого отношения к политике вос певаниях женской дружбы.

Связано это с тем, что среди прочих исследователи выделяют дружеский дискурс, активно использовавшийся авторами– роялистами для выражения своей лояльности. В роялистской лите ратуре был актуализирован прежде всего этический статус друже ских отношений.

Среди авторов, затрагивавших этот аспект, следует назвать Э. Хобби, К. Лилли, Дж. Локсли, К. Бараш, Р. Эванса и др. Элейн Хобби, изучавшая женское творчество второй половины XVII века, отмечает, что Оринда (таков был литературный и салон ный псевдоним К. Филипс) активно использует тему разлуки и уе динения, популярную среди поэтов–роялистов5. Роберт Эванс также анализирует поэзию Оринды, отмечая не только ее эмоциональные Кэтрин Филипс родилась в 1632 году и в 1664 умерла от оспы в возрасте 32 лет.

Barash C. English Women’s Poetry, 1649–1714: Politics, Community, Linguistic Authority. Oxford, 1996;

Chalmers H. Royalist Women Writers, 1650–1689. Oxford, 2004;

Evans R. C. Paradox and Politics: Katherine Philips in the Interregnum // The English Civil Wars in the Literary Imagination / Ed.

by C. J. Summers and T. L. Pebworth. Columbia, 1999. P. 174–185;

Hobby E.

Virtue of Necessity: English Women’s Writing 1649–1688. L., 1988;

Lilley K.

‘Dear Object’: Katherine Philips’s Love Elegies and their Readers’ // Women Writings, 1550–1750 / Ed. by J. Wallwork and P. Salzman. A special issue of Meridian, the La Trobe University English Review. 2001. V. 18. № 1. P. 163– 178;

Loxley J. Unfettered Organs: the Polemical Voices of Katherine Philips // This Double Voice: Gendered Writings in Early Modern England / Ed. by D. Clarke and E. Klarke. Basingstoke, 2000. P. 230–248;

Idem. Royalism and Poetry in the English Civil Wars. Basingstoke, 1997;

Wilcher R. The Writing Royalism, 1628–1660. Cambridge, 2001.

Hobby E. Virtue of Necessity. Р. 134–135.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… отклики на события гражданской войны, но и то, что сопутствую щий им очень активный воинственный дискурс задействован и в ее дружеской лирике6. В то же время он подчеркивает неоднозначность ее взглядов, поскольку многие из ее фраз выглядят довольно странно с точки зрения роялистов7.

Наиболее обстоятельная работа принадлежит Хиро Чалмерсу8.

Он отмечает, что обе ближайшие подруги Оринды — Мэри Обри (Розания) и Анна Оуэн (Люкасия) были роялистками, что все чле ны «Общества дружбы»9, созданного Кэтрин Филипс, также были исключительно роялистами. Кроме того, Чалмерс прослеживает в лирике К. Филипс все основные дискурсивные особенности рояли стской среды того времени: использование понятия «друзья» для обозначения сообщества роялистов, риторика разлуки (вызванной гонениями и гражданской войной) и текстуальное воссоединение «друзей», необходимость сохранения секретов и т. п. Схожую стратегию объединять разлученных людей в единое сообщество при помощи поэзии отмечает М. Эзелл, говоря о творчестве леди Элизабет Брекли и леди Джейн Кавендиш10. Друзья означают в этом случае прежде всего политических единомышленников, а «дружба оказывается чем–то очень близким к лояльности коро левскому делу…»11.

Активное изучение творчества Кэтрин Филипс связано и с феминистской историографией и гей–лесбийскими исследования ми, основной интенцией которых было написание истории гомо сексуализма, замалчиваемой прежде в силу предрассудков. Пафо сом первых исследований был критический анализ текстов Evans R. C. Paradox and Politics. P. 178.

Ibid. P. 179.

Chalmers H. Royalist Women Writers.

«Общество дружбы» — своеобразное объединение друзей Оринды в Лондоне и Уэльсе, члены которого имели прециозные псев донимы. В основе создания этого общества лежали неоплатонические идеалы дружеских отношений К. Филипс. Из–за скудности информа ции, трактовка «Общества» в историографии сильно варьируется.

Ezell M. J. M. “To be Your Daughter in Your Pen”: The Social Func tions of Literature in the Writings of Lady Elizabeth Brackley and Lady Jane Cavendish // Huntington Library Quarterly. № 51. 1988. P. 287.

Chalmers H. Royalist Women Writers. Р. 61.

Женщины в историографии различных авторов с целью обнаружения гомосексуального и го моэротического подтекста, скрытого под маской традиционных дискурсов. Это позволяло установить историческую традицию квир–идентичностей.

Дружеский дискурс в поэзии одним из первых подвергся пе реинтерпретации, а Кэтрин Филипс, которую уже вскоре после смерти стали именовать «английской Сапфо», превратилась в одну из ключевых фигур конструируемой истории лесбиянства. Первые из посвященных ей исследований, которые были написаны в этом ключе, главным образом обосновывали возможность написания истории лесбиянства и, в частности, возможность интерпретации сочинений Оринды как лесбийских12. Именно авторы этих трудов обратили внимание на тот факт, что в своей дружеской лирике, по священной отношениям между женщинами, Филипс заимствует мужской дружеский дискурс, а также мужской дискурс гетеросек суальной любви. В частности, Харриет Андреадис в одной из пер вых своих работ пишет:

«именно использование Филипс традиций мужского поэтиче ского дискурса, в особенности метафизического и роялистско го, и ее отражение литературной традиции мужской дружбы легализовывало ее нетрадиционную тематику. Поскольку ее дискурс был привычен, то и ее тематика была приемлема»13.

Однако такой подход подразумевал существование единой на протяжении истории лесбийской идентичности, основанной на по нимании неизменного соотношения нормальной/анормальной, ес тественной/запретной сексуальности, а также устойчивой корреля ции эротического и сексуального.

Дальнейшее развитие феминистской теории, особенно работы Джудит Батлер, проблематизировали основные концепты фемини стской теории — прежде всего сам концепт «женщины». Стало См., например: Andreadis H. The Sapphic–Platonics of Kathe rine Philips // Signs. 1989. V. 15. № 1. P. 34–60;

Faderman L. Surpassing the Love of Men: Romantic Friendship and Love between Women from the Renais sance to the Present. N. Y., 1981;

Libertin M. Female Friendship in women’s verse;

toward a new Theory of female Poetics // Women’s studies. 1982. V. 9.

№ 3. P. 291–308.

Andreadis H. The Sapphic–Platonics of Katherine Philips. P. 55.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… очевидно, что концепт «лесбиянки» также является продуктом мысли конца XIX — начала XX века и применять его таким, как его сформулировал Зигмунд Фрейд, к более отдаленным эпохам следует по меньшей мере с оговорками. В силу этого, в исследова ниях конца 1990-х — начала 2000–х гг. акцент ставится на инако вости и изменчивости самого женского опыта гомоэротических (а не гомосексуальных) отношений предыдущих эпох. Термин «лес бияство» по отношению к периоду раннего Нового времени заклю чается в кавычки, чтобы подчеркнуть его культурно–исторические отличия или вовсе заменяется на другие — «женщин–любящих– женщин», «однополую эротику» и т. п. Исследования Элиза бет Валь, Харриет Андриадис, Валери Трауб демонстрируют, что в XVII веке постепенно происходило осознание телесных контактов между женщинами как запретных. Эта трансформация связывается исследовательницами с популяризацией медицинских (в том числе и сексуальных) знаний и наплывом эротической и порнографиче ской литературы, касавшейся и отношений между женщинами, из Франции во время английской Реставрации. Все это приводило к постепенному осознанию «сомнительности» как многих форм те лесного выражения привязанности между людьми одного пола, так и репрезентаций однополой интимности. Валери Трауб также под черкивает, что эротизированные мужские отношения имели опре деленную социальную значимость и пользу, и это в какой–то мере их легитимировало. Женский же публичный дружеский дискурс был малоразвит и лишен этой ценности для общества. И потому он был еще более сомнителен.

Все исследователи рассматривают творчество К. Филипс как ключевой момент в выражении этой трансформации, но по разному оценивают ее собственное отношение к проблеме телес ности. Э. Валь была одной из первых исследовательниц, отметив ших, что «для современных критиков сложно охарактеризовать Филипс в рамках пост–фрейдистского понимания сексуальности, которое склоняется к идентификации мужчин и женщин как либо гетеросексуальных, либо гомосексуальных»14. По ее мнению, отли Wahl E. S. Representations of Female Intimacy in the Age of Enlight enment. Stanford, 1999. P. 130.

Женщины в историографии чие ренессансной традиции репрезентации женской интимности заключается в том, что последняя рассматривалась как уступающая брачным узам и обязанностям (и потому относилась преимущест венно к юности и статусу девственности). Филипс же конструирует образ женской дружбы, продолжающейся и после замужества и как будто не вступающей в противоречие с семейными обязанностя ми15. Она отмечает дискурсивную противоречивость Филипс. На пример, Оринда признает телесность и социальность этого мира следствием его несовершенности, которую в идеале должен пре одолеть союз двух душ. Но при этом включает определенные те лесные удовольствия в прославление этого союза и использует дискурс «завоевания», исключающий эгалитаристские мотивы. По мнению Валь, сама конструкция дружеских отношений, создавае мая Филипс, порождала неразрешимые в ее рамках проблемы. Свя заны они были не столько с проблематизацией отношений между женщинами, сколько с их превалированием над брачными узами и обязанностями и публичным выражением их интимности, порож дающим психологические и сексуальные проблемы.

Харриет Андреадис относит Оринду к числу «респектабельных дам», которые хотели выразить свои эмоции по отношению к друг другу, но не желали быть заподозренными в запретных практиках.

По мнению Андреадис именно Кэтрин Филипс «создала дискурсив ную конструкцию и оформила дискурсивную стратегию, которые прекрасно служили целям [таких] женщин–писательниц»16. Андреа дис стремится представить используемые Филипс приемы как впол не осознанную попытку легитимировать отношения, понимаемые как запретные:

«…Ее уникальные манипуляции с традициями мужского по этического дискурса, с аргументативной структурой Джо на Донна, с языком кавалеров и традиции платонической любви становятся средствами, при помощи которых она выражала однополые аффективные импульсы в приемлемой форме. Вклад Филипс состоял в присвоении кавалерских традиций платони Ibid. P. 141.

Andreadis H. Sappho in Early Modern England: Female same–sex Lit erary Erotics, 1550–1714. Chicago;

L., 2001. P. 98.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… ческой гетеросексуальной любви, с их изначально платониче ской и мужской гомоэротической чувственностью, и в исполь зовании этих традиций и этого дискурса для описания своих отношений с женщинами»17.

При этом исследовательница делает упор на заимствовании Филипс любовного, а не дружеского дискурса, и в частности под черкивает:

«поэзия Филипс скорее развивалась параллельно, нежели копи ровала большую часть поэзии мужской дружеской традиции.

Она отличалась от поэзии своих современников своей личной энергией и метафизическим платонизмом, который она ис пользовала, чтобы обращаться к женской дружбе»18.

Х. Андриадис утверждает, что политическая составляющая творчества Оринды стала подчеркиваться уже после ее смерти изда телями ее сочинений, в первую очередь Чарльзом Коттерелом19. Ис следовательница упоминает и нарочито лесбийские репрезентации женской интимности в творчестве М. Кавендиш, А. Бен и Д. Мэнли, но никак не связывает эту их «провокационность» с другой — ак тивным занятием политикой.

Еще одна исследовательница, Валери Трауб, полагает, что осознание проблемности женских отношений пришло уже после Оринды, и именно ее творчество стимулировало этот процесс.

Описывая изменения в отношении к женской любви, она отмечает, что в средние века такая любовь считалась от природы невозмож ной, поскольку тело не отвечало необходимым социальным функ циям. Любовь оказывалась возможной, лишь если тело чудесным образом обретало это соответствие, то есть становилось мужским20.

Что касается К. Филипс, то В. Трауб отмечает, что она пере формулирует невозможность женской любви, уходя от оплакивания «неподходящей» телесности и неутолимого желания к печальному обсуждению отсутствия друга и выбирая стратегию легитимизации.

Ibid. P. 57.

Ibid. P. 76.

Ibid. P. 82. Сэр Чарльз Коттерел — один из друзей Оринды и изда тель первого посмертного собрания ее произведений.

Traub V. The Renaissance of Lesbianism in Early Modern England.

Cambridge, 2002. P. 288.

Женщины в историографии При этом Трауб подчеркивает, что не следует рассматривать поэзию Филипс как самовыражение. Лирика начинает четко ассоциировать ся с репрезентацией авторских эмоций лишь в эпоху романтизма.

Уместней разделять Филипс как автора и «Филипс» как лирический голос и говорить об эффекте субъективности, хотя сам образ Фи липс–Оринды активно противится такому разделению. Это связано с представлением об «изобретении поэтической субъективности» в ренессансной литературе и о появлении «эффекта субъективности» в конструируемых лирических образах21.

По мнению В. Трауб, настойчивые утверждения «невинности» любви Филипс расценивались исследователями как попытка воз высить лесбийские отношения в очень высокие духовные сферы платонической дружбы, как доказательство, что она не желала те лесной близости с друзьями, или как паническое отрицание того, что она на самом деле желала их, или же как стратегическое при крытие для лесбиянства. Но исследовательница полагает, что ни одна из этих интерпретаций не отражает адекватно присвоения Филипс «невинности» как термина, подходящего для описания женской страсти друг к другу. Она считает, что настойчивое ут верждение невинности женских отношений, при очевидной эроти ческой нагруженности стихов, не следует расценивать как «маски ровку», сокрытие эротических чувствований или стремление их побороть. Филипс лишь заимствует понятие интимности из преды дущей традиции описания женской любви. Разница же заключается в том, что она его применяет не к девушкам–подросткам, а к зре лым, даже замужним женщинам. К тому же в ее репрезентации от сутствует мир мужчин — мир конфликтов, в ее интерпретации.

В. Трауб, приходит к выводу, что творчество Оринды обозначает разрыв между дискурсом чистой, невинной незначительности эпо хи Возрождения с одной стороны и усиливающейся публичностью дискурса запретного желания с другой. Во второй половине XVII– XVIII вв. экзальтированная женская дружба все чаще осмыслива лась как угроза социальному порядку, ибо она отвлекала женщин от общения с мужчинами. Анализируя различные факторы, В. Трауб приходит к выводу о кризисе гендерной структуры обще Подробно об этом см.: Fineman J. The Subjectivity Effect in Western Literary Tradition. Cambridge, 1991.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… ства в конце XVII — начале XVIII вв., который обычно считают завершенным уже к 1700 г.22 По мнению исследовательницы, пе реформулирование Филипс категории природы в применении к женской дружбе, стало свидетельством поворота, который посте пенно привел к делигитимизации женской дружбы.

Все эти исследования касаются изменчивости представлений о норме и отклонении, которые предстают как две подвижные, но противопоставленные категории. Между тем, напрашивается вывод не только об изменении границы между нормальным и анормаль ным, но и о том, что четкое противопоставление если и существо вало, то лишь как «универсалия». На деле же можно говорить о взаимоперетекаемости нормального в анормальное и обратно, ко гда каждое конкретное воплощение может расцениваться по разному в зависимости от обстоятельств и контекстов, а также точ ки зрения наблюдателя. Не случайно комедии этого времени полны различными ситуациями неадекватного понимания, кажимости, когда воспринимаемое в определенных категориях явление могло обернуться своей полной противоположностью. И даже поведение, репрезентируемое как запретное, на уровне действительных прак тик могло быть более приемлемым. К тому же разными института ми «аномальное» поведение расценивалось по-разному: официаль ная церковь всегда была строже к содомитам, нежели государство23. В этом смысле любой аспект гендерной идентично сти мог быть проблематизирован, делая условным само реальное воплощение «нормального поведения»24.

Касается это не только соотношения между нормой и анома лией или признанного для раннего Нового времени сложного соот Traub V. The Renaissance of Lesbianism. P. 322.

Этот тезис подтверждает, в частности, исследование У. Нэфи о содо мии: Naphy W. Sodomy in Early Modern Geneva: Various Definitions, Diverse Verdicts // Sodomy in Early Modern Europe / Ed. by T. Betteridge.

Manchester, 2002. Р. 94–111.

В качестве примера можно привести исследование Валерии Венуччи о маскулинности в ренессансной Италии, в котором демонстрируется, что даже внешне гипермаскулинное сексуальное поведение могло в определенных ас пектах рассматриваться как феминизированное. См.: Finucci V. The Manly Masquerade: Masculinity, Paternity, and Castration in the Italian Renaissance. Dur ham, 2003.

Женщины в историографии ношения частной и публичной сфер, не менее условной можно считать и границу между отдельными (для современного исследо вателя) понятиями.

Очевидно, что существует явное расхождение между двумя ин терпретациями поэзии Филипс. Одна акцентирует чрезвычайную интимность и эротичность ее дружеских стихотворений, и этот ак цент заставляет авторов игнорировать очень сильные политические мотивы в ее лирике. С другой стороны авторы, пытающиеся анали зировать ее политические взгляды, неизбежно приходят к выводу о том, что дружба понималась ею скорее как политические связи, объ единение единомышленников.

Это противоречие становится еще более очевидным, когда речь заходит не о вопросах репрезентации, а о практическом во площении дружеских отношений — «Обществе дружбы». И если в области поэзии эти две интерпретации могут рассматриваться как взаимодополняющие, то «Общество» делает их противоречащими одну другой. Сторонники «политической» версии уделяют ему достаточно большое внимание, находят основные аргументы в ана лизе политических симпатий его членов, поскольку все они были роялистами. Напротив, сторонники «лесбийской» историографии предпочитают по возможности абстрагироваться от этого вопроса, обосновывая свою позицию невозможностью реконструировать действительные эротические и сексуальные практики, что с неиз бежностью ограничивает предмет рассмотрения в их исследовани ях литературными репрезентациями.

Обособленность «лесбийской» и «роялистской» интерпрета ций творчества Оринды, как представляется, помимо прочего, от ражает современное четкое разделение и противопоставление дружбы как эмоциональной, аффективной привязанности и дружбы как социальной идеи, а также дружбы и любви. Начиная с роман тизма дружеские отношения четко ассоциируются исключительно с аффективной привязанностью, несмотря на то, что различного рода «инструментальные дружбы» отнюдь не исчезают. Мотив «интереса» еще задолго до этого стал активно подавляться в эсте тике дружеских отношений. Пожалуй, только книги Ж. Деррида реанимируют политическое и социальное понимание дружбы.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… Лесбийские исследования к тому же еще и пытаются провести границу между любовью и дружбой, выбирая в качестве критерия различения эротичность, что тоже кажется мне довольно сомни тельной идеей. Применительно к XVII веку сложно говорить о та кой четкой разграниченности, никакого противоречия между лю бовью и дружбой, аффективной привязанностью и политической лояльностью не существовало. При всей эмоциональности и ин тимности отношений дружба никогда не переставала быть соци альным явлением, лежащим, или по крайней мере долженствую щим лежать, в основе человеческого сообщества. С другой стороны политическая лояльность не была заведомо отлична от дружеских отношений, основанных исключительно на эмоциональной привя занности. Кстати говоря, Эрл Минер, который собственно заложил традицию изучения роялизма в художественной литературе, отме тил сложность соотнесения любви и дружбы, ибо, согласно пред ставлениям того времени, «наилучшей формой любви является дружба, а дружба включает эротику как один из подвидов»25.

Мы здесь видим, что и в той, и в другой интерпретации игно рируются те аспекты, которые не укладываются в конструируемые логики, в которых эта оппозиция довольно легко прослеживается.

Одновременно очевидна и оппозиция двух направлений исследова ний, двух концепций, которую нельзя свести только к различению эмоциональной и инструментальной дружбы, частного и публично го, т. е. к осознанию разности предметов исследования, при том, что объектом исследования являются одни и те же стихи и даже один и тот же концепт дружбы. Несмотря на то, что все исследова ния, о которых идет речь, относятся к последним двум десятилети ям, когда тема междисциплинарности, диалога между различными направлениями исследований уже стала общим местом, между этими двумя традициями не существовало никакого диалога, в тек стах 90–х годов мы вообще не найдем каких либо отсылок в этих исследованиях, которые хоть как–то обозначали бы существование параллельной традиции интерпретации.

Возможно, свою роль в этом сыграл и тот факт, что гей– лесбийские исследования являются достаточно новым направлени Miner E. The Cavalier Mode from Johnson to Cotton. Princeton, 1971.

P. 250.

Женщины в историографии ем, чьими изначальными интенциями были инаковость предмета исследования и конструирование истории, принципиально не совпа дающей с традиционной, то есть маскулинной, и даже с женской историей. С другой стороны все это было уж слишком инаковым для традиционных историков. И в условиях, когда уже стало очевидным, что научное исследование не является строго объективным, что в нем всегда присутствуют намерения автора, это стало для авторов одним из удобных доводов, позволяющих игнорировать такого рода шокирующие направления исследований, поскольку они манифе стируют, и это действительно так, определенные ценности и стрем ления, не совпадающие с их собственными. Так или иначе, на исто риографическом уровне все это вместе взятое как раз послужило формированию той курьезной ситуации, когда в зависимости от то го, какое исследование вы возьмете в руки, вы увидите образ поэтес сы либо роялистки, либо лесбиянки, хотя никаких логических пре пятствий для того, чтобы совместить одно с другим, нет.

По сути дела, обращение к дискурсам устраняло логическую непротиворечивость и создавало поле для дискуссии между двумя направлениями исследований ее творчества. Поскольку авторы и того, и другого направления говорят о том, что Кэтрин Филипс за имствует мужской дружеский дискурс, то можно полемизировать о том, служил ли он способом выражения ее политических симпатий или любовных. И действительно появлялись работы авторов, кото рые пытались как–то устранить ограниченность каждой из интер претаций. Но на деле, именно осознание противоречивости, того, что в рамках рассмотрения дискурсов Оринда действительно мо жет быть или лесбиянкой, или роялисткой, позволяло сохранять дистанцию26.

Основа всех противоречий в интерпретации поэзии К. Филипс заключается в том, что подавляющее большинство ее стихов по священы женской дружбе. Кэрол Бараш, например, отметила, что «Общество дружбы», созданное Ориндой, куда входили только сторонники монархии можно считать символической поддержкой идеалов роялистов27. Некоторые прозвища, данные Ориндой чле нам общества, она также связывает с политическим мотивами. В Barash C. English Women’s Poetry Р. 90–93.

Ibid. Р. 62.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… частности «Люкасию», как называли Анну Оуэн, она связывает с принцессой «Люкастой» Ловеласа, что, по мнению исследователь ницы, среди прочего выражает и поддержку идеи возвращения мо нархии28. Анализируя дружескую поэзию К. Филипс, она приходит к выводу, что Люкасия, репрезентируемая в стихах Филипс как «монарх сердца» Оринды, являла в период междуцарствия своеоб разный мистический и политический символ. Король представлял собой отсутствующего третьего, который придавал гетеросексу альность их отношением. Однако это было возможно лишь в отсут ствие истинного монарха. С наступлением Реставрации женская дружба становится более проблематичной. Без короля, как отсутст вующего третьего, отношения Оринды и Люкасии, как символ, те ряли свой мистический потенциал, а также невинную гетеросексу альность. И тогда Оринда начинает активно переносить гомосоциальный идеал мужской дружбы на женские отношения.

Другая исследовательница, Силия Истон, подчеркивает необ ходимость разделения поэтического и личного «Я» писательницы:

«Стихотворения показывают, что какое бы ни было почте ние к исторической (дословно — биографической, А.С.) Филипс со стороны ее мужа и знакомых мужчин, поэтесса Оринда ощущала необходимость защищать женскую дружбу как аль тернативную, равную и превосходящую мужскую»29.

С этим доводом сложно не согласиться, поскольку доминиро вавшие представления о женщинах и о дружбе, когда авторы– мужчины в лучшем случае считали необходимым объяснить, поче му можно считать, что женщины способны на дружеские отноше ния, делает ее акцент на женской дружбе вполне оправданным сам по себе. Не столько на какой–то особенной женской дружбе, про тивопоставленной мужской, сколько на том, как именно женщины вообще способны на дружбу. Это простое объяснение позволяет снять многие противоречия относительно причин, по которым Оринда включала в свое «Общество дружбы» не только женщин.

«Дружба», пишет Истон, переинтерпретируя слова самой Фи Ibid. Р. 71–75.

Easton C. A. Excusing the Breach of Nature’s Laws: The Discourse of Denial and Disguise in Katherine Philips Friendship Poetry // Early Women Writers / Ed. by A. Pacheco. L., N. Y., 1998. P. 92.

Женщины в историографии липс, — «гендерно нейтральна»30, в силу того, что это союз душ, которые не имеют пола. Но Истон пытается разрешить противоре чие между политическими и эротическими пристрастиями Филипс в рамках различия между дискурсом и реальностью, разделяя Фи липс и Оринду. Только в отличие от первых феминистских авто ров, которые настаивали на том, что все политическое в стихах Филипс это только дискурс, она делает противоположный вывод:

лесбиянство тоже только дискурс. Истон объясняет это тем, что существовавший язык дружбы и язык симпатии к женщине был языком мужским. Оринда заимствует этот язык, приспосабливая его к своей ситуации31. Навязанный мужской дискурс и попытка отказаться от мужского символизма уводит ее в мир «сапфиче ский». Истон отвергает «феминистскую» и «лесбиянскую» интер претацию этого дискурса, в силу того, что феминизм и лесбиянство для этого времени можно считать анахронизмом. Они могут быть лишь дискурсивными особенностями ее поэтического «Я». Поли тический дискурс в этой ситуации оказывается в более выгодном положении, поскольку может быть соотнесен с некоторой реально стью, хотя бы с Обществом дружбы.

То же самое мы можем увидеть и в другой интерпретации. Кэт рин Грей, отмечавшая уязвимость позиции Кэтрин Филипс среди пророялистских авторов, связанную с ее происхождением и браком, а также статусом женщины, высказывает версию, что гомоэротизм, тоже как дискурс, позволял Филипс уйти от роли сексуального объ екта любви, уготованного женщине в гомосоциальном мире, а также от идеи брака как центральной ценности для женщины32. Кроме это го она отмечает, что стихи Филипс, обращенные к мужчинам, соз дают идеализированный образ роялиста. Каждый конкретный адре сат ее письма предстает центром роялистского сообщества, и эта постоянная смена центров создает сообщество равных и идеализи рованных сторонников монархии (не короля, как властителя над всеми, а именно монархии как идеи, уравнивающей всех ее сторон ников). При этом женская дружеская лирика, с ее аффектацией единства и слияния, по ее мнению, также создает образ идеализиро Ibid. P. 102.

Ibid. P. 93–94.

Gray C. Katherine Philips and the Post–Courtly. P. 446–447.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… ванного гомогенизированного сообщества. Т. е., хотя это прямо и не говорится, проблема опять сводится к заимствованию лесбийского дискурса как удобного и полезного по тем или иным причинам. За кадром исследований остается «проблемность» этого дискурса. По чему женщины предпочитали репрезентировать не свою политиче скую активность, а гомоэротические отношения, хотя такая репре зентация отнюдь не была менее рискованной?

Последняя на сегодняшний момент интерпретация, примиряю щая политический и лесбийский дискурсы в творчестве Оринды, и наиболее интересная на мой взгляд, представлена Лорной Хатсон33.

Ее рассуждения вызваны книгой Алана Брея «Друг»34, в которой рассматриваются изменения в отношении к мужской интимности и ее телесных проявлений в течении XVII столетия. Именно работы Брея стали толчком для аналогичных исследований в области жен ской истории. Отсутствие рассуждений о Кэтрин Филипс в книге Брея Хатсон связывает с более общей проблемой женских исследо ваний: насколько женская история может быть вписана в сущест вующие дискурсы культурной истории, или же она противостоит не только самым ортодоксальным нарративам и периодизациям, но и таким «оппозиционным» по отношению к ним, каковым является книга Брея? Ее вопрос заключается в том, что если практически не существовало женского дружеского дискурса, в отличие от мужско го, то релевантна ли теория Брея истории женской интимности? Ибо если, согласно Брею, тело друга присутствовало как знак формаль ного и объективного характера дружбы, а женские отношения не имели такого характера, как и публично признанного этического статуса или же семейной или родственной полезности, то и женские телесные контакты лишь в исключительных случаях могли расцени ваться как социально убедительный «дар» одного друга другому. По мнению Брея именно это служило причиной того, что женская ин тимность не воспринималась как дружба35.

Hutson L. The Body of the Friend and the Woman Writer: Kathe rine Philips’s Absence from Alan Bray’s The Friend (2003) // Women’s Writ ings. V. 4. № 2. 2007. P. 156–214.

Bray A. The Friend. Chicago, 2003.

«Телу друга» в книге Брея посвящена специальная глава. См.:

Bray A. The Friend. P. 140–176.

Женщины в историографии Однако Лорна Хатсон отмечает, что сочинения К. Филипс с самого начала носили несколько скандальный оттенок. И эта скан дальность была связана не с новой сомнительностью телесной ин тимности в рамках традиционной этически понимаемой дружбы, а скорее с самим присвоением женщиной этического дискурса друж бы36. Хатсон связывает свои размышления с выводами Викто рии Кун в ее исследовании кризиса системы политических обяза тельств в период революции и реставрации37.

Кун говорит о том, что ситуация, порожденная английской ре волюцией и для роялистов, и для сторонников парламента, привела к осознанию того, что политические связи не являются естественными и заданными, фиксированными, и равным образом не являются ра циональным выбором, а скорее выбором эмоциональным, вопросом заинтересованности. И это вызвало множество рассуждений о моти вации человеческих поступков, о том, что заставляет людей дер жаться вместе, что гарантирует сохранение верности обязательст вам — страх или любовь и т. п. Эти вопросы в свою очередь находили разрешение в различных рассуждениях о страстях.

Хатсон обращает внимание на то, что в поэзии К. Филипс мужская традиция этической дружбы была присвоена женщиной и для роялистских целей, и кроме того — способами, которые обра щались к страстям и интересам как к способным осуществить эро тическое и политическое подчинение одной женщины другой.

«Это предполагает, — говорит Хатсон, — что для Филипс как для женщины–писателя трудность состояла не в том, что бы отличить этически допустимые телесные жесты от за претных, но в самой претензии на то, что сочинения о женской дружбе могут иметь этическое и политическое значение»38.

Рассуждения Лорны Хатсон, хотя напомню, что это не исследо вание, а только постановка проблемы, очень сближает «политиче ское» и «лесбийское» в творчестве Филипс, но и для нее речь не идет о сосуществовании двух равноправных дискурсов, а о том, что при нятие этого нового эмоционального дискурса основополагающих Hutson L. The Body of the Friend and the Woman Writer. P. 207.

Kuhn V. Wayward Contacts: the Crisis of Political Obligation in Eng land, 1640–1674. Princeton, 2004.

Hutson L. The Body of the Friend and the Woman Writer. P. 210.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… принципов человеческих взаимоотношений, сделало из нее лесбиян ку. Отчасти это коренится в самом представлении о характере по эзии Оринды, поскольку занятие литературным творчеством само по себе считалось делом публичным, тем более для женщины. В дан ном случае многие стихи К. Филипс, адресованные влиятельным персонам, еще более подчеркивают публичный характер ее творче ства. Но при этом, как я уже сказала, по мнению Хатсон проблем ными были не сами ассоциации с гомоэротическими отношениями, а претензии на этический и политический статус, то есть на сферу публичного и одновременно на сферу мужского.

Здесь пока мне видится больше вопросов, нежели ответов. На пример, если проблемность, скандальность заключается в том, о чем говорит Лорна Хатсон, то тогда почему многие современники Филипс, в частности издатель ее стихов (Коттерел) готовы были принять ее политическую значимость и активно репрезентировали ее именно как роялистку, но не активность в любовной сфере, хотя именно она была одной из немногих «признанных» способов для женщин принимать участие в политике?

Дружба для Филипс превыше всех остальных отношений, по скольку это единственные отношения, где женщина сама может контролировать выбор и быть активной стороной. Оринда говорит о том, что женщины имеют превосходство дружбе, т. к. мужчины слишком заняты завоеваниями. Это возвращает нас к обществен ной ценности дружбы, дружба — основа благополучного общества.

Женщина традиционно рассматривалась как миротворец с одной стороны, и как существо, находящееся преимущественно под влия нием эмоций, а не разума — с другой. Здесь все сходится вместе. И мне кажется, что те изменения в восприятии социально значимых общественных связей, о которых рассуждает Виктория Кун, дейст вительно дают Филипс возможность одновременно репрезентиро вать свои отношения с подругами и как очень страстные, и как по литически значимые. Лорна Хатсон также писала, что возможно изменения в понимании тела друга как дара могут иметь не столь важное значение для женской дружеской поэзии, как революцион ный подъем, который сделал возможным употребление материали стических дискурсов страсти и интересов для выражения опреде ленной экономии страстных обязательств между женщинами.

Женщины в историографии Возможно даже, что в этой ситуации политическая и социаль ная значимость напрямую коррелировала как раз со степенью эмо циональности, причем эта корреляция оказывалась значимой имен но для женщин пытающихся вмешиваться в мужскую сферу политики. То есть, дело не в том, что новые представления о поли тических связях как побочное действие имело возникновение эф фекта однополого эротизма в творчестве женщин–писательниц, которые стремились утвердить свое право на участие в сфере поли тического. Мне кажется, что скорее и то, и другое было значимым для женщин как способ репрезентации собственной активности и способности к активности, которая в XVII веке считалась отличи тельным свойством мужского организма и характера.

Это делало дружеский дискурс, причем социальный и эмо циональный одновременно, привлекательным для женщин, осо бенно стремившихся репрезентировать свою активность. Конечно, было бы не вполне верно снимать все противоречия. Возможно именно активность женщин, при одновременном подчеркивании эмоциональности нагружало репрезентацию отношений между ни ми сексуальными коннотациями и делало сочинения Филипс столь неоднозначными. Эмоциональность сферы политического, полити ческих связей, делала ее более женской, что неизбежно должно бы ло привести к определенным трансформациям. Но попытка жен щин воспользоваться этой ситуацией через дискурсы эмоциональности и активности оказалась провальной и привела к совершенно иным результатам. Ведь для XVII века не существова ло четкой взаимосвязи между эротикой и сексуальностью, и то, что исследуется в качестве лесбиянства, рассматривается не как гомо сексуализм, а как гомоэротизм, который не обязательно вписывал ся в дихотомию активного и пассивного (она была значима как раз для сферы сексуального). И именно репрезентация активности, ак цент на ней, сделали к началу следующего века репрезентации женской эротизированной и политизированной дружбы демонст рацией сексуально неприемлемого поведения. До конца XVII века практически не было обвинений женщин в содомии, она считалась физически невозможной. Женщин обвиняли лишь в попытках при своить себе мужскую роль. Потом они появляются.

А. В. Стогова. Роялистка или лесбиянка? Конфликт… Возможно для Кэтрин Филипс именно сомнительность таких коннотаций, при том, что в условиях Реставрации ей еще важнее было подчеркнуть свою пророялистскую позицию, учитывая, что ее муж подвергся опале как сторонник Кромвеля, в конце концов вызвала уменьшение числа гомоэротических стихов к близким подругам, и увеличение числа эмоциональных воспеваний новой власти. Вполне вероятно, что это была ее попытка уйти от того со мнительного эффекта, который вызвали ее стихи. И стихотворные послания к новым, причем влиятельным подругам, гораздо более сдержанны.

Откровенность сочинений последовательниц К. Филипс — Афры Бен, Деларивьер Мэнли, которые уже воспринимались как нарочито неприличные, как определенный эпатаж, вызывают в па мяти связь между сексуальным и политическим в рассуждениях Роберта Дарнтона и Линн Хант39 о том, что наиболее откровенно сексуальные тексты времен французской революции рассматрива лись как атака на политические элиты. Лесбийский дискурс оказы вается задействован именно у женщин, пытавшихся отстоять свое право на политическое мнение. И то, что женщины связывали свои претензии на социально значимое поведение именно с активно стью, которая в сочетании с эмоциональностью оказывалась на груженной сексуальными коннотациями, еще больше проблемати зировало природу и характеристики политического.

Стогова Анна Вячеславовна, кандидат исторических наук, научный сотрудник Центра гендерной истории Институт всеобщей истории РАН Тел.: 7 (495) 938–53–91, E-mail: genderhistory@gmail.com Darnton R. Forbidden Best–Sellers of Rre–Revolutionary France.

N. Y., 1996;

Hunt L. Pornography and French Revolution // The Invention of Pornography. Obscenity and the Origins of Modernity, 1500–1800 / Ed.

by L. Hunt. N.Y., 2003. P. 301–340.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.