WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Я. Б. РУДНЕВА ЖЕНСКИЕ САМОРЕПРЕЗЕНТАЦИИ В ДЕЛОВОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ НАЧАЛА ХХ в.

Ключевые слова: совместное высшее образование;

прошение;

источник личного происхождения;

персональный текст;

жен ское письмо;

гендерная идентичность;

саморепрезентация.

Аннотация: Становление в начале XX в. совместного высшего образования в России явилось одним из важнейших этапов трансформации гендерно-дифференцированной системы рос сийского высшего образования. Статья посвящена исследова нию женских саморепрезентаций в одном из наиболее распро страненных документов в делопроизводстве высших учебных заведений — прошении. Новые познавательные возможности гендерного анализа позволяют исследовать атмосферу универ ситетского пространства начала XX в. и место женщин в нем.

В начале XX века гендерно-дифференцированная система рос сийского высшего образования, покоящаяся на безусловном прин ципе «раздельности учебных заведений женских и мужских»1, ока залась неспособной противостоять женщинам, претендовавшим на право обучаться в высших учебных заведениях наравне с мужчи нами. Десятилетняя история полулегального пребывания женщин в «наших»2, по выражению противников совместного обучения, учебных заведениях началась с появления в 1905 г. в российских университетах вольнослушательниц. Некоторым из них удалось не только получить высшее образование в условиях полного отсутствия прав и государственных гарантий, но и привлечь внимание к собст венным проблемам, пожалуй, самого консервативного противника совместного высшего образования — официальной власти. В итоге социально вынужденная инициатива самых обычных женщин, кото рые не принадлежали ни к феминисткам радикального толка, ни к активным участницам других общественно-политических организа ций и движений, вызвала коренные изменения системы высшего об разования. В истории российской высшей школы этот период, с точ РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 139.

Там же. Л. 107.

Гендерное образование ки зрения «ломки» устойчивых гендерных стереотипов, является не только уникальным, но и беспрецедентным.

Современная историография на сегодняшний день представ лена внушительным количеством работ по истории становления и развития российской высшей школы, охватывающим самый широ кий круг проблем: эволюцию институциональных форм высшего образования, историю повседневности, гендерную специфику. Од нако практически отсутствуют исследования, которые реконструи руют адаптацию женщин к «мужской» высшей школе на основе анализа представлений, взглядов, мотивов самих женщин, рефлек сирующих собственное внутреннее состояние и самоощущение.

Подобный анализ позволил бы не только проследить эволюцию гендерной идентичности, определить, какова степень свободы лич ности и социальной регламентированности в этом процессе, но и понять «те образцы маскулинности и феминности, что задаются обществом, а также механизмы их формирования и передачи»3.

Трудность познания рассматриваемой исторической ситуации начала XX века, в которой «жили и творили, радовались и страда ли, мыслили и действовали»4 российские женщины, прежде всего связана с недостатком или отсутствием персональных текстов (пи сем, дневников, мемуаров, автобиографий), включающих как пря мые высказывания личного характера, так и косвенные свидетель ства. В поиске необходимой информации для исследования был выбран один из наиболее распространенных документов в дело производстве высших учебных заведений — прошение.

Во-первых, в начале ХХ века в прошениях, используемых в де лопроизводстве высших учебных заведений, наряду с соблюдением формальных и обязательных текстовых норм и реквизитов содержа ния, нередко наблюдались значительные отступления не только от стилистики, но и от структуры типового образца делового докумен та. Это было вызвано тем, что, с одной стороны, формуляр (схема) прошения имел гибкую структуру: последовательность реквизитов и произвольное пространственное расположение. С другой — свобод Суприянович А. Г. По страницам «Адама и Евы»: ретроспектива альма наха гендерной истории [Электронный ресурс]. — Режим доступа:

http://srednieveka.ru/journal/cat/113.

Репина Л. П. Персональные тексты и «новая биографическая история»:

от индивидуального опыта к социальной памяти // Сотворение истории: Чело век. Память. Текст: Цикл лекций. Казань, 2001. С. 345.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… ная форма организации текста прошения позволяла адресантам не только обратиться к должностному лицу с конкретной просьбой, но и обосновать собственные мотивы. Кроме того, в тексте могли ис пользоваться элементы автобиографического рассказа, а также сво бодные рассуждения, фиксирующие точку зрения просителя на ка кое-то важное общественно-политическое или связанное с ним лич но событие. Так, инициатор прошения переставал быть пассивным участником деловой переписки, как того требовали нормы делопро изводственной документации, а становился автором полноценного персонального текста, в котором оказывался «запечатленным инди видуальный опыт и тот или иной уровень его осмысления»5.

Во-вторых, для большинства женщин участие в деловой пере писке стало своеобразным «путем трансляции в письменную фор му самосознания и самоосознания (то есть женской идентично сти)»6. Не имея возможности «писать себя» в мемуарах, автобио графиях и художественных текстах, женщины использовали эту вынужденную необходимость как способ рефлексировать собст венное внутреннее состояние. Как писала одна из просительниц:

«да услышат меня и откроют предо мною то, к чему я стремлюсь, чем живу и на что надеюсь…»7.

Таким образом, прошения рассматривались как ego-документ, включающий «женское письмо» (l'ecriture feminine), — саморепре зентации по так называемому «женскому типу». Гендерный под ход, в рамках которого осуществлялось исследование, позволил с одной стороны открыть новые познавательные возможности при анализе источника, который традиционно относился к делопроиз водственной документации, с другой — проследить эволюцию женской идентичности в определенный исторический период, а также исследовать изменение границ университетского простран ства начала XX века в связи с появлением в нем женщин.

Анализу были подвергнуты около пятисот прошений, как ин дивидуальных, так и коллективных, относящихся к периоду 1905– 1908 гг. и отложившихся в фондах Российского государственного Там же.

Пушкарева Н. Л. «Пишите себя!» (гендерные особенности письма и чтения) // Сотворение истории: Человек. Память. Текст: Цикл лекций. Казань, 2001. С. 253.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 240.

Гендерное образование исторического архива и Национального архива Республики Татар стан. Большинство из них впервые вводятся в научный оборот. В фонде 733 РГИА отложились прошения, подававшиеся на имя ми нистра народного просвещения, председателя совета министров, императора, императрицы и цесаревича. В фонде 977 НАРТ — про шения, подававшиеся ректору Казанского императорского универ ситета, которые представляют интерес не только с точки зрения региональной специфики рассматриваемой исторической ситуации, но и повседневной истории провинциального университета.

Как правило, прошения о допуске в качестве вольнослушателя или студента к слушанию лекций подавались ректору высшего учебного заведения. В 1905 г., когда вопрос о совместном универ ситетском, а значит, государственном образовании, обеспечиваю щем перспективу карьерного роста и сословных привилегий, ак тивно обсуждался Советами российских университетов, прессой, видными общественными и политическими деятелями, женщины могли только надеяться на доступ к получению такого образова ния. На волне общественного подъема, вызванного первой россий ской революцией, и на фоне самых невероятных слухов «о зачис лении в действительные студенты окончивших курс женской гим назии»8, возможность стала восприниматься как реальность, а по дача прошений от женщин в российские университеты приобрела массовый характер. Самые активные уже осенью 1905 г., не дож давшись законодательного урегулирования вопроса, начали посе щать лекции. Другие, получив официальный отказ от администра ции высших учебных заведений, подавали прошения (иногда в ви де телеграмм) на имя императора, императрицы и цесаревича. На пример, в сентябре–октябре 1905 г. на имя Александры Федоровны было подано 9 прошений, десять телеграмм и одна телеграмма на имя наследника цесаревича Алексея9.

Особый интерес представлял анализ женских саморепрезента ций в деловой документации с точки зрения их соответствия нор мативной модели поведения, заданной культурной традицией. Не обходимо отметить, что в рассматриваемой исторической ситуации РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 85.

Там же. Л. 62.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… начала XX века сама вероятность совместного обучения уже выхо дила за рамки общепринятых норм. Неслучайно, в именных импе раторских дозволениях относительно женщин, обучавшихся в высших учебных заведениях совместно с мужчинами, традиционно использовалась фраза «не в пример прочим»10.

В первую очередь, саморепрезентация женщинами своего «я» выражалась в стремлении обосновать мотивы обучения и выбор профессиональной деятельности. Особенно это характерно для прошений, адресованных членам императорской фамилии и долж ностным лицам российского правительства, статус которых обязы вал мотивировать просьбу серьезными основаниями. В подобных прошениях женщины, претендуя на равный с мужчинами доступ к высшему образованию, чаще всего демонстрировали готовность учиться и работать «на благо родины»11, «на пользу страждущему человечеству»12, чтобы не дать «повода упрекнуть современную русскую женщину в ее легкомыслии, неразумном и жестоко небла годарном поведении по отношению к своему дорогому отечест ву — России…»13.

Однако стремление служить отечеству отражало ценностную ориентацию, характерную для «маскулинности», а потому не вписы валось в нормативную модель женского поведения, сложившуюся на рубеже XIX–XX вв. в результате дискуссий о влиянии высшего об разования на женскую эмансипацию. Согласно этой модели, жен щина должна была быть образованна, так как от нее зависело воспи тание и образование нового поколения граждан, однако научное знание, получение высшего образования не должны быть целью женщины, так как это убило бы в ней «истинную женственность»14.

Выйти за границы предписанной «истинной женственности» женщины пытались путем презентации собственной исключитель ности. С одной стороны это выражалось в стремлении представить себя в качестве «пионерок женского университетского образова НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 43973. Л. 20.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 45.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 240.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 26.

Кузьминова Е. Ф., Крылов С. А. Высшее женское образование в Сиби ри в начале XX века // Вопросы образования. № 3. 2006. С. 122.

Гендерное образование ния»15, «сильных, просвещенных работниц жизни, творцов, а не разрушительниц ее…»16. С другой — в демонстрации собственных «сверх-способностей», заключавшихся в готовности «порвать со своим прошлым»17, потерять «духовную связь с семьей»18, «дове сти свои потребности до минимума и терпеть лишения в настоя щем, надеясь на лучшее будущее»19.

Кроме указанных причин, побудивших женщин активно доби ваться права на совместное с мужчинами высшее образование, в прошениях доминировали следующие: необходимость продолжить образование, ввиду «полной неподготовленности и крайнего не достатка знаний»20;

желание специализироваться в определенной профессиональной области, продолжив семейную традицию21 (в 1906 году 22% вольнослушательниц от общего количества посту пивших на медицинский факультет Казанского университета со ставляли представительницы семей, связанных с медициной);

стремление «достичь в будущем, при помощи высшего образова ния, более определенного и независимого положения»22 и «служить своим трудом подспорьем родителям на старости лет»23, возмож ность инвестировать денежные средства в высшее образование24.

Перспектива выбора профессиональной деятельности, кото рую давало совместное высшее образование, являлась еще одним веским основанием «померяться с мужчиной, исполнять его обязанно сти и пользоваться равными правами»25, наперекор сложившимся представлениям о социальном предназначении полов. Дело в том, что «продуктивная деятельность для государства и общества»26 ог РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 125.

Там же. Л. 127.

Там же.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 33.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 109.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг. Ед. хр.

43973. Л. 26.

Там же.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 109.

Там же. Л. 224.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг. Ед. хр.

44080. Л. 2.

Цит. по: Веременко В. А. Женщины в русских университетах (вторая половина XIX — начало XX вв.) Санкт-Петербург, 2004. С. 13.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 195.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… раничивались для российских женщин в начале XX века в основ ном педагогикой, которая не соответствовала «ни наклонностям, ни способностям» большинства из них27.

В одном из прошений, которое можно классифицировать как свободное размышление (эссе) о деятельности по призванию и по принуждению, просительница отмечала, что есть педагоги «по на туре», обладающие особым «педагогическим складом психики и инстинктами» и «педагоги-ремесленники», работающие по необхо димости, не получающие удовлетворения от своей деятельности, а потому «растрачивающие собственные силы впустую». В силу то го, что «женщинам нет больше выхода, как вести сложное дело учительства», автор пришла к заключению, что большинство из них относятся к «педагогам-ремесленникам», от наплыва которых страдает «самое педагогическое дело»28.

В начале XX века в группе интеллигентных профессий на осо бом месте, как для мужчин, так и для женщин, стояла врачебная дея тельность. Но подготовку дипломированных женщин-врачей осущест влял единственный Медицинский женский институт, принятый в 1904 году на государственный бюджет. В 1905 году «из 1400 про шений, поданных в Женский Медицинский институт, более получили отказ за неимением вакансий»29. На медицинских отде лениях Высших женских курсах, несмотря на то, что выпускницы не допускались в испытательные комиссии и не имели права на получение диплома30, также наблюдалось «несоответствие между приливом желающих поступить и недостатком мест»31.

Женщины устремились в российские университеты в надежде на медицинское образование, гарантировавшее не только независи мое положение в будущем, но и возможность получения стипендии:

«Будучи земской стипендиаткой, я уже четыре года пыта лась поступить в Петербургский женский медицинский ин Там же. Л. 130.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 33.

Там же. Л. 79.

В 1912 г. это право подтвердил специальный закон, согласно которому выпускницы Высших женских курсов получили право держать экзамен в го сударственных испытательных комиссиях для получения диплома о высшем образовании.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 33.

Гендерное образование ститут, но мои усилия остаются тщетными. По условию стипендии, я должна быть слушательницей только медицин ского факультета, потеряв возможность и в нынешнем году поступить в институт, или в университет, на медицинский факультет, я лишаюсь стипендии (которая числится за мною уже пять лет) и возможности поступить на какой-либо дру гой факультет, так как не имею средств…»32.

Университеты оказались не в состоянии принять всех желаю щих вольнослушателей и вольнослушательниц, так как имевшиеся вакансии были уже заполнены действительными студентами, кото рые из-за популярности медицинского факультета торговали места ми между собой, вывешивая «объявления об обмене места за разную сумму и даже за 500 р.»33. Анализ прошений, фиксировавший не только мотивы, но и намерения, позволил оценить масштабы вос требования медицинского образования среди российских женщин.

Так, в Казанском университете осенью 1906 года из 127 проситель ниц 53 заявили о своем желании обучаться на медицинском факуль тете. В создавшейся ситуации ректор вынужден был рекомендовать девушкам, не прошедшим по конкурсу на этот факультет, начать обучение на естественном отделении физико-математического фа культета. В соответствии «с постановлением Совета профессоров медицинского факультета»34 в следующем учебном году им гаран тировалось зачисление на первый курс вне конкурса.

Осенью 1907 г. в связи с отсутствием свободных вакансий на медицинском факультете Казанского университета и переполненно стью первого курса естественного отделения было принято решение зачислять вольнослушательниц сразу на второй35 с последующим переводом. Но эта мера лишь отчасти решила проблему. В итоге бы ли составлены списки кандидаток физико-математического факуль тета, временно распределенных на юридический и историко филологический факультеты36. Одна из претенденток, не прошедшая НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44718. Л. 4.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 95. Л. 156.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 365. Л. 117.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907-1916 гг. Ед. хр.

44386. Л. 10.

Там же. Ед. хр. 44707. Л. 7.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… по конкурсу на первый курс естественного отделения физико математического факультета, в течение одного дня была вынуждена трижды переписать прошение: сначала о зачислении на юридиче ский факультет, затем на историко-филологический и, наконец, на второй курс физико-математического37.

В Томском университете желавших поступить на медицин ский факультет зачисляли на юридический:

«означенная категория вольнослушательниц лишь номинально числилась юристками, а на самом деле занималась изучением ме дицины. Некоторые из них ухитрялись даже слушать лекции и участвовать в практических занятиях на медицинском факуль тете. Почти все они вставали в подобное положение крипто медичек и вместе с тем псевдо-юристок лишь в надежде на пере ход в настоящие медички, когда явится к тому возможность»38.

Интересно, что в прошениях, которые подавались непосредст венно ректору Казанского императорского университета, ссылки на желание непременно «служить отечеству» практически отсутству ют. Объясняется это тем, что, во-первых, обращение к ректору яв лялось необходимым условием для поступления в университет, тогда как к членам императорской фамилии и министрам обраща лись по личной инициативе, связанной с конкретной ситуацией.

Во-вторых, ректор воспринимался как должностное лицо, более досягаемое и доступное для общения.

Ракия Кутлубаева, «казанская татарка медичка II курса Санкт Петербургского Женского Медицинского института», подавала прошения в июне 1905 г. министру народного просвещения и в сентябре 1906 г. ректору Казанского университета с просьбой о переводе на медицинский факультет Казанского университета. В первом случае Р. Кутлубаева писала:

«я, будучи студенткой Казанского университета, и, занимаясь в местных клиниках, могла бы, как единоверка и посредница меж ду больными татарками и врачами принести громадную неоце нимую пользу в деле лечения, и тем самым приучить мусульма нок обращаться к врачебной помощи, к которой в данной время они обращаются в крайне редких исключительно тяжелых об стоятельствах»39.

Там же. Ед. хр. 44692. Л. 2–4.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 95. Л. 130.

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 101.

Гендерное образование И уже обратившись непосредственно к ректору университета:

«Главные причины, вследствие которых я принуждена покинуть Петербург и продолжить свое образование в Казани, следующие:

во-первых, я местная урожденка-татарка;

во-вторых, мой муж врач и живет в Казани;

имею маленького ребенка, которому, ко нечно, необходимо присутствие матери;

наконец, не имею и средств, чтобы жить в Петербурге отдельно от семьи»40.

Итак, в прошении министру народного просвещения Р. Кутлубаева сделала акцент на возможность использования ее способностей на благо общества и государства, к ректору — на су губо личных обстоятельствах.

Особое внимание, с точки зрения соответствия заданному культурной традицией стереотипу поведения, заслуживает стили стика женских прошений. Использование большого количества эмоциональных оценок, сравнений, гипербол, а также переключе ние на не связанную с ситуацией тематику вызвано попыткой женщин сократить личностную дистанцию между собой и должно стным лицом. Более того, имперское сознание большинства рос сийских женщин покоилось на образе Николая II как «ВЕЛИКОГО ОТЦА ЗЕМЛИ РУССКОЙ», для которого «не существует детей, судьба которых не была бы близка его любвеобильному сердцу41. И этот образ сознательно проецировался на других представителей власти. Например, в одном из прошений на имя министра народно го просвещения А. Н. Шварца, указывалось:

«Теперь я приехала за несколько тысяч верст к Вам, Ваше Пре восходительство, просить помощи и совета как к родному от цу: “Что я должна сделать”»42.

Очевидно просительницы воспринимали ректора или же мини стра не как должностное лицо, а как носителя более привычной нор мативной модели, чаще всего, отца, которому можно было расска зать о том, насколько сильно «хочется поступить» в университет, какое это имеет «громадное значение для всей последующей жиз ни»43, и как страшно остаться в этой жизни «за бортом». И в том, и в НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44100. Л. 11.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 208.

Там же. Л. 241.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44085. Л. 12.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… другом случае женщины имели дело с мужчиной, наделенным опре деленными властными полномочиями, но вторая модель общения в рамках интимного поля «отец-дочь» являлась для них более при вычной, соответствовавшей устоявшимся стереотипам поведения.

Так, в деловом документе женщины старались репрезентиро вать себя с точки зрения социально одобряемых намерений, имею щихся и предполагаемых навыков, наконец, соответствия опреде ленной нормативной модели поведения. Проблема заключалась лишь в том, что сам факт присутствия женщин в «мужской» высшей школе в качестве вольнослушательниц выходил не только за преде лы этой модели, но и за границы существующего законодательства.

Нормативные утверждения, регулирующие правовой статус женщин в высших учебных заведениях, также являлись предметом специальной рефлексии в женских прошениях. Так, в сентябре 1905 года, в период активного обсуждения Советами российских университетов не только возможности, но и необходимости совме стного высшего образования как условия восстановления справед ливости «по отношению к русской женщине, доказавшей уже сто крат свою способность к восприятию научных истин и к приложе нию этих истин на удовлетворение народных нужд»44, ощущение значительности происходящих событий и собственной значимости давало просительницам уверенность в положительном и скорей шем решении вопроса.

Этим объясняется наличие в содержании прошений «аргумен тированных» оснований для зачисления женщин в высшие учебные заведения: «ходатайство гг. профессоров и постановление обще студенческой сходки»45;

не приспособленная «к назревающим по требностям жизни» система российского высшего образования;

из живший себя университетский устав, «всеми осужденный и тре бующий скорого и коренного исключения»46. Аргументы в защиту права на высшее образование подкреплялись критикой сущест вующей системы и уверенностью в том, что если закон осужден общественностью, то он потерял юридическую силу. Наконец, женщины настаивали на своем зачислении в высшие учебные заве дения исключительно на правах «действительных студентов».

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Ед. хр. 34. Л. 56.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44034. Л. 7.

Там же. Ед.хр. 43982. Л. 8.

Гендерное образование В октябре 1905 года ситуация изменилась: решение вопроса о правовом статусе женщин откладывалось на неопределенный срок.

Требование в прошениях уступило место компромиссу:

«если окажется невозможным зачислить меня действитель ной студенткой, прошу дать мне возможность слушать лек ции на юридическом факультете вольнослушательницей…»47;

«в прошении, посланном мною, кажется, вкралась ошибка. Там написано: “прошу зачислить меня действительной студент кой”. Действительными студентками женщины, кажется, быть не могут, а потому прошу Вас зачислить меня вольно слушательницей по тому же факультету»48.

Как отмечал ректор Санкт-Петербургского университета И. И. Боргман, несмотря на отсутствие законодательных норм, регу лирующих правовое положение женщин в совместной высшей шко ле: «никаких возражений по поводу допущения женщин в универси тет ни со стороны попечителя, ни со стороны министра народного просвещения сделано не было». Более того, «дочь министра народ ного просвещения, графиня Д. И. Толстая, подала прошение о зачис лении ее вольнослушательницей. Точно также, в следующем году, письменно заявила желание быть вольнослушательницей дочь Пред седателя Совета министра, Петра Аркадьевича Столыпина. Фактиче ски однако допущение женщин в университет осенью 1905 г. не со стоялось в виду последовавшего закрытия университета»49.

Осенью 1906 года, с возобновлением занятий, в университетских ау диториях появились и вольнослушательницы, которые в прошениях на имя ректора или попечителя учебным округом неоднократно отме чали атмосферу напряженности и неразберихи, царившую в уни верситетской среде в этот период. И дело было не только в появле нии нового, непривычного для университетской корпорации, кон тингента слушателей. Университеты находились в атмосфере же сткого противостояния с властью, в связи с попытками урезать провозглашенную в 1905 году частичную университетскую авто номию. «Женский вопрос» оказался одной из составляющих кон фликта. Как указал в докладной записке попечителю учебного ок руга ректор Казанского университета Н. П. Загоскин:

Там же. Ед. хр. 43982. Л. 8.

Там же. Ед. хр. 44377. Л. 12.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 95. Л. 165.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… «Не может, конечно, подлежать никакому сомнению, что прием в университеты вольнослушательниц начался и продол жался на почве факта, а не права, если не принимать в расчет быть может слишком распространенного толкования закона 27 августа 1905 года (Высочайший указ о временных правилах по управлению университетами — Я.Р.)»50.

О двусмысленности собственного правового положения сви детельствовали и женщины, которым «иногда напоминали со сто роны учебной администрации», что они допущены к учебным за нятиям в университете «только по снисхождению», что формально они «не имеют права учиться в университете»51. Как отмечала одна из вольнослушательниц Юрьевского университета, «при поступлении было трижды заявлено, что “прав Вы не по лучите и их не будет”, но я хотела только знаний и мне с ра достью все возразили: “Да, знания мы Вам дадим”, и открыли двери»52.

Несмотря на отсутствие законодательно закрепленных прав, «смелые, вдохновленные и исполненные оптимизма в момент вступления в университет» женщины «глубоко верили в гарантии самого государства», которое «сумеет защитить» их и гарантирует «свободное пребывание в университете, до момента окончания»53.

Университетская корпорация отнеслась к появлению вольно слушательниц в целом благожелательно, давая не только «беспри страстную справедливую оценку» их трудолюбию54, но и саму «возможность показать, что и женщина может учиться»55. Профес сура, несмотря на запреты со стороны министерства народного просвещения и администрации университетов, проводила прове рочные испытания вольнослушательниц «частным образом», под тверждая, что «подготовка, с которой большинство из них явилось в университет, сравнительно выше подготовки среднего студен та»56. Советы университетов не отказывали в приеме и тем женщи Там же. Л. 67.

Там же. Л. 195.

Там же. Л. 158.

Там же. Л. 125.

Там же. Л. 127.

Там же. Л. 126.

Там же. Л. 127.

Гендерное образование нам, чье образование не соответствовало вступительным требова ниям, разрешая в течение года сдавать «латынь за 8 классов муж ских гимназий» или «экзамен на аттестат зрелости».

К сожалению, в прошениях не фиксировались ситуации, ха рактеризующие отношения между вольнослушательницами и сту дентами, кроме факта замужества57. Но есть свидетельства о жест кой конкурентной борьбе за места на факультетах между самими женщинами, которые не только точно знали, когда и сколько осво бодилось мест58, но и имели необходимые сведения о предполагае мых претендентках.

«Вместо меня была принята одна из вольнослушательниц ес тественного факультета Порфирьева, — в третий раз обраща ясь к ректору Казанского университета, писала М. Г. Войдинова, — которая не подавала прошение на медицин ский факультет в августе 1906 года и аттестат которой со средним выводом 4, т.е. меньше, чем средний вывод моего атте стата. Я ничего не имею против того, чтобы Порфирьева была слушательницей медицинского факультета, но я хочу, чтобы и со мной поступили справедливо, что вполне естественно, так как где же еще искать справедливости, как не в университете»59.

Подавая очередное прошение, женщины отстаивали право на обучение в университете не только на основании соответствия формальным требованиям. Понятие «справедливости» включало также возможность нарушения этих правил за счет признания ис ключительности личных обстоятельств просительницы:

«Надеюсь, что Совет профессоров войдет в мое положение и отдаст мне предпочтение перед другими, даже в случае, если в моем аттестате будет на 0,2 средний вывод меньше, чем у других. Как люди, господа профессора должны понять, что 4, экстерном окончившей гимназии, да еще такой, которая в то же время должна была работать в аптеке, чтобы заработать на жизнь, должна цениться выше 5 окончившей гимназию при нормальных условиях»60.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44031. Л. 6.

Там же. Ед. хр. 44145. Л. 6.

Там же. Ед. хр. 44013. Л. 9.

Там же. Ед. хр. 44264. Л. 4.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… Ситуация в отношении вольнослушательниц коренным обра зом изменилась 16 мая 1908 г., когда за подписью министра народ ного просвещения А. Н. Шварца, был издан циркуляр, по которому среди прочих мер, направленных на сокращение автономии, из высшей школы полностью изгонялись обучавшиеся в течение двух лет женщины.

«Придя в университет вместе с автономией, они должны были покинуть его, когда автономия превратилась практически в ничто»61.

Летом и осенью 1908 года прошения, в том числе коллектив ные или за подписью «уполномоченных вольнослушательниц»62, в основном подавались на имя министра народного просвещения, который, как полагали многие, нес персональную ответственность за появление циркуляра. Наряду с пассивной констатацией сущест вующего положения, допускающей, «что можно быть против обу чения женщин в университете»63, наиболее употребляемыми в жен ских прошениях становятся выражения «страшное отчаяние», «крайне безвыходное положение», «разбитые надежды и стремле ния»64, передающие состояние человека, выброшенного «за борт» или «стоящего на краю пропасти»65. Действительно, пребывание в университетах стоило женщинам больших материальных и мо ральных затрат и теперь «циркуляром» вольнослушательницы вы брасывались «из городов, в которых они прожили в течение двух лет, кое-как запасшись грошовыми уроками и не имея, может быть, даже средств на дорогу в другой город»66.

Надеясь отыскать веские основания, дающие возможность продолжить образование, и убедительные доводы для тех, кто мог предоставить такую возможность, девушки взывали «к высшей справедливости и гуманности, которые сильнее всякого закона»67, уповали на снисхождение монарха, способного устранить «проти Веременко В. А. Указ. соч. С. 13.

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 124.

Там же. Л. 125.

Там же. Л. 127.

Там же. Л. 240.

Там же. Л. 125.

Там же. Л. 125.

Гендерное образование воречие между формальными нормами закона с одной стороны и с требованием справедливости по существу дела с другой сторо ны»68, наконец, предлагали вполне конкретные варианты урегули рования ситуации с точки зрения вероятного прецедента. Напри мер, «я была принята должностным лицом, ректором университета, действия которого не были опротестованы своевременно высшей властью», «я была принята до издания циркуляра, воспрещающего зачислять в вольнослушательницы женщин», «обладаю тем образо вательным цензом, который требуется от лиц мужского пола для зачисления в действительные студенты университета», «я удовле творяю статье 116 (516) университетского устава»69. Акцентирова лось внимание и на том, что действия Советов университетов, «не правильно толковавших закон об автономии»70, и фактическое без действие министерства народного просвещения сделали женщин «без вины виноватыми»71:

«Мы не виновны в том, что взгляд министерства народного просвещения изменился за два года, точно также как и в том, что профессора, принимая нас в университет, не подумали о закреплении нашего пребывания в нем законом»72.

Отчасти под нажимом самих вольнослушательниц, отчасти под давлением общественного мнения, 29 октября 1908 года Высочай шим повелением им было разрешено окончить курс образования на равне с посторонними слушателями. Однако к тому времени боль шинство вольнослушательниц уже покинули университеты, уверен ные в том, что «вследствие циркуляра от министра народного про свещения пребывание в университете не имеет решительно никакого смысла»73, кроме того, они по-прежнему не могли пользоваться «ни какими правами по образованию и были «лишены возможности держать переходные экзамены»74.

Там же. Л. 195.

Там же. Л. 130, 139, 189.

Там же. Л. 199.

Там же. Л. 210.

Там же. Л. 126.

НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44419. Л. 8.

Там же. Ед. хр. 44477. Л. 5.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… Структура прошения вольнослушателя включала реквизит, ко торый обязывал просителя обозначать приобретенный социальный статус. Речь идет о реквизите «адресант» или «шапке» прошения, который для посторонних слушателей-мужчин требовал указания «определенного общественного положения и занятия», что явля лось необходимым условием для зачисления в университет. Одна ко, как свидетельствовал в рапорте по расследованию о вольно слушательницах Санкт-Петербургского университета член Совета министерства народного просвещения Н. Г. Дебольский:

«Закон указывает для вольнослушателей, как единственное условие их приема, «определенное общественное положение или занятие», не выясняя, однако, в точности истинного смысла этого условия. Как можно предполагать, намерение законодателя состояло, в данном случае, в том, чтобы вольно слушателем мог быть не всякий желающий, но только такое лицо, которое по кругу своих занятий нуждается в пополнении своего образования, не имея возможности или права сделаться студентом. Неясность этого закона привела к тому, что и университеты и управление министерства народного просве щения затрудняются в его единообразном применении»75.

В 1905–1907 гг. прошения, ввиду неопределенности правового статуса и формальных требований к приему женщин в универси тет, неоднократно переписывались. Характерно, что переписыва лась и «шапка», это свидетельствовало о колебаниях женщин по вопросу, какой статус окажет решающее воздействие при их зачис лении в университет: образование, семейное положение, сословная принадлежность. Женщинам приходилось самостоятельно решать эту проблему, так как Советами университетов «вопрос об их об щественном положении, вообще говоря, и не поднимался»76.

Интересно, что просительницы незнатного происхождения из крестьян или мещан южных и юго-западных губерний Российской империи, наряду с имевшимся образованием, практически всегда указывали собственную сословную принадлежность, а уроженки восточных губернских центров, например Казани или Екатерин бурга, предпочитали ссылаться только на образование. Работав шие женщины, как и посторонние слушатели-мужчины, обозна чали род профессиональной деятельности: «учительница Мензе РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Ед. хр. 94. Л. 324.

Там же. Л. 324.

Гендерное образование линской женской гимназии»77;

«зубной врач»78;

«аптекарский по мощник»79;

«женщина чиновник II разряда Казанской централь ной телеграфной конторы»80.

По-прежнему собственное социальное положение большинством женщин определялось в соответствии со статусом отца или мужа. Не замужние девицы, как правило, обозначали сословную принадлежность или род занятий отца: «дочь умершего доктора медицины»81;

«купече ская дочь»82;

«дочь капитана»83;

«дочь общественного раввина»84.

Отмечен единственный случай, когда просительница указала «об щественное» положение матери: «дочь девицы Корочневой»85. Обя зательно фиксировалось замужество или вдовство с указанием рода дея тельности мужа, особенно женщинами возрастной группы от 25 до 45 лет.

Если девушка недавно окончила образовательное учреждение и вышла замуж, отмечалось сразу несколько приобретенных стату сов, например, «окончившая восемь классов Пензенской гимназии, жена студента Казанского университета»86. Характерно, что поло жение «дочери» или «жены» акцентировалось в прошениях и во время обучения в университете.

Анализ «шапки» прошений одной из вольнослушательниц Ка занского университета позволил проследить, как она определяла собственный статус в период обучения с 1907 по 1909 год. 18 июля 1907 года Владимирова Екатерина Андреевна, как «дочь статского советника», «желая изучать естественные науки и не имея возмож ности вследствие домашних обстоятельств выехать в Петербург для продолжения занятий на курсах П. Ф. Лесгафта»87, подала на имя ректора Казанского университета свое первое прошение о за числении на естественное отделение физико-математического фа культета. Прошение не было удовлетворено, так как осенью НАРТ. Ф. 977. Оп. Личные дела студентов за 1907–1916 гг.

Ед. хр. 44349. Л. 4.

Там же. Ед. хр. 44362. Л. 3.

Там же. Ед. хр. 44400. Л. 3.

Там же. Ед. хр. 44183. Л. 1.

Там же. Ед. хр. 44522. Л. 4.

Там же. Ед. хр. 44523. Л. 3.

Там же. Ед. хр. 44397. Л. 3.

Там же. Ед. хр. 44378. Л. 2.

Там же. Ед. хр. 44801. Л. 1.

Там же. Ед. хр. 44531. Л. 3.

Там же. Ед. хр. 44340. Л. 5.

Я. Б. Руднева. Женские саморепрезентации… года на это отделение был конкурс и свободные вакансии отсутст вовали. Стремясь любыми путями попасть в университет, 13 сен тября 1907 года Владимирова подала прошение о зачислении на историко-филологический факультет, не пользовавшийся особой популярностью, но имевший вакансии. Статус в «шапке» остался прежним88. 19 сентября 1907 года, узнав о наличии освободивших ся мест на физико-математическом факультете, Владимирова снова переписала прошение, но уже от имени «бывшей слушательницы III курса профессора Лесгафта»89.

В декабре 1907 г. как полноправная «вольнослушательница III семестра физико-математического факультета (естественное отде ление) Екатерина Андреевна Владимирова»90 подала прошение о временной выдаче подлинника метрического свидетельства в связи с предстоящим замужеством. В ноябре 1908 г., несмотря на Высо чайшее повеление, легитимировавшее пребывание женщин в выс ших учебных заведениях, она в «шапке» очередного прошения обо значила только семейное положение как «жена студента»91, демон стративно пренебрегая правилами оформления документа. Очевид но, что ей в этот период положение замужней женщины казалось более устойчивым и надежным, чем вольнослушательницы. Этот вывод косвенно подтверждается тем, что в январе 1909 г. снова было подано прошение, но уже соответствующей формы от имени «вольнослушательницы Катерины Андреевны Пинкевич»92. Заслу живает внимание и тот факт, что после замужества Владимирова поменяла полную форму написания имени, выбрав вариант, ис пользуемый в просторечье.

В данном случае один из реквизитов прошения зафиксировал не только эволюцию идентичности от «дочери» через «вольнослу шательницу» к «жене» и снова к «вольнослушательнице», но и свидетельство осознанного выбора женщиной определенного соци ального статуса в зависимости от конкретных обстоятельств.

Безусловно, такой внутренний служебный документ как про шение, предназначенный для доведения до сведения должностного лица информации узкой направленности в небольшом объеме, и по Там же. Л. 4.

Там же. Л. 3.

Там же. Л. 6.

Там же. Л. 7.

Там же. Л. 9.

Гендерное образование форме, и по содержанию предоставлял женщинам ограниченные возможности для самовыражения. Кроме того, рассматриваемая ситуация с «характерной комбинацией социальной и гендерной иерархий»93 диктовала необходимость репрезентировать себя с точ ки зрения готовности выполнять предписания общества и следо вать социально одобряемым нормам поведения.

В то же время предметом специальной рефлексии в женских прошениях являлись не только причины, побудившие их добивать ся права на совместное с мужчинами высшее образование и моти вы выбора профессиональной деятельности, но и нормативные ут верждения, регулирующие правовое положение женщин, а также способы адаптации в условиях «мужской» высшей школы. При этом стилистическими и содержательными особенностями проше ний являлись грамотная и аргументированная письменная речь, изложение деталей собственной биографии и эмоциональность.

Автобиографичность женских прошений в данном случае мо жет рассматриваться как одна из форм саморепрезентации, давав шая возможность подчеркнуть собственную исключительность, а эмоциональность как способ воздействия на должностное лицо, позволявшая добиться желаемого результата. В итоге общение пе реводилось в привычное для взаимоотношений мужчины и жен щины интимное пространство, более гибкое по сравнению с офи циальным, что позволяло вызвать ответную положительную реак цию со стороны предполагаемого собеседника в виде уважения, понимания, наконец, сочувствия.

Таким образом, анализ текста женских прошений, связанных с появлением вольнослушательниц в российских высших учебных заведениях в начале ХХ века, позволил понять, как женщины вос принимали окружающую их действительность, проследить, какие стратегии и тактики ими использовались в стремлении достичь це ли, наконец, получить информацию об университетской повсе дневной жизни от непосредственных участниц событий.

Руднева Яна Борисовна кандидат исторических наук, доцент Набережночелнинский торгово-технологический институт Тел.: 7 (8552) 58–70–79, E-mail: ya.rudneva@rambler.ru Репина Л. П. Указ. соч. С. 346.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.