WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РФ РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИКО-АРХИВНЫЙ ИНСТИТУТ Кафедра отечественной истории древнего мира и средних веков Никулин ...»

-- [ Страница 4 ] --

поднять образование и права иноков, в т.ч. давая право свободного выхода из монашества (24). 18 августа, в тот день, когда отправляет очередное письмо Платону, Валуев записывает в дневнике, что подготовил императору два секретных доклада, причем второй с разрешением представить новую записку о преобразовании быта духовенства. Он с горечью констатирует: “Поводом служит плачевное положение Православной Церкви в Западном крае и существование Особого присутствия для обеспечения тамошнего сельского духовенства. В этой сфере все вопросы сопредельны. Почему обеспечивать один Запад? Почему только обеспечивать, а не возвысить?” (25). Валуев имел в виду Комитет при Синоде о пересмотре Положения 20 июля 1842 года по обеспечению духовенства Западного края, который проводил заседания в 1859-1861 гг. (26). Он критиковал его за неповоротливость, боязнь приступить к решительным и безотлагательным мерам. Комитет лишь решил заменить натуральные повинности крестьян в отношении духовенства денежными, но недовольство последнего усиливалось (27). Еще правительство Николая I, благоприятствуя возвращению униатов в Православие, возвело в центр правительственной линии укрепление Православия в Западном крае путем утверждения надежной церковно-административной системы - замены польских чиновников русскими, строительства православных храмов, открытия школ. Однако проблема материального обеспечения духовенства неоправданно затянулась при ставке государства на постепенность ( в терминологии Г.Фриза - “градуализм”) бытовых изменений (28). Согласно закону 20.7.1842 (в связи с реформами П.Д.Киселева) духовенство стало получать государственное жалованье, а крестьяне были обязаны исполнять натуральные повинности на земельных участках духовенства (29). Однако в действительности подобные работы вызывали только ропот крестьян, а помещики-поляки часто вовсе запрещали крестьянам приходить на работы к духовенству. Положение обострилось в конце 50-х гг., тем более, что жилищные условия духовенства также остались неудовлетворительными из-за противодействия помещиков и бедности прихожан. Комитет 1859-1861 гг., который возглавлял Агафангел (Соловьев), принимая решение о замене натуральных повинностей денежными, находился под влиянием киевского генералгубернатора И.И.Васильчикова, обеспокоенного ослаблением духовной связи между пастырями и паствой (30). Васильчикова можно также отнести к инициаторам решительной переориентации церковной политики в Империи. В то же время епископы считали, что во взаимоотношениях крестьян и духовенства “все спокойно” (31). Развивая валуевское недовольство, Батюшков отмечал неудовлетворительность комитетского проекта, который выделял недостаточно средств взамен материальной повинности. Комитет, отмечая трудности с “помощниками”, также отверг предложение о выдаче квартирных денег вместо помещений, обязав при этом построить их в кратчайший срок (не заботясь об источниках средств) (32). Однако денег катастрофически не хватало, и Министр финансов уклонялся от их выдачи из казны (33). Комитет отказался от рассмотрения проблем духовного сословия в комплексе, ограничиваясь частными вопросами. Был обойден молчанием вопрос о необходимости отмены платы за требы, оставив всю тяжесть повинностей на податном сословии. Кроме того, члены Комитета неоднозначно восприняли и записку архиепископа Могилевского Анатолия, считавшего главнейшей причиной упадка духовенства его кастовую организацию (34). Комитет не согласился ни на упразднение дьяконов, ни на возможное слияние малолюдных приходов. Между тем отсутствие самых необходимых принадлежностей в сельских храмах породило общественную инициативу организации помощи духовенству. В 1859 под покровительством вдовствующей императрицы Александры Федоровны учреждено “Общество для вспомоществования бедным церквам и монастырям в России”. Оно собирало пожертвования и распределяло их среди нуждающихся церквей (35). Архиепископ Анатолий высказался за казенное жалованье образование приходских советов в пользу полной свободы гражданского образования для тех духовных детей, кто не чувствует в себе призвания к священническому служению. А.Д.Блудова, выступая за уничтожение “касты”, в то же время высказалась в пользу сохранения добровольных подаяний от прихожан, опровергая повсеместное стремление приходского духовенства к казенному жалованью, только способное сделать духовенство независимым от прихожан в ущерб общественной нравственности (36). “Мысли Ваши я совершенно разделяю”, - такова карандашная резолюция Александра II на первом листе записки Валуева, датированной 22 сентября 1861 года “О настоящем положении православной Церкви и православного духовенства” (37). Здесь наиболее концентрированно выражена валуевская концепция церковных преобразований. В первую очередь автор посвятил свои рассуждения слабости влияния духовенства на русское общество: “Церковь, в смысле духовной власти, пользуется содействием правительства, но правительство не может, наоборот, пользоваться равным содействием духовной власти, потому что ее влияние слишком незначительно”. Далее он отмечает крайнюю бедность белого (приходского) духовенства и явный его разрыв с черным (монашествующим). Вражда архиереев с приходскими священниками, которых архиереи “обложили данью”, неблагоприятно сказывается на состоянии паствы. Главная причина противоречий и здесь ощущается влияние Анатолия - превращение духовенства в подобие замкнутой касты, поэтому Валуев указывал на необходимость уменьшить его численность (облегчая выход из духовного сословия) и обеспечить его материальные нужды (в т.ч. землей), но при этом строго преследовать вымогательство священников с прихожан. Наконец, министр внес предложение учредить особый комитет по духовным вопросам, подобно Главному комитету по крестьянскому делу в ходе подготовки реформы 1861 года (38). Государь был доволен запиской, не возражая и против предложенного здесь же Валуевым введения представителей высшего духовенства в Государственный Совет. Однако к этому отрицательно отнесся влиятельный московский митрополит Филарет, с которым Валуев имел длительные беседы 12 и 13 ноября 1861 г. (39). Но позже, во Всеподданнейшей записке 13 апреля 1863 г. о реорганизации Государственного Совета Валуев рассматривал участие представителей сословий в делах госуправления (в частности, назначения некоторых членов высшего духовенства для участия лично императором) (40). Пока же Филарет предостерегал: ”Полезно, если Комитет не будет касаться предметов внутреннего устройства духовного звания” (41), хотя против идеи Комитета не возражал. Записка о духовенстве было отослана императору в Ливадию вместе с другой, “программной”, посвященной текущим задачам сохранения государственной безопасности и возможность реорганизации исполнительной власти. Обеспокоенный “брожением умов” после отмены крепостничества, Валуев считал необходимым создание новых печатных органов официальной пропаганды, поскольку был обеспокоен потерей властью прочной опоры в обществе в условиях перемены идеалов и социального разлада. Валуев заговорил о привлечении духовенства на сторону правительства для перекрытия каналов “отрицательного” движения (42). Валуев не ограничился пределами Западного края в постановке церковных вопросов, а делал ставку на вмешательство государства в разрешение кризисных явлений в условиях, когда духовное ведомство потеряло ориентацию. Не останавливаясь подробно на событиях создания Присутствия по делам Православного духовенства согласно с идеями Валуева (43), сообщим лишь некоторые дополнительные штрихи, обозначенные в памятных книжках Александра II. В записи 29.9.1861 г. император записал едва разборчивым почерком: “5 и 6 [часов] раб[отал над] запи[ской] Валуева о [1 слово неразборчиво] общ[ественном?] полож[ении?]” (44). Сразу после прибытия Валуева из Москвы в ноябре 1861 г., где он вел переговоры с Филаретом, 17 и 24 ноября министр делал традиционные доклады Государю (по пятницам) в Зимнем дворце (45). Вероятно, там и обговаривались некоторые детали будущих церковных преобразований. В воскресенье 19 ноября и во Вторник 21 ноября к Государю являлся А.П.Толстой (46), вероятно, также в связи с планами Валуева, которым он не сочувствовал. Однако в декабре 1861 г. Валуев записал о том, что сам решил перенести обсуждение вопроса о духовенстве до января, чтобы ослабить конфронтацию со своими противниками в “верхах” (47), но в итоге “предварительный” период растянулся аж до конца июня. 5 мая 1862 г. Валуев встретился с архиепископом Платоном, который был вызван в Петербурге по желанию Валуева для участия в будущем Комитете (Присутствии), судьба которого еще не была решена (48). Наконец, запись Александра II в день окончательного решения вопроса о Присутствии, 28.6.1862, гласит: “В [1 час пополудни] Сов[ет] Министр[ов] - об улучшении быта Духовен[ства] и о земских учрежд[ениях] - единогласно” (49). Однако задолго до июня 1862, граф А.П.Толстой, предпочитая бездействие и не вполне соглашаясь с вторжением Валуева в подведомственную обер-прокурору сферу (50), запросил отставки, которая была удовлетворена в феврале 1862 г., ибо ему долго не могли найти замену (51), после которой, однако, решительных перемен в духовном ведомстве не произошло. В дальнейшем, неоднократно подвергая анализу внутреннее положение России, Валуев рассчитывал в первую очередь на правительственные способы поддержки духовенства (надеялся на активность обер-прокурора Д.А.Толстого). Вместе с тем он предлагал “дать пищу внутренней активности общества” в сфере его материальных интересов, однако признавал, что удовлетворение материальных нужд духовенства возможно только “со временем”. Возвышения же духовенства нельзя ожидать без разрыва его замкнутого состояния (52).

Отвергнутые пункты программы Валуева напрямую затрагивали интересы высшего духовенства и церковной администрации на местах - были сильны опасения привнесения тенденций светской жизни в духовную область живущую по своим законам (53). Т.И.Филиппов в черновых заметках о Присутствии (оно упразднено в 1885 г.) причиной его неудач считал отстранение общества от выработки мер по улучшению быта духовенства, закономерно полагая, что вопрос об обеспечении нужд духовенства неотделим от вопроса о духовных нуждах паствы: “В сущности же, это (т.е. Присутствие.-М.Н.) было новое усиление вторжения мирской стихии в области церковного управления, и без того уже без меры приниженного решительным преобладанием приказного начала над духовным и церковным” (54). Выделим тот факт, что из трех отвергнутых Синодом программы Валуева два последних все же (не без усилий) вскоре снова оказались в центре внимания. В 1863 г. на местах созданы губернские (областные) присутствия по обеспечению православного духовенства (55). Они носили совещательный характер, и были созданы для собирания и предварительного рассмотрения системы мер по улучшению условий жизни, личных прав и преимуществ священно- и церковнослужителей и членов их семей в губерниях. Поводом к созданию губернских присутствий послужили возникшие затруднения в выделении средств из госказначейства для обеспечения духовенства и необходимость поиска и использования местных источников его содержания. Инициатива принадлежала опять-таки Валуеву в его записке 10.03.1863 г. “О способах приведения в исполнение предположений об улучшении быта православного духовенства”, рассмотренной в Присутствии (56). Валуев ясно понимал, что духовенство по финансовым соображениям не может рассчитывать на щедрые государственные субсидии, поэтому стоит обратиться к частным источникам, в т.ч. и к пожертвованиям состоятельных прихожан. Через два месяца после начала работы Присутствия Валуев несколько скорректировал свою прежнюю точку зрения об исключительно правительственной помощи, хотя и видел ее основным источником финансирования для Западного края. Он убедился в неизбежности переноса инициативы на места, в руки православной общественности. Кроме того, он старался учитывать и разнообразие местных условий и перешел на позиции некоторой постепенности в действиях общественности при достижении “частных результатов”. Впоследствии министр стал активно добиваться скорейшего издания общегосударственных правил о приходских попечительствах, используя при этом уже имеющиеся формы приходских советов в отдельных регионах Империи с конца 50-х гг. (Приамурский край, округа военных поселений), причем сначала попечительства предполагалось создать в виде опыта на три года (57). Приход как единый организм в то время существовал только на бумаге. Лишь иногда с трудом составлялись собрания прихожан исключительно для выбора церковного старосты, для ежемесячного счета денег никто из прихожан не являлся. “Сверху” посчитали целесообразным поощрять самостоятельность и самодеятельность приходских обществ. Губернские присутствия занимались сбором сведений от приходского духовенства через благочинных об его материальном, земельном и денежном содержании, обобщали предложения духовенства согласно утвержденной программе деятельности “главного” Присутствия, вносили свои соображения в Присутствие о способах улучшения домашнего быта и пастырской деятельности духовенства, руководило организацией попечительств и церковных школ. Согласно Положению 2 августа 1864 г., основы которого проведены “кое-как” в Присутствии (58), создавались приходские попечительства с целью мобилизации общественной помощи приходскому духовенству и возрождения запущенных сторон церковного быта в России. На попечительства возлагалась забота об устройстве первоначального обучения детей и благотворительных действий в пределах прихода. Попечительства включали священнослужителей и церковного старосту как непременных членов, а также членов от прихожан. В сельских приходах непременными членами являлись волостные старшины или головы (59). Принятое положение сформулировало организационные аспекты деятельности попечительств, их обязанности и денежные источники и специально отметило, что они “обязаны вести дела свои с необходимою гласностью”, на чем в процессе подготовки документа настаивал Валуев (60). Вопрос об эффективности попечительств непосредственно сливался с общим процессом возвышения прихода в общественной жизни, что зависело от предоставления ему прав юридического лица. Снова был поднят вопрос об административных функциях прихода в гражданских делах. Будучи сторонником расширения прав общественности в местном управлении, Главноуправляющий II Отделением М.А.Корф (61) расценивал будущей орган не как временный, а как постоянный, со внесословным характером, предоставив ему более широкие полномочия в церковной жизни. Он предлагал предоставить руководство попечительством не духовенству, а светскому лицу “с большим достатком” (62). Однако Присутствие отвергло как неканоническое предложение Корфа о “некотором участии” попечительств в выборе священника и других членов причта. Корф рассматривал попечительства как непременных посредников при пререканиях клира прихожан и средство сближения сословий в ином коммуникативном пространстве. Издревле в христианских государствах приход был первообразом гражданской административной единицы (63), в России же приход мог бы стать формой теснейшего единения Церкви и Государства, где Церковь нашла бы верный залог влияния среди светского общества, поэтому он считал возможным привлекать к деятельности попечительств в одних приходах прихожан и других приходов ради скорейшего перехода от сословной общины к приходской, внесословной. Однако приход так и не был наделен правами юридического лица - вплоть до начала ХХ в. он не имел права приобретать и укреплять за собой недвижимое имущество (64). Сами попечительства формировались искусственно, находясь в тисках архиереев, не доверявших прихожанам - членам попечительств - контроль непосредственно над церковными (свечными, кошельковыми) суммами, собранными при участии самих попечительств.

Попечительства формировались во многом по канцелярскому образцу и испытывали вмешательство гражданских чиновников в свои внутренние дела. Кто-то воспринял их как дело обязательное, а кто-то отказался из-за недостатка средств. Прихожане также с недоверием относились к новым органам, предчувствуя новые повинности (65). Однако главная причина здесь лежала в обособленности духовенства от прочих сословий (66). Хотя в ходе проработки вопроса об оживлении приходской деятельности Филарет (Дроздов) пытался опровергнуть рассуждения, что прихожане “совсем не участвуют” в делах прихода, указывал на преимущественную роль священника перед мирянами в будущих попечительствах, он отрицательно отнесся к введению должности некоего “приходского попечителя” как светского руководителя над духовенством прихода (67). Еще за три месяца до утверждения Положения о попечительствах (8 мая 1864 г.), принят устав “О правилах для учреждения православных братств”. Братства создавались, точнее, воссоздавались, в западных епархиях Империи в первую очередь с целью активизации православной пропаганды в условиях иноверческого окружения. Однако воссозданные в XIX в. братства уже утратили значение религиозно-культурных центров. Их отличием от попечительств явилось добровольное сотрудничество и более тесное единение прихожан с духовенством с целью укрепления Православия в Западном крае. Братства не были призваны к конкретному приходу (68). Несмотря на трудности реализации, оформление приходских попечительств и православных братств вполне вписывались в валуевскую концепцию общественной инициативы. Сам Валуев находился под неоспоримым влиянием правительственных группировок, влияющих на принятие решений. Губернские присутствия не были обновлены притоком общественных деятелей, как это случалось в период подготовки Крестьянской реформы, а новый обер-прокурор А.П.Ахматов не находил удобным обнародование Высочайшей воли об учреждении Присутствия, с чем не соглашался Валуев (69). Тем не менее обнародование его создания растянулось на полгода и произошло лишь в декабре г. (70). В последующие годы Валуев напряженно следил за межконфессиональными проблемами, настаивая “на большем просторе свободы совести” ради общественного спокойствия (71). В его архиве сохранены несколько записок разных авторов о положении православного населения в Западном просвещении лиц, перешедших недавно в Православие из католичество. Некоторые авторы снова констатировали равнодушие духовенства Западного края к своим духовно-нравственным обязанностям (72). В дальнейшем он сетовал не только на неподготовленность духовенства к общественной деятельности (народное образование тому пример), но и на его оппозиционность по отношению к нововведениям в государстве, его незаинтересованность в гражданских преобразованиях без гарантий его материального обеспечения. В записке “О политических настроениях различных групп русского общества” (1866), держа руку на пульсе умонастроений, он констатировал продолжающееся брожение людей, которым охвачена и “некоторая часть духовенства, одинаково недовольная условиями своего материального и своего общественного быта” (73). Постоянным оппонентом Валуева, судя по его дневнику, был Алексей Петрович Ахматов (1817-1870 гг.). Он происходил из среды симбирских дворян. Окончил Казанский университет и поступил на службу в 1836 г. юнкером кавалергардского полка, а в 1864 г. получил последнее в своей жизни звание - генерал-адъютант Свиты Его Императорского Величества. В 1860 г. назначен харьковским губернатором. Находясь на посту оберпрокурора Синода в 1862-65 гг., был скорее переходной, временной фигурой, но пользовался личным доверием императора. Вспоминая об Ахматове в годы его управления Харьковской губернией, помещик А.А.Антонов ниже вспоминал: “Он был во всех отношениях светлая личность. Прекрасно образованный с симпатичной наружностью, добрым сердцем и твердым характером, в высшей степени религиозный, всегда и со всеми приветливый и очень доступный” (74). От назначения на обер-прокурорскую должность он отказывался, но по причине отсутствия более надежных и способных кандидатур свое назначение воспринял спокойно.

Он в целом продолжал церковную политику своих предшественников, сохраняя ставшее уже традиционным государственное вмешательство в жизнь духовного сословия. Не проводя серьезных изменений в духовном ведомстве, укреплял уже сложившиеся структуры при отказе от развития и обновления русского церковного управления. Он сохранял канцелярский стиль мышления в своих взаимоотношениях с Синодом (75). Интуитивно постигая неизбежность перемен и испытывая сильное давление общественности и прессы, Ахматов стремился заморозить и отодвинуть проекты преобразований в духовном сословии и прилагал усилия для торможения уже начавшихся попыток реформ. Скептически относясь к Присутствию, он в итоге смирился с его созданием, вошел в его состав, но на заседаниях проявлял себя крайне осторожно. Сопоставляя Ахматова с Н.А.Протасовым, А.Н.Муравьев заметил, что Протасов “хотя и оскорблял лично архиереев, но никогда бы не согласился на такое поругание Церкви” (имеется в виду обсуждение церковных проблем в Присутствии при значительном влиянии светских чинов) (76). В одном из отношений к Валуеву негативно оценивал ряд материалов светской печати (“Спб. ведомости”, “Сев. Пчела”), содержащих настойчивые требования от “монашеского управления” архиереев “удерживать в известных пределах” суждения о Православной Церкви в печати, выступал против пересмотра Устава духовной цензуры (77). В итоге в его деятельности конкретные проблемы и заботы духовенства отодвигались на задний план по отношению к ведомственным амбициям. Об остроте отношений двух крупных сановников свидетельствует валуевская запись за три месяца до отставки Ахматова: “Повторял убеждение, что интересы Церкви требуют движения. Он говорит, что его идеал величие России и т.п. Следственно, точка отправления обер-прокурора Св.Синода вовсе не синодальная” (78). Ведя интенсивную полемику с Валуевым, Ахматов не допускал “облегченний” по смешанным бракам. После противостояния с МВД было скорректировано Высочайшее повеление о постройке иноверческих храмов положением об обязательном уведомлении духовного ведомства со стороны губернских властей (79). Фактически оказавшись случайно во главе духовного ведомства, Ахматов недостаточно глубоко ориентировался в предметах его деятельности, для него характерны отсутствие четкой программы и отставание от потребностей церковной жизни. Он отрицательно отнесся к идее восстановления соборного начала в Церкви, выговорив Валуеву: “Моя вера не православная, а русская вера (т.е. самодержавие в церкви)” (80). Неспособность к выработке четких ориентиров и предопределило отставку Ахматова, о котором вместе с С.Н.Урусовым (в 1864 г. покинувшим пост директора Духовно-Учебного Управления). П.С.Казанский выразился, что они “руководствовались только своими видами, а не благами Церкви” (81). Несмотря на дальнейшее скромные результаты церковных преобразований, Валуев стал инициатором правительственной интерпретации реформаторских стремлений в обществе. Во многом благодаря его усилиям стало возможным, что состояние Церкви стало не только достоянием общественного мнения, но и вошло в комплекс наиболее острых именно государственных проблем. Собственное “кредо” после отставки в 1868 г. он оценивал следующим образом: “Я желал улучшения быта православного духовенства и ограждения достоинства православной Церкви, но, стремясь к предоставлению ей большей независимости от гражданской власти, я в то же время желал и ограждения прав других вероисповеданий и предоставления всем русским подданным полной свободы совести” (82). Отличительная черта его стратегии - инициативная роль самодержавия и активности светских ведомств религиозных вопросах, гармонирующие с разумной, но ограниченной “верхами” инициативой “снизу”. Отношения Валуева с чиновничеством и с общественными кругами не были безоблачными. В “верхах” он расценивался как покровитель раскольников и А.П.Щапова (83), а радикальные силы не могли простить ему цензурного давления (84). Однако его государственное мышление, в отличие от ряда других чиновников пропитано тонким религиозным окаймлением. Религия и политика в сознании Валуева шли рука об руку. В своем “светском богословии” он воспринимал религиозный процесс не как духовную общность (на что ориентировались славянофилы), но как сугубо личное переживание Церкви, это были лишь мысли, идеальные программы, во многом расходившиеся с реальной действительностью. Князь В.П.Мещерский рассуждал о Валуеве как о “космополитическом”, вненациональном человеке, у которого нет и никогда не было русского чувства (86). Человек противоположных Мещерскому взглядов Д.А.Милютин отмечал в своих мемуарах страсть Валуева к пышной фразе “с риторическими украшениями”, по сути дела сводящей самые важные вопросы к нулю (87). Личная его религиозность находилась в разладе с внутренней жизнью Церкви. С конца 50-х гг. он неоднократно выступал и по вопросам религиозного воспитания считая необходимым найти оптимальное согласие между разумом и верой.

Предчувствуя будущий расцвет Православия, Валуев верил, что два пока разных мира Церковь и общественная жизнь должны соединиться в едином сцеплении, взаимообогащая друг друга. К подобным мыслям он вновь вернулся в середине 70-х годов.

§ 2. В лабиринтах модернизации Империи Острота проблем реформирования церковной жизни значительно усугублялась на фоне масштабного обновления государства, где вновь всплывали противоречия между духовной и светской властью. Представители и “черного” и “белого” духовенства неоднозначно воспринимали начавшиеся преобразования, и в новых условиях старались доступными способами оживить практическую деятельность и нравственное воспитание мирян. Но обстоятельства реформ, менявших и облик страны, и положение различных сословий, потребовали от духовенства более активного включения в общественную жизнь, в новое социальное пространство. Аграрный строй и специфика “крестьянской цивилизации”, развивавшейся по собственным законам, определяли экономический облик Империи. В крестьянском вопросе церковные деятели неизбежно обращали свой взор к воле императора-благодетеля, не заявляя о своей самостоятельной позиции. В церковной идеологии к.50-х - н.60-х гг. монархия олицетворяла единообразно скроенный порядок в стране и душевное спокойствие среди прихожан. В сознании “простого народа” религиозное миропонимание оставалось приоритетным, влияло на его повседневный жизненный строй и сельскохозяйственные занятия. Многовековая деятельность Церкви в деле воспитания честного отношения к труду, ее призывы к милосердию и уважению людей друг к другу, проповеди о “противности” рабства христианским ценностям с возросшей силой прозвучали в преддверии и в ходе реализации крестьянской реформы. Она наложила свой отпечаток и на лицо новых церковных журналов. Ей были посвящены возвышенные, апологетические статьи, сглаживающие острые углы, нейтрализующие смятение масс. Неизменными оставались утверждения церковных иерархов, что всякая душа должна повиноваться “власть предержащим” независимо от природы самой власти (88). Журналы, учитывая веяния “эмансипационной” эпохи, стремились раскрыть значение христианства в нравственном переустройстве жизни, старались возбудить в духовенстве тягу к участию в первоначальном образовании народа, к активному противодействию суевериям, колдовству, прочим умственным “болезням” паствы: “Епархиальные ведомости” интересны для нас сведениями с мест о ходе обнародования положений реформы и о восторженных откликах крестьянства на ее проведение, носивших преимущественно религиозный характер (пожертвования на строительство церквей и школ, иконы и часовни в честь Св.Александра Невского, покровителя Государя) (89). В среде епископата страстно желали, чтобы все сословия были довольны и никто не чувствовал себя ущемленным. Филарет (Дроздов) даже предлагал свести реформу к частным, “полюбовным”, соглашениям между помещиками и крестьянами. Но более всего того же Филарета тревожило возможное усугубление общественной несогласованности: “Разномыслие неизбежно, но, если оно усилится, то борьба мнений приведет не к созданию блага, а к разрушению” (90). Однако интерпретация Манифеста 1861 г. как крестьянством, так и приходским духовенством была неоднозначной из-за тяжелого архаического слога, что признавали такие разные люди, как И.С.Аксаков и К.П.Победоносцев (91). Волнений избежать не удалось. Предвидя возможные неурядицы, Канцелярия обер-прокурора разослала епархиальным архиереям циркулярное письмо с подробным описанием священников способствовать прекращению недоразумений между обязанностей крестьянами и помещиками, разъяснять крестьянству доброжелательность государственных законов, отличаться в своих действиях “тихостью и скромностью” (92). Здесь же содержался призыв к активному противодействию уговорами и увещаниями стихийным волнениям, к нейтрализации личного мнения священников и особенно “ненадежных” причетников, по поводу Манифеста 19 февраля. Однако картина восприятия документов реформа оказалась не такой уж благоговейной и не столь единодушной, какой ее поспешил нарисовать С.С.Ланской (93). Бюрократический вариант отмены крепостного права рассматривался в “верхах” в качестве важнейшего повода для подъема авторитета Церкви в крестьянской среде. В экстремальных случаях стойкого и упорного недовольства, еще до применения военнополицейских методов подавления местные священники внушали пастве оптимистические надежды. Это всегда давало плоды, тем более если священники пользовались влиянием среди населения и обладали особым искусством уговорить, успокоить уже привыкшие к повиновению “низы”. Успокоение было лишь внешним, но не внутренним. Большинство священников в ходе проведения реформы остались верны указанием духовного начальства, жестко регламентирующего духовные функции в приходах. Умелая проповедническая деятельность приводила крестьян к “благодатному смирению” (на что проповедники обращали особенное внимание) и к зыбкому классовому мифу. Духовенство в целом выполнило предписанную “сверху”, сугубо идеологическую задачу соединения традиционного православного мировоззрения (при всех особенностях его восприятия в “низах”) с верой с непостижимый идеал, в Царя-заступника и тем самым непосредственно обеспечило сравнительно спокойное протекание процесса отмены крепостного права. В преддверии перемен высшее духовенство панически предупреждало о надвигающихся на Церковь опасностях, испытывали ностальгию по уходящему времени. Своего рода “подкопом” под основы Церкви считалось новизна периодических изданий (94). Синод беспокоили малейшие отклонения от заранее выработанного скептического отношения к нововведениям, утверждался тезис о всеобщей любви и взаимном прощении, о твердости старого мироустройства. Выше говорилось о всплеске интереса к православному приходу как к древней церковно-административной единице. В Главном комитете по крестьянскому делу при что “миры” обсуждении порядка управления крестьянскими обществами отмечалось, должны соединиться в волости. Звучали предложения определить размеры волостных обществ по православным приходам, поскольку крестьяне чаще всего сходятся в церкви и там могут совещаться о своих интересах. Но здесь же всплыли недостатки прихода именно как административной единицы - один приход расположен на территориях разных губерний и уездов, они неравномерны по пространству и прихожанам. Возобладало мнение, что общим основанием для волостного деления должно было определенное число душ и географическая протяженность. Редакционные комиссии проанализировали положительные и отрицательные моменты и в статьях 43-45 Общих Положений о крестьянах отражена запись, что при образовании волостей учитывается “нынешнее разделение на приходы”, а при малочисленности два и более прихода соединяются в одну волость (95).

Идея А.М.Унковского о всесословной волости - источника общественного единения - так и не получила поддержки - правительство опасалось демократизации местного управления (96). Разрасталось противоречие между чисто сословным характером крестьянского управления и независимым от сословий приходом. Среди “мирских” повинностей крестьянских обществ значится установление сборов на устройство и поддержание церквей (ст.148). Замкнутость, консерватизм крестьянской общины и особый характер ее управления не позволили положить в основу нового деления православный приход, что препятствовало нормальному разрешению церковно-общественных вопросов (97). Правительство испытало нужду в действиях духовенства только на заключительном этапе подготовки реформы в обстановке особой секретности. После обнародования со страниц журналов звучали рассуждения о разумном соотношении свободы и ответственности. Лишь Православие остается в греховном мире источником совершенства в прошлом, настоящем и будущем. Источник процветания России - слитность, нераздельное единство Православия и народа (98). В дореформенный период немногие из дворян занимались религиозным просвещением своих крестьян. Рязанский предводитель дворянства Селиванов в отзывах помещиков на императорские рескрипты к будущей реформе нашел сведения ответы о внимании некоторых священников к крестьянам. Одна помещица писала так: “Понимая совершенно благонамеренные виды правительства, я всегда старалась в точности исполнять их, следя неусыпно за нравственностью моих крестьян, внушая им страх Божий, убеждая ежегодно говеть и прося нашего приходского священника объяснять им христианские обязанности и любовь к Царю, стараясь по возможности о распространении у них грамотности и обучая полезным ремеслам, помогая им в физических нуждах “(99). Еще в 1855 г. полоцкий епископ Василий доносил в Синод, что в имении помещицы Констанции Жебровской (Красная -Воер, Галузинского прихода, Полоцкой еп.) дьячок Ясеновский, находясь на содержании помещицы, обучил молитвам более 50 мальчиков и девочек, поэтому теперь большая часть детей знает молитвы. Однако между дворянством и духовенством существовал иной, более неблагоприятный уровень взаимоотношений, описанный И.С.Беллюстиным - если в селении 2-3 помещика, враждующих между собой, каждый из них пытается натравить священника на своего “врага” (100). Духовные пастыри выступали за постепенное уничтожение рабства, в противном случае, по их общему мнению, мир бы оказался расколотым на враждующие партии. Рамки данной “постепенности” оказывались размытыми, и признавалось недопустимым предоставить сразу “слишком много” свободы. Опираясь на многочисленность примеры из истории христианства, авторы проповедей и поучений рассматривали прежнее “беззаконие” как извращенное понимание свободы: господство одного над другим, а не взаимная любовь. Даже когда в Римской империи восставали подданные, они все равно стремились стать господами, а не свободными гражданами (101). Осмысление происшедших событий рассматривалось как общенациональное примирение, вне насильственных форм социального переустройства: “Запад не умел иначе освободить себя от разных видов рабства, как посредством восстаний и посредством замены одного деспотизма другим. События 19 февраля представило миру новый способ освобождения - во имя закона христианской любви и без всякого нарушения повиновения к властям” (102). О.Амвросий (Ключарев), считавший праздное времяпрепровождение врагом нравственности, писал: “Только тот достоин имени свободного гражданина, кто заботится о благе общества” (103). Духовная словесность предпринимала первые попытки осмысления крестьянской свободы, ориентируясь на трудовую активность. Обильными становились панегирические ноты, призывы созидать новый строй на нравственной основе, на основе вечных христианских принципов (104). Духовная цензура стремилась выделить благодатный для России, готовящейся к своему 1000-летию, образ реформы как первого подлинного освобождения, отвергая всякого рода нерешительность в отражении воли монарха к реформам (105). Например, Петербургский духовно-цензурный комитет переправил на рассмотрение Синода рукопись чиновника Телеграфного управления П.А.Вильяшева “Поучительное слово”. В тексте синодального отзыва подчеркнуты следующие слова: “Великое дело улучшения быта крестьян значительно подвинулось и приближается к желаемому концу”. Митрополит Исидор дал по этому поводу следующую характеристику: “Сочинитель и сам впоследствии заметил, что сими словами ослабляется значение Высочайшего Манифеста, в коем изображена решительная и окончательная воля монарха... и продолжение сего дела должно заключаться только в исполнении Высочайшей воли по начертанному плану” (106). Для формирования благоприятного мнения крестьян о реформе духовные и светские власти прилагали совместные усилия. Епископ Евсевий, размышляя о понятии “свобода”, доказывал, что истинная свобода - свобода духовная, виновник которой - сам Христос. Поэтому в условиях острой нравственной борьбы следует остерегаться тех, кто живет не по заповедям Христовым (107). В первые пореформенные годы Синод издал ряд указов касательно возникших затруднений в законодательной практике. В ряде епархий возник вопрос, можно ли венчать всех вышедших из крепостной зависимости, не требуя разрешения их владельцев. Указ Синода 9 августа 1861 г. разъяснил, что такое право теперь предоставляется и здесь же оговариваются условия вступления в брак женщин-крестьянок или дворовых с мужчинами, не принадлежащими к дворовым или временнообязанным того же владельца. Характерно, что данный вопрос ставился еще на этапе обсуждения принципов реформы. В записке неизвестного автора, посвященной улучшению быта крестьян Юго-Западного края, предлагалось священникам совершать браки одновотчинных крестьян без согласия владельца. Кроме того, автор считал целесообразным обсудить влияние местного духовенства на школы и образование и “конкретнее” определить обязанности крестьян в отношении причтов (108). Официальная статистика утверждает, что защитниками интересов народа открыто проявили себя 25 священников. По данным П.А.Зайончковского, в 1861- 37, а в 1862 г. - 11 лиц духовного сословия (включая церковнослужителей) обвинялось в подговоре крестьян к неповиновению. По данным III Отделения, подобные случаи имели место в 13 губерниях (109). Подавляющее большинство духовенства восприняли нововведения спокойно, просто не высказывая своего мнения, не возбуждая страсти. Но конкретные случаи крестьянского неповиновения позволяют нам судить о местных особенностях воздействия духовенства на крестьян. Впрочем, и сами крестьяне не понимали Манифеста, переиначивая его на свой лад, но обвиняли тем не менее в неправильности толкования священников, подлежавших отрешению от приходов, а церковнослужители, включая защитных, также вызывали беспокойство (110). Но еще с конца 50-х гг. Синод и III Отделение были взволнованы рассуждениями отдельных священников о “грядущей свободе” (111). Теперь священническое толкование включало в отдельных случаях преувеличенные тезисы о “совершенной свободе от помещиков”, воспринятой крестьянами буквально. Имелись случаи несправедливого обвинения священников различными светскими лицами и отдельными крестьянами, находившимися не в ладу со священниками и искавшими повод для их удаления (112). Период подписания уставных грамот снова ознаменовался благодарственными молебнами и проповедями. Мировые посредники пытались регулировать отношения между крестьянами, но не всегда принимали сторону духовенства. Посредник 4-го Галичского участка Костромской губ. Постников издал циркуляр, что в некоторых волостях крестьянские общества составляют приговоры, чтобы не работать по праздникам и штрафуют тех, кто работает. Циркуляр предписывал уничтожать приговоры как недействительные по силе примечания 3-го к статье 51. Общих Положений о крестьянах. Благочинный округа священник Троицкий в связи с тем сообщает: до “обнародования” прихожане собирались в храм в воскресенье и праздники “в большом количестве”, а после - количество выросло, значит, увеличивались и доходы Церкви. Но после предписания посредника (с сентября 1861 г.) в церкви стали появляться только старики. Разрешило недоразумение отношение министра внутренних дел обер-прокурору, где поясняется, что, хотя закон в воскресенье воспрещает только принуждение к работе, а не саму работу, при значительном числе выходных дней подобные приговоры не могут быть поощряемы. С другой стороны, они не противоречат новым законам, и Постникову надо было внушить крестьянам, что запрещение работать вредно для их собственного благополучия, но не запрещать (113). В данной ситуации духовенство оказалось на стороне крестьян, воспользовавшись их приговором, чтобы не отстранять их от еженедельного церковного воздействия. После подавления войсками волнений в донесениях в III Отделение, МВД и Военное Министерство извлекался опыт борьбы с неповиновением, в связи с чем обращено внимание на необходимость и в дальнейшем неустанных проповедей духовенства о согласии с помещиками. Генерал-майор Г.М.Рожнов, занимавшийся успокоением крестьян в западном регионе, сетует на небрежное отношение местного духовенства к своим обязанностям - оно должно заниматься постоянным назиданием своих прихожан, предохраняя их от уже наступающего “нравственного растления” (114). Калужский губернатор В.А.Арцимович разрешил мировым посредникам сообщать все сведения, касающиеся нравственного облика духовенства и восприятия его прихожанами. Мировой посредник г.Боровска С.Арсеньев подготовил даже особую записку о состоянии духовенства, где с горечью констатировал “презрение народа к духовенству, вошедшее в пословицу и обычай”. Со стороны большинства духовенства встречается не содействие, а противодействие мировым учреждениям, духовенство препятствует и составлению уставных грамот. Сквернословие, пьянство и взяточничество остаются отличительными чертами сельского духовенства (115). В процессе отмены крепостничества Синод предписывал духовенству “быть не судьями, но миротворцами”, духовная словесность убеждала, что Церковь издавна стремилась к скорейшему наступлению знаменательного события. Профессор Казанской Академии А.П.Щапов находил в учении Христа демократические черты (116). Но тяга к “сохранению общего мира” сдерживалась усилением недоверия к духовенству самих крестьян, полагавших, что подлинная царская свобода где-то скрывается. Внешние отношения между духовенством и крестьянством были мирными, но искреннего доверия при личных контактах было немного. Тревожные ноты звучали и в отчетах архиереев, отмечавших падение религиозности, когда мужики не снимают шапки, не кланяются идущему навстречу священнику. В средних же классах царила пьянящая, доходящая до крайностей вольность, далеко вышедшая за рамки прежнего благочестия. Значительным шагом в переустройстве социального порядка стало введение земских учреждений как органов местного всесословного управления. Согласно Положению 1 января 1864 г., священники могли избирать и быть избранными в гласные. Однако еще на уровне обсуждения земского законодательства было отвергнуто установление особых преимуществ для лиц духовного звания. Госсовет тогда же обратил внимание на назначение земствам необходимых денежных средств на постройку церкви, но эта проблема так и не была разрешена (117). Все избиратели подразделялись на три курии: землевладельцев, городских обществ и сельских обществ. Духовенство могло баллотироваться по каждой из трех курий при соблюдении оговоренных в законе условий, и согласно цензу. На первых выборах в уездные земства духовенство составило 6,5% общего числа гласных, а в губерниях еще меньше - 3, 8% (118). Церковь все же стремилась не упускать возможности воздействовать на земства в присущих для духовенства практических формах. Основное отношение к земствам было определено Филаретом еще до выхода земских законов (1863). Он замечал: поскольку для присутствия в уездном земстве священник - гласный должен отлучиться от прихода в сентябре на 7 дней, а в губернском - в ноябре на 20 дней (кроме времени проезда), это неудобно для прямых обязанностей духовенства - богослужений, таинств, требоисправлений. Филарет считал, что обсуждение вопросов в земствах носит многоплановый характер и представители духовенства не будут иметь времени для понимания обсуждаемых вопросов (подобный же аргумент Филарет выдвигал, оппонируя Валуеву в его предложении ввести представителей Высшего духовенства в Государственный Совет). Но все же священники безусловно должны защищать свои интересы - в материальном обеспечении духовенства и в деле народного просвещения (119). Ахматов тогда же писал, что по строгому смыслу церковных правил духовенству вообще воспрещается “принимать распоряжение в делах и попечениях мирских” (120). Число и влияние священников были крайне ограничены - в 1864-1889 гг. - в губернских собраниях священников было 7,2% от общего числа гласных. Пастырские обязанности, да и собственное хозяйство слишком их загружали. Нравственный авторитет духовенства и его организационные способности в общественных делах не всегда находились на высоте. Например, в Рязанской губернии недоверие к гласным-священникам избиратели объясняли тем, что освобожденные от земских сборов, те не имеют прямой заинтересованности в экономном ведении земского хозяйства (121). Как публицистика тех лет, так и исследования деятельности местных земств свидетельствуют о постепенном вытеснении духовенства дворянством. В Воронежской губернии с 1865 г. по 1889 г. удельный вес духовенства среди губернских гласных уменьшился на 10,3%, в то время как дворянство увеличилось на 7%, купцы на 3%, крестьяне - на 1.3%. В Вятской губернии священников среди гласных было достаточно много - с 1865г. по 1889 г. - 20, 7%, но вместе с тем в губернии “почти не было помещиков”. В Тульской губернии в губернском собрании 1 созыва (1866-1867 гг.) из 74 гласных был 1 священник, во втором - в 1868-1870 гг. - 3, далее до 1889 г. - по одному, в уездных собраниях 1 созыва - из 206 - 21 священник (122). Сходное положение было во многих других губерниях, и данный процесс сопровождался падением значения церковных школ и низким уровнем преподавания в них, ростом земских школ. В управы священники не избирались, а по Положению 1890 г. были вообще лишены избирательных прав. О сознательном отстранении духовенства от земской деятельности уже в ходе первых выборов, да и в дальнейшем, писал И.С.Беллюстин, находившийся в напряженных отношениях с тверскими земцами. Систематизация ими сведений о выборах показала. что проведение избирательных съездов затруднялось географической протяженностью, плохими дорогами и неудовлетворительностью работы почтового ведомства. Рассредоточенное по приходам духовенство недоумевало, что в Твери “повестки были получены после состоявшихся выборов”. В г.Бежецке все было подготовлено так, чтобы ни один священник не был избран: когда из присутствующих дворян не хватило гласных, предложили баллотировать отсутствующих. Священники жаловались, что им не сообщалось о времени назначения съезда уездных землевладельцев. В г.Калязине съезд уполномоченных был назначен на 15 августа на 9 часов утра (а это был воскресный день, праздник Успения Богородицы). В итоге явились священники, недостойные для избрания. Благочинные же назначали уполномоченных на съезды по собственному усмотрению, не считаясь с мнениями священников (123). Впрочем, само духовенство выражало неверие в успех земств. В Пензенской епархии духовные лица полагали, что из земств ничего не выйдет. Но и дворяне были особенно озабочены появлением большого числа избирателей из священников. В некоторых торговопромышленных регионах Московской епархии среди дворян количество землевладельцев было ничтожным, преобладали купцы. Но опасения дворян преимущества священников оказались напрасными - они не получили большинства мест ни в одной из курий, что еще раз свидетельствует о невысоком авторитете духовенства в общественных делах. В “Отечественных записках” тогда сообщалось, что “большинство избирателей не считают духовенство земским сословием, т.к. оно не несет никаких повинностей” (124). Законодательство обошло подробности определения имущественных прав духовенства на участие в земстве, но “имело в виду дать всю силу религиозному его представительству” и отсюда возникали конфликты с местными земскими деятелями, искавшими лазейки для отстранения духовенства. При выборах в уездные гласные в Костромской губернии в уездных земских комитетах возобладало мнение, что церкви и монастыри не обозначены в Положении в числе юридических лиц, имущество коих дает право на участие в выборах, тем более, что земские сборы на церковные и монастырские имущества, до сих пор не падали. Костромской уездный комитет (по выборам) разрешил вопрос в пользу одних священнослужителей, но консистория считала, что и причетники могут избираться в уполномоченные и в гласные. Этот факт снова вызвал возражения гражданской власти, что церковнослужители владеют слишком малой собственностью и далее уездный комитет посчитал, что те священнослужители, которые не имеют ни права непосредственного голоса, ни (по количеству менее 33 дес. земли) права на полномочия - лишены всякого голоса на избирательных съездах. Консистория, наоборот, полагала, что в избрании уполномоченных по закону участвуют все другие общества, кампании и товарищества, владеющие землей, не достигающей положенного размера, но составляющей не менее одной двадцатой доли, поэтому и духовенство может участвовать в выборах наравне со светскими обществами. Но уездный комитет стоял на своем, убеждая, что именно для священнослужителей право на непосредственный голос не предполагается. Священники тем не менее вскоре оказались в числе гласных костромских земств и даже проявили активность: позже губернское собрание вследствие предложения 10 гласных, включая священников, единогласно (кроме одного) постановило освободить церковные и монастырские земли от всяких налогов (125). Синод признал допустимым и участие в земских делах монастырей, тем более, что они владеют даже большей недвижимостью, чем церкви, а их права с церковной собственностью одинаковы, хотя принятие монашествующими звания гласных расценивалось как противное правилам Вселенских Соборов. После принятия земского “Положения” архиереи могли приглашать в Губернские присутствия по обеспечению духовенства одного из членов губернской земской управы, по назначению последней (126). Но надежды духовенства на помощь земства в улучшении его материального положения постепенно рассеивались - земства сами не обладали значительными средствами, требующимися для многочисленного духовного сословия (хотя могли содержать земские школы и платили законоучителям-священникам). Среди земцев не было сознательного побуждения помогать духовенству - они были убеждены, что и без него хватало неразрешенных проблем в местной хозяйственной деятельности, будь то продовольственное дело или общественное призрение. В организации собственной сети школ земцы сознательно вступали в конкуренцию с духовенством, в среде которого имелось явно недостаточно организаторов и способных педагогов. Реформа гражданского судопроизводства (согласно судебным уставам 20 ноября 1864 г.) стала наиболее успешной среди других реформ. Новый суд утверждался на бессословном фундаменте, провозглашалась независимость суда от администрации, гласность, устность и состязательность при упрощении судебных инстанций - вместо сословного суда первой инстанцией стал мировой суд (один судья), второй - съезд мировых судей, далее - окружной суды и судебные палаты. Кроме того, в гражданских судах отменялась система формальных доказательств, упразднялся институт оставления в подозрении, возросли функции прокурора в суде. Однако радикальность судебного переустройства не затронула церковные суды, сохранявшие обособленное, сословное положение (127). После издания уставов Синод предписал циркуляром 14 января 1865 г. составить “особое разъяснение” специально для духовного ведомства, во избежание недоразумений и затруднений в том случае, когда в законе указываются права и обязанности духовных лиц и учреждений по вопросам епархиального управления и суда. А.П.Ахматов поручил Юрисконсульту при оберпрокуроре И.И.Полнеру составить предварительные соображения о пояснительных правилах. Полнев составил записку об использовании уставов в духовном ведомстве, даже говорил о соответствующем изменении ряда статей уставов с целью большего вовлечения духовенства в деятельность суда по уголовным и гражданским делам. С другой стороны, он предлагал разъяснить и зафиксировать в специальной инструкции для духовенства порядок действия духовных лиц при организации и проведении судебно-следственных операций. Светские синодальные деятели и представители высшего духовенства стремились выделить и закрепить права духовного сословия в суде, своевременное влияние духовного ведомства на рассмотрение дел, а также - ограничить компетенцию светских судов в делах, связанных с проступками духовенства. По мнению Юрисконсульта, следует разъяснить, что обличения перед светским судом духовных лиц, связанных с причинением каких-либо обид, должно принадлежать прокурорам и их товарищам, а не потерпевшим. Власть мирового судьи возбуждать дела по лично усмотренным им преступлениям не распространяется на дела, по которым в светском ведомстве преследование возможно только после сообщения об этом со стороны духовного. Юрисконсульт также полагал необходимым пояснение, что передача мировым судьям неподсудных ему дел (о священно- и церковнослужителях) должна совершаться при непосредственном участии духовного ведомства. В связи с новыми веяниями возникло убеждение, что если по новым уставам такая форма наказания, как “оставление в подозрении” по преступлению не допускается, то нет оснований оставлять ее и в духовном суде, где подобное наказание надолго унижало бывших подсудимых и проходивших по следствию. Но юрисконсульт требовал отмены теории формальных доказательств и введения правил о решении дел по внутреннему убеждению судей (128). Новый обер-прокурор Д.А.Толстой предложил рассмотреть записку в особом временном комитете (заседал в 1865-1867 гг.), но даже среди преобладавших там светских лиц предложения Полнера вызвали разногласия, и вопрос об организационных формах применения судебных уставов в духовенстве разрешен на этом этапе не был (129). Разработка духовно-судебной реформы затянулась, но отдельное издание статей, имеющих отношение к духовному ведомству, тем не менее появилось. Со стороны Синода высказывалось пожелание, чтобы духовные лица, призванные к избранию судей, с осмотрительностью содействовали выборам лиц, заслуживающих полного доверия общества и правительства (130). По ”Учреждению судебных установлений” в мировые судьи, присяжные заседатели, судебные приставы и присяжные поверенные могли избираться представители всех сословий, не исключая и духовное. Однако закон тщательно оберегал нравственную чистоту при выборах, делал “исключение” для изгнанных из духовенства за пороки и в особенности для священников, лишенных сана по приговору духовного суда. Непременной функцией духовного ведомства было приведение к присяге должностных лиц православного исповедания (131). В уголовных делах непосредственно духовных лиц затрагивали статьи об обличении обвиняемых, о прекращении судебного преследования в связи с примирением, о пререканиях по подсудности тех или иных дел. Серьезной уступкой духовному ведомству стал отказ от публичного рассмотрения дел о богохулении, оскорблении святыни и порицании веры, требования для председателей судов и адвокатов не нарушать уважения к религии. Об осужденных к церковному покаянию сообщалось епархиальному начальству или консистории (132). Отдельный раздел “Устава уголовного судопроизводства” посвящен судопроизводству с участием духовного ведомства, в частности, преступлениям против веры. Но дела, за которые полагается церковное покаяние или отсылка виновного к духовному суду, подлежат исключительно последнему. Только духовному суду подлежали и лица гражданские по делам о совращении уставов Церкви новообращенными в Православие, о принуждении к вступлению в брак и к пострижению в монашество (133). Брачные дела начинались в уголовном суде, но сам факт действительности и недействительности брака определялся духовным судом. Что касается духовных лиц, то за нарушение обязанностей их звания они подлежали суду церковному. Новые судебные уставы имели тенденцию к ограничению компетенции последнего, но обязывали духовное начальство сообщать все необходимые сведения для разъяснения уголовных дел духовных лиц. Консистории не могли изменять приговоры духовного суда. Новые судебные уставы стремились разграничивать сферы духовных и светских судов, формировали состав преступлений, находившихся “на стыке” подсудности обоих судов, вычленяли особенности предварительных следствий и необходимых сношений между духовными и гражданско-судебными ведомствами. Последующая же практика продемонстрировала, что светские суды старались “тянуть одеяло на себя”, произвольно расширяя пределы подсудности, не принимая во внимание интересы, хотя и архаического духовного суда. Отсутствовал свод церковных законов - в особенности это остро ощущалось в епархиях, духовенство вообще имело слабую правовую подготовку, отличаясь незнанием юридических тонкостей, неумением защищать свои интересы. В целом духовное сословие испытывало нехватку юристов (134). В 1867 г. обер-прокурор обратился к министру юстиции с просьбой дать циркулярное предписание всем мировым судьям и их съездам не принимать к своему производству дела, подлежащие епархиальным судам, но просьба оставалась без внимания. К тому же границы между двумя судами оказывались расплывчатыми, что сказывалось в конкретных процессах, и Синод неоднократно, в к.60-х70-е гг. вел споры о подсудности, разрешаемые Сенатом. Новая судебная практика оставалась не всегда понятной духовенству. Синод издал 14.6.1867 г. указ о соблюдении требований судебных уставов в связи с конкретными случаями уклонения одного духовного лица, обвиняющегося в подлежащем уголовному суду поступке, от прибытия к духовному следователю. К тому же архиерей неосновательно настаивал на производстве следствия в его ведомстве по причине “не присылки” ему текста судебных уставов (135). В духовном управлении архиерей по-прежнему являлся и судьей, и администратором одновременно, а прокуроров в духовном суде не было. Обеспечение независимости и профессионализма суда, было затруднено. Цензурная политика правительства страдала непоследовательностью - действующие принципы выпуска печатной продукции устаревали на глазах, новое рождалось в муках борьбы под напором общественного мнения. В 1861 г. “Современник” получал неоднократные предостережения за отсутствие “религиозных начал”. Рецензия журнала на выпущенную в 1860 г. “Памятную книжку для священника или размышление о христианских обязанностях” выявила искусственный отрыв нарисованного в книге идеала священника от реальности. Из книги вытекает, что сущность священнического служения - не в самостоятельной деятельности по духовному развитию паствы, а в слепом, неосмысленном исполнении обязанностей под сенью угроз “свыше”, под “страхом Божим” (136). Вскоре уже со страниц духовных изданий раздались трезвые голоса об отделении духовной цензуры от Синода (137). Удручала крайняя медленность прохождения рукописей, множество мелких претензий. Подчинение цензурного дела академическим конференциям было несовместимо с их обязанностями. В 1863 г. Ахматов сообщал Филарету, что Комиссия по делам книгопечатания, работавшая под руководством Д.А.Оболенского, решила сохранить духовную цензуру “на существующих основаниях”, но внести при этом коррективы, если само духовное ведомство сочтет необходимым убрать какие-либо практические неудобства (138). Филарет, возражал Московской академической конференции, предложившей освободить от предварительной цензуры все издания при Духовных Академиях, каким же образом Синод сможет узнать о нарушениях в таких изданиях? Ведь после печатания будет уже поздно - издатели не смогут остановиться. Поэтому лучше экземпляр из типографии до начала печатания немедленно передавать в духовную цензуру, которая и будет вправе прекратить издание (139).

Свои суждения о пересмотре отдельных статей цензурного устава 1828 г. высказали академические конференции. Например, Московская конференция предлагала значительно упростить процедуру пропуска издания в печать, освободить от цензуры “слова” и “речи” архиереев, печатаемые отдельными брошюрами (для оперативности их выпуска), а также переводы Творений Св.Отцов Церкви. Академические конференции выражали потребность передать цензуру в руки ученых, а не правительства или Синода (140). Свое мнение о “пределах” духовной цензуры, высказал в двух записках, насыщенных примерами недавнего прошлого, и Т.И.Филиппов. Он также настаивал на конкретизации статей Устава, много рассуждал о стеснительности, обилии произвола и излишней строгости законов, отстающих от изменений в общественной жизни. От передачи духовной цензуры в светское ведение он, однако, отказался, предложив лишь составить в Синоде особый комитет по пересмотру цензурных правил с участием редакторов духовных изданий (141). Но эта идея тогда не осуществилась. 12 мая 1862 г. появились “Временные правила” о печати, усиливавшие влияние МВД в сфере наблюдения за периодикой и книгами. Функции Главного Управления Министерства Народного Просвещения с марта 1862 г. переместились к Совету Министра внутренних дел по делам книгопечатания. С 1863 г. по инициативе либерального министра просвещения А.В.Головнина (142) цензура передана в Министерство внутренних дел. Головнин всячески старался оберегать положительный облик своего ведомства в глазах общественного мнения, избавиться от полицейских форм воздействия на печать. Излюбленный прием Головнина возбуждение искусственной полемики, публикация ограниченным тиражом ведомственных материалов, касательно цензуры и печати. Сохраняя оперативный контроль за проблематикой прессы, Головнин систематически подготавливал для императора обзоры печати, в т.ч. и по вопросам быта духовенства. Расширилась гласность в ученых сочинениях, но проблемам межсословных отношений ставились препоны. Но именно на время Головнина приходится бурный подъем обсуждения в печати проблем духовенства и духовно-учебных заведений. В двухтомный “Сборник статей, недозволенных цензурой в 1862 году” были включены некоторые статьи о духовенстве, отличавшиеся вольностью суждений и суровостью обличений. Авторы запрещенных статей убеждались, что главная причина отчуждения духовенства от общества - узкосословная система образования и воспитания “преобладающая тут сила - страх” (143). “Запретная” публицистика раскрывала теневые стороны жизни духовенства, не сводящиеся только к воспитанию - здесь и взаимные ссоры, и местничество по службе, унизительное заискивание перед богатыми прихожанами. Очень робко обращается внимание на вредную для духовенства централизацию духовной власти. Сам Головнин, по-видимому стеснялся открыто ставить вопрос о реорганизации духовной цензуры, хотя активно способствовал обсуждению в светской печати церковных вопросов, не питая, однако, надежд на нравственное совершенство духовенства, о чем впоследствии и признавался в своих мемуарах. Он предпочитал в данной ситуации не вступать в конфликт, сохраняя зыбкое перемирие между духовными и светскими цензорами, размежевание двух цензур, необходимое для поддержки соперничества в освещении духовных вопросов. Однако в случае с газетой “День” Головнина стеснял нравоучительный, вызывающий тон Аксакова и его корреспондентов в критике сложившегося бюрократического порядка в церковном управлении и в показе невыгодных для властей противоречий в духовном сословии, хотя “православное” направление издания он признавал полезным(144). Новые типы цензоров старались не запрещать, а направлять литературу в русло правительственной пользы начальник Петербургского цензурного комитета В.А.Цеэ считал, что литературе следует специально вести вопрос о духовенстве для смягчения его грубых нравов и обычаев (145). Вместо цензурного устава 6 апреля 1865 г. изданы “Временные правила”, отменившие предварительную цензуру для книг не менее 10 печатных листов. Однако духовно-цензурное ведомство сохранило свой особый статус. В первой половине 60-х гг. современные материалы о взаимоотношении общества и духовенства, размышления над причинами бедности среди священноцерковнослужителей, равно как и некоторые публикации о внутреннем облике духовно-учебных заведений вызывали нарекания под предлогом разного рода “противоречий”, неопределенности и запутанности мыслей. Особенно возмущали произвольные толкования, самостоятельные, далекие от официальных, воззрения авторов и неприглядная хроника церковной жизни (146). Представители епископата считали, что отмена предварительной цензуры “положительно вредна” для литературы духовного содержания. Надежными казались проверенные временем критерии оценки, сдерживающие проникновение неугодного “духа времени” в церковную словесность. В 1865 г. синодальные инструкции предписывали “особое внимание” цензоров к направлениям изданий и перипетиям общественной борьбы, нацеливали на противодействие материалистическим и атеистическим тенденциям (147).

§ 3. Судьба Православия: глазами публицистов и общественных деятелей Шестидесятые годы - время стремительной дифференциации русского общества. Общественное мнение становится ныне реальной силой, которую уже невозможно игнорировать, но и оно отнюдь не было единым. Происходившая смена ценностей раскалывала людей по разным лагерям, и прежде всего велась борьба вокруг православного мироустройства, непосредственно касаясь степени влияния Православия в русском обществе. Церковная публицистика, как жанр с собственным лицом и своими законами родилась в нач. 60-х гг. и чутко прислушивалась к религиозным потребностям сословий и групп. Епископат по складу своего мышления пугался бойкой светской печати, явно обгоняющей духовную словесность. В церковной повседневности нарастали кризисные явления, но приходское духовенство предпринимало первые попытки найти себя в современном мире, стало активно выражать свои потребности на страницах различных изданий. На арене публицистической борьбы снова появились славянофилы, раздумывая о будущности Православия в России. Заметное оживление деятельности Ивана Сергеевича Аксакова приходится на время общественного подъема кон.50-х гг. В это время он, находясь на позициях славянофильского либерализма, развивал идеи своего брата, К.С.Аксакова, о призвании России сохранить чистоту Православия как истинного христианства и учения А.С.Хомякова о христианской свободе и соборности. В требовании либеральных свобод он описался на Православие, но не на современное казенное, а на будущее, идеальное, очищенное от наслоений. Признавая исконность самодержавия, он выступал противником всякого государственного вмешательства в общественную жизнь, главнейшей составной частью являлась для него религиозная область. Наиболее последовательно и убежденно его идеалы отразились на страницах издаваемой им периодики, в передовых статьях самого Аксакова и материалы его корреспондентов.

Основы его религиозности проявляются в эти годы не в обобщающих философских построениях, а в конкретных, практических вопросах церковной жизни в России, в значительном внимании к ее застарелым болезням, к поиску самостоятельных путей их решения. Однако в своих надеждах на оживление Православия он не рассчитывал на Святейший Синод, выработав понятие “общества” как бессословной умственной Среды народа, создаваемой всеми его духовными силами. Он активно выступал за ликвидацию кастовых перегородок, от делающих русское духовенство от других сословий. Когда вышли в свет первые номера “Русской Беседы”, он предупреждал брата Константина быть осторожнее со словами “народность и православие”, рекомендовал не навязывать читателю сочувствие к “обрядовому” Православию, к монашеству. Он недоумевал, что журнал пользуется вниманием в кругах высшего духовенства к которому не питал симпатий (148). Став издателем-редактором газеты “День” (в Москве, 1861-1865 гг.), Аксаков сумел привлечь в ряды читателей, подписчиков и постоянных авторов сельских священников, преподавателей духовно-учебных заведений. Среди печатавшихся в газете по религиозным вопросам были историк И.Д.Беляев, церковный публицист Н.П.Гиляров-Платонов, либерал Ф.Ф.Воропонов, священник И.С.Беллюстин. Противодействуя материализму на страницах газеты, издатель рассматривал его как совершенно законную реакцию на холопство и официальность, внесенные в область веры, считая, что высшее чиновники духовного ведомства и ретрограды типа Аскоченского “больше принесли зла, чем материалисты” (149). Пожалуй, главная проблема, которую пытался решить в эти годы Аксаков - способы оживления религиозно-общественной деятельности в России. Он выступал за возрождение значения православного прихода в повседневной жизни, отстаивал непосредственное право религиозной общины в управлении церковным хозяйством и в контроле над церковными суммами. Он много писал о самоуправлении и самостоятельности приходской общины в согласии с общим соборным строем нашей Церкви, чтобы община, храм и духовенство составляли одно органическое целое (150). Аксаков предлагал восстановить общие собрания мирян и духовенства всей епархии в лице избранных от приходского общества. В “Дне” Аксаков давал не всегда позитивные характеристики современному “белому” духовенству, считая священников своего рода духовными чиновниками, механически отправляющими необходимые службы, но не руководителями жизни своих прихожан. Особенно остро здесь обсуждался вопрос о путях материального обеспечения приходского духовенства. Активно полемизируя с представителями последнего, в статьях и письмах в редакцию требующими именно повышения жалованья из Государственной казны, Аксаков указывал, что это неизбежно подчиняет духовенство государству, лишает его самостоятельности. Одно материальное обеспечение совершенно не заключает в себе ругательства в нравственном обновлении (151). Он также высказывался против установления обязательной определенной платы с прихожан за церковные требоисправления, что вносило бы в церковную жизнь не присущие ей элементы торгашества. Ожесточенная критика недостатков и злоупотреблений вызывала негодование в духовном ведомстве, что, в частности, привело к приостановлению газеты на несколько месяцев за публикацию статьи “Очерк местного городского провинциального духовенства Западной России” (1862, № 31, С.3-7), в которой автор - профессор Виленской духовной семинарии Еленевский - делился мыслями о губительном для духовенства делении его на партии “аристократов” и “плебеев”. Но наибольшей остроты противоречия издателя с цензурой достигли во время выхода газеты “Москва” (1867-1868 гг.), на страницах которой Аксаков постоянно обращался к анализу церковного управления со времени Петра Великого. Категорически отрицая полное отделение Церкви от государства - русская народность немыслима вне православной стихии - он считал, что Церковь способна действовать на убеждения людей не материальным, а духовным орудием, не полицейской властью государства, а своими внутренними силами. Живая проповедь, обличающая ложь современности - наиболее эффективный способ пробуждения религиозного чувства. В “Москве” Аксаков выступал в поддержку религиозного воспитания не только среди сельского населения, но и среди малолетних рабочих и ремесленников. “Писал о стеснении Православия в Прибалтике, что вызвало неудовольствие П.А.Валуева, внимательно следившего за публикациями “Москвы” (152). Ю.Ф.Самарин даже считал духовенство единственной партией, которая поддерживала газету своими симпатиями (153). “Москва” также неоднократно приостанавливалась и в нач.1869 г. была закрыта Госсоветом по причине систематического противодействия правительственным начинаниям, хотя в своих объяснениях Аксаков стремился доказать, что в его статьях нет ничего противного ни Православию, ни государственному устройству (154). Славянофильский публицист затрагивал и вероисповедное законодательство, настаивая на необходимости изменения его конкретных статей. Не случайно “Москву” читали и в кругах старообрядчества (155). Однако аксаковская трактовка свободы совести весьма неоднозначна. Он полагал, что свобода является существенным условием православной веры и государство не может поддерживать Православие насильственными способами. Но в то же время он считал, что понятие веротерпимости не применимо не только внутри Православия, но и вне его рамок подобные возможности ограничены. Еще в “Дне” он выступил против разрешения иезуитам, насильственно изгнанным при Александре I, вернуться в Россию (156). Полемизируя с русскими католиками, проживавшими за границей, Аксаков был убежден, что русский человек может быть исключительно православным по исповеданию, поскольку это исповедание неотделимо от гражданской и бытовой жизни народа. Однако интерес к формам организационной деятельности иезуитов частично проявился у Аксакова в сер.70-х гг., когда Н.С.Лесков, будучи в Париже, по просьбе Аксакова встречался с русскими католиками, знакомился с их школами и даже не скрывал некоторых к ним симпатий, сделав “некий комплимент иезуитскому упорству и твердости в преследовании своих целей сравнительно с ненавистною вялостью наших современных иерархов” (157). В 70-е гг. Аксаков выступал с протестом против свободы распространения католичества в Северо-Западном крае, между тем допускал его в пределах центральной России. Аксаков много спорил с Д.Н.Свербеевым, считавшим константинопольскую Церковь авторитетом, матерью церквей и даже писал о вреде Вселенских патриархов и Синода для Православия - запрещая болгарам богослужение на славянском языке, греки действуют “противно Православию” (158). В 70-е гг. у Аксакова появились некоторые надежды на возрождение уже в недрах Святейшего Синода. Рассматривая такое быстро разрастающееся явление, как “штундизм”, Аксаков видел его причины в духовной неудовлетворенности паствы. Ситуация могла бы решительно измениться при постановке повсеместной “живой проповеди” к исправлению общественных нравов, но подобного проповедника в реальной действительности могут забрать в полицию (159). В исследуемый нами период И.С.Аксаков всем размахом своего пера доказывал оппонентам из демократического лагеря, что истинный прогресс в России, ее национальное возрождение на основе реформ немыслимо вне православных убеждений. Один из его противников, критик-демократ М.А.Антонович, в 1862 г. покинувший духовное звание, был весьма резок и бездоказателен в суждениях, отходил от взвешенности в оценках. Он выискивал противоречия в славянофильской позиции, где требования свободы мысли и слова перемежались, по его мнению, с подчинением всякой мысли религиозному авторитету. “Неправославие” Аксакова и прочих славянофилов Антонович видел в утверждении, что Православие с одной стороны - вселенско, с другой - национально, что подрывает в корне ценность славянофильской доктрины (160). Кошелев в полемике с Аксаковым выступал против идеализации Православия, считая утопией строительство государства на основе теократии. В одном из писем, вновь напоминая о долговременных разногласиях, он писал: “У Вас вера - Православие имеет крен более народный, политический характер, чем общечеловеческий, единый христианству свойственный” (161). Однако Православие казалось Аксакову основой для всесословного согласия, а народная школа должна, по его мнению, носить исключительно церковный характер. Преодоление разобщенности в духовном сословии, иные мотивы деятельности и нравственных побуждений пастырей вольют новые живительные соки в православную среду. Однако сама постановка в печати вопроса об изменении взаимоотношений Церкви и государства не приветствовались, что превращало Аксакова в вечного оппозиционера Власти. Но был и другой, значительно более “левый” и более политизированный ареал оппозиции. Подъем естествознания, влияние западных рационалистических и позитивистских концепций отодвигали в сторону “патриархальное” Православие, но одновременно рождали нигилистические крайности - отрицание идеалов, собственное саморазрушение, воздвижение человеческого на место божественного. Церковь находилась в состоянии растерянности, усугубился раскол на религиозной почве (162). Но на страницах духовных журналов стали активно обсуждаться вопросы борьбы с материализмом заговорили и о зарубежном опыте, высказывалось сожаление о недооценке русским духовенством опасности материализма. В Германии были сильно озабочены данной проблемой, и считают, что нужны не инквизиторские методы, а внутренний, миссионерский труд церкви, и главное здесь - не только знание ошибок, но и забота о полном познании основных догматов христианства (163). Нигилизм прежде всего расценивался в духовных кругах как следствие дурной постановки школы по отношению к жизни (по В.Певницкому) (164). Светские авторы убеждали, что характер воспитания в духовной школе подавляет личность, всякое проявление собственной мысли сдавливается (165). М.Н.Катков, рецензируя тургеневских “Отцов и детей”, возмущался (на что обращал внимание и впоследствии) низким нравственным уровнем) и количественными масштабами духовенства, но был убежден, что “наш нигилизм не может находить себе подживы в отпрысках духовного сословия”. В действительности семинаристы стали пополнять ряды недовольных, выходя из духовного звания и вливаясь в разночинную струю, даже становясь лидерами неформальных сообществ в светской среде (166). В те годы Достоевский характеризовал в записных книжках семинаристов, как лиц, привносящих в литературу “особенное отрицание”, слишком резкое и слишком ограниченное, а в 70-е годы его отношение к семинаристам вызывало еще большее отвращение - он называл их “врагами России”, “нужником общества”(167). В среде священников в те годы усиливается интерес к чтению светских газет и иллюстрированных журналов (среди политических изданий пользовался вниманием “Сын Отечества”). Крестьяне же питали ум исключительно религиозными книгами, обладание которыми повышало степень надежности и церковности ее владельцев. Церковные библиотеки существенной роли для них не играл, и даже при последующих усилиях Д.А.Толстого (168). Основная же масса духовенства, как прежде, была сориентирована не на толкование крестьянам религиозной литературы, и на ее чтение в процессе богослужений, иногда торопливое и небрежное. Сами представители духовенства выражали беспокойство апатией в своем сословии, отсутствием правильно организованной духовной пропаганды: “Общество на духовенство смотрит враждебно, как на ненужный балласт, и на Закон Божий как на предмет, которым надо занимать детей или из приличия, или для экзамена” (169). В некоторых местах западных губерний России В.П.Мещерский увидел огромную нужду народа в Церкви, не удовлетворяемую местным духовенством, а в столицах происходила кристаллизация “передового” духовенства, обеспеченного, принимаемого в светских салонах, но не умеющего писать языком, понятным народу. Верхоглядство, начетничество, обилие красивых фраз режет слух даже среди выпускников в духовных академиях. Но и среди набирающих популярность православных благотворителей раздаются голоса о забвении вечного и увлечении земным. Отец Иоанн (Кронштадтский), оппонируя “передовым идеям”, призывал подавить “мирское”, взойти к духовному даже в ущерб требованиям жизни ради абстрактного восприятия Всевышнего - в противовес Бухареву, попытавшемуся найти гармонию между духовным и мирским (170). Усиление притязательности на независимость мысли создавало опасность для будущей нравственности народа. Требование “самоуправления” порой прямо связывалась архиереями-проповедниками с неподчинением Божественному. В кругах православной общественности заговорили об учреждении в Москве общества любителей духовного просвещения, что было поддержано Филаретом и закреплено Высочайшей волей в 1863 г. (171). Общество взяло попечение над открывшейся в 1862 г. Московской епархиальной библиотекой, где позже был создан систематический каталог и открыт читальный зал. В 1868 г. была поддержана инициатива членов о проведении воскресных собеседований на религиозные темы, а в 1870 г. открыт отдел по распространению духовно-нравственных книг. Однако подобные инициативы ограничивались столичными рамками. Серьезным же пробелом провинциальной жизни было слабое влияние компетентно мыслящего, образованного общества Москвы и Петербурга, малая доступность столичной периодики (172). Недостаточное биение умственной жизни формировало в сознании духовенства определенный вакуум, дистанцию по отношению к поборникам обновления государства. Весьма традиционны приходы, где связи прихожан с церковью держались едва ли не на одной приписке к данному храму, формально прихожанин говорит “хочу иметь свою церковь и своего попа”, но причты тем не менее не обеспечены (173). Задумываясь над препятствиями сближения духовенства и народа, духовные журналисты размышляют о поверхностном, книжном знании народа, духовенством более губительным казалось отсутствие единого духовного настроения между ними. Народ религиозен и благочестив (хотя, судя по Беллюстину, эта религиозность во многом обманчива), общество же питается новизной и оригинальностью мысли в противоречии с церковной традицией. Но главной причиной для “низов” духовенства была все же причина материальная. Духовенство было неоднородным, но нравственный вакуум в его среде попытались заполнить заграничные пропагандисты. В феврале 1862 г. в Вольной Русской типографии в Лондоне отпечатана прокламация “Что делать духовенству”, рассылавшаяся некоторым епископам и священникам в России. Текст агитировал духовенство заступаться за народ “от преступных выстрелов русских солдат”. Ахматов был обеспокоен неудовлетворительными действиями почтового ведомства и требовал от III отделения решительных мер к нераспространению “нелегальщины”. Первые ростки антимонархических и даже атеистических воззрений возникают и среди семинарских наставников, хотя частные эмоциональные всплески пока превалируют над осмысленными суждениями и не выливаются в организованные формы (174). Профессор Ярославской семинарии Сретенский провозгласил, что “покуда не истребят коронованных лиц, до тех пор и беспорядки не прекратятся” (175). Священник Бердянского уезда Таврической епархии Троицкий, связанный с вольнодумцами из купечества, распространял мысли, что “вера есть выдумка священников для корыстных целей”, за что и был отрешен от места, переехал в другую епархию, где занялся адвокатурой, но и там стал уговаривать крестьян не ходить в церковь (176). В отчетах III Отделения в нач. 60-х гг. отмечены случаи обнаружения нелегальной литературы у учеников Вологодской, Костромской, Пермской семинарии. В Пермской семинарии в 1861-1862 гг. был организован “кружок” семинаристов, а четверо наставников попали под надзор полиции (177). Но подобные случаи пока являлись скорее исключением из правил. “Большая часть воспитанников учебных наших заведений с каждым годом приносит более и более опасное направление”, - таков итог обобщения III Отделением печальных фактов (178). В настроениях студентов Казанской Академии отмечалась вольность в образе мыслей, постоянные сношения со студентами университета, охлаждение к молитве и склонности к студенческому искусству (179). Однако восприятие нелегальной литературы порой не было осмысленным, и многие семинаристы знакомились с запрещенными изданиями просто по своей любознательности, не замышляя никаких антиправительственных деяний. Но подобные “семена демократии” вносили свои коррективы в проповедническую деятельность и в организацию богослужений, сама процедура которых оставляла желать лучшего. А.В.Никитенко, находясь на отдыхе в Витебске (1861 г.), записал в дневнике о небрежном, безжизненном отношении священника одной из церквей к своим обязанностям, но не винил его, списывая на влияние воспитания: “Слава Богу еще, что он не пьяница” (180). Революционная пропаганда вызывала смятение в духовном ведомстве даже у обер-прокурора опускались руки перед антицерковными элементами. Сам Ахматов признавал: “Он [т.е. обер-прокурор.- М.Н.] может видеть и случайно предвидеть зло, но противодействовать он без содействия не в силах (181). Ахматов, также как и его предшественник, не сумел проявить инициативу в преобразованиях, способных возродить нравственный облик духовенства, преодолеть кризис господствующей Церкви, что все чаще становилось предметом дискуссий в прессе.

§ 4. Начальная школа и университетский вопрос:

В многолетнем равнодушии к духовному просвещению крестьянства есть и доля вины духовенства. Оно традиционно считало вполне достаточным для удовлетворения духовных потребностей прихожан исправление обязательных таинств и регулярное посещение богослужений. Редкие проповеди не воспринимались на слух, их язык и внутренний смысл оставался непонятным крестьянам. Помещики, расценивая крепостных как рабочий инструмент в своих хозяйствах, также были не склонны признавать пользу грамотности. После падения крепостничества обострилась проблема приспособления “свободных сельских обывателей” к новому, непривычному жизненному укладу. Быстро возникла потребность обучения бывших крепостных системе практических знаний и навыков для их осознанной ориентировки в современном мире. Поэтому особое внимание Церкви в нач. 60-х годов оказалось прикованным к школе. Когда крестьянин перестал рассматриваться помещиками как их исключительная принадлежность, духовенство стало защищать свое исконное право заниматься крестьянским образованием, но при том не всегда рассчитывало собственные силы, возможности и подготовку. Школа стала исходной сферой воздействия на молодое поколение - духовенству отнюдь не было безразлично, с какими мыслями и воззрениями оно войдет в самостоятельную жизнь. Впрочем, любая начальная школа для непривилегированных, податных сословий рассматривалась духовенством в этот период единственно как церковная, твердо стоящая на страже народной нравственности, оберегающая “низы” от разлагающего влияния разрушительства. Либеральные реформы оказали прямое влияние на часто непосильную, но важнейшую для государственной идеологии обязанность духовенства - учительская практика становится теперь едва ли не обязательной в духовном сословии. Уже известный нам И.С.Беллюстин стал одним из немногих, кто активно трудился на ниве просвещения в дореформенное время, не ограничиваясь церковной кафедрой. В своей частной переписке, равно как и на страницах ряда изданий, он много размышлял об образовании крестьян. Будучи горячим сторонником крестьянской реформы, он считал первоначальную грамотность средством к нравственному воспитанию народа. Но у него вызывала резкое неприятие форма “образования”, сплошь и рядом практикуемая неподготовленными священниками, которые “вбивают в голову ребенка мысли”, видя в грамотности лишь цель, не замечая ничего дальше этой абстрактной цели, не думая о последствиях. Происходил своего рода перенос пороков дореформенной духовной школы, сформировавшей менталитет духовенства, на первоначальное обучение крестьянских детей. Методы “вдалбливания” и силовая педагогика стали уже привычными. О педагогике сотрудничества, о живых собеседованиях в свободном тоне здесь не могло быть и речи. Поэтому вскоре Беллюстин пришел к твердому выводу, что образование должно вестись вне всякого участия духовенства (182). В к.50-х-н.60-х гг. Беллюстин много контактировал с известным педагогом К.Д.Ушинским, обновившим недолго возглавляемый им “Журнал Министерства Народного Просвещения” (1860-1861). Ушинский разрабатывал теоретические проблемы воспитания писал о единстве теории и практики, о необходимости развивать общественное мнение по вопросам воспитания, привлекая общество к организации процесса обучения. Он также рассчитывал на соединение сил духовного и светского образования, утверждая единство школы и церкви: “Дело народного образования должно быть освящено Церковью, а школа должна быть преддверием Церкви” (183). Поэтому педагогическая деятельность является самым необходимым дополнением священнослужительской деятельности, для чего нужна систематическая педподготовка. Но видя противоречия между религиозным и светским образованием и даже сближая их, он не питал надежд на церковное преимущество в народном образовании и не идеализировал современное духовенство, выступая за свободную конкуренцию между духовными и светскими в устройстве школ. Но в 60-е гг. конкуренция приняла достаточно острые формы.

Попытки привлечь духовное сословие к начальному обучению детей были предприняты еще в 30-е гг. 3 сентября 1836 г. принимается определение Синода “О первоначальном обучении поселянских детей”, но оно не имело повсеместного значения, носило рекомендательный и отчасти противораскольнический характер. Первый из десяти его пунктов возлагал обязанность начального обучения на приходское духовенство, которое “должно воспользоваться для исполнения своей беспрекословной обязанности наставлять детей в вере и благочестии” (184). Однако в последующие 20 лет деятельность духовенства в школьном вопросе не получила широкого размаха в масштабах государства, хотя в ряде епархий консистории специально предписали священникам открывать школы и обучать детей (185). Но для многих священников школьное дело, требующее значительных организационных усилий, оказалось новым, непривычным, серьезного опыта они не имели. Как высшие церковные власти, так и епархиальные архиереи, единолично определявшие обязанности низшего духовенства, не давали конкретных разъяснений в зависимости от местных условий. Крепостное право исторически тормозило формирование свободы личности крестьян. Тем не менее, “до 60-х гг. первоначальное обучение грамоте и элементарным наукам находилось в России главным образом в руках духовенства” (186), несмотря на мизерность практических результатов. Но проблемы эффективности обучения, понимания объема и характера грамотности стали гласно обсуждаться на страницах духовной и светской печати с конца 50-х годов. Представители Церкви предприняли новые попытки широкого развертывания народного образования в России. Синод издал 3 декабря 1855 г. указ о предоставлении архиереями ведомостей о числе училищ и об успехах духовенства в их деятельности. Полученные из епархий данные говорили о крайне незначительном количестве начальных школ при церквах - во многих губерниях их не было вообще (187). В основном действовали школы Министерства государственных имуществ, наибольшее же число церковных школ (102), хотя и с ограниченным суммарным контингентом учащихся - 594 мальчиков и 59 девочек находились в Архангельской епархии. Инициатива широкого возрождения церковно-общественной деятельности в начальном образовании по всей России принадлежала митрополиту Киевскому Исидору (Никольскому), который 31 августа 1859 г. предложил местной консистории, “чтобы во всех местечках и селах были открыты в самых домах священников школы, если таковых не будет устроено со стороны сельского общества” и “чтобы в школах сих учили чтению, письму и преподавали Закон Божий применительно к понятию сельских детей” (188). Исидор сообщал обер-прокурору А.П.Толстому, что на юго-западе России “довольно значительное число священников приняло бы на себя обязанности учить крестьянских детей” при искренней заинтересованности Синода в организации школ. Митрополит также сообщил Киевскому генерал-губернатору Васильчикову о необходимости напечатать в типографии КиевоПечерской Лавры букварей по 5 копеек, на общую сумму 500 рублей. Васильчиков поддержал предложение о привлечении местного духовенства и вскоре получил Высочайшее разрешение об отпуске в пользу Киевской губернии 500 р., на которые было выписано 10 тыс. букварей для раздачи по приходам, причем беднейшим ученикам бесплатно (189). Именно в западной части Империи произошел первоначальный всплеск открытия церковноприходских школ в большом количестве, а в первой половине 60-х гг. шел уже непрерывный рост таких школ по всей России, судя по конкретным статистическим данным. К концу 1859 г. в Киевской епархии вместо 15 школ стало 151 с 3600 учащимися, в Волынской - даже больше (863 с 4 тыс.) (190). В центре же России формирование церковных школ двигалось слабее - в 1860 г. в Костромской епархии было 12 школ с 244 учащимися, в Саратовской 3 с 176 учащимися (191). Такая неравномерность связана с меконфессиональными противоречиями на западе страны сохраняли сильное влияние католические традиции и обычаи, и иерархи Церкви вынуждены были использовать многообразные способы привлечения паствы на сторону Православия в острой конкуренции с религиозными оппонентами. В то же время и удельное ведомство Министерства двора обратило внимание на необходимость распространения грамотности среди удельных крестьян. Ряд местных удельных контор высказали предложение о вознаграждении священников-учителей не определенным штатным жалованьем, а единовременными платежами в конце учебного года от 1 р. 50 к. до 2 р.50 к. (в другом случае - от 2 до 3 р.) за каждого обучавшегося ученика после специальной проверки усвоенных знаний. Основание подобных мыслей: некоторые священники мало заботятся об образовании детей, не являются на занятия. Большинство же удельных контор высказалось за неудобство сего предложения ввиду незначительности учащихся. Предлагалось увольнять из школ нерадивых священнослужителей (Симбирск), привлекать выпускников семинарий (Могилев), увеличить средства содержания семинарских воспитанников для привлечения их в школы (Вологда) (192). После обобщения мнений контор 8 июля 1859 г. последовал циркуляр Министерства двора, содержащий общие призывы заботиться при о качестве преподавания, принять на меры к прекращению (т.е.

злоупотреблений приеме неимущих учеников мирское содержание общественные сборы) - им не хватало средств (193). Постепенно школьный вопрос становился предметом регулярного внимания не только ведомств удельного и госимуществ при ограниченном числе их школ, но и Святейшего Синода, его обер-прокурора лично. В сентябре 1860 г. и.о. обер-прокурора С.Н.Урусов выступил с инициативой обязать всех епархиальных архиереев узнавать о лицах духовного звания, с особым усердием относящихся к преподаванию или о самих заводящих у себя школы для помещения сведений об их успехах в духовных периодических изданиях в качестве достойных примеров для всего духовенства, и 17 сентября Синод издал соответствующий указ (194). Тогда же из духовного ведомства последовало распоряжение о рассылке по России “в весьма значительном числе экземпляров” и для продажи по самой дешевой цене (6 коп.

) составленного по распоряжению Синода букваря, который, кроме церковных и гражданских букв, содержал утренние и вечерние молитвы, краткую священную историю, Катехизис, краткое нравоучение, начертание цифр и таблицу умножения. Предпринимаемые духовенством усилия с самого начала вызывали беспокойство в Министерстве народного просвещения, привыкшем к монопольному, централизованному управлению народным образованием вплоть до самых мелких проблем. Здесь постоянно пытались перехватить инициативу в массовом распространении грамотности, сосредоточив регулирование данным процессом в одном своем ведомстве. Например, министр Е.П.Ковалевский в своем отношении к обер-прокурору от 8 января 1861 г. также горел желанием прочно взять в свои руки организацию открытия и содержания школ, отстаивая свои права и упуская из виду интересы духовного сословия. Он считал необходимым открывать школы не иначе как “с разрешения руководства учебного округа по сношению с руководством губернии” (именно светские должностные лица получали здесь свои преимущества). Прямое назначение повсеместного создания училищ МНП формулировалось как замена приходских училищ по нехватке последних (195). Хотя и в самом Министерстве были сторонники расширения влияния духовенства (например, назначенный в 1861 г. министром религиозный консерватор Е.В.Путятин), его местные структуры также стремились “не задевать” сформировавшиеся “сферы интересов” Церкви и действовали во избежание хаоса и неразберихи там, где духовенство еще не создало собственные школы. Столкновения оказывались неизбежными в условиях отсутствия прочного компромисса. В Киевской губернии инспектор казенных училищ Тулов стал открывать народные школы там, где уже были церковноприходские, чем вызвал новый приток конфронтации (196). Тем не менее и министр никак не мог обойтись без помощи духовенства - школа остро нуждалась в образованных людях, пусть однобоко просвещенных в духовных семинариях, тем более, что образование в России исстари носило христианскую окраску. Но все-таки противостояние велось ввиду различного понимания соотношения церковных и светских элементов российской повседневности, что и в дальнейшем не раз вставало на повестку дня в общественной жизни. Тот же Ковалевский неизменно возлагал на священника каждого прихода, помимо “законоучительских” обязанностей, и наблюдение “вместе с училищным начальством при его содействии, чтобы не допускалось ничего противного православной вере и началам нравственности” (197). В целом же духовенство в этот период всегда закреплялся надзор за обязательным православным характером любого обучения, тем паче, что Православие законодательно неразрывно сливалось с государственными структурами и являлось господствующей религией, а православные прихожане различных сословий тесно соприкасались со священниками и другими членами причта (198). Манифест 19 февраля 1861 г. об освобождении крепостных резко изменил неспешное течение российской жизни и призвал временнообязанных “благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением дарованных им прав” (199). По мысли священника В.Нечаева, именно первоначальная грамотность даст крестьянам возможность “получить наибольшие выгоды от земледелия и вообще сельского хозяйства” (201). В год начала реформ многие начальные училища открывались в память об освобождении крестьян и при активном участии духовенства. Но спорные вопросы разграничения полномочий между ведомствами не находили разумного решения, хотя налицо было взаимное нетерпение воспользоваться изменениями в стране для расширения своих сфер влияния ввиду растущей потребности в грамотных людях. 20 июля 1861 г. Комитет министров создал правительственный комитет при министерстве госимуществ из членов ведомств госимуществ, духовного, военного и удельного для пересмотра положений об управлении училищами. В составленном проекте (31.07.1861) наблюдение за учреждениями в каждом приходе училищ возлагалось на местное училищное руководство, а высшее заведование распространением образования в стране принадлежало МНП (202). Представителям духовенства, по всей видимости, отводилась крайне незначительная роль, которая не была четко сформулирована. Так, по проекту, учитель предметов светских получал бы 150 рублей, священник - законоучитель - всего 50. Обязанности Синода состояли только в назначении учебных руководств по Закону Божьему. Обер-прокурор резко отрицательно высказался о данном проекте, фактически “умеряющем” церковную активность в начальном образовании, его позиция и аргументы оставались непреклонными “в первоначальных народных училищах, если не единственными, то главными наставниками и блюстителями должны быть священнослужители, на которых сама Церковь возлагает священную обязанность наставлять детей в вере и благочестии” (203). Аргументы духовного ведомства сводились к тому, что среди крестьянства наибольшее доверие сохраняется лишь к приходскому духовенству, ввиду традиционной общности в церковной жизни, повседневного общения с паствой и знания ее внутреннего мира. В Министерстве же нет людей, способных к преподаванию (204). Нельзя не учитывать тот факт, что бурный рост школ в 1861 г. связан отчасти с тем, что крестьяне открывали школы в качестве благодарности и признательности за “освобождение” - подобные акты носили торжественный характер (о чем свидетельствовала и хроника первых “епархиальных ведомостей”), но о последующей судьбе школ в праздничной атмосфере как-то забывалось, да и особого рвения к учебе крестьянские дети и их родители не высказывали. Кроме того, подстегивало повеление Императора о доставлении ему ежемесячных сведений по делу народного образования, дабы не портить благочестную картину успехов, действовали чисто формально, увеличивая число школ в церковной статистике, что снижало ценность последней (205). Исследователи русской школы свидетельствуют о том, что священников обязывали создавать школы. Хотя и Синод не был единственным ведомством, открывающим школы - светские школы зависели от Министерства госимуществ, Удельного ведомства и МНП - там представители духовенства, как правило, преподавали только Закон Божий. Приходское духовенство по собственному опыту знало о доверии к нему со стороны крестьян, и вместе с тем видело отсутствие опытных педагогов в ведомстве просвещения. О крайне осторожном отношении низших сословий к светским училищам МНП и об их тяготении к церковным структурам, свидетельствует факт, позже прокомментированный И.С.Аксаковым в газете “Москва” (1867): жители Волоколамска выразили желание соединить свое городское училище с духовным. “Воспитание под руководством духовным и с религиозной основой, - писал Аксаков, - в своем плане привлекательнее для него (крестьянина или мещанина. - М.Н.), чем то же воспитание, основанное на чисто гуманистическом начале и руководимое, как ему кажется, простым чиновником”(206). Представители МНП возражали, что духовенство уделяет слишком мало внимания и сил обязанностям как учителей, так и организаторов школ, считая все это второстепенным по сравнению с другими церковными обязанностями. Вследствие сильных протестов Синода и церковных иерархов Александр II, колебавшийся в данном вопросе в зависимости от соотношения общественных сил, принял 18 января 1862 г. следующее решение: “Учрежденные ныне и впредь учреждаемые духовенством народные училища оставить в заведовании духовенства с тем, чтобы министерство народного просвещения оказывало содействие по преуспеянию оных по мере возможностей” (207). Для предотвращения конфликтов с церковными деятелями ведомство просвещения обязывалось открывать школы при непременном содействии духовенства, если его представители сочтут возможным взаимное сотрудничество в каждом конкретном случае. Однако в епархиях до компромиссов было далеко. Особенно борьба обострилась в Киевской, где попечитель учебного округа предложил слить народные школы с церковноприходскими ввиду безответственности священников в организационной и преподавательской деятельности. Киевский митрополит Арсений (Москвин) в письме к попечителю от 13 мая 1862 г. вроде бы согласился на данное слияние лишь при обязательном условии - если учителя, при их назначении и контроле со стороны МНП, вместе с тем состояли бы в прямой зависимости от руководства епархии, и школы сохраняли название церковно-приходских. Синод оставил требование Арсения “без последствий”, сославшись на повеление императора, уже оставившего церковные школы в прежнем подчинении. Позже, 2 февраля 1863 г., и литовский митрополит обратился к министру народного просвещения с предложением о соединении школ под совокупным надзором обоих ведомств, учредив специальные дирекции. Арсений вместе с рядом других епархиальных архиереев, высказались против и ратовали за полное подчинение школ духовенству вместе с начальным обучением и надзором за школами (208). Наконец, 14 июля 1864 г. было Высочайше утверждено Положение о начальных народных училищах (209). Оно всецело предоставило в руки духовенства контроль за религиозно-нравственным направлением воспитания. Ст.18 учреждала для заведования всеми начальными училищами губернские и уездные училищные советы, и епархиальные архиереи назначались “первенствующими членами” губернских советов. Другие статьи также закрепляли функции духовных лиц как преподавателей и наблюдателей за народными школами. Ведомства сохраняли свободу действий в организации школ. Процесс быстрого роста церковноприходских школ охватил, судя по статистическим данным, всю первую половину 60-х годов, и достиг своего пика в 1865-ом, когда, согласно отчету обер-прокурора, во многих епархиях училища были учреждены “почти при всех церквах” - всего зафиксировано 21.420 школ с 413.524 учащимися (210). В ходе реализации земской реформы 1864 г. начинают создаваться земские школы, составившие конкуренцию школам духовного ведомства из-за большей раскрепощенности мышления преподавателей. Кроме того, прихожане охотнее шли в земские школы, поскольку те создавались на средства земств, а не приходов (211). Большинство земств (в особенности Новгородское, Екатеринославское) разделяли мысль о приготовлении специальных учителей для начальных школ вне духовного ведомства. Гласные московского земства убеждались, что учителя из духовенства превращают учительскую должность во второстепенную. В 70-е г. развернулось учреждение земствами специальных учительских семинарий. Только в юго-западном крае, где земства не были введены, церковноприходские школы продолжали сохранять влияние (212). Среди духовенства также существовала обеспокоенность педагогическими проблемами, при духовных семинариях открывались педагогические курсы, тем более, что был избыток священников, закончивших семинарии и оставшихся “без мест”. Но, по убеждению священника М.Ивановского, наставников нужно искать среди крестьянских детей, поскольку они с малолетства привыкли к труду и хорошо знают быт крестьянства, причем сельский учитель должен иметь “почти такое же религиозное образование, как и сельский священник” (213). Новый обер-прокурор Синода Д.А.Толстой был по совместительству назначен в 1866 министром народного просвещения, и внимание духовенства к управлению школьным делом заметно увеличилось. В России в этот период повсеместно стали возникать приходские попечительства и православные братства для материальной поддержки малоимущего сельского духовенства. В соответствии с Положением 2 августа 1864 г. на них были возложены обязанности по первоначальному воспитанию детей. Один из многих примеров: в 1868 г. в Саратове открылось братство Святого Креста, которое учредило училище для приготовления наставниц в сельские школы для детей обоего пола. Оно содержалось отчасти на ежегодную сумму братства в 500 р., отчасти на пожертвования - епископ Саратовский Иоанникий предложил давать из епархиальных средств 200 р. ежегодно (214). Графиня А.Д.Блудова образовала на Волыни Кирилло-Мефодиевское братство с целью развития женского образования (215). Присутствие по делам православного духовенства на заседании 27.02.1866 г. обратило внимание на неправомерное вмешательство светских ведомств в дела церковных школ. 5 марта Д.А.Толстой специально просил земства оказать материальную помощь церковным школам (216). Но земства отказывали духовенству в средствах, часто вообще не назначая плату священникам, обучавшим Закону Божьему. Земства и радикально настроенная общественность упрекали духовное сословие за его стремление устранить их от участия в деле народного образования. Между тем и само духовенство снижало свою активность, хотя и в 70-е гг. вновь выражало беспокойство слишком обширной властью светских чиновников. Епархиальные архиереи самоустранились от своих обязанностей в училищных советах, и в связи с этим Александр II, не надеясь на духовенство и видя тяжелое положение в народном образовании, в Высочайшем рескрипте 25 декабря 1873 г. возложил преимущественное попечение на дворянское сословие. Новое положение о начальных народных училищах (1874 г.) предоставило председательство в училищных советах предводителям дворянства, а духовному ведомству дано право иметь только по одному члену в губернском и уездном училищных советах, хотя сохранялось за ним высшее наблюдение за характером обучения (217). Вопрос о расширении влияния духовенства был поднят в Комитете министров в 1879 г., а Положение о церковноприходских школах было принято при активном участии К.П.Победоносцева лишь в 1884 г. Остановимся теперь на практических результатах деятельности духовного сословия. Заметим, что далеко не все крестьяне хотели отдавать своих детей на учебу в церковные школы - в сознание еще не вошла необходимость усвоения азов грамоты. Ранее в быту обходились элементарными навыками, передаваемыми из поколения в поколение, и способность убедить крестьян в полезности школы и, в частности, осознанного отношения к Вере целиком зависела от сельского священника. Но даже при старательном отношении священников народ, по словам обер-прокурора, “еще весьма мало знаком с сущностью исповедуемой им Веры” (218). Забайкальский губернатор в 1862 г. обращает внимание на недоверие народа “к образу обучения, ему неизвестному”. Под обучением, сообщал он в МВД, люди понимают лишь начатки грамоты с целью прочтения священных книг, в которых “заключается вся мудрость человеческая”. Поэтому если в основание обучения положить Закон Божий, люди только при этом условии согласятся отдать в училища детей (219). Серьезным препятствием оставалась слабая подготовка священников, отсутствие педагогических способностей при том, что в духовных семинариях не учили методике взаимоотношений с учащимися. “Масса духовенства” - “до крайности плохие учителя”, писали тогда “Отечественные записки” (220). Педсовет Кишиневской гимназии обращал внимание на низкий уровень культуры священников и дьяконов, которым “следовало бы поступить не в учителя, а в ученики народных училищ” (221). Наибольшим же препятствием являлся всеобщий недостаток средств у духовного ведомства вкупе с загруженностью церковнослужителей другими обязанностями в приходе или откровенным нежеланием брать на себя обязанности учителей это приводило к непостоянству существования школ и их закрытию, не хватало и частных пожертвований. Кое-где вредила и принудительность обучения, в пользу которой высказывались, например, съезд духовенства г.Бугульмы и вологодский архиерей в 1868 г., пригрозивший тем священникам, кто не создал школы, переводом в “худшие” приходы (222). В епархиальных отчетах приводились явно завышенные цифры открытых церковноприходских школ, например, в 1869 г. выяснилось, что в Екатеринославской губернии 400 школ существовали у местных благочинных лишь на бумаге (223). А ведь еще в 1862 г. митрополит Филарет писал обер-прокурору А.П.Ахматову: “Священник не имеет власти над прихожанами, а только нравственное на них влияние... если он зовет поселянина в училище, то, конечно, в сем возбудилось свободное, доброе желание, и поэтому набор учеников и устроение училища могут быть благонадежны” (224). Трудности и недостатки в организации школ практически одинаковы везде и проанализированы Присутствием по делам православного духовенства по сведениями, доставленным архиереями (225). Сохранялось недоверие народа к грамотности - родители сами не пускали детей в школу;

бедность семей, вследствие чего возникала необходимость работать, в т.ч. и в воскресные дни. Уровень домашней подготовки детей был различным. У священников отсутствовали четкие программы обучения, им приходилось разрываться между службами, требоисправлениями и прочими обязанностями в приходе. Сами священники нанимали учителей на собственные средства, не имея времени преподавать;

проводили занятия в своих домах за неимением других помещений. Несмотря на многовековой опыт христианства в распространении духовного просвещения, Церковь не всегда выражала готовность к организации школьного дела. Священники не ограничивались школой, а в некоторых местах проводили воскресные беседы по предварительно составленной программе. Один из благочинных Самарской епархии в печати советовал вести подобные беседы не в утреннее, а в послеобеденное время, чтобы парализовать вредную для нравственности прихожан проводить время в праздности и в кутежах, освободить от домашних забот женщин, привлекая их к приходской жизни (226). В кругах московского духовенства с целью убеждения энергичнее вторгаться в сферу просвещения возникла необходимость публикации в “Прибавлениях к Творениям Св.Отцов” статьи Н.П.Гилярова-Платонова “О первоначальном народном образовании” (1862, кн.2). Автор смело предлагал избавить народное обучение от канцелярских формальностей и предоставить самому духовенству собираться один раз в год в епархиальных городах для обсуждения потребностей учительской деятельности, утоляя в народе жажду к духовному просвещению. Филарет поддержал публикацию статьи, хотя ему резали слух суждения Гилярова о духовенстве как о сословии “намеренно униженном” в общественной жизни. Сам Гиляров писал, что не всем нравится эта статья, поскольку не всем хочется активности духовенства. Статьей Гилярова остался недоволен А.П.Ахматов, считая, что подобные статьи только “возбуждают умы” (227). В “Записках для немногих” А.В.Головнин отводил обвинения в свой адрес в преднамеренном отстранении духовенства от образовательной деятельности, считая, что духовенство уже и без всякого “отстранения” не пользуется влиянием ни на какое сословие. Головнин писал, что “старался усиливать” деятельность духовенства “лишь в той мере, как считал это полезным”, поскольку редко встречал в своей практике человека, умеющего преподавать и возбуждать религиозное чувство в учениках (228). С 1866-1867 учебного года духовное ведомство, пытаясь развивать педагогические способности духовенства, ввело в семинарский курс педагогику и учреждало воскресные школы при семинариях с целью педагогической практики их воспитанников. Эти школы состояли под наблюдением ректоров семинарий, а средства черпались из небогатых семинарских сумм (229). В Рязани священниками-учителями народных школ было предложено созывать периодические собрания для взаимного обмена мыслями, а также для рассмотрения имеющихся неопрятностей в богослужениях (230). Известный педагог В.А.Золотов, исследователь крестьянской грамотности, с уважением относясь к просветительскому рвению духовенства и высказывал епископу Тульскому Никандру мысль о взаимопосещениях преподавателей светских и духовных учебных заведений, которые были оторваны от полезного общения друг с другом (231). Но непрактичными называл Золотов однозначные требования, чтобы каждый священник имел школу и был в ней учителем - ведь все зависело от индивидуальных склонностей. Далеко не каждый священник, как показали первые опыты, обладал педагогическим даром, а многие были просто не подготовлены к новой для себя деятельности и учились на собственных ошибках. В условиях неграмотности основной массы населения (232) деятельность духовенства на ниве просвещения была объективно полезной как в организации школ, так и в обучении детей грамоте. В характерных для духовенства того времени специфических рамках его просветительской деятельности ярко отражался образ мышления представителей духовного сословия и традиции Православия в России. В российских епархиях сложились многообразные условия функционирования школ, качество обучения значительно различалось, личные качества священнослужителей оказывали влияние как на обустройство школ, так и на процесс усвоения знаний. Реальная отдача церковно-образовательной деятельности не всегда и не везде достигала поставленной духовным ведомством цели обеспечить повсеместную организацию священниками церковноприходских школ на постоянной основе и со стабильным составом учащихся, и с продуманной программой деятельности. Межведомственная и общественная борьба отражала непрестанную потребность взаимного сосуществования духовной и светской тенденций в государственной политике России. Вместе с тем предпринимались искренние попытки совершенствования общества и роста благосостояния граждан на основах христианского миропонимания. Это особенно становилось необходимым в условиях скептического отношения к духовенству, вызванного крайностями новых веяний общественного развития. Вечные принципы христианской нравственности все же оказались весьма непрочно встроены в тяготевшую к переменам российскую жизнь. Великие реформы серьезно затронули всю систему высшего образования в России. Вопросы реорганизации преподавания церковных дисциплин и формы влияния духовного ведомства на общее содержание обучения в университетах находились в центре внимания как правительственных и церковных кругов, так и всего образованного русского общества. В условиях обновления страны шел непрерывный поиск путей оживления религиозного сознания населения, велась борьба за нравственное усовершенствование жизни. Своей остроты полемика вокруг религиозных аспектов образования и воспитания достигла в процессе подготовки нового университетского устава 1863 года. По уставу 1835 г. на каждый университет определялся один профессор богословия, а ранее существовавшая на юрфаке кафедра богословия и церковной истории (а также законоведения) становилась внефакультетской. В 1850 г. было упразднено преподавание философии светскими профессорами, а взамен богословам поручено чтение логики и психологии - нововведение неблагоприятно сказалось на преподавании. Инспектор университета был обязан “обращать неусыпное внимание на религиозное направление учащихся”. Сами профессора богословия лично причислялись к историко-филологическому факультету. Для учебных программ требовалось обязательное одобрение духовного ведомства, не говоря уже о чтении лекций в согласии с православным учением (233). В конце 50-х - начале 60-х гг. профессора богословия сменились на ряде кафедр, а новые лица (напр.: И.Л.Янышев, затем В.П. Полисадов в Петербурге, Н.А.Сергиевский в Москве) пытались детально разъяснить точный смысл философской и богословской терминологии, защитить естественно-духовное достоинство человека и его потребность в религии. Духовные власти в этот период обеспокоены противоречащим основам Православия “направлением умов” студентов, распространением атеистических воззрений, вообще усилением идейного воздействия университетов на светское общество. В читаемых церковных дисциплинах большее внимание стало уделяться опровержению материалистического учения. Профессора-либералы, педагоги, публицисты смело высказывались за демократизацию университетского образования, в особенности, против мертвящего догматизма в изложении богословия и насильственного его навязывания. Н.И.Пирогов выступил определенно в пользу необязательного посещения богословия студентами всех факультетов. Он признавал ошибочным мнение, что при обязательности студенты станут нравственнее и будут спасены от материализма и безверия, замечая: “это дело задушевных и теплых религиозных убеждений, внушенных с колыбели или вызванных из души превратностями жизни, а не дело науки”. Богословие необходимо изучать “по внутреннему призванию”, тогда не опасны безверие и скептицизм (234). Споря с ним, проф. богословия Харьковского университета В.И.Добротворский все же настаивал, что определенная часть богословского познания обязательна для каждого христианина: “Чтобы сохранить в себе живость, чистоту и цельность детского чувства, надобна усиленная работа зрелого ума” (235). Проект устава комиссии Е.Ф. фон Брадке (1861) подвергся рассмотрению профессоров и советов университетов, попечителей учебных округов, а также епархиальных архиереев, профессоров Московской духовной Академии, духовенства Киевской епархии (236). В ряде отзывов затронуты вопросы возможной организации богословских факультетов, соотношения гимназической и университетской программы богословия, обязательности посещения и самой целесообразности богословского курса. Например, некоторые считали достаточным гимназические знания, указывая при этом на обширность и сложность программ духовного ведомства по богословию, тем более, что поступающие в университет не готовятся к духовному сану. Однако другие отзывы, в частности, Совета Московского университета, содержали требование особой кафедры богословия для православных студентов всех факультетов и образования еще двух кафедр - церковной истории на историко-филологическом и церковного законоведения на юридическом факультетах. Разгоревшаяся дискуссия о церковном воздействии на университетский курс переросла в обсуждение религиозно-нравственного состояния русского общества. Высшее духовенство выражало обеспокоенность тем, что в проекте университет отклоняет от себя надзор за нравственным поведением студентов вне стен университета. Поскольку проект требовал излагать предметы лишь согласно “с современными требованиями науки”, появились суждения об односторонности преподавания, ведущей к противоречиям с религиозными началами. Поэтому целесообразно преподавание “науки о религии вообще” с опровержением наиболее распространенных мнений антирелигиозного содержания.

Иностранные педагоги, поддерживая традиционное преимущество Закона Божия в учебных заведениях России, доказывали на основе западного опыта, что существование самостоятельного богословского факультета не противоречит сущности православного исповедания. Хотя церковные правила и препятствуют духовенству воспитываться в университете, в то же время представлялось губительным разделение духовного и светского высшего образования. Негативно воспринималось и чтение богословами церковного права студентам-юристам - его должны читать получившие специальное образование юристы (237). Замечая упадок религиозного образования со времени петровских реформ, профессор богословия Московского университета Н.А.Сергиевский писал о тяге простого народа именно к религиозному образованию, поэтому все общество должно “снизойти до понимания народного”, усвоив потребности народа “как свои собственные” (238). Проект комиссии Брадке предполагал обязательность богословского курса, что было подтверждено А.И.Поповицким при переработке проекта в Ученом Комитете Главного Правления Училищ - на его заседании 29.9.1862 г. Однако разногласия в Комитете привели в конечном итоге к формулировке статьи проекта о необязательном посещении лекций общего богословия и церковной истории с учетом “внутреннего призвания” желающих слушать эти курсы (239). Позже, в новом варианте проекта, исправленным Главным Правлением Училищ, вновь была сохранена обязательность и назначены три отдельные кафедры - общего богословия (общей христианской апологетики), с изменением программы курса для всех факультетов, церковной истории на историко-филологическом и церковного законоведения на юридическом, причем последнее поручалось одному из лучших магистров богословия, посещавшему курсы юрфака. Однако митрополит Московский Филарет был обеспокоен “устранением” от богословия двух других кафедр, поскольку кафедра богословия не принадлежит ни к какому факультету, а это лишает ее профессора возможности быть членом факультета и университетского совета. Кроме того, митрополит был убежден, что профессора церковного законоведения и церковной истории должны определяться из воспитанников Духовных Академий. Граф С.Г.Строганов убеждал митрополита, что университеты обязаны сноситься с епархиальным начальством для назначения достойных преподавателей. Предшествующие принятию университетского устава дебаты в Главном Правлении училищ, а затем и в Государственном совете также непосредственно затрагивали будущий статус богословия среди других университетских предметов. К.С.Сербинович, тогда член Главного Правления Училищ, выступил в феврале 1863 г. с замечаниями относительно § 18, изложенного Комиссией С.Г. Строганова в следующей редакции: “Для доставления желающим из числа студентов Православного исповедания всех факультетов возможности слушать лекции Богословия при каждом университете состоит особая, не принадлежащая ни к какому факультету кафедра Богословия”. Сербинович, как и Филарет, беспокоился стесненным положением университетского богословия, рассчитывая возвести его на первое место среди других университетских предметов. Преподавание Закона Божия нельзя назвать достаточным даже для гимназистов, которые выходят с неотчетливым понятием о Церкви: “Юношество, вообще говоря, слишком незрело, чтобы ему во всем быть предоставленным самому себе” (240). К.Д.Кавелин в ходе обсуждения проекта выступал с иных позиций, считая, достаточным гимназическое образование. В 1863-1864 гг. он специально знакомился с состоянием университетов во Франции и Германии, донося министру А.В.Головнину о необходимости богословских факультетов в России, перемежая впечатления от командировки с размышлениями о влиянии Церкви в русском обществе. Даже проповедуя безусловный примат личного над коллективным (в чем полемизировал с Ю.Ф.Самариным (241)), будучи горячим противником сословности, он тем не менее считал, что студенты богословских факультетов должны помещаться в закрытых интернатах с особым надзором (по образу католиков и протестантов) (242). Амнистированный декабрист Г.С.Батеньков расценивал университетское образование с несколько иной, философской вершины, как своего рода завершение процесса Богопознания, как освобождение человека путем его обращения к Богу. Для Батенькова университет форма свободного религиозного творчества вне оков официальной церковности. Намекая на односторонние формы богословия, выдержанного исключительно в полемическом тоне против современной науки, декабрист склоняется к примирению веры и разума, к осознанному религиозному чувству (243). Однако голос Батенькова, как и голоса других сторонников богословского факультета с новыми методами преподавания, воспринимались недостаточно. Высочайше утвержденный 18.6.1863 г. Устав подтвердил обязательность богословского курса и санкционировал оформление трех самостоятельных кафедр (244). Его подготовка и дальнейшее проведение в жизнь отразили всю сложность противоборства духовных и светских тенденций развития русского общества. Университетский вопрос выявил стремления церковных деятелей к закономерному обновлению организационных форм преподавания и уровня читаемых дисциплин в соответствии с современной ступенью развития человеческой мысли, потребностями реформ в России. Он оказал свою долю воздействия и на реформирование духовно-учебных заведений в 60-е гг., и на мучительное преодоление сословной замкнутости русского духовенства в период реформ Александра II.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.