WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«3 Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова А.А. Некрасов СТАНОВЛЕНИЕ И ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ АНГЛОАМЕРИКАНСКОЙ СОВЕТОЛОГИИ. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ibid. P. Обеспокоенный таким положением дел, Виктор Франк, автор аналитической статьи о британской советологии, перефразируя знаменитую фразу Маркса, замечает: "Филология - опиум ученых".109 Таким образом, на протяжении нескольких десятилетий в конце XIX и первой половине XX века в США и Великобритании происходит становление и медленное развитие россиеведения, преимущественно в рамках славяноведения и с большим креном в сторону лингвистики и филологии. Одновременно делались попытки изучать историю и культуру России как целостный феномен, однако, они фактически провалились из-за отсутствия, во-первых, массового интереса к России, считавшейся отсталым полуазиатским государством;

во-вторых, квалифицированных специалистов и надежных источников по русской истории. Тем не менее, в этот период создается интеллектуальная база для развития россиеведения и советоведения: в ряде американских и британских университетов вводится изучение русского языка и русской истории, формируются книжные и архивные собрания о России, возникают первые славяноведческие научные центры (Гуверовский институт войны, революции и мира в США, Лондонская школа славяноведения и Ливерпульский центр русских и восточноевропейских исследований в Великобритании) и периодические издания (“Russian Review”, “Slavonic Review”). В Ibidem.

тоже время необходимо отметить слабость материальной базы россиеведения до второй мировой войны, крайне низкий уровень финансирования этой сферы исследований. Безусловно, в этот период россиеведение в США и Великобритании во многом держалось на профессорах-энтузиастах, таких, как Бернард Пэйрс в Великобритании, Арчибальд Кулидж, Роберт Кернер и Джероид Робинсон – в США. Бурные события в Европе в начале ХХ века – первая мировая война, революция 1917 года и гражданская война в России – в какой-то степени пробудили интерес англоамериканской общественности к российской и советской политике. Николай II, Распутин, Ленин, Троцкий – эти имена вызывали живой интерес у публики, который россиеведы из академической среды не в состоянии были удовлетворить. Интерес этот, как правило, был неглубоким и скоропреходящим, публику интересовали прежде всего «жареные» факты, часто она пробавлялась слухами, распространявшимися во множестве как прессой, так и «очевидцами». Несмотря на то, что Россия занимала в англо-американском общественном мнении не слишком большое место, можно выделить несколько категорий населения за пределами СССР, проявлявших повышенный интерес к России по разным причинам. Прежде всего, это были российские эмигранты, как в США, так и в Европе. Их реакция на положение дел в России была различна, но всегда довольно эмоциональна;

они определенно не могли быть безразличны к российским проблемам. Во-вторых, местные социалисты и профсоюзные активисты. В-третьих, политические деятели и бизнесмены, рассматривавшие Россию как стратегически и экономически важный объект. В-четвертых, журналисты, главным образом, корреспонденты американских и британских журналов и газет, работавшие в России. В-пятых, поклонников российской культуры среди западных интеллектуалов. У этих групп было разное отношение к России, российской культуре, политике и политическим деятелям, к советскому экономическому эксперименту. А если даже их мнения в чем-то совпадали, этот интерес по-разному мотивировался. Можно заключить, что в первые годы после революции публика на в Великобритании и США, была слабо информирована относительно отношение к положения Советской в России, России и что отрицательное Первые преобладало.

предупреждения о «советской угрозе» и «коммунистической заразе» прозвучали, главным образом, в правительственных документах и периодике, праволиберальной прессе, а также во многих профсоюзных изданиях, видевших в политике большевиков нарушение общепринятых представлений о рабочей демократии. В то же время многие либеральные газеты и авторы оставались либо на нейтральных позициях, либо сочувственно относились к советскому эксперименту, не говоря уже о «левых» интеллектуалах. Это не означает, однако, что «сочувствующие» одобряли все действия Советской власти: распространение коммунистической верили, конце что концов идеологии, отмену рынка здравый и частной смысл и собственности, красный террор и тому подобное. Но они твердо потребности смягчить экономики, в большевистских лидеров, и простых советских людей заставят в «линию» сторону либеральных ценностей. Таковы были политические соображения, но не меньшую роль играли также экономические интересы, побуждавшие деловые круги Запада воздерживаться от осуждения большевиков и настаивать на их признании. Со временем общее отношение к Советской России в США и Великобритании стало более благоприятным, не только вследствие большей информированности о ней населения на Западе, но и ввиду стабильности советского режима, а также озабоченности западных граждан их собственными проблемами. Разумеется, нельзя совершенно точно определить степень массового интереса и информированности рядовых американцев и англичан о России в то или иное время, тем более, что интерес академический не всегда совпадает по времени с массовым. К началу второй мировой войны наметились существенные различия между британским и американским советоведением. Степень академического определялась настроением интереса скорее масс. В к Советскому Союзу в США государственной Великобритании необходимостью, же по-прежнему стратегическими и дипломатическими соображениями, нежели преобладали узкоспециальные академические исследования о России. Все это, наряду с другими факторами, предопределило в будущем значительное отставание британской советологии от американской, по крайней мере, по объему финансирования и количеству исследований. Уже в 30-е годы наиболее значительные советологические исследования, к каковым можно отнести, например, работы Уильяма Генри Чемберлина о русской революции и Луиса Фишера о международном положении и внешней политике Советской России, появляются именно в США. Здесь же в 1941 году начинается издание специального россиеведческого журнала «Russian Review”. Конечно, помешала этот приоритет в американской в первые советологии был весьма относительным. Именно ее чрезмерная политизированность создать США десятилетия после второй мировой войны исследования такого масштаба, как 14-томная “История Советской России” Эдварда Карра. Оценивая развитие в США и Великобритании как славяноведения в целом, так и россиеведения и советоведения в частности в довоенный и военный период, можно заметить, что эта сфера научных исследований почти целиком оставалась делом энтузиастов, которые в силу разных причин считали изучение истории и культуры славянских стран, и в первую очередь России, совершенно необходимым. Они собирали книги, создавали библиотеки, научные общества, факультеты и отделения славяноведения при университетах и колледжах, устанавливали друг с другом контакты, искали спонсоров, доказывая на каждом шагу, что они занимаются действительно серьезным делом. Ни широкие массы, ни правительства западных стран существенного интереса к России и Восточной Европе не испытывали. Этот интерес, смешанный со страхом, возникнет позднее, в конце войны, когда СССР начнет активно вторгаться в европейскую и мировую политику, и существенно усилится в связи с появлением в советском арсенале ядерного оружия и запуском советского спутника в 1957 году. Тогда казалось, что сбываются невероятные пророчества (представлявшиеся еще более невероятными в связи с потерями и экономическим уроном, понесенным СССР в годы войны) тех, кто еще за 10-15 лет до этого предупреждал о грядущей экономической, научно-технической и военной угрозе со стороны СССР. 110 II. Развитие советологии в первые послевоенные десятилетия (середина 1940-х - конец 1960-х гг.) 2.1. Становление советологии как научной дисциплины Только после второй мировой войны советология действительно стала приоритетным направлением в западном славяноведении, особенно в США. Изучение Советского Союза, по мере его превращения из союзника в потенциального противника, а затем и врага номер один, стало не личным, а Oкончание войны почти сразу же ознаменовалось началом между СССР и Западом, войны" новой, "холодной войны" преимущественно США. Сигналом к началу "холодной стала знаменитая речь У.Черчилля в Фултоне (штат Миссури) 5 марта 1946 года, где он впервые упомянул о "железном занавесе" между Восточной и Западной Европой. Хотя в целом тон этой подавалось речи был не настолько враждебным, как это несколько советской пропагандой, и она была полна реверансов, правда, язвительных, в сторону бывшего союзника, смысл речи Черчилля сводился к тому, что западные страны должны объединиться против угрозы со стороны Советского Союза на принципах ООН, в противном случае катастрофа неизбежна (См. The American Image of Russia. P.179) воистину государственным делом. Уже в первые послевоенные годы советология выделяется из славяноведения в самостоятельную научную дисциплину, с собственным предметом исследования, научно-исследовательскими центрами, кадрами специалистов и широким финансированием. Если до войны главный акцент в изучении России и Восточной Европы делался на истории и филологии, то теперь он смещается на политику и стратегические исследования. Уже в первое послевоенное десятилетие США оставляют далеко позади Англию и другие европейские страны в комплексном изучении Советского Союза, поэтому в данной главе речь пойдет в основном об американской советологии. Еще в годы второй мировой войны в США началась разработка амбициозной образовательно-исследовательской программы, получившей название «программа региональных исследований» (area studies). Главная цель программы заключалась в подготовке специалистов по различным регионам Европы, Азии и Латинской Америки, знающих местные языки, порядки и обычаи, и способных выполнять в этих регионах административные функции (США воистину готовились управлять всем миром!). Для этого предусматривалось создание при крупнейших американских университетах специальных подразделений, которые должны были готовить специалистов для американских правительственных организаций, размещенных как в США, так и за границей, а также координировать научные исследования по тому или иному региону и давать информацию правительству, если потребуется. Таким образом, планируемые институты должны были в основном иметь прикладной, а не академический характер. Новизна и сложность программы региональных исследований состояла в ее междисциплинарном характере, что требовало координации действий различных факультетов. Создавало это дополнительные трудности и для участвующих в ней аспирантов, которые за два года должны были усвоить несколько различных по характеру специальных курсов (интенсивная языковая подготовка, география региона, история, экономика, политические и социальные институты, психология и антропология) наряду с общими, такими, например, как основы дипломатии. Кроме того, будущий специалист должен был получить обычную подготовку в какой-либо специальности, ибо создатели программы опасались, что в противном случае выпускник окажется дилетантом, знающим обо всем понемногу и не получившем конкретной специальности.111 Для участников региональных программ предусмотрена была также годичная практика в изучаемом регионе. Разумеется, организовать такую практику в СССР в то время было невозможно, и студенты ограничивались теоретическими занятиями. Развитие программы региональных исследований шло очень быстрыми темпами. Если в 1946 году было разработано 13 таких программ по разным регионам мира, то в 1951 году их было уже 23, а в 1954 году - 29, с общим количеством студентов около Cowan L.G. A History of the School of International Affairs and Associated Area Institutes. Columbia University. N.Y. : Columbia University Press, 1954. P.3.

700. В обеспечение этих программ было вовлечено около 400 профессоров. В соответствии с государственными интересами США в то время большинство программ было ориентировано на СССР и Дальний Восток (по данным на 1951 год из 23 региональных программ функционировало 5 "русских" программ и 8 - по странам Дальнего Востока, хотя по количеству студентов на первом месте находились программы, связанные с Советским Союзом).112 Несмотря на то, что первая такая программа начала осуществляться с 1943 года в Корнелльском университете, после войны лидером становится Колумбийский университет, где специальный Русский Институт был открыт в сентябре 1946 года. Вскоре подобные программы были разработаны также в Гарвардском, Мичиганском и некоторых других университетах. Наряду с Русским институтом Колумбийского университета крупнейшим советологическим центром после войны становится Русский исследовательский центр Гарвардского университета, открытый 1 февраля 1948 года. Материальную поддержку центру оказала корпорация Карнеги, с которой было заключено соглашение о финансировании исследований Центра сроком на 5 лет, начиная с 1 июля 1948 года, впоследствии продленное до 1958 года.113 Главная цель создания Русского исследовательского центра заключалась во всестороннем исследовании Советского Союза как собственными силами, так и в кооперации с другими американских Ibid. P.8. Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. Year Report. May 1953. P.5.

исследовательскими центрами.

Предусматривалось не только изучение литературы и архивных материалов, касающихся Советского Союза, но и другие методы исследования: интервью с американцами и европейцами, недавно вернувшимися из СССР, а также с советскими беженцами в Европе и США;

полевые исследования, научные командировки в СССР. результаты также планировалось публиковать, чтобы Контакты Полученные сделать их «доступными не только ученым, но и просвещенной публике, а правительству США».114 Русского исследовательского центра с американским правительством, разведкой и военно-промышленным комплексом США до сих пор остаются предметом ожесточенных споров в академических кругах. Судя по официальным документам Центра, такие контакты не носили систематического характера. Сотрудники Центра, с которыми автору настоящей диссертации удалось побеседовать, проработавшие в нем многие годы, а некоторые - с момента его основания (Марк Филд, Ричард Пайпс), также решительно заявляют о полной независимости Центра от правительственных организаций, особенно ЦРУ и ФБР. С другой стороны, уже в отчете Русского исследовательского центра за пять лет работы (май 1953 года) выражалась некоторая обеспокоенность тем, что частые правительственные запросы отрывают сотрудников Центра от академических исследований. Далее перечислены некоторые формы подобных контактов: лекции в военных учебных заведениях, а также презентации для «прочих правительственных групп», предоставление в Ibid. P.10.

пользование рукописей до их официальной по разовым публикации, запросам предоставление информации государственных органов или подготовка специальных отчетов по той или иной проблеме.115 Никакой конкретной информации о содержании таких справок или о тематике правительственных запросов в отчете не приводится. Однако, совсем не эти прямые и официальные контакты Русского исследовательского центра с американским правительством дают в основном повод для утверждений о его политической ангажированности, а как раз те неофициальные и скрытые контакты, о которых в вышеупомянутом отчете говорится глухо, одной фразой: «Проводилось (для много неформальных как частные лица консультаций являлись сотрудников консультантами правительственных учреждений. - А.Н.), а некоторые сотрудники постоянными (правительства. - А.Н.) по секретным вопросам».116 На момент открытия Русского исследовательского центра весь его персонал, включая библиотекарей, секретарей и аспирантов, насчитывал 25 человек. В его штат в то время входили такие видные ученые, как политологи Мерл Фэйнсод и Алекс Инкелес, историки Михаил Карпович и Адам Улам, один из крупнейших американских социологов Толкотт Парсонс.117 До сих Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. Year Report. P.11.

Ibidem. Harvard University Archives. Russian Research Center Collection.

пор вызывает удивление у самих сотрудников центра, что его первым директором стал Клайд Клукхон (Kluckhohn;

иногда его фамилию произносят как Клакхон), не только не являвшийся советологом (он был антропологом по специальности, изучал американских индейцев), но не знавший даже русского языка. Не занимался изучением России и Парсонс, возглавивший исполнительный комитет Центра. Разумеется, здесь дело было не в отсутствии специалистов по России, способных в то же время быть хорошими организаторами. Таким человеком был Карпович, возглавлявший в то время факультет славяноведения в Гарварде. Мог возглавить работу центра и Питирим Сорокин, не слишком обремененный в то время преподавательской и административной работой. В 1944 году у него отобрали руководство созданным им факультетом социологии, передав его Парсонсу. Эта акция, инициаторами и главными участниками которой были ученики и младшие коллеги Сорокина во главе с Парсонсом, готовилась в течение нескольких лет. По крайней мере, с 1937 года заинтересованные лица начали сбор компромата на Сорокина. Ему вменяли в вину неправильное расходование факультетских денежных средств, субъективизм в наборе на факультет студентов и аспирантов и в оценке их работы, произвольные изменения в учебных программах факультета, высокомерие, неумение работать с людьми и т.п. Верхом всего явилось обвинение в некомпетентности! В нашем распоряжении оказался один из доносов на Сорокина, находящийся в архиве Гарвардского университета, в фонде Толкота Парсонса. Документ, как и положено доносу, не List of Staff Members, February 11, 1948.

подписан, но из его содержания ясно, что его автором был Парсонс, занимавший в то время на факультете должность инструктора (преподаватель, ведущий семинары по курсу того или иного профессора;

в данном случае – Сорокина). Донос написан очень грамотно и четко, по пунктам, и составляет несколько страниц текста. После тщательного перечисления всех «грехов» Сорокина (неправильное выставление оценок, предпочтение, оказываемое отдельным студентам, навязывание студентам собственной точки зрения и т.д.), автор делает вывод о неспособности профессора, имевшего уже мировую известность, руководить факультетом, и предлагает сместить его с должности декана.118 Интересно, что Парсонс как умный и компетентный человек не упрекает Сорокина в невежестве, наоборот, он высоко оценивает его талант ученого. В 1944 году появилось первое издание книги Сорокина «Россия и Соединенные Штаты», где автор проводит параллели между русскими и американцами, а также Россией и США, и делает вывод о их неуклонном сближении и эволюции их общественно-политических систем к единому типу государственной и общественной организации. Во время войны такие выводы встретили положительный отклик, и в последующие несколько лет книга Сорокина неоднократно переиздавалась, но в услових «холодной войны», когда в идеологии обеих стран подчеркивалась полная противоположность и несовместимость советской и западной моделей развития, мнение автора казалось Harvard University Archives. Talcott Parsons. Correspondence and Related Papers, 1923 – 1940. Box 2. Folder “Departmental Correspondence, c. 1938-1940”. Report on Sociology A. P. 4.

абсурдным. Не только западные антикоммунисты критиковали за это Сорокина, но и авторы, положительно относившиеся к советской политике.119 В такой ситуации, разумеется, и речи быть не могло о назначении на должность руководителя Русского исследовательского центра ученого русского происхождения. Не совсем понятно, чем руководство университета не устраивали, допустим, Мерл Фэйнсод или Алекс Инкелес, либо кто-нибудь другой из сотрудников центра, не вызывавших подозрений с идеологической точки зрения. Так или иначе, центр проводил большую работу по изучению, в первую очередь, советской политической системы и идеологии. Немалое внимание с самого начала его функционирования уделялось также исследованю советской экономики. В первые годы существования центра в ряды его сотрудников влились такие известные специалисты по Советскому Союзу как политологи Альфред Мейер, Баррингтон Мур, Збигнев Бжезинский, экономисты Джозеф Берлинер, Грегори Гроссман, Александр Гершенкрон, Александр Эрлих, социологи Марк Филд и Рэймонд Бауэр, историки Ричард Пайпс и Сидней Монас. Таким образом, к 1 апреля 1953 года штат Центра насчитывал более 50 человек, в его рамках десятков групповых и успешно разрабатывалось несколько индивидуальных исследовательских проектов. Исследования были в высшей степени политизированы. Так, несколько проектов под общим руководством Мерла См. Nearing S. The Soviet Union as a World Power. N.Y., 1945.

PP. 73-79.

Фэйнсода было посвящено истории и современному состоянию советской Коммунистической партии: история политических репрессий в СССР (З.Бжезинский), оппозиционные группы в партии в 20-е годы (Роберт Дэниелс), ХIХ съезд партии (М. Фэйнсод), структура (Сидней и функционирование Харкейв), первые низовых оппоненты парторганизаций большевизма («легальные» марксисты, «легальные» народники, «экономисты»;

Артур Мендель) и другие. Если первоначально ставилась задача изучения только советской политической системы, то вскоре в программу исследований были включены проекты по коммунистическим партиям стран социалистического содружества (Китая, Польши, Чехословакии).120 Из более исторически ориентированных проектов (хотя они тоже касались главным образом политической истории) следует отметить исследования о Данилевском и его теории, о деятельности Третьего отделения при Николае I, истории и современном положении Русской православной церкви, а также интереснейшее исследование Александра Даллина о германской оккупационной политике на советской территории в 1941-1944 годах. Около десятка исследовательских проектов под общим руководством Александра Гершенкрона было посвящено изучению русской дореволюционной и советской экономики. Главная цель подобных проектов заключалась в сравнительном анализе русской дореволюционной и советской экономики, советской плановой и западной рыночной экономики, Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. Year Report. P.16.

определении степени эффективности советской экономики и вообще в поисках ответа на вопрос: как могла функционировать советская экономика, теоретически невозможная в принципе?!121 Многочисленные исследования были также ориентированы на изучение русского языка, советской литературы, социальных и межнациональных отношений в советском обществе и т.д. Результаты работы центра в первое пятилетие его существования были впечатляющими. В процессе осуществления двух взаимосвязанных проектов по интервьюированию советских “перемещенных лиц” (1949-1951, параллельно в Европе и США) было собрано более 35 тысяч листов разнообразных материалов, включавших интервью, рукописи и 11 тысяч анкет, которыми до сих пор пользуются исследователи.122 Была также собрана подробнейшая библиография исследований по различным аспектам советской истории и политики, подготовлены десятки солидных монографий.123 Помимо Русского института при Колумбийском университете и Русского исследовательского центра в Гарварде, в 40-е – 50-е годы было создано еще несколько крупных советологических центров в США, а к концу 60-х годов такие центры существовали практически во всех крупных американских 121 Ibid. P.24.

Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year Report. P.7.

В том числе: Inkeles A. Public Opinion in Soviet Russia: A Study in Mass Persuasion. Cambridge, 1950;

Moore B. Soviet Politics – The Dilemma of Power: The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, 1950;

Fainsod M. How Russia is Ruled. Cambridge, 1953;

etc.

университетах. Возникали подобные центры и в Великобритании, хотя размах здесь был значительно меньшим. Так, в конце 40-х – начале 50-х годов начинают проводиться исследования по советской истории и экономике в университетах Глазго и Бирмингема. Центр российских и восточноевропейских исследований Бирмингемского университета возник формально в 1963 году, но к этому времени уже была проделана значительная подготовительная работа. У истоков Центра стоял русский ученый - эмигрант Александр Байков, сотрудничавший в 1930-е годы в Праге с С.Н. Прокоповичем, но через некоторое время после оккупации Чехословакии вынужденный перебраться в Англию. В годы войны он работал над своим монументальным трудом «Развитие советской экономической системы» (Сambridge, 1946), который в течение последующих 25 лет, до выхода книги А. Ноува, был настольной книгой каждого исследователя советской экономики. По мнению А. Ноува, книга А. Байкова и в 1960-е годы оставалась одним из лучших исследований довоенной советской экономики. В том же 1946 году в США вышла другая его работа - «Советская внешняя торговля». К этому времени Байков, бывший некогда непримиримым противником «советского эксперимента» и сражавшийся в годы гражданской войны против большевиков, пришел к выводу о прогрессивности советской системы государственного планирования, и в своих исследованиях он проводит мысль о необходимости для Запада заимствовать положительный советский опыт, полагая, что все западные страны вынуждены будут рано или поздно пойти по пути развития плановой экономики. Подобные идеи высказывались и некоторыми другими видными британскими учеными, в частности, Морисом Доббом и Эдвардом Карром. Видимо, труды Байкова не вызывали сильного раздражения у советских властей, поскольку в 1963 году, незадолго до смерти, он получил разрешения приехать на два месяца в СССР по приглашению Института экономики.124 Благодаря многолетним стараниям Байкова осенью 1963 года, несколько месяцев спустя после его кончины, при Бирмингемском университете был открыт Центр российских и восточноевропейских исследований (CREES), успешно функционирующий и по сей день под руководством выдающегося британского советолога Роберта Дэвиса. Дэвис некогда сотрудничал с Карром, подготовив вместе с ним фундаментальный исследования двухтомный Карра труд «Основы Советской плановой России», экономики, 1926-1929» (L., 1969), явившийся частью 14-томного «История хронологически доведенного до 1929 года. Дэвис продолжил работу Карра после его смерти, издав к настоящему времени 4 из 6 запланированных томов исследования о советской экономике c конца 1920-х годов до начала второй мировой войны.125 С 1949 года в Великобритании началось издание одного из крупнейших советологических изданий – журнала «Soviet Studies». Журнал был основан по инициативе двух британских исследователей – коммунистов, Джейкоба Миллера и Рудольфа Шлесинджера. Журнал издавался ежеквартально, и уже в 60-е – Davies, Robert W. Alexander Baykov. Неопубликованная Davies R. W. The Industrialization of Soviet Russia. Vols. 1-4.

биография, находится в библиотеке CREES.

Cambridge (Mass.), 1980-1996.

70-е годы являлся ведущим советологическим изданием в мире.126 Страницы журнала были открыты, разумеется, не только для авторов леворадикальной ориентации. В нем публиковались исследования практически всех мало-мальски известных британских и американских советологов, в частности Ивэна Моудсли, Моше Левина, Алека Ноува, Роберта Конквеста, Стивена Уиткрофта и многих других. С 1993 года журнал выходит под новым названием – «Europe – Asia Studies». Поскольку советология как наука формировалась в условиях «холодной войны», на ее характер оказали сильное влияние антикоммунистические настроения, широко распространившиеся уже с 1947 года, как в США, так и в Великобритании. Американский послевоенный антикоммунизм широко исследован в западной и отечественной исторической литературе.127 Роль Великобритании распространение в разжигании и «холодной войны», антисоветских антикоммунистических настроений в британском обществе, к сожалению, почти не исследованы. Связано это, видимо, как со значительно меньшим размахом подобных настроений в послевоенном британском обществе, чем в американском, так и с тем, что основное внимание 126 Дэвис Р. У. Великобритания и Соединенные Штаты: анализ развития советской экономики в межвоенный период// Россия ХIХ – ХХ веков. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С.204. например: Яковлев Н.Н. ЦРУ против СССР. М.,1983;

Петровская М.М. В ответ на вызов века. М., 1988;

Замошкин Ю.А. Вызов цивилизации и опыт США: история, психология, политика. М., 1991;

Stoessinger J.G. Nations in Darkness: China, Russia, and America. N.Y., 1981;

LaFeber W. America, Russia and the Cold War, 1945 – 1996. N.Y., 1997;

Gaddis J. L. The United States and the 127 См., исследователей, естественно, обращено на борьбу между «сверхдержавами». Рост антикоммунистических настроений в США после войны был, действительно, впечатляющим. Страх перед угрозой «американским ценностям» со стороны СССР был настолько велик, что это привело, по выражению Дэниела Белла, к «консенсусу «холодной войны»» в американском обществе.128 В 1947 – 1948 годах около 70% американцев полагали, что США «занимают слишком мягкую позицию в отношении России».129 Такое отношение способствовало утверждению в США в 1950 – 1953 гг. такого глубоко антидемократического явления, как «маккартизм». В это время по инициативе сенатора-республиканца от штата Висконсин Джозефа Маккарти началась всеобъемлющая кампания по выявлению скрытых коммунистов и советских агентов в правительстве, армии, университетах США. В феврале 1950 года Маккарти публично заявил что 57 всем известных коммунистов служат в Госдепартаменте США. Впоследствии в числе "советских агентов", "разоблаченных" Маккарти, попал генерал Дж. Маршалл, бывший во время войны начальником штаба армии, а после войны занимавший последовательно должности Государственного секретаря и министра обороны США.130 Естественно, положение многих американских интеллектуалов, с симпатией относившихся к Советскому Союзу, Origins of the Cold War, 1941 – 1947. N.Y., 2000, и многие другие. 128 Цит. по: Петровская М.М. Указ соч. С. 101. 129 Петровская М.М. Указ. Соч. С.101.

The American Image of Russia. P.205.

а также советологов, по роду своей деятельности находившихся, по мнению Маккарти, под усиленным воздействием советской пропаганды, было гораздо более уязвимым. Среди американских университетских профессоров, вызывавшихся для дачи показаний в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности в связи с их научными командировками в Советский Союз до войны, либо деятельностью в области ленд-лиза во время войны, были такие видные советологи с довоенным стажем, как Джон Хазард, специалист в области советского права, и Эрнест Симмонс, один из организаторов изучения русской и советской литературы в США. В резyльтате деятельности вышеупомянутой комиссии по меньшей мере 600 профессоров и учителей были уволены с занимаемых должностей и гораздо большее количество было обвинено в нелояльности. 131 В этих условиях большую роль в становлении и развитии советологии после войны играли разведывательные органы, такие, как Оффис стратегических служб (ОСС), преобразованный в 1947 году в ЦРУ, и ФБР, а также военное ведомство, руководящие органы ВВС и ВМФ США. Еще в 1943 году в рамках ОСС был создан исследовательско-аналитический отдел под руководством Джероида Робинсона, в котором были собраны лучшие специалисты по России и СССР, разбросанные по разным университетам, - историки, социологи, экономисты, антропологи, в том числе Абрам Бергсон, Маршалл Шулман, Герберт Маркузе, Василий Леонтьев и другие. Одни специалисты, начавшие службу в ОСС в годы войны, переходили затем на работу в университеты, Cohen S.F. Rethinking the Soviet experience. P. во вновь открытые исследовательские центры (например, Абрам Бергсон – в Русский институт Колумбийского университета, а затем в Гарвард), другие из университетов были приглашены в ЦРУ (например, Роберт Бирнс). Таким образом, становление советологии как науки происходило в условиях крайнего обострения отношений между СССР и США, разгула антикоммунизма на Западе, начинающейся «холодной войны». Это, безусловно, отразилось в максимальной степени на характере тогдашней советологии, придав ей ярко выраженную антикоммунистическую направленность. Тем не менее этот период, по признанию самих советологов, был лучшим для советологии, отмеченным максимальным ее финансированием, как из правительственных, так и частных фондов, когда были созданы крупнейшие советологические центры, периодические издания, были подготовлены десятки и сотни специалистов-советологов.

2.2.

Концепция «советского тоталитаризма», ее теоретическая основа и исследовательские приоритеты. Как раз в это время и возникает знаменитая теория "советского тоталитаризма". Историки -"тоталитаристы" (Адам Улам, Мерл Фэйнсод, Уильям Лакер и др.)132 в методологическом отношении основывали свои труды на работах известных политологов, таких, как Ханна Арендт, Збигнев Бжезинский, Карл Фридрих, Алекс Инкелес, которые, собственно, и разработали главные принципы этой концепции.133 Суть ее заключается в утверждении о тоталитарной природе Советского государства, его принципиальной Октябрьская неизменности, 1917 абсолютной года была верхушечности переворотом, советской политики. С точки зрения "тоталитарной" концепции, революция совершенным кучкой большевиков, не имевших сколько-нибудь прочной опоры в массах и вынужденных поэтому удерживать власть с помощью террора. Впоследствии "враги" появились и в партии, в советском аппарате и даже в карательных органах. Разумеется, крайний детерминизм этой концепции сродни Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge,1963;

Ulam A. The New Face of Soviet Totalitarianism. N.Y., 1964;

Laqueur W. The Fate of the Revolution. N.Y., 1967.

Arendt H. The origins of Totalitarianism. N.Y., 1951;

Friedrich C., Brzezinsky Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, 1956;

Inkeles A. Social Change in Soviet Russia. N.Y., детерминизму марксистско-ленинской теории:

победа большевиков, а затем Сталина, была предопределена, никаких альтернатив не было и быть не могло. В советологии имеется даже параллель понятию "развитой социализм" "развитой тоталитаризм", то есть советский режим после смерти Сталина. Одним из главных принципов "тоталитарной" теории является принцип преемственности политической власти в СССР. С этой точки зрения ленинский режим нисколько не противостоит сталинскому, один из а является его прямым предшественником. тоталитаризма" Классическую формулу такой преемственности сформулировал "отцов" концепции "советского М.Фэйнсод: "Из тоталитарного эмбриона неминуемо должен был развиться тоталитаризм полностью сформировавшийся".134 Движущей силой процесса развития советского общества была некая "внутренняя логика тоталитаризма" (тот же тезис в советском варианте звучал как "закономерность исторического развития от капитализма к социализму"), которая делала преемственность между ленинизмом и сталинизмом не только вероятной, но и неизбежной. Таким образом, ленинская политика, включая НЭП, являлась не качественно иной по отношению к сталинской, а количественно: наполовину сформировавшийся тоталитаризм.135 НЭП, по мнению представителей "тоталитарной школы", был продиктован необходимостью для большевиков подстроиться к сложному внутреннему и международному Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge, 1963. P.59 Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. P. положению в условиях недостаточной прочности власти, являлся простой "уловкой", не менявшей тоталитарного характера режима. Соответственно, послесталинский период советской политической жизни характеризовался как смягченный вариант тоталитаризма, который, приспосабливаясь к меняющимся обстоятельствам и будучи в достаточной степени сложившимся и укрепившимся на советской «почве», мог уже не прибегать постоянно к террору и большим человеческим жертвам. По мнению С.Коэна, одного из наиболее значительных и интересных представителей направлению истории, главным противоположной "тоталитарного" негативным подхода результатом "тоталитарному" к советской "ревизионистской" историографии и последовательного критика политизации американской историографии в 1950-е годы был консенсус в отношении к истории и политике Советского Союза. При всех индивидуальных особенностях историков "тоталитарной" школы (кстати, работы некоторых из них Коэн оценивает весьма высоко, если это, конечно, не является простой данью академической этике), все они придерживались главных принципов "тоталитарной" концепции: антинародный, населения режима, "внешний" по отношению характер к большинству политики Советского Союза коммунистического осуществление государственной исключительно "сверху" при полном контроле "властвующей элиты" над массами, преемственность политики советского режима на всем протяжении его существования. Этот консенсус сводил на нет все достигнутые успехи в изучении советского общества и привел к кризису советологии в конце 1960-х годов, ибо все проблемы советской истории казались решенными, все точки над "и" были поставлены и подведены окончательные итоги, поэтому двигаться дальше в рамках данного направления историографии было некуда. Одним из краеугольных камней «тоталитаристской» концепции советской истории было отождествление сталинизма с фашистскими режимами Германии и Италии. Это было вызвано не только стремлением дискредитировать советскую политическую систему и идеологию в условиях «холодной войны», но и пoпытаться идентифицировать сталинизм, уникальный исторический феномен, приведя его к общему знаменателю с другими тоталитарными режимами. Такое сравнение выглядело вполне естественным: сходство между двумя системами бросалось в глаза, а различия казались несущественными. Ещё в 1930-е годы У. Чемберлин и Л. Троцкий, а после войны - Х. Арендт, К. Фридрих и З. Бжезинский, М. Фэйнсод, Б. Вольф и многие другие авторы обращали внимание на такие характерные черты тоталитарных режимов как террор и пропаганда в государственных масштабах, установление однопартийной системы, единой государственной идеологии, культ лидера и т.д. Число «родовых» признаков тоталитарных режимов в советологической литературе колебалось от 5 до 15, однако можно удлинять этот перечень до бесконечности. Такой подход, тем не менее, почти нечего не давал для исторического исследования сталинизма, к тому же резко контрастируя с комплиментарным отношением значительной части западной общественности к Советскому Союзу и Сталину в годы второй мировой войны. Несмотря на сохранение в Советской политике вышеперечисленных тоталитарных признаков, во время войны даже сама мысль об отождествлении Советского Союза и фашистской Германии могла бы показаться кощунственной. Напротив, именно в это время П. Сорокин в книге «Россия и Соединённые Штаты» (1944) указывает на существенные сходства между СССР и США как двумя крупными индустриальными державами при весьма несущественных системных различиях между ними, которые вполне можно игнорировать. Позднее эта мысль была им развита в знаменитой теории «конвергенции», подробно обоснованной в статье 1960 года «Взаимное сближение Соединённых Штатов и СССР к смешанному социокультурному типу». Тем не менее, уже в конце 1940-х-начале 1950-х гг. параллели между сталинизмом и фашизмом вновь активно используются в рамках теории «тоталитарных режимов». Классическое определение тоталитаризма было дано в книге З. Бжезинского и К. Фридриха «Тоталитарная диктатура и автократия», впервые опубликованной в 1956 г., а обоснование тоталитарности советского режима с исторической точки зрения - в книге гарвардского профессора М. Фэйнсода «Как управляют Россией» (первое издание - 1953 г.). Фэйнсод, в частности, сравнивая СССР и фашистскую Германию, отмечает, что выборы в Советском Союзе, «как и плебисциты при Наполеоне и Гитлере», призваны продемонстрировать, что «советский народ и режим составляют единое целое»136. Подобным же образом оценивали природу советского режима А. Улам, Ф. Боркенау, Б. Вольф, Р. Дэниелс и другие советологи «тоталитаристской» школы. В этих условиях скорее Fainsod M.. How Russia is Ruled. Cambridge, 1956. P. 382.

исключением из правила были попытки Э. Карра и И. Дойчера дать более объективный анализ советской истории и текущей политики. Так, Дойчер в одной из первых на Западе биографий Сталина, вышедшей первым изданием в 1949 г., еще при жизни советского лидера, не отрицая общих черт сталинизма и фашизма, категорически возражает против их отождествления. По Дойчеру, Сталин ближе в истории к деятелям революционного типа: Кромвелю, Робеспьеру, Наполеону. Если Гитлер был «лидером чистейшей контрреволюции», превратив процветавшую Германию в униженную, разоренную, отброшенную далеко назад страну, где устраивались костры из книг Лессинга и Гейне, а в философии «Альфред Розенберг занял место «одновременно и вождем, и Канта», то Сталин был трагической, эксплуататором противоречивой, но созидательной революции».137 Среди главных заслуг Сталина Дойчер отмечает превращение России за 20 лет из полудикой азиатской страны в передовую индустриальную державу, сохранение и популяризацию классического культурного наследия, развитие системы образования.138 Несмотря на некоторую идеализацию Сталина, подход Дойчера представляется более продуктивным, нежели односторонние, схематичные и донельзя политизированные оценки политологов и историков «тоталитаристов». После смерти Сталина, когда масштабы репрессий резко Deutscher I. Stalin. A Political Biography. N.Y., 1960. P.565-569. Ibidem.

сократились, и они уже не являлись одним из основных инструментов необходимость советской политики, а в политической и идеологической атмосфере ощущалось дыхание «оттепели», пересмотра «тоталитаристской» концепции советского режима стала очевидной. Если в 1950-е речь шла лишь о новом лице советского «тоталитаризма» (А. Улам) или «тоталитаризме без террора», по выражению политолога А. Кассофа, то в 1960-е годы в рамках общего «тоталитаристского» подхода возникает уже целый ряд альтернативных теорий, таких как теория «развития», или «модернизации» (Дж. Каутский, С. Блэк), теория «бюрократического» (А. Инкелес, Г. (А. Мейер) и или др.). «административного общества» (А. Кассоф, П. Холландер), «кремлинология» Скиллинг «Кремлинологи», оставаясь в рамках политической истории, отказались от фундаментального «тоталитаристского» тезиса о монолитности и неизменности советского режима, выделяя в нем «группы интересов», пытающиеся приспособить государственный и партийный аппарат к меняющимся условиям. Теория «модернизации» вообще ушла от политики, положив в основу изучения советского общества тип и уровень его экономического развития. Разумеется, при этом и речи не могло идти о сравнении СССР с фашистскими режимами. В рамках теории модернизации советское общество сопоставлялось скорее с развивающимися странами Азии и Латинской Америки. Black C. et al. The Modernization of Japan and Russia: A Comparative Study. N.Y., 1975;

McDaniel T. Autocracy, Modernization and Revolution in Russia and Iran. Princeton, 1991.

Новое дыхание «тоталитаристская» концепция обрела в первой половине 1980-х гг., в связи с новым обострением «холодной войны». Вновь заговорили и о «красном фашизме», а в Германии появилось целое историографическое направление (Historikerstreit), представители которого пытались представить германский фашизм как реакцию цивилизованного Запада на угрозу коммунистической экспансии (например, Э. Нольте). Как это ни странно, «перестройка) в СССР, открыв простор для лавинообразной информации об «ужасах сталинизма), ещё более оживила деятельность историков «тоталитаристского) направления, актуализировав вновь сравнения сталинской России с гитлеровской Германией. Характеристики сталинского режима, принадлежащие перу адептов «тоталитаристской) школы (Р. Пайпс, З. Бжезинский, М. Малия) конца 1980-х-1990-х гг. стали едва ли не более хлёсткими, чем тридцать лет назад. З. Бжезинский в своей книге «Большой провал. Рождение и смерть коммунизма в ХХ веке», опубликованной в 1998 г., называет Великую Отечественную войну братоубийственной войной Он «между двумя лагерями, разделяющими общую веру». сравнивает Гитлера даже не со Сталиным, а с Лениным, утверждая, что «Гитлер был настолько же ленинистом, насколько Сталин – нацистом».141 Почти дословно эти утверждения повторяет и Ричард Пайпс в книге «Россия при большевистском режиме» (N.Y.,1995). Как позиция Э. Нольте, так и оценки Brzezinski Z. The Grand Failure. N.Y., 1989. P.7. Ibid. P. Бзежинского и Пайпса вызвали резкие возражения у коллег и стимулировали новые исследования о взаимоотношениях нацизма и сталинизма (И. Кершоу, А. Буллок, Э. Эктон). Наиболее фундаментальным из них является почти 1000-страничный труд Буллока «Гитлер и Сталин. Параллельные жизнеописания». (L., 1991). Автор пытается на основе колоссального фактического материала, пользуясь методом Плутарха, не только сравнить два режима, но и показать, каким образом национальные лидеры повлияли на сущность этих режимов и определяли их лицо. При этом Буллок подчёркивает, что не намерен строить на материале своего исследования какую бы то ни было отвлечённую концепцию типа «тоталитаристской», а хотел бы, сравнивая Гитлера и Сталина, показать не только их сходства, но и различия, создать глубоко индивидуальный образ каждого из них. «Параллельные жизнеописания, как и параллельные линии, никогда не сходятся вместе», - отмечает автор.142 Решительно возражает против механического отождествления нацизма и сталинизма и профессор университета Восточной Англии (Норидж) Эдвард Эктон. В своей небольшой, полемически заострённой брошюре «Нацизм и сталинизм. Возможно ли сравнение?» (L., 1998) он, в частности, отмечает, что если оба режима отличаются от модели либерально-демократического государства, это ещё не значит, что они принадлежат к одному типу государств, так же, как «огонь и лёд, резко отличающиеся по температуре от комнатной, отнюдь не одно и то же».143 Признавая Bullock A. Hitler and Stalin. N.Y., 1993. P.XXII Acton E. Nazism and Stalinism. A Suitable Case for Comparison?

наличие общих черт у двух антидемократических режимов, Эктон акцентирует их различия в идеологии, экономике, репрессивной политике, организации и функционировании государственного аппарата. Большое значение, с точки зрения автора, имеет также моральный аспект: для «миллионов погибших с обеих сторон на советско-германском фронте сама мысль о некоем единстве режимов Таким образом, несмотря на некоторые модификации концепции «советского тоталитаризма», происходившие с конца 1950-х - начала 1960-х годов, и десятилетие спустя в советологии все еще сохранялся, по выражению С.Коэна, «тоталитаристский консенсус». Разумеется, мы не склонны зачислять всех советологов старшего поколения в разряд «тоталитаристов». И в 50-е –60-е годы, и позднее, было немало историков, как в США, так и, особенно, в Англии, которые старались держаться в стороне от политики и выше всего ставили научную объективность. К таким авторам можно отнести, например, Эдварда Карра, Исаака Дойчера, Роберта Дэвиса, Дэвида Граника, Питера Кенеза, и многих других. Тем не менее, можно согласиться с Коэном в том, что «тоталитарное» направление в советологии до середины 70-х годов все же превалировало. L., 1998. P. 9.

показалась бы не только абсурдной, но и оскорбительной». Ibid., P. В результате вышеупомянутого консенсуса в советологии на рубеже 60-х – 70-х годов начался кризис, проявившийся в наибольшей степени в США и вызванный целым рядом причин как политического, так и методологического характера. В это время в науку приходит новое новые, поколение менее советологов, парадигму и отвергнувшее попытавшееся старую «тоталитаристскую» выработать политизированные подходы к изучению советской истории.

III. Особенности советологических исследований в 1970-е – 1990-е годы 2.1. Кризис советологии на рубеже 60-х – 70-х годов и возникновение “ревизионистского” направления в советологии. Кризис советологии совпал по времени с политическим кризисом в США, вызванным войной во Вьетнаме и Уотергейтом. На волне довольно сложного по своему составу движения "новых левых" против устоявшихся политических реалий в США подобная тенденция к пересмотру, или "ревизии", господствующего направления в советологии привела к рождению "ревизионистского" направления в историографии советского общества. "Ревизионистами" историки, которых еще не и становились, как правило, молодые и удовлетворяли односторонность детерминизм "тоталитарной" школы. Кроме чисто академических, существовали социально-психологические причины ревизии. Во-первых, перед молодыми историками стоял выбор: либо развивать все ту же "тоталитарную" линию, а следовательно, конкурировать с "зубрами", либо ее опровергнуть, а сделать это без "деполитизации" исторической науки, без тщательного изучения социально-экономической истории СССР было нельзя. Во-вторых, молодежное движение в США во второй половине 1960-х годов было направлено как против "истэблишмента", так и против старшего поколения в целом: его ценностей, образа жизни, лицемерия, агрессивной внутренней и внешней политики.

Историки "тоталитаристы" олицетворяли для молодого поколения историков и то, и другое: они занимали все ведущие должности на университетских кафедрах и в исследовательских институтах, не давая возможности молодым сделать карьеру и не терпя иных мнений;

так они и поддерживали правительства эксплуатируя и как идею оправдывали прямыми "советского "реакционную" высказываниями, политику тоталитарного режима";

они представляли "истэблишмент" и в прямом, причем самом негативном смысле, поскольку одни советологи старшего поколения пришли в науку из военной разведки (Маршалл Шулман, Мерл Фэйнсод, Адам Улам и др.), другие же в разное время занимали ответственные посты в правительстве (Збигнев Бжезинский и Ричард Пайпс, например). В связи с этим становится понятной буквально "классовая к их ненависть" американских историков-ревизионистов собратьям-"тоталитаристам", не утихающая даже сейчас, спустя 25-30 лет после начала конфликта;

в других западных странах, скажем, Великобритании, такого резкого противостояния нет. В противовес "тоталитарной" школе, ревизионисты занялись в основном изучением социальных, социально-политических и социально-экономических аспектов советской истории. Они начали разрабатывать такие проблемы, как социальная структура и социальная мобильность советского общества (Шейла Фитцпатрик), крестьянство и его самосознание (Моше Левин), протест "снизу" против Советской власти (Пол Аврич, Оливер Рэдки, Сет Синглтон и др.), положение и самосознание рабочего класса (Уильям Чейз, Хироаки Куромия и Льюис Зигельбаум), история советской культуры (Ш.Фитцпатрик, Энтони Кемп-Уэлч, Ричард Стайтс).145 В области политической истории ревизионисты сосредоточились на изучении различных оппозиционных течений внутри партии;

в центре внимания оказались лидеры оппозиции Троцкий, Бухарин, Коллонтай и другие, причем их оппозиционность часто преувеличивалась, либо причины ее понимались неверно, что привело к возникновению различных концепций "альтернативного развития" советской истории. Альтернативы связывались чаще всего с именами Л.ДТроцкого (Э.Х.Карр, И.Дойчер) и Н.И.Бухарина (С.Коэн). 146 У ревизионистов появились, разумеется, и «любимые» периоды советской истории. Так, период новой экономической политики, ранее в основном игнорировавшийся советской советологами истории как случайность или тактический маневр большевиков, занял в англоамериканской историографии почетное положение. Демократизация советской экономики, активизация общественной и культурной жизни, развитие самоуправления, Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. N.Y., 1969;

Avrich P.

Kronstadt, 1921. N.Y.,1970;

Fitzpatrick Sh. The Comissariat of Enlightenment. London, 1970;

Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union. Cambridge, 1979;

Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N.Y., 1989.

Carr E.H. A History of Soviet Russia;

Deutscher I. The Prophet Armed. Trotsky: 1879 - 1921. N.Y., 1965;

Idem.The Prophet Unarmed. Trotsky: 1921 - 1929.N.Y., 1959;

Idem.The Prophet Outcast. Trotsky: 1929 - 1940. N.Y., 1963;

Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution. N.Y., 1973.

частное предпринимательство, концессии, внутрипартийная оппозиция, альтернативы дальнейшего развития политической системы СССР, - все это прочно ассоциировалось у западных историков с НЭПом. Но, пожалуй, самое большое внимание в то время в ревизионистской историографии уделялось кризису военного коммунизма и причинам перехода к НЭПу. В связи с этим началось изучение жизни и деятельности В.И.Ленина, не только как одного из создателей советской политической системы, но также умного и дальновидного реформатора, гибкого политика, способного принимать неординарные решения и круто менять курс, когда этого требуют обстоятельства.147 Конечно, ревизионистская историография возникла не на пустом месте. Среди историков, значительно повлиявших на новое поколение советологов, выше уже отмечался У. Чемберлин. Пожалуй, не меньшее, если не большее влияние на них оказал британский историк Эдвард Х. Карр, причем не только на историков ревизионистского направления. Подавляющее большинство западных историков отмечает заслуги Карра в советологии, как и его обьективизм, хотя в то же время его работы подвергались в 1950-х - 1960-х годах, а в некоторой степени и сейчас, суровой критике. Интересно, что почти все критики Карра, отмечая его сугубо объективный подход к советской истории, и иногда даже ставя его в вину (например, У.Лакер148), пытались См., например, Rabinovitch A. Bolsheviks Come to Power. N.Y., Laqueur W. The Fate of the Revolution. Pp. 120-121.

1976.

наклеить ему политический ярлык, от сталиниста до троцкиста. В отношении Карра критики часто использовали привычный и безотказный метод: акцентировать не его реальный вклад в историческую науку, а то, что он не успел, не смог или не планировал сделать. В связи с этим представляется необходимым остановиться на жизни и деятельности Э.Х.Карра несколько подробнее. Один из старейших английских советологов, Карр как бы явился связующим звеном между старым и новым поколениями специалистов по советской истории. Родился он еще в прошлом веке, в 1892 году, и после окончания Тринити-колледжа быстро сделал дипломатическую карьеру, отдав дипломатической службе двадцать лет жизни. Э.Х.Карр участвовал в работе Версальской мирной конференции в составе британской делегации, а в 1930-е годы был одновременно секретарем английской миссии в Риге и советником Лиги Наций. Эта служба в значительной степени определила научные интересы Карра: русская и восточноевропейская история, с одной стороны;

Лига Наций - с другой. После отставки в 1936 году Карр преподавал в университете Уэльса, а в годы второй мировой войны был заместителем редактора газеты "Таймс". После войны Карр постоянно преподавал в Оксфорде и Кембридже, а также занимался научными исследованиями. Научное наследие Карра огромно. Оно включает относительно ранние, но высоко Г.Гервеге, международных оцениваемые историками книги о К.Марксе, М.А.Бакунине, Ф.И.Достоевском, А.И.Герцене, отношениях в межвоенный период, труды по методологии и философии истории, в том числе небольшую по объему, но оказавшую на западных историков значительное влияние, книжку "Что такое история." Однако, самым значительным исследованием Э.Х.Карра стала четырнадцатитомная "История Советской России", над которой он работал более тридцати лет, с 1945 до конца 1970-х годов. Весь труд организован в несколько серий: "Большевистская революция", включающая в себя первые три тома (выходили соответственно в 1950, 1952 и 1953 годах), охватывает период с 1917 до 1922 года;

затем следует один том под названием "Междуцарствие (1923-1924)", последующие четыре тома, тематически охватывающие период 1925-1926 годов, носят название "Социализм в одной стране";

заключительные тома под общим названием "Строительство плановой экономики", написанные совместно с другой легендой британской советологии, специалистом по экономической истории СССР, Робертом Дэвисом, посвящены свертыванию НЭПа и развитию индустриализации и коллективизации в конце 1920-х - начале 1930-х годов. "История Советской Росии" не только принесла Карру прижизненную славу, но и вызвала яростную критику. Автора упрекали в том, что он не дал в первых трех томах последовательного описания событий революции и гражданской войны, хотя в предисловии Карр дал понять, что не собирается писать очередную фактологию на русской революции, а намеревается сосредоточиться исследовании идеологии большевизма, ее эволюции, а также эволюции государственных институтов Советской России. Такое решение Карра можно понять: краткое изложение событий не имело бы смысла, а детальное фактологическое исследование отвлекло бы автора от поставленной задачи и не облегчило бы, как считают некоторые критики, а усложнило восприятие книги, значительно увеличив объем. Другим "грехом" Карра было то, что он в основном ограничился использованием советских официальных источников, проигнорировав происхождения, западные, источники в и основном эмигрантского часть значительную исследовательской литературы об Октябрьской революции. На это можно возразить, что, во-первых, дело не только в том, какие именно источники использовать, но и как использовать;

вовторых, Карр, по обьективным причинам не имея доступа к советским архивам, использовал обширный круг самых разных источников, пусть и официального прoисхождения;

в-третьих, эмигрантские источники вряд ли дали бы Карру необходимые, а главное, достоверные данные по интересующему автора кругу проблем. Ставили ему в вину и "дипломатический" подход к историческому исследованию, при котором, как отмечает У. Лакер, было "нелегко проследить его истинные взгляды".149 Однако, Карр проявил скорее твердую позицию, сделав выводы, несовместимые, или плохо совместимые, с господствующим на Западе в разгар "холодной войны" отношением к большевизму, Октябрьской революции и советскому "режиму" в целом. Во-первых, он, принципиально отказавшись от "вынесения приговоров" историческим личностям, положительно оценивал Ibid. P. Ленина как революционера и государственного деятеля, который, в отличие от Маркса, проявлявшего в основном разрушительные способности, обладал созидательным талантом. Во-вторых, Карр показал, что советские руководители постоянно вынуждены были считаться в своей политике с объективной реальностью, которая в какой-то степени корректировала их утопические проекты. Так, он одним из первых, если не первым среди историков сделал вывод о гибели НЭПа вследствие его естественных противоречий между необходимостью ускоренного развития промышленности и отсталостью сельского хозяйства, которое не обеспечивало и не могло обеспечить такого развития. Таким образом, полагает Карр с некоторыми оговорками, в российских условиях планируемая индустриализация требовала широкомасштабной реорганизации сельского хозяйства и подчинения рынка плану. Расцвет НЭПа в середине 1920-х годов Карр характеризует как период "компромисса, идеалистических пожеланий и ухода от реальных проблем." Здесь проявилась еще одна сильная сторона Карра как исследователя, он постоянно подчеркивал, что нельзя судить об истории другой страны, в частности, России, с помощью англоамериканских аналогий: "Ни один разумный человек не станет измерять Россию Ленина, Троцкого и Сталина аршином, позаимствованным у Британии Макдональда, Болдуина и Черчилля или у Америки Вильсона, Гувера или Франклина Рузвельта."150 Это замечание Карра представляется очень важным с методологической точки зрения, так как, к сожалению, подобные Carr E.H. The Bolshevik Revolution. Vol. 1. L., 1950. Preface. P. V.

аналогии, не говоря уже о весьма распостраненной некогда аналогии с фашистской Германией, преобладали в западной историографии советской истории, что приводило, как правило, к серьезным ошибкам. Так, знаменитая как раз теория на "советского и западной тоталитаризма" строилась сравнении противопоставлении советского государства парламентской демократии. С этой точки зрения, которая, впрочем, для западного историка, воспитанного на принципах политического либерализма, совершенно естественна, любое государство, не соответствующее параметрам парламентской демократии, является в той или иной степени тоталитарным. Не вдаваясь в детальный политологический анализ, заметим, однако, что "теория тоталитарных режимов" является чисто теоретической моделью, сконструированной вначале политологами, а затем вошедшей в обиход историков, поэтому на практике ни одно государство, претендующее на "тоталитарность" (нацистская Германия, СССР, Китай и др.), не обладало всеми признаками "собирательного образа" идеального тоталитарного режима. Да и логически такой режим не может существовать, по крайней мере, длительное время. Если относительно СССР мнения западных историков расходились, то уж тоталитарность нацистской Германии ни у кого сомнений не вызывала, тем не менее в последние двадцать лет появились исторические исследования, оспаривающие эту точку зрения.151 С другой стороны, основываясь на многочисленных фактах "промывания мозгов" в США, можно без особого труда «доказать» наличие в этой стране Joll, James. Prussian Night// New Statesman. 1978, January 20;

Aycoberry, Pierre. The Nazi Question. N.Y., 1981.

тоталитарного режима. Таким образом, концепция, незаменимая в идеологической борьбе, оказывается совершенно несостоятельной в качестве исторической модели. Добавим, что вышеуказанная теория совершенно игнорирует национальные и региональные особенности, исторические традиции, менталитет, хотя внешне она выглядит вполне убедительно. Стивен Коэн по этому поводу заметил, что действия Советского правительства, особенно во внешней Среди политике, других сделали критику "тоталитаристской" ревизионистской концепции очень трудным делом.152 предшественников историографии можно отметить Исаака Дойчера и Моше Левина. Дойчер, оставивший большое литературное наследство, получил широкую известность в основном благодаря основательным и живо написанным биографиям Троцкого, Ленина и Сталина.153 Будучи марксистом по политическим взглядам и сторонником Троцкого, в частности, Дойчер отошел в значительной степени от марксистского догматизма в оценке советских лидеров и поставил целью создать яркие и объективные политические портреты. Об объективности Дойчера свидетельствует и такой факт: будучи горячим приверженцем политической линии Троцкого, он в то же время отдавал должное Сталину как политическому деятелю и даже полагал, что политические репрессии в СССР накануне Cohen, Stephen. Rethinking the Soviet Experience. P. 19. Deutscher, Isaac. Stalin. A Political Biography. N.Y., 1949;

Idem.

Lenin’s Childhood. L., N.Y., 1970. Cм. также упомянутую выше биографию Троцкого в 3-х томах.

второй мировой войны были в некоторой степени оправданны перед лицом грозящей военной опасности.154 Это ни в коем случае не означает, что Дойчер был апологетом сталинизма, напротив, он был одним из самых горячих его критиков, однако, он полагал, что в конце 1920-х 1930-е годы и Сталин выполнил свое предназначение в плане модернизации России, развития ее экономического потенциала сохранения революционных завоеваний;

если троцкизм и представлял собой теоретическую альтернативу сталинизму, в то время на практике она была нереализуема. Политические изменения, в которые Дойчер свято верил даже в период наибольшей были видимой стабильности роста сталинизма, должны произойти вследствие политической сознательности и активности советского рабочего класса. Говоря иными словами, по мнению Дойчера, Сталин, проводя Моше полностью Левин, в индустриализацию, профессор истории схему, объективно Пенсильванского однако он также способствовал изменению характера политической власти.155 университета (Филадельфия), как и Дойчер, не вписывается ревизионистскую значительно повлиял на ревизионистскую историографию и упоминается С.Коэном как один из предтеч этого направления.156 Одним из первых авторов в американской историографии Левин Deutscher, Isaac. Stalin, p.560-561. Ibid. P.569 Cohen S. Rethinking the Soviet Experience. P.169n.

сосредоточил внимание на взаимоотношениях крестьянства и Советской власти, причем не только в смысле насилия Коммунистической партии и Советского правительства над крестьянством, но и влияния крестьян на политику Советской власти, а также на исследовании социального состава советского крестьянства.157 Левин в своих работах уделял большое внимание преемственности советской политики и, в частности, влиянию гражданской войны и "военного коммунизма" на формирование НЭПа и его судьбу. Он совершенно справедливо отмечал несколько аспектов негативного влияния "военного коммунизма": 1) бюрократизация партии вследствие отождествления партии и государства;

2) формирование "командного" менталитета советско-партийных чиновников, что сыграло большую роль в свертывании НЭПа в конце 1920-х годов;

3) изменение крестьянского менталитета в смысле возврата к уравнительнообщинным принципам ХIХ века и ликвидация тем самым положительных мнению М.Левина, результатов к столыпинской сталинского реформы. режима, Преимущественно эти, а также ряд других факторов привели, по формированию который, однако, не был тоталитарным. Советская бюрократия, которая являлась главной опорой сталинизма, отнюдь не была столь монолитной, как это представляется на первый взгляд;

Lewin M. Who Was the Soviet Kulak? //Soviet Studies. 1966.Vol.

18. №2;

Idem. Lenin's Last Struggle. N.Y., 1968;

Idem. Russian Peasants and Soviet Power. Evanston(Ill.), 1968.

сплоченная против внешней угрозы, она была тем не менее разделена на многочисленные группы, боровшиеся друг с другом за сферы влияния в государственной политике, что не позволяло бюрократии полностью контролировать общество. Левин неоднозначно оценивал и взаимоотношения Сталина с его бюрократическим окружением. С одной стороны, Сталин был тесно связан с аппаратом и опирался на него в своей политике, с другой - постоянно с ним боролся, добиваясь со стороны бюрократического аппарата полного подчинения. Чистки 1930-х годов и были, считает Левин, орудием этой борьбы, однако, орудием неэффективным, поскольку они, ослабляя одну бюрократическую группу, усиливали другую. Здесь Левин солидарен с Максом Вебером в том, что раз созданную бюрократию уничтожить очень трудно, или даже невозможно.158 Таким образом, в своих работах М.Левин старался показать наличие конфликтов - социальных, политических, идеологических - в раннем советском обществе и исследовать эти конфликты на разных уровнях, что совершенно шло вразрез с основными постулатами "тоталитаристского" подхода. Так же, как и "тоталитаристская" концепция, в основе которой лежала разработанная ревизионизм политологами в "теория тоталитарных на режимов", советологии базировался исследованиях политологов-ревизионистов, акцентировавших По мнению конфликтный характер советского общества.

Левин М. Бюрократия и сталинизм// Вопросы истории. 1995.

№3.С. 18.

Communist Studies and the Social Sciences, ed. by Frederick J.

С.Коэна, корни такого подхода уходят в такое известное направление американской политологии 1950-х - 1960-х годов, как "кремлинология", которая, несмотря на "кровное" родство с теорией "тоталитарных режимов", концентрировала внимание "на скрытой борьбе внутри советского руководства" и тем самым "подрывала Множество идею монолитности на эту советского тему режима".160 после исследований появилось знаменитого разоблачения "антипартийной группы Маленкова, Молотова и Кагановича" в 1957 году, которое выявило в какой-то степени борьбу в советском руководстве, остававшуюся доселе "за сценой." В то же время противники "кремлинологии" ставили ей в вину недооценку или игнорирование более крупных социальных конфликтов, нежели просто междоусобная борьба в высшем эшелоне власти. Так, британский историк советской экономики Алек Ноув заметил по этому поводу, что борьба между различными политиками за власть на персональном уровне совершенно естественна и характерна для любой страны, а не только СССР, и на этой основе нельзя делать далеко идущие выводы о характере всего общества.161 Методологический кризис Fleron, Jr. Chicago, 1969;

Tucker R. C. The Soviet Political Mind. N.Y., 1971.

Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. P. 30. Среди "кремлинологов", объективно повлиявших на ревизионистскую политологию, Коэн называет Вольфганга Леонхарда, Роберта Конквеста, Бориса Николаевского и других.

Nove A. The Uses and Abuses of Kremlinology// The State of Soviet Studies. Walter Z. Laqueur and Leopold Labedz, eds. Cambridge в советологии на рубеже 1960-х - 1970-х годов проявился не только в неспособности западных историков объяснить многие факты советской истории и современной действительности исходя из «тоталитарной» модели, но и в терминологической неопределенности. Каждый вкладывал в понятия «тоталитаризм», «национал-большевизм», «авторитаризм», «сталинизм» и многие другие термины, число которых выросло в 1960-е годы до нескольких десятков, разное содержание, что приводило к терминологической путанице и возникновению сомнительных с научной точки зрения и малопонятных для аудитории, но очень звучных сочетаний: тоталитарный синдром, логика тоталитаризма, тоталитарный менталитет и другие. В связи с этим известный советолог старшего поколения Альфред Мейер заметил в 1965 году, что понятие «тоталитаризм» является очень широким и неопределенным, а «термины, которые слишком неопределённы, становятся бесполезными». 162 Кстати, он стал одним из первых политологов тоталитаристского направления, который отметил необходимость пересмотра устаревших концепций и отказался от употребления термина «тоталитаризм» в качестве ключевого в характеристике сущности советской системы, заменив его понятием «бюрократизм».163 В той или иной степени пересмотрели свой (Ma.), 1965. P.136-137.

Meyer, Alfred. The Soviet Political System. N.Y., 1965. P. 471. См. Meyer, Alfred. The Comparative Study of Communist Political Systems// The Soviet Political System, ed. by Richard Cornell.

ортодоксальный взгляд на тоталитарную природу советского режима также такие известные историки и политологи как Роберт Такер, Роберт Дэниелс и даже стоявшая у истоков тоталитарной модели Ханна Арендт.164 Все это привело уже в первой половине 1970-х годов к спорам о сущности советологии как науки, о ее достижениях и просчетах. Эти дискуссии продолжаются, с разной степенью интенсивности, до сих пор, активизируясь с началом каждого очередного кризиса советологии. Общий смысл дискуссий сводится к попыткам определить, чем же в большей степени является советология: исторической дисциплиной или политологической и, в зависимости от этого, должна ли она в первую очередь добросовестно и объективно изучать советское прошлое либо предсказывать будущее советской системы. Общность подходов к российской истории объединила профессиональных историков Роберту Мэннинг, Джона Арч Гетти, Габора Риттерспорна, Хироаки Куромия, Уильяма Hейза, Линн Виолу, Льюиса Зигельбаума и других. Постепенно сложилась "целая школа историков", чьё отношение к Советскому Englewood Cliffs, NJ, 1970. P. 46-54.

Tucker, Robert C. The Soviet Political Mind. Studies in Stalinism and Post-Stalin Change. N.Y., 1963;

Daniels, Robert V. Introduction // The Stalin Revolution: Fulfillment or Betrayal of Communism? Boston., 1965;

Arendt, Hannah. Origins of Totalitarianism. N.Y., 1973 (Preface).

Союзу было куда с более симпатизирующим, оценками нежели их предшественников, чьи концептуальные подходы противоречие советологии. устоявшимися вошли в тоталитарной 3.2. Борьба «тоталитаристского» и «ревизионистского» направлений в советологии в 1970-е - 1990-е годы. Отправной Прежде всего точкой ревизионистской подвергли историографии сомнению стало представление о сложности и многовариантности советской истории. ревизионисты жесткую преемственность советского режима от Ленина к Сталину и далее вплоть до Горбачева. На протяжении 1970-х - 1980-х годов вопрос о происхождении и сущности сталинизма был, пожалуй, основным в советологии. По мнению Р. Такера, С. Коэна, Р. Дэя и некоторых других авторов, сталинизм не вытекал неизбежно из ленинизма, еще в меньшей степени был предопределен тот размах террора и репрессий, с которым советское общество столкнулось в 1936-1938 годах. По мнению вышеуказанных авторов, вплоть до конца 1920-х годов существовали альтернативы сталинизму. Если исторически эти альтернативы связываются в основном с НЭПом, то о персональном их воплощении мнения расходятся. Профессор Коэн видит наиболее реальную из них в лице Бухарина. И вся его книга о Бухарине - это доказательство альтернативности бухаринизма как более либерального и гуманного варианта русского коммунизма с его "врожденными авторитарными традициями".165 Профессор Дэниелс, автор широко известного и во многих отношениях до сих пор не превзойденного исследования об Коэн, Стивен. Бухарин. С.23.

оппозиционных течениях в партии в 1920-е годы, «Совесть революции», добавлял к Бухарину и правой оппозиции альтернативу Троцкого и левой оппозиции, так как именно левые, с его точки зрения, подняли вопрос о демократии и бюрократии внутри большевистской партии как основной опасности для нее самой и страны в целом, прокладывавшей путь к "фатальной неизбежности установления личного правления".166 Представление о троцкизме как о потенциальной, хотя и нереализуемой в тогдашних условиях, альтернативе сталинизму разделял и И. Дойчер. Убежденным защитником Троцкого и его программы, реализация которой могла способствовать формированию принципиально иной политической и экономической системы в СССР, нежели сталинская, является канадский историк Ричард Дэй.167 Более осторожно и чисто теоретически оценивал возможность троцкистской альтернативы английский историк Эдвард Карр, исходя из экономической программы Троцкого. Другие кандидаты на роль носителя альтернативных тенденций в советской политике выдвигались советологами крайне редко. Так, например, Р. Такер, с известной долей скепсиса относясь в целом к возможности альтернативного развития советской системы, полагал, что если такая альтернатива была возможна в принципе, то она могла быть связана только с Рыковым как непосредственным преемником Ленина на посту председателя Совнаркома, к тому же практиком, имевшим значительный опыт административнохозяйственной работы и обладавшего немалой популярностью в Daniels, Robert. The Left Opposition as an Alternative to Stalinism// Slavic Review.1991. Vol. 50. №4. Р.90 167См. Day, Richard B. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation. Cambridge (Eng.), массах.168 Иногда в качестве альтернативной фигуры называют также С.М. Кирова. Необходимо альтернативы» если все отметить, весьма что и концепция вообще советской того «антисталинской с в уязвима развитие от плохо согласуется истории или иного зависит приверженностью ревизионистов к социальной истории. Во-первых, дальнейшее момент определенный личности политика, претендующего на верховную власть (или даже не претендующего, как, например Бухарин или Рыков), то весь ход истории приобретает случайный характер. Кроме того, неясно, какую роль здесь играет политика «снизу». Во-вторых, сторонники «альтернативы» явно преувеличивали как принципиальные разногласия среди партийных лидеров, так и их реальный политический вес в советском обществе. Кроме того, если даже идеи того или иного политика о строительстве социализма теоретически были хороши и привлекательны для большей части советского общества, или некоторых его слоев, то это не значит, что они были осуществимы с экономической точки зрения. С обстоятельной и весьма убедительной критикой альтернативной концепции выступил британский историк Алек Ноув, автор многократно переиздававшейся книги «Экономическая история СССР», лучшего в советологии краткого анализа основных тенденций в развитии советской экономики и экономической политики. Он отмечает, что так называемая «бухаринская альтернатива» была всего лишь смягченным вариантом сталинизма. Выдвинув в 1925 году лозунг «Обогащайтесь!», Такер Р. В центре внимания - советская история// Коммунист.

1990.№9. С. 81-82.

обращенный к крестьянам, он вскоре отошел от него и призвал к «форсированному наступлению на кулачество» уже в октябре 1927 года, в выступлении на профсоюзной конференции в Москве. Еще более скептически профессор Ноув Михал оценивает возможность троцкистской полезность альтернативы.169 Профессор Свободного университета в Берлине Рейман, признавая относительную концепции альтернатив как теоретической модели, в то же время предостерегает от увлечения «историей в сослагательном наклонении». По его мнению, говоря о возможности той или иной альтернативы в истории, исследователи должны задумываться над условиями ее реализации, поскольку реальной альтернатива становится только тогда, когда она может рассчитывать на широкую общественную поддержку.

Все это позволяет понять, почему альтернативистская концепция, на какое-то время ставшая очень популярной на Западе, особенно в связи с выходом в 1972 году книги С. Коэна о Бухарине, довольно быстро была забыта. Ее возрождение пришлось на конец 1980-х годов, преимущественно в Советском Союзе, когда в ходе горбачевских реформ оказались востребованными некоторые идеи Бухарина и других «мягких большевиков». Но вскоре произошли события, ознаменовавшие крах политики Горбачева (распад СССР, приход к власти Ельцина и начало радикальных экономических и политических реформ), и альтернативистская концепция, наряду с другими западными моделями Ноув А. О судьбах нэпа// Вопросы истории. 1989. №8. С.173, 175 Рейман М. Перестройка и изучение советской истории// Вопросы истории. 1989. №12. С. советской историками истории из некритически западной заимствованная советологии, советскими утратила арсенала вновь актуальность. Почему же все-таки, по мнению советологов, в СССР утвердился сталинизм и что он из себя представлял как исторический феномен? Критики тоталитарной концепции из числа американских советологов, в первую очередь Роберт Такер и Стивен Коэн, объясняли победу сталинизма не столько объективными, сколько субъективными факторами. «Что сделало тенденцию исторической реальностью - так это не характер России и не природа большевизма, - писал профессор Такер в 1963 году, - то была природа Сталина. Его личность явилась наибольшей важности фактором, определившим историю сталинского периода''.

Через два года вместе со Стивеном Козном они издадут документальную книгу о процессе над Бухариным, в предисловии к которой эта мысль получит более расширенную трактовку. «Наша теория тоталитаризма, - читаем в книге, - необоснованно отвергала личностный фактор. Она не принимала во внимание, или уделяла недостаточно внимания роли диктатора и его личности в определении деятельности режима, динамике самого тоталитаризма, в том действительно тоталитарном положении, как Германия при Гитлере и Россия во времена Сталина».172 Не потребности самой советской системы, а потребности лично Сталина, как политические, так и психологические, определяли события 1937-1938 годов в России. Он был не только "изначальным движителем и режиссером событий, но они и имели место См. Day, Richard B. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation. The great purge trial, ed. by Robert Tucker and Stephen Cohen. N.Y.,1965.

Cambridge (Eng.), P. XXVIII.

в основном только по тому, что он неумолимо желал их".173 Все, что произошло в 1930-е годы, заключают авторы, это только его воля и желание, которые не разделяла широкая часть советской правящей элиты. Английский историк Эдвард Карр, считая Сталина "жесточайшим деспотом, которого Россия не знала со времен Петра",174 тем не менее, объясняет феномен сталинизма в первую очередь не особенностями личности Сталина, а историческими условиями, а которых ему пришлось действовать. "То было безумие, - восклицает профессор Левин, -... политическое безумие человека со сверхчувствительными органами параноика".175 Но за этим безумием что-то было. И он выделяет три, с его точки зрения, основных фактора, определивших сталинизм: неразбериха в социальной структуре общества и постоянные изменения в ней, вносимые индустриализацией;

показатели экономического роста, хотя и далекие от стабильности, и культурноисторические традиции России, особенно в крестьянской среде.176 В такой ситуации Ревизионисты отвоевывать себе требовался 1970-х достойное какой-то годов место в символ стабильности и безопасности. Им стал генеральный секретарь ЦК партии и его культ. попытались борьбе с трактовать политологией, советологическую профессию как профессию историка, которая должна господствовавшей в советологии с первых послевоенных лет. У истоков Ibidem. Карр Э. Русская Революция от Ленина до Сталина, с. 185. Lewin, Moshe. The Making of the Soviet System, p.281. Ibid. P.274.

175 нового направления в советологии, по оценкам самих ревизионистов, стояла профессор Шейла Фицпатрик. "Ни один ученый, - пишет Джон Арч Гетти,- не сделал большего для поощрения серьезных эмпирических исследований и предложения новых захватывающих направлений, чем Шейла Фицпатрик".177 Она очень активно в течение уже тридцати лет занимается изучением социальных и культурных аспектов советской истории, опубликовав за это время около десятка книг по широкому кругу проблем.178 В первую очередь следует отметить ее исследование по социальной мобильности в СССР в 1920-е - 1930-е годы, в котором Фицпатрик рассматривает такие процессы как миграция крестьян в города, повышение трудовой квалификации рабочих на крупных предприятиях, а также пополнение низшего и среднего звена партийно советского аппарата за счет рабочих и крестьян - так называемых «выдвиженцев». Одним из каналов мобильности Фицпатрик считает повышение образовательного уровня населения, невозможное в таких масштабах до революции. Расширяя в 1980-е 1990-е годы проблематику своих исследований, Шейла Фицпатрик предпринимает всестороннее иссле дование сталинской культурной революции, начиная со своей знаменитой статьи «Культурная революция как классовая Getty, John Arch. State, Society, and Superstition// Russian Review. 1987.

Vol. 46, №4.Р. 391.

Fitzpatrick, Sheila. The Comissariat of Enlightenment: Soviet Organization of Education and the Arts under Lunacharsky, October 1917-1921. Cambridge (Eng.), 1970;

Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge (Eng.);

N.Y., 1979;

Idem. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, 1992 и др.

война».179 В ней автор не только проводит различие между ленинской и сталинской культурной политикой, но и выделяет два этапа в сталинской «культурной революции»: 1) годы первой пятилетки, отмеченные революционным натиском молодых «активистов» на старую, традиционную культуру и ее носителя - «буржуазную» интеллигенцию;

2) период «реакции», когда приоритеты в культурной политике меняются, возрождается классическое искусство, разгоняется РАПП и другие левацкие организации, а статус «буржуазных» специалистов вновь повышается. Сталинская культурная революция, таким образом, возвращается отчасти к ленинским принципам. При этом в выигрыше остаются практически все слои населения: и крестьяне, и рабочие, и старая интеллигенция, и новая. «Если бы провели опрос среди интеллигенции, допустим, в 1934 году, - полагает Фицпатрик,- он бы несомненно показал возросшее доверие к власти (и не только по сравнению с 1929, но и с 1924 годами) и надежды на дальнейшее улучшение ситуации»180 Вот в этом-то «если бы» и заключается вся проблема: рядовая демократическая процедура, столь привычная в Америке, совершенно немыслима в СССР даже в 70-е, не говоря уж о 30-х годах! Конечно, картина, нарисованная Шейлой Фицпатрик, чересчур прямолинейна и несколько идеализирована, но к ее несомненным заслугам стоит отнести представление о сталинской эпохе как о значительно более сложной и динамичной, чем это представляли себе историки тоталитаристского направления. И, разумеется, у Фицпатрик и речи не шло об абсолютном насилии «верхов» над Fitzpatrick, Sheila. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931. Bloomington, 1978.

Ibid. P. 38.

«низами», - по ее мнению, «революция сверху» вполне успешно сочеталась с «революцией снизу». Направления исслевований, заданные Моше Левиным и Шейлой Фицпатрик, поколение получили дальнейшее которые развитие в в ревизионистской традиционных историографии 80-х и 90-х годов. В это время в науку приходит новое ревизионистов, пересмотре подходов советологии пошли значительно дальше своих старших коллег. Одной из форм самовыражения ревизионистов стали сборники статей по Октябрьской революции и гражданской войне, нэпу, культурной революции, сталинизму, основанные на материалах конференций и семинаров, проводившихся вначале в университете Пенсильвании по инициативе и под руководством Моше Левина и Альфреда Рибера, а затем в Индианском университете, который и стал главной «базой» ревизионистов.181 Задачей семинаров было обеспечить преемственность между различными поколениями историковревизионистов, а также дать комплексную характеристику развития советского общества в первые пореволюционные десятилетия с позиций социальной истории. Так, период нэпа трактовался ревизионистами не просто как переход от ленинизма к сталинизму, «передышка» перед очередным наступлением, а как период приспосабливания власти к настроениям и потребностям общества, которое сохранило в себе многие элементы традиционного менталитета и влияло на политику, сдерживая Кроме упоминавшегося ранее сборника статей о культурной революции см. Party, State and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington, 1989;

Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington, 1991. Семинары, материалы которых легли в основу сборников, состоялись, соответственно, в 1984 и 1986 годах.

революционный пыл партийной верхушки.182 Вокруг семинаров складывается костяк постоянных авторов, который составили, в числе других, Уильям Розенберг, Шейла Фицпатрик, Дайан Кёнкер, Джон Хэтч, Джеффри Брукс, Катерина Кларк, Ричард Стайтс. Круг рассматриваемых участниками семинаров проблем был очень широк и включал в себя всевозможные аспекты жизни советского общества и его социально-политической активности: классовая идентичность (Ш. Фицпатрик), взаимоотношения рабочих с крестьянами и с властью (Д.Хэтч, У. Чейз, Х. Куромия, Д. Кёнкер), настроения в армии (Марк фон Хаген), культура, в том числе массовая, и идеология (Р.Стайтс, К.Кларк, Дж. Брукс). При этом даже сам термин «тоталитаризм», столь привычный для советологии, как правило, не употреблялся. В 1980-е годы в США и европейских странах выходит также большое количество монографий по означенным выше и другим проблемам истории советского общества, написанных ревизионистами.183 Настоящий скандал в советологии вызвала книга Джона Арч Гетти «Истоки Больших Чисток: новый взгляд на Russia in the Era of NEP, p. 3. Сhase, William J. Workers, Society and the Soviet State. Labor and Life in Moscow, 1918-1929. Chicago, 1987;

Sigelbaum, Lewis. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge, 1988;

Stites, Richard. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N.Y., 1989;

Filtzer, Donald. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations. L., 1986;

Viola, Lynn. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Collectivization. Oxford, 1987 и многие другие.

Коммунистическую партию Советского Союза, 1933-1938»184. Дело в том, что Арч Гетти отнюдь не концентрирует внимание на ужасах сталинского террора или личности Сталина, как это часто делали его предшественники, описывая историю Советского Союза 30-х годов. Напротив, центральной главой книги является глава, посвященная обмену партийных документов в 1935 году. Гетти вообще считает, что устоявшееся представление о терроре 30-х как заранее спланированной и всеобъемлющей акции, проведенной Сталиным при опоре на бюрократию, в корне неверно. По его мнению, партия в 30-е годы отнюдь не была монолитной, существовала скрытая борьба между ее центральными органами и местными организациями. Сталин же, будучи действительно исторически значимой фигурой, тем не менее не играл решающей роли в советской политике, лавируя между различными группировками в партии. Масштабы террора 30-х годов, полагает Гетти, существенно преувеличены в западной историографии, а «ежовщина» была на самом деле не воплощением сталинского террора, а «радикальной, даже истерической реакцией на действия бюрократии».

Книга Арч Гетти была с восторгом встречена ревизионистами и с негодованием - историками традиционного направления, и не только ими. В одной из своих статей Питер Кенез, историк, не принадлежащий к тоталитарной школе, возражая Гетти, отмечал: «Это были кровавые Getty, John Arch. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Ibid. P. Party Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, 1985.

времена (30-е. - А.Н.), а сталинизм - кровавая система».186 Таким образом, если «ранние» ревизионисты в принципе не возражали против характеристики сталинизма как террористической системы, заявляя только о невозможности распространения этой характеристики на всю советскую систему и о необходимости изучать сталинизм не только «сверху», но и «снизу», то ревизионисты 80-х годов вообще не оставляли в советской истории места тоталитаризму, придя к однозначному выводу: советское общество 30-х годов тоталитарным не являлось. Новые исследования ревизионистского толка по проблемам сталинизма появились в 1970-е годы и в Великобритании. Прежде всего это известная работа Роджера Петибриджа «Социальная прелюдия к сталинизму» (L., 1974). Петибридж подвергает в ней сомнению тезис о «сталинской революции сверху» и пытается выяснить, какова была социальная база сталинизма, какую роль сыграли различные социальные слои советского общества в становлении сталинской системы. В свое время эта книга была очень популярна, хотя одновременно вызвала немало критических откликов, в связи с тем, что выводы автора не были в достаточной степени аргументированы. Действительно, объем источников, оказавшихся в распоряжении Р. Петибриджа, был относительно невелик, он не имел в то время доступа к советским архивам, в то же время официальные документы не давали достаточно материала для полноценного исследования о социальных Цит. по: Розенберг У. История России конца XIX - начала XX в. в зеркале американской историографии// Россия XIX – XX веков. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С. корнях сталинизма. К тому же, над историком все еще довлели старые стереотипы, что он самокритично признает в своей очередной работе «Один шаг назад, два шага вперед. Советское общество и политика в годы новой экономической политики» (Oxford, 1990), в которой он пытается дать абсолютно децентрализованную картину советской действительности в 20-е годы, сравнивая между собой два года (1922 и 1926), самые спокойные, по мнению автора, и четыре провинциальных региона СССР. Гораздо успешнее шло развитие исследований по экономической истории СССР. Кроме уже упоминавшегося выше Алека Ноува, профессора университета Глазго, перу которого принадлежат, помимо «Экономической истории СССР», десятки исследований по экономике СССР и других восточноевропейских стран, а также о сталинизме и горбачевской политике гласности, подобные исследования проводили сотрудники Центра российских и восточноевропейских исследований при Бирмингемском университете (Роберт Дэвис, Арфон Риз и другие). Перестройка принесла с собой новые проблемы для советологов, причем как для тоталитаристского, так и для ревизионистского ее направлений. Казалось бы, все карты в руки ревизионистам, - открылись советские архивы, появились неограниченные возможности посещать Советский Союз, проводить исследования в области социальной истории, общаться с советскими коллегами, следить за беспрецедентным ростом социальной активности в СССР. Но шло время, открывались все новые подробности сталинских преступлений, были пересмотрены цифры жертв режима, складывалась картина страшного геноцида русского народа и других народов СССР. Полученные в архивах данные явно противоречили ревизионистской концепции. Все это способствовало возрождению тоталитарной модели, а распад СССР как будто подтверждал один из основных тезисов тоталитаристов о том, что советская система не реформируема в принципе, - она может быть только разрушена. Появляются новые советологические исследования, написанные в традиционном духе, в частности, книги Ричарда Пайпса, Мартина Малия и Збигнева Бжезинского.187 Очередная книга Р. Пайпса была выдержана в традиционном тоталитаристском духе и мало чем отличалась от его старых работ, разве что грандиозностью замысла. Отмечая, что в широком смысле слова русская революция длилась целое столетие, автор основное внимание в этой книге уделяет ее кульминационному этапу - с 1899 года до начала 1920-х годов. Иронизируя над ревизионистами с их «архивным фетишизмом» (выражение Джейн Бербэнк), Пайпс считает основной сложностью научного исследования русской революции не нехватку источников (их более чем достаточно), а необъективность исследователей и довлеющие над ними идеологические установки.188 Обращаясь к истокам коммунизма и коммунистической партии в России, Пайпс пишет: «Политическая система, родившаяся в октябре 1917 года, стала как бы воплощением его (Ленина. - А.Н.) личности. Партия большевиков была ленинским детищем;

как ее творец, он создавал ее по своему образу и подобию и, подавляя всякое сопротивление извне и изнутри, вел по Brzezinski, Zbigniew. The Grand Failure: The Birth and Death of Communism in the Twentieth Century. N.Y., 1989;

Pipes, Richard. The Russian Revolution. N.Y., 1990 (рус.пер: Русская революция. В 2-х тт. М., 1994);

Idem. Russia under the Bolshevik Regime. N.Y., 1993 (рус.пер.: Россия при большевиках. М.,1997);

Malia, Martin. The Soviet Tragedy. Ahistory of Socialism in Russia, 1917-1991. N.Y., 1992.

Пайпс Р. Русская революция. Т.1. С.9.

пути, который определил сам... Коммунистическая Россия с момента своего появления была диковинным отображением сознания и воли одного человека: его биография и история слились и растворились друг в друге».189 Соответственно этим установкам Пайпс рассматривает всю советскую историю как развитие ленинско-сталинской «революции сверху» с ее восходящими и нисходящими стадиями.190 Практически ничем от трактовки революции Пайпсом не отличается и версия Бжезинского: «В сущности своей это была западная доктрина, разработанная в читальном зале Британского музея одним интеллектуалом, немецким евреем. Затем это чужеземное растение было пересажено в далекую евразийскую империю с традициями полувосточного деспотизма, - пересажено одним автором брошюрок, русским революционером, выступившим в роли хирурга истории... Это Ленин создал систему, которая создала Сталина, и это Сталин потом создал систему, сделавшую возможными сталинские преступления. Но Ленин не только обеспечил возможность сталинизма, он сделал большее - ленинский идеологический догматизм и политическая нетерпимость в значительной степени исключили возможность появления любых других альтернатив. В сущности, непреходящим наследием ленинизма является сталинизм».191 Мартин Малия формально пытается встать «над схваткой», указывая на некоторые недостатки «старой» тоталитарной школы, с одной стороны, и ревизионистского направления, - с другой. Однако, версия советской истории, изложенная М. Малия в книге 189 Там же. Т.2. С.7. Там же. Т.1. С.7-8. Brzezinski Z. The Grand Failure. P. 21.

«Советская трагедия», до боли напоминает классическую концепцию «советского тоталитаризма», все его симпатии также на стороне «тоталитаристов». Разумеется, идеи, потерявшие привлекательность еще в 1960-е 1970-е годы, невозможно было возродить на Западе в новых условиях, когда отношение к России и русским было наилучшим за весь послевоенный период. Невозможно было сбросить со счетов и знания, накопленные советологией в области социально-экономической и культурной истории России. Таким образом, в начале 1990-х годов советология вступила в полосу очередного методологического кризиса, пожалуй, более глубокого, чем предыдущий, на рубеже 60-х - 70-х годов. В то время речь шла о смене приоритетов в изучении советской истории, на сей же раз - о самом существовании советологии как науки. С новой силой вспыхнули методологические дискуссии, начавшиеся еще в 60-е годы. В конце 80-х и 90-е годы на Западе было опубликовано большое количество монографий и сборников статей192 по проблемам советологии, не говоря Labedz, Leopold. The Use and Abuse of Sovietology. Ed. by Melvin J.Lasky. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1989;

Rutland, Peter. Sovietology, from Stagnation to Perestroika? : A Decade of Doctoral Research in Soviet Politics. Washington, D.C. : Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1990;

Holden, Gerard. Sovietology, Peace Research and Gender Studies : Historical Disciplines and the Possibility of Integration. Frankfurt/Main : Peace Research Institute Frankfurt, 1992;

. PostCommunist Studies and Political Science: Methodology and Empirical Theory in Sovietology, ed. by Frederic J. Fleron, Jr. and Erik P. Hoffmann. Boulder, CO : Westview Press, 1993;

Beyond Sovietology: Essays in Politics and History. Ed. by Susan G. Solomon. Armonk, NY, 1993;

Beyond Soviet уже о газетных и журнальных публикациях.193 Линия водораздела в спорах о прошлом и будущем советологии проходила между теми, кто считал советологию политической наукой и теми, кто отождествлял ее с историографией. Первые полагали, что, поскольку Советский Союз больше не существует, исчез сам предмет советологии. Кроме того, советология в любом своем качестве не выполнила своей основной функции - не смогла предсказать крушения Советского Союза и тех политических изменений, которые произошли в России впоследствии. Это значит, что деньги, выделявшиеся на развитие советологии в течение десятилетий, были потрачены впустую.Вторые, напротив, считали «деполитизацию» советологии позитивным явлением и надеялись, что теперь, когда «холодная война» наконец закончилась, перед историками, как зарубежными, так и российскими, открываются новые перспективы, в том числе и в организации совместных исследований. Действительно, studies. Washington, D.C.: The Woodrow Wilson Center Press, 1995;

Reexamining the Soviet experience: essays in honor of Alexander Dallin. Boulder, CO: Westview Press, 1996;

Rethinking the Soviet collapse: sovietology, the death of communism and the new Russia. London;

New York: Pinter, 1998.

Malia, Martin. From Under the Rubble, What?// Problems of Communism.

1992.Vol.XVI. №1-2;

Breslauer, George. In Defence of Sovietology// PostSoviet Affairs. 1992. Vol. VIII. № 3;

.Tucker Robert C. Sovietology and Russian History// Post-Soviet Affairs.1992. Vol. VIII. № 3;

Shearer, David. From Divided Consensus to Creative Disorder: Soviet History in Britain and North America// Cahiers du Monde Russe. 1998. Vol. XXXIX. №4.

«конец советологии» означал, что она становится фактом истории и, в связи с этим, объектом исторического исследования. В настоящее время появились не только работы о советологии и ее эволюции в целом, но и об отдельных выдающихся ее представителях, например, книга об Эдварде Карре, написанная одним из его учеников, Джонатаном Хэсламом.194 В подобных исследованиях, безусловно, проявляется стремление подвести некоторые итоги, выявить вклад советологии в мировую историографию. Еще одной устойчивой тенденцией в развитии советологии и россиеведения исследователей период.195 Таким образом, намечается постепенный выход советологии из кризиса и она обретает на пороге XXI века новые перспективы развития как деполитизированная и деидеологизированная наука, рассматривающая советский период российской истории в связи с ее многовековым историческим развитием.

1990-х к годов можно считать растущий интерес и истории российской провинции, городов повседневной жизни советских людей в тот или иной исторический Haslam, Jonathan. The Voices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. London;

New York: Verso, См., в частности: Hamm, Michael F. Kiev: A Portrait, 1800-1917.

Princeton, NJ, 1993;

Pethybridge, Roger. One Step Backwards, Two Steps Forward. Soviet Society and Politics under the New Economic Policy. Oxford, 1990;

Figes, Orlando. The People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1894-1924. London, 1996. Подобные исследования ведутся и в России (см. Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии, 1920-е - 1930-е гг. СПб., 1999) Заключение Советология как научная дисциплина формируется в первые послевоенные десятилетия, в условиях «холодной войны». Тем не менее, исследования, посвященные советскому обществу, появляются в США и Англии и до второй мировой войны. В 1920-е –1930-е годы они развиваются преимущественно в рамках славяноведения. В это время западная общественность не проявляла большого интереса к СССР, который оставался для нее как бы на периферии цивилизованного мира. Изучением России, советской политики и экономики тогда занимались небольшие группы энтузиастов, складывавшиеся вокруг талантливых и энергичных лидеров типа Бернарда Пэйрса в Великобритании и Арчибальда Кулиджа в США. Большую роль в развитии россиеведения после революции играют русские эмигранты, плохо приспосабливающиеся к западным ценностям и образу жизни. Тем не менее, часть эмигрантов вливается в западную академическую среду, как, например, Джордж Вернадский, Михаил Флоринский и Михаил Карпович, и приобретает авторитет в сфере российских исследований. В межвоенные десятилетия создается база для изучения России и СССР в США и Англии, вводятся курсы по русской истории и культуре в некоторых университетах, складываются русские коллекции в библиотеках и архивах, появляются первые периодические издания, в значительной степени или полностью посвященные России (“The Russian Review” в США и “Slavonic Review” в Великобритании). Формируется общественное в целом мнение от относительно или СССР, эволюционирующее нейтрального негативного отношения к большевистскому режиму к позитивной его оценке. На этом фоне роста общественного интереса к СССР появляются с конца 1920-х годов первые солидные исследования о русской и советской истории, написанные, как правило, не профессиональными историками, а журналистами, дипломатами, общественными деятелями (У. Чемберлин, Р. Фюлоп-Миллер, Л. Фишер и др.). В это же время проявляются местные особенности в британском и американском славяноведении, в частности значительно более тесная связь американской науки с государственной политикой, что в дальнейшем и предопределило американский приоритет в советологии. После второй мировой войны советология приобретает свое лицо, и, опираясь на мощную финансовую и организационную поддержку со стороны государства и частных корпораций, таких, как фонды Рокфеллера, Форда и Карнеги, разворачивает широкое комплексное исследование советского государства и политики Коммунистической партии. Создаются многочисленные исследовательские центры, сконцентрировавшие усилия лучших специалистов по России, быстро растет количество советологических журналов, докторских диссертаций по советской истории и политике. Все это происходит на фоне эскалации «холодной войны», усиления, особенно в США, антисоветских и антикоммунистических настроений, оказывая существенное влияние на результаты советологических исследований, способствуя формированию, как в советологии, так и в общественном мнении США и Великобритании, стереотипов в отношении СССР. Во многом позиции советологов определялись также их личным жизненным и политическим опытом (допустим, служба в контрразведке), карьеристскими и материальными соображениями. Вследствие этого, складывается и почти безраздельно господствует, по крайней мере, до середины 1960-х годов, «тоталитаристское» направление в советологии (М. Фэйнсод, А.Улам, З.Бжезинский, Р. Пайпс, Л. Шапиро и др.), рассматривающее советское общество как полностью Поскольку контролируемое такое сверху о коммунистическим режимом. представление советском обществе базировалось на политологической модели, теории «тоталитарных режимов», и плохо согласовывалось с историческими фактами и современной реальностью, то во второй половине 60-х годов, как в рамках тоталитаристского направления, так и вне его, делаются попытки выйти из «прокрустова ложа» тоталитарной модели и выработать более адекватное представление о советском обществе и его политической системе. Так, на рубеже 60-х – 70-х годов складывается «ревизионистское» направление в советологии, ставившее своей задачей пересмотр («ревизию») традиционных западных представлений о советском обществе. Наиболее драматичные страницы истории советологии связаны с борьбой двух основных ее направлений: «тоталитаристского» и «ревизионистского».196 Если в европейских странах, в частности в Великобритании, это противостояние не было решающим для развития советологии, то в США оно достигло невероятных масштабов, далеко выйдя за академические рамки. В этом соревновании ни одно из направлений не смогло доказать свою правоту и утвердить монополию в советологии. На наш взгляд, это и невозможно. Любая монополия, навязывание в качестве обязательной При этом не следует сводить всю советологию к этим двум направлениям. Мало того, что они сами по себе были сложными и неоднородными, существовали и другие направления, а также историки вне направлений, такие, как Э. Карр, Р. Дэвис, П. Кенез и другие.

для всех ученых той или иной методологии научных исследований, как мы знаем по советскому опыту, губительно для науки. В то же время, по справедливому замечанию Стивена Коэна, «здоровая интеллектуальная жизнь – это постоянный процесс вопрошания, скептицизма и ревизионизма".197Единственно правильной и плодотворной была бы устремленность советологов к конструктивному диалогу друг с другом, что отнюдь не означало бы нивелирования взглядов и отсутствия критики, позволяя, в то же время, противостоять чрезмерной политизации науки, с одной стороны, и угрозы дилетантизма – с другой. Но, к сожалению, в советологии, особенно американской, попыток такого сближения не было. Тем не менее, нельзя сказать, что советология как научная дисциплина не состоялась, и немалые деньги, направлявшиеся на ее развитие, были потрачены впустую. У каждого поколения историков, занимавшихся исследованием советской системы, были свои заслуги. Их исследования соответствовали духу времени, иногда, правда, опережая его, потребностям того общества, в котором они жили (или живут), и быть иными по духу просто не могли. Несомненной заслугой советологов первого поколения явилось то, что они «тщательно описали» тоталитаризм. Но за этим не последовало другого, более важного, - объяснения. Тоталитаризм, будучи всесторонне описан, оказался «плохо объяснён». Это замечание справедливо даже в отношении таких корифеев тоталитарной школы, как К. Фридрих и З. Бжезинский, сделавших акцент в описании режимов на их "простом идеологическом фанатизме".198 Но недостатки, и даже 197 Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. P. 7. Daniels R. Is Russia Reformable? Change and Resistance from Stalin to Gorbachev. Boulder, CO, 1988. P 11.

ошибки тоталитарной американской советологии, на которые указывают ревизионисты, вовсе не означают того, что тоталитарная модель проиграла в борьбе с ревизионизмом. Даже Стивен Коэн считает, что «ещё очень рано для небольшой группы социальных историков во главе с Ш. Фицпатрик пересматривать научные изыскания по сталинизму в их первоначальном и существенном виде».199 А перестройка и последовавшие за ней события в современной России показали, с одной стороны, что ревизионисты «зашли слишком далеко», корректируя некоторые чрезмерные образы «тоталитаризма».200 А с другой, как считает Ричард Пайпс, крушение коммунизма в России, которым так восхищались критики тоталитаризма, нанесло самому сообществу ревизионистов «такой удар, от которого им, похоже, не оправиться». 201 Сегодня уже мало кто отрицает, что ранняя форма тоталитарной модели была неадекватной реальности и «частью уводящей в сторону». Однако, попытка ревизионистов заменить тоталитарную модель чем-то радикально новым не увенчалась успехом. В столкновении с тоталитарной школой ревизионисты проиграли или, по крайней мере, не выиграли. Но это не исключает их положительного влияния на всю американскую советологию в части выработки новых методологических подходов и обращения в большей мере к социальной истории, в то время, как их предшественники концентрировали своё внимание лишь на политике и идеологии. Ис Cohen S. Stalin's Terror as Social History// Russian Review. 1986. Vol.45.

№4. P.377.

200 Beyond Sovietology. P.238 Pipes R. 1917 and Revisionists// National Interest. 1993. №31. Р. торию ревизионизма и послевоенной американской советологии в целом, заключает У. Лакер, ещё предстоит написать, как и ответить на вопросы: а есть ли будущее у американской советологии и кто его будет определять? Вопросы не праздные, так как история американской советологии очень тесно связана с историей взаимоотношений между Соединёнными Штатами и Россией. Причём зависимость здесь обратная, по принципу «чем хуже, тем лучше», то есть чем хуже были отношения между двумя странами, тем выше был интерес к России со стороны американских академических учреждений, тем большим был спрос на курсы по российской истории и русскому языку у американских студентов, тем больше было программ, грантов правительственных и частных фондов на научные исследования в сфере советологии. Будучи крайне политизированной, советология чутко реагировала на новые политические поветрия, переживая взлёты и падения, времена престижа и полузабвения. Советологов сегодня иногда называют "экспертами ушедшего века". По мнению Моше Левина, советологии больше нет, в лучшем случае, существует только "бывшая советология".202 Как полагает Майкл Буравой, советология «родилась и выросла в идеологическом мыльном пузыре». 203 Подобного рода крайности в подходах и оценках советологии среди самих американских ученых сегодня нередки. Однако ставить Lewin, Moshe. Society, Past and Present in Interpreting Russia// Beyond Soviet Studies. P. Burawoy, Michael. From Sovietology to Comparative Political Economy// Beyond Soviet Studies. P. точку в истории науки с огромным интеллектуальным багажом и крупнейшей материально-технической базой для проведения исследований не просто рано, но и в принципе невозможно. Ошибки советологов, в том числе и методологические, вовсе не означают того, что научные исследования российской истории в Америке перестанут существовать. В таком случае следовало бы поставить крест и на российской историографии, исторический опыт которой тоже изобилует разного рода заблуждениями, а иногда и откровенной фальсификацией. В своей замечательной работе «Переосмысливая советский опыт» Стивен Коэн, обращаясь к своим американским коллегам, заметил, что, возможно, было бы правильнее «оставить окончательную моральную оценку советским авторам;

это их (имеется в виду население СССР. – А.Н.) трагедии и достижения, и только им, а не нам принадлежит право судить об этом».204 Сказано справедливо: ведь многое в российской истории понятно или, по крайней мере, близко только россиянам с их особым менталитетом. Поэтому в изучении русской, в том числе и советской, истории западные и российские историки могут с успехом дополнять и корректировать исследования друг друга. Таким образом, с нашей точки зрения, выход из современного кризиса и российской, и зарубежной историографии видится в развитии всех форм научных контактов и сотрудничества между историками.

Cohen, Stephen. Rethinking the Soviet Experience. P. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ: 1. Источники: 1.1. Cоветологические труды: 1. Acton E. Nazism and Stalinism: A Suitable Case for Comparison? Shaftsbury: The Historical Association, 1998. 49 pp. 2. Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N.Y.: Harcourt, Brace, Jovanovich, 1951. 477 pp. 3. Avrich P. Kronstadt 1921. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1970. 256p. 4. Bettelheim Ch. Class Struggles in the USSR 1917-1923. 2 vols. N.Y.: Monthly Review Press, 1976-1978. 568 pp.;

492 pp. 5. Billington J. H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian 6. Culture. N.Y.: Vintage Books, 1970. 786 pp. (Впервые издана в1966). 7. Black C. E. Understanding Soviet Politics: The Perspective of Russian History. Boulder, CO: Westview Press, 1986. 308 pp. 8. Broido V. Lenin and the Mensheviks: The Persecution of Socialists under Bolshevism. Aldershot, Eng.: Gower, 1987. 216 pp. 9. Brown E. J. Russian Literature since the Revolution. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982. 473 pp. (Впервые издана в 1963). 10.Brailsford H. The Russian Workers’ Republic. L.: Allen & Unwin, 1921. 206 p. 11.Brzezinski Z. K. Between Two Ages: America’s Role in the Technetronic Era. N.Y.: Viking Press, 1970. 334 pp. 12.Brzezinski Z. K. The Grand Failure: The Birth and Death of Communizm in the Twentieth Century. N.Y.: Charles Scribner’s Sons, 1989. 302 pp.

13.Brzezinski Z. K. The Permanent Purge: Politics in Soviet Totalitarianism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956. 256 pp. 14.Chase W. J. Workers, Society and the Soviet State. 1918-1929. Urbana;

Chicago: Chicago University Press, 1987. 351 pp. 15.Chamberlin W.H. The Russian Revolution, 1917-1921. 2 vols. N.Y.: Macmillan Co., 1935. 489 pp.;

523 pp. 16.Chamberlin W.H. Soviet Russia. Boston: Little, Brown, 1931. 486 pp. 17.Chamberlin W.H. Russia’s Iron Age. Boston: Little, Brown, 1934. 400 p. 18.Clark E. Facts and Fabrications about Soviet Russia. N.Y.: Rand School of Social Science, 1920. 93 pp. 19.Claudin-Urondo C. Lenin and the Cultural Revolution. Hassocks (Eng.): Harvester Press, 1977. 134 pp. 20.Cliff T. Lenin. 4 vols. L.: Pluto Press, 1975-1979. 21.Corrigan Ph. et al. Socialist Construction and Marxist Theory. N.Y.;

L.: Macmillan,1978. 232 pp. 22.Cultural Revolution in Russia, 1928-1931. Ed. by Sh.Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press, 1978. 309 pp. 23.Cushman Th. Rock Music Counterculture in Russia. Albany, N.Y.: SUNY Press, 1995. 377 pp. 24.Deutscher I. Marxism, Wars and Revolutions. L.: Verso, 1984. 276 pp. 25.Deutscher I. Russia in Transition. N.Y.: Coward - McCann, 1957. 245 pp. 26.Deutscher I. Stalin: A Political Biography. N.Y.: Oxford University Press, 1949. 600 pp. 27.Deutscher I. Trotsky. 3 vols., N.Y.: Oxford University Press, 1954-1963 28.Dillon E.J. Russia Today and Yesterday. L.: J.M. Dent & Sons, 1929. 338 pp. 29.Dinerstein H.S. Communism and the Russian Peasant. Glencoe, ILL.: Free Press, 1955. 254 pp.

30.Djilas M. The New Class: An Analysis of the Communist System. N.Y.: Praeger, 1957. 214 pp. 31.Edmonds, Robin. Soviet Foreign Policy, 1962-1973: The Paradox of Super power. L.: Oxford University Press, 1975. 230 pp. 32.Erickson J. The Soviet High Command 1918-1941. N.Y., 1962. 493 pp. 33.Essays in Honour of E.H.Carr. Ed. by C.Abramsky. L.: Macmillan, 1974. 387 pp. 34.Essays in Russian and Soviet History. In Honour of G.T.Robinson. Ed. by J.Sh.Curtiss. Leiden: E.J. Brill, 1963. 345 pp. 35. Filene P. Americans and the Soviet Experiment, 1917 – 1933. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1967. 389 P. 36.Fischer L. The Soviets in World Affairs. 2 vols. L., 1930. 37.Fischer L. The Life of Lenin. N.Y.: Harper & Row, 1964. 703 p. 38.Fifty Years of Communism in Russia. Milorad M. Drachkovitch, ed. Pennsylvania State University Press, 1968. 503 pp. 39.Fitzpatrick Sh. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia.Ithaca: Cornell University Press, 1992. 264 pp. 40.Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union. 19211934.Cambridge: Cambridge University Press, 1979. 244 pp. 41.Fitzpatrick Sh. Russian Revolution 1917-1932. Oxford: Oxford University Press, 1985. 183 pp. 42.Getty, John Arch. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1983. 292 pp. 43.Getzler I. Kronstadt 1917-1921: The Fate of a Soviet Democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. 276 pp. 44.Grey I. The First Fifty Years, Soviet Russia 1917-1967. L.: Hodder & Stoughton, 1967. 558 pp.

45.Gurian W. Bolshevism. Notre Dame, IND.: Notre Dame University Press, 1952. 189 pp. 46.Harriman A. Peace with Russia? N.Y.: Simon and Schuster, 1959. 261 pp. 47.Hook S. Revolution, Reform and Social Justice. N.Y.: New York University Press, 1975. 307 pp. 48.Jasny Naum. The Socialized Agriculture of the USSR. Stanford, Hoover Institute Press, 1949. 562 pp. 49.Jasny N. Soviet Economists of the Twenties. Names to Be Remembered. Cambridge: Cambridge University Press, 1972. 214 pp. 50.Kenez P. The Birth of Propaganda State. Cambridge: Cambridge University Press,1985. 387 pp. 51. Kennan G.F. Russia and the West under Lenin and Stalin. N.Y.: New American Library, 1962. 384 p. 52.Kingston-Mann E. Lenin and the Problem of Marxist Peasant Revolution. N.Y.: Oxford University Press, 1983. 237 pp. 53.Kulski W.W. The Soviet Regime: Communism in Practice. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1954. 807 pp. 54.Kuromia, Hiroaki. Stalin’s Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928-Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1988. 394 pp. 55.Lambert R. Soviet Disarmament Policy, 1922-1931. Washington, 1964. 307 pp. 56.Lane Ch. The Rites of Rulers. Ritual in Industrial Society - the Soviet Case. Cambridge (Eng);

N.Y.: Cambridge University Press, 1981. 308 pp. 57.Lane D. Leninism: A Sociological Interpretation. Cambridge (Eng.);

N.Y.: Cambridge University Press, 1981. 150 pp. 58. Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. N.Y.: Columbia University Press, 1962. 290 p. 59. Levine I.D. The Man Lenin. N.Y.: T. Selzer, 1924. 209 p.

60.Lewin M. The Making of the Soviet System. L.: Methuen, 1985. 354 pp. 61.Lewis R. Science and Industrialization in the USSR. L.: Macmillan,1979. 211 pp. 62.Lovenstein M. American Opinion of Soviet Russia. Washington, DC, 1941. 210 p. 63.Maguire R.A. Red Virgin Soil: Soviet Literature in the 1920s. Princeton,NJ: Princeton University Press, 1968. 482 pp. 64.Male D.J. Russian Peasant Organization Before Collectivization. Cambridge (Eng.): Cambridge University Press, 1971. 253 pp. 65.Marcuse H. Soviet Marxism: A Critical Analysis. L.: Routledge, 1958. 271 pp. 66.Maxton J. Lenin. N.Y.: D. Appleton & Co., 1932. 179 pp. 67.Mazour A. Russia Tsarist and Communist. Princeton, NJ: Van Nostrand, 1962. 995 pp. 68.Meyer A.G. The Soviet Political System. N.Y.: Random House, 1965. 494 pp. 69.Miliukov Pavel N. Russia, To-day and To-morrow. N.Y.: Macmillan, 1922. 392 pp. 70.Millar J.R. The ABC of Soviet Socialism. Urbana, ILL: Chicago University Press, 1981. 362 pp. 71.Monkhouse A. Moscow, 1911-1933. Boston: Little, Brown,1934. 333 p. 72.Moore B. Soviet Politics. N.Y.: Harper and Row, 1965. 504 p. 73.Moorehead, Alan. The Russian Revolution. N.Y.: Harper & Brothers, 1958. 301 p. 74.Narkiewicz O. The Making of the Soviet State Apparatus. Manchester: Manchester University Press, 1970. 238 p. 75.Nove, Alec. An Economic History of the USSR. Harmondsworth: Penguin, 1982. 429 p. (Впервые издана в 1969).

76.Page S.W. The Geopolitics of Leninism. Boulder, CO: East European Monographs,1982. 238 p. 77.Pethybridge R. The Social Prelude to Stalinism. L.: Macmillan,1974. 343 p. 78.Pethybridge R. One Step Backwards, Two Steps Forward. Soviet Society and Politics in the New Economic Policy. Oxford: Clarendon Press, 1990. 453 p. 79.Pipes, Richard. The Russian Revolution.N.Y.: Knopf, 1990. 994 p. (Рус. пер.: Русская революция. 2 тт. М.: РОССПЭН, 1994) 80.Pipes, Richard. Russia under the Bolshevik Regime. N.Y.: Knopf, 1993. 587 p. (Рус. пер.: Россия при большевиках. М.: РОССПЭН, 1997. 670 с.) 81.Polonsky M., Taylor R. USSR: From an Original Idea by K.Marx. L.: Faber and Faber, 1986. 179 p. 82.Radkey O.H. The Unknown Civil War in Soviet Russia. A Study of the Green Movement in the Tambov Region. 1920-1921. Stanford: Hoover Institution Press, 1976. 457 p. 83. Rigby Th. H. Lenin’s Government: Sovnarkom, 1917 –1922. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. 320 P. 84.Service R. Lenin. 3 vols. L.: Macmillan, 1985-1995. 85.Service R. The Russian Revolution, 1900-1927. L.: Macmillan,1986. 101 p. 86.Seton-Watson H. From Lenin to Khrushchev. N.Y.: Praeger, 1960. 432 p. 87.Shanin Th. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing Society: Russia, 1910 - 1925. Oxford: Clarendon Press, 1972. 253 p. 88.Shteppa K.F. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1962. 437 p.

89.Shub D. Lenin. Harmondsworth: Penguin, 1966. 496 p. 90.Shukman H. Lenin and the Russian Revolution. N.Y.: Putnam, 1967. 224 p. 91.Siegelbaum, Lewis H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. 326 p. 92.Siegelbaum, Lewis H. Soviet State and Society between Revolutions, 1917-1929.Cambridge: Cambridge University Press, 1992. 284 p. 93.Sochor Z. Revolution and Culture:the Bogdanov - Lenin Controversy. Ithaca;

L.: Cornell University Press, 1988. 258 p. 94.Spulber N. Socialist Management and Planning. Bloomington, IND.: Indiana University Press, 1971. 235 p. 95.Stalinism: Essays in Historical Interpretation. R. Tucker, ed. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1999. 337 p. 96.Stokes C. The Evolution of Trotsky's Theory of Revolution. Washington, DC: The University Press of America, 1982. 197 p. 97.Taniuchi Y. The Village Gathering in Russia in the mid-1920s. Birmingham: CREES, 1968. 265 p. 98.The Russian Intelligentsia. Ed. by R. Pipes. N.Y.: Columbia University Press, 1961. 234 p. 99.The Soviet Political System. A Book of Readings. Richard Cornell, ed. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice Hall, Inc., 1970. 392 p. 100.The Trotsky Papers. 1917-1922. 2 vols. Hague: Mouton, 1964. 101.Timasheff N.S. The Great Retreat: The growth and Decline of Communism in Russia. N.Y.: E.P. Dutton & Co., 1946. 470 p. 102.Treadgold D.W. Twentieth Century Russia. Chicago: Rand McNally, 1959. 550 p. 103.Tucker R.C. Political Culture and Leadership in Soviet Russia. N.Y.: Norton, 1987. 214 p.

104.Tucker, Robert C. The Soviet Political Mind: Studies in Stalinism and Post-Stalin Change. N.Y.: F.A. Praeger, 1963. 238 p. 105. Tucker R.C. Stalin as Revolutionary, 1879 – 1929. N.Y.: Norton, 1973. 519 pp. 106. Tucker R.C. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928 – 1941. N.Y.: Norton, 1990. 707 p. 107.Ulam A. B. Expansion and Coexistence: Soviet Foreign Policy, 19171973. 2nd Edition. Fort Worth, TX: Holt, Rinehart and Winston, Inc., 1974. 632 p. 108. Ulam A. B. The New Face of Soviet Totalitarianism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1963. 233 P. 109. Ulam A. B. Stalin: The Man and His Era. N.Y.: Viking Press, 1973. 760 P. 110.Uldricks T.J. Diplomacy and Ideology: The Origins of Soviet Foreign Relations, 1917-1930. L.: SAGE Publications, 1979. 239 pp. 111.Viola, Lynne. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. N.Y.:Oxford University Press, 1987. 285 p. 112.Ward, Chris. Russia’s Cotton Workers and the New Economic Policy: Shop-floor Culture and State Policy, 1921-1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. 304 p. 113.Ward, Chris. Stalin’s Russia. L.: Edward Arnold, 1993. 241 p. 114.White S. Political Culture and Soviet Politics. L.: Macmillan, 1979. 234 p.

1.2.Мемуары:

115.Byrnes, R. F. A History of Russian and East European Studies in the United States:Selected Essays. Lanham, MD: University Press of America, 1994. 116.Hammer A. Hammer. N.Y.: Putnam, 1987 117.Hazard J. N. Recollections of a Pioneering Sovietologist. N.Y.: Oceana, 1984 118.Kennan G.F. Memoirs. Vol.1. 1925-1950. Boston: Little, Brown and Co., 1967 108. Scott J. Behind the Urals: An American Worker in Russia’s City of Steel. Bloomington, IN: Indiana University Press, Архивы: Hoover Institution Archives, Stanford University: The Russian Review Collection. Boris Nicolaevsky Collection Sergius Yacobson Collection Harvard University Archives: The Russian Research Center Collection. Talcott Parsons Collection Clyde Kluckhohn Collection William Langer Collection School of Slavonic and East European Studies (SSEES) Library, University of London, UK: SSEES Collection Dorothy Galton Collection Bernard Pares Сollection. W. Seton-Watson Collection. 2. Исследования: 2.1. Монографии: 1. 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 1896-1996. Cambridge, 1996. 98 P. 2. Acton E. Rethinking the Russian Revolution. L.: Edward Arnold, 1990. 229 P. 3. Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience: Politics and History since 1917. New York: Oxford University Press, 1985. 211 p. 4. Cowan L.G. A History of the School of International Affairs and Associated Area Institutes. Columbia University. N.Y. : Columbia University Press, 1954. 106 P. 5. Diamond S. Compromised Campus: The Collaboration of Universities with the Intelligence Coommunity, 1945-1955. N.Y., 1992. 371 P. 6. Haslam J. The Voices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. London;

New York: Verso, 1999. 306 P. 7. Holden G. Sovietology, Peace Research and Gender Studies : Historical Disciplines and the Possibility of Integration. Frankfurt/Main : Peace Research Institute Frankfurt, 1992. 30 P. 8. Labedz L. The Use and Abuse of Sovietology. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1989. 419 p. 9. Laqueur W. The Fate of The Revolution. Intrpretations of Soviet History. N.Y., 1967. 216 P. 10.Malia M. Russia under Western Eyes. From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA.: The Belknap Press, 1999. 514 P.

11.Manning C. A History of Slavic Studies in the United States. Milwaukee: Marquette University Press, 1957. 117 P. 12.Motyl A. Sovietology, Rationality, Nationality. Coming to Grips with Nationalism in the USSR. N.Y.: Columbia University Press, 1990. 263 P. 13.Novick P. That Noble Dream. The «Objectivity Question» and the American Historical Profession. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1988. 658 p. 14.Rutland P. Sovietology, from Stagnation to Perestroika? : A Decade of Doctoral Research in Soviet Politics. Washington, D.C. : Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1990. 71 P. 15.Treml V G.Censorship, Access, and Influence: Western Sovietology in the Soviet Union. Berkeley, CA: University of California, 1999. 78 p. 16.Бубнов А.С. Буржуазное реставраторство на втором году нэпа. М.Л., 1923 17.Вечерский С.С. Эволюция «концепции командности» в советологических оценках экономики СССР. Л., 1991. 132 C. 18.Горев Б.И. На идеологическом фронте. М., 1923. 19.Гущин Н.Я., Жданов В.А. Критика буржуазных концепций истории советской сибирской деревни. Новосибирск: Наука, 1987. 293 С. 20.Игрицкий Ю.И. Мифы буржуазной историографии и реальность истории. Современная американская и английская историография Великой Октябрьской социалистической революции. М.: Мысль, 1974. 271 с. 21.Кодин Е.В. «Смоленский архив» и американская советология. Смоленск: СГПУ, 1998. 285 C. 22.Кравченко С.А. Новое мышление и диалектика обновления советского общества: реальности и оценки западных советологов. М.: МГИМО, 1991. 184 C.

23.Кунина А.Е. США: методологические проблемы историографии. М.: Наука, 1988. 212 C. 24. Малия М. К пониманию русской революции. Лондон: Overseas, 1985. 288 С. 25.Марушкин Б.И. История и политика. Американская буржуазная историография советского общества. М.: Наука, 1969. 394 С. 26.Марушкин Б.И. История в современной идеологической борьбе. Строительство социализма в СССР сквозь призму антикоммунистической историографии США. М.: Мысль, 1972. 230 С. 27.Марушкин Б.И. Советология: расчеты и просчеты. М.: Политиздат, 1976. 158 С. 28.Марушкин Б.И., Игрицкий Ю.И., Романовский Н.В. Три революции в России и буржуазная историография. М.: Мысль, 1977. 279 С. 29.Олегина И.Н. Индустриализация СССР в английской и американской историографии. Л.: ЛГУ, 1971. 222 С. 30. Олегина И.Н. Критика концепций современной американской и английской 31.Романовский буржуазной Н.В. историографии правде по вопреки. проблемам Критика индустриализации СССР. Л.: ЛГУ, 1989. 221 С. Исторической буржуазных фальсификаций истории КПСС. М.: Мысль, 1985. 187 С. 32.Сахаров А.Н. История СССР под пером советологов. М.: Знание, 1988. 64 С. 33. Соболев Г.Л. Октябрьская революция в американской историографии, 1917 – 1970-е годы. Л.: Наука, 1979. 248 С. 34.Тетюшев В.И. Становление и развитие экономики СССР и буржуазные критики. 2-е изд. М.: Политиздат, 1987. 269 с. 35.Шишкина И.М. Правда истории и домыслы “советологов”. Против искажения роли партии в период перехода к мирному социалистическому строительству. Л.: Лениздат, 1977. 188 С. 36.Шишкина И.М. Партия и рабочий класс в социалистическом обществе. Измышления советологов и действительность. Л. Лениздат, 1986. 260 С.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.