WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

3 Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова А.А. Некрасов СТАНОВЛЕНИЕ И ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ АНГЛОАМЕРИКАНСКОЙ СОВЕТОЛОГИИ.

Диссертация на соискание степени кандидата исторических наук по специальностям: 07.00.02 – отечественная история;

07.00.09 – историография, источниковедение и методы исторического исследования Научный руководитель: доктор исторических наук, профессор В.П.Федюк Ярославль 2001 4 СОДЕРЖАНИЕ Введение I Славяноведение и россиеведение в США и Великобритании с конца ХIХ века до начала второй мировой войны 1.1 Славяноведческие центры и периодические издания 1.2 Общественное мнение об СССР и исследования 20-х – 30-х годов II. Развитие советологии в первые послевоенные десятилетия (середина 1940- х - конец 1960-х гг.) 2.1. Становление советологии как научной дисциплины 2.2. Концепция «советского тоталитаризма», ее теоретическая основа и исследовательские приоритеты III Особенности советологических исследований в 1970-е – 1990-е годы 3.1 Кризис советологии на рубеже 60-х – 70-х годов и возникновение “ревизионистского” направления 3.2. Борьба «тоталитаристского» и «ревизионистского» С.140 - 157 С. 158 - 164 С. 165 - 181 направлений в советологии в 1970-е - 1990-е годы Заключение Список использованных источников и литературы С. 124 - 140 С. 124 - 157 С. 113 - 123 С. 96- 124 С. 96- 112 советологические С. 60 – 95 С. 39 - 95 С. 39 - 60 С. 5 - Введение Еще в ХIХ веке выдающийся русский мыслитель Иван Киреевский писал о русской «соборности»: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале;

чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, чего теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу, и сами узнали бы то, что имеем».1 И такие «француз с немцем», пытавшиеся понять «душу России», нашлись через несколько десятилетий, явившись, правда, в соответствии с эпохой, англичанином и американцем. Так, на рубеже XIX - XX столетий началось формирование на Западе «россиеведения», специальной научной дисциплины, одна из ветвей которой позднее оформилась в «советологию». Западная советология прошла в своем развитии длинный и извилистый путь, полный драматических коллизий, сомнений, попыток самоидентификации, высоких достижений и очевидных заблуждений. Само понятие «советология» возникло не сразу, оно вошло в научный обиход после второй мировой войны, когда на волне повышенного интереса к Советскому Союзу на Западе началось формирование междисциплинарных исследовательских центров для изучения русской и советской истории, политики, экономики, русского языка и культуры. Содержание термина Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. «советология» до сих пор четко не определено, и исследователи трактуют его по-разному: либо как синоним историографии истории советского общества, либо как дисциплину, относящуюся к сфере политологии и социологии, либо как комплексное изучение Советского Союза с применением методов различных общественных наук, в частности, истории, политологии, социологии, экономики и других. В зависимости от этого понимания специалисты и занимают ту или иную позицию в споре о достижениях и просчетах советологии, а также ее дальнейшей судьбе. Если советологию понимать как историографию, то ее предметом является советское прошлое во всех его проявлениях, если же как политологию, то следует признать, что предмета ее исследования – советского государства - больше не существует, и в этом качестве советология не имеет перспектив развития. Мы исходим из понимания советологии как историографии советского общества в широком смысле слова, поэтому в настоящем исследовании употребляем оба этих понятия как совершенно идентичные и взаимозаменяемые. Разумеется, западная историография, так же как и отечественная, а возможно, и в большей степени, всегда испытывала на себе влияние и политологии, и социологии, и культурологии. Тем более это характерно для нашего времени, когда междисциплинарные связи постоянно расширяются, и исторической науки в чистом виде практически не существует. Поэтому, когда мы отождествляем советологию с историографией советской истории, мы отнюдь не низводим первую до одной из ее составных частей, а, напротив, признаем значительно усложнившийся, мультидисциплинарный характер современной исторической науки.

Употребляя понятие «западная советология», или «западная историография», мы ни в коей мере не намерены нивелировать национальные историографии стран Запада, игнорировать их особенности, складывавшиеся десятилетиями. Речь пойдет о некоторых общих, но проявлявшихся по разному, подходах историков западных стран, прежде всего США и Великобритании, к изучению советской истории, резко отличавшихся по своей сути от подходов советской историографии. Кроме того, современная историография в высшей степени интернациональна, многие историки свободно переезжают из одной страны в другую, общаются между собой, вырабатывают совместные подходы, участвуют в международных научных проектах, поэтому концептуальные различия проявляются скорей на личностном или групповом нежели национальном уровне. В данной работе предпринята попытка объективно рассмотреть процесс становления советологии как науки и основные этапы ее развития, возникновения исследовательских центров и периодических исследований, изданий, борьбу проблематику направлений в советологических советологии и вклад каждого из них в историческую науку. В качестве источников для подготовки диссертации использованы, прежде всего, и главным образом, работы советологов по различным аспектам истории советского общества, опубликованные как в виде солидных монографий, так и статей в научных периодических изданиях. Пожалуй, нет таких проблем в советской истории, которые не нашли за бы отражение в советологических исследованиях несколько десятилетий существования советологии, тем не менее нетрудно выявить ряд безусловно приоритетных тем, даже целых блоков: Октябрьская революция, индустриализация и коллективизация, сталинизм и террор, политические портреты Ленина, Сталина, Троцкого, в значительно меньшей степени - других видных большевиков, социалистическая оппозиция большевизму, Хрущев и борьба за власть в советском руководстве в 1950-е годы. В последние дватри десятилетия, наряду с вышеуказанными темами, разрабатываются культуры, политика НЭП, такие проблемы как история и национальные движения активно советской политика, национальная советского руководства, экономическая «перестройка» в СССР и личность Горбачева. С конца 1980-х годов развитие советологии становится в высшей степени противоречивым: с одной стороны, происходившие в то время в СССР эпохальные и для большинства людей совершенно непредвиденные события усилили интерес к советской истории и современности, а открытие для исследователей советских архивов привело к существенному расширению тематического диапазона советологических исследований;

с другой - распад СССР углубил начавшийся несколько ранее кризис советологии и даже поставил под сомнение правомерность ее существования как отдельной научной дисциплины. Эти противоречия и сомнения проявились в оживленных и страстных дискуссиях в среде советологов, мучительных поисках ими выхода из сложившейся ситуации, смене парадигмы исследований. Одним из результатов такой трансформации историографическими исследование стало «увлечение» означающее советологов не просто проблемами, включение историографических разделов в их работы, а именно тех или иных проблем советской истории в историографическом ключе.2 Следует заметить, что появление в большом количестве собственно историографических исследований - это относительно новое явление в западной исторической науке, вызванное как внутренней эволюцией советологии, так и ее взаимодействием с отечественной историографией. Такие работы, характерные, кстати, не только для советологии, но и мировой исторической науки как таковой, можно рассматривать как стремление к саморефлексии. Сопоставление различных трактовок одних и тех же исторических проблем в западной советологии в разные периоды времени дает интереснейшую возможность проследить не только ее связи с политикой, что делалось уже неоднократно, но и смену поколений в советологии, а также ее взаимодействие с отечественной историографией. Кроме того, безусловно, работы советологов свидетельствуют в равной, если не большей, степени о том времени, когда они были написаны, чем о тех проблемах советской истории, которые в них рассматриваются. Однако, советологии, невозможно основываясь показать только на «живую» трудах историю советологов.

Необходимо также воссоздать «историографическую ситуацию», то есть по возможности рассмотреть условия развития «советских исследований» на Западе, формирования «школ», направлений, исследовательских центров и программ, источники их финансирования, биографические детали и психологические См., например: Acton E. Rethinking the Russian Revolution. L., 1990;

Ward Ch. Stalin’s Russia. L., 1993;

Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to Lenin Mausoleum. Cambridge, Mass., 1999.

характеристики какой-то крупнейших это советологов, их привычки и при пристрастия, особенности их исследовательских подходов. В степени представляется отчетов и возможным т.п.) использовании, с одной стороны, официальных документов (исследовательских планов, западных университетов и советологических центров, с другой - документов личного характера (например, воспоминания, дневники, переписка и т.п.). Из документов, относящихся к первой из перечисленных групп, автор имел возможность ознакомиться с материалами, относящимися к созданию и деятельности Русского исследовательского центра при Гарвардском университете. Это и списки сотрудников центра, профессоров и аспирантов, и библиография их трудов, исследовательские планы, подробнейшие персональные отчеты, первоначально годовые, а затем и пятилетние, а также отчеты о деятельности Русского исследовательского центра за каждое десятилетие его существования. Среди наиболее известных сотрудников центра, стоявших у его истоков, - Мерл Фэйнсод, Реймонд Бауэр, Адам Улам, Збигнев Бжезинский, Роберт Дэниелс и другие советологи, многие из которых проработали в центре несколько десятилетий, а некоторые и сейчас с ним тесно связаны, хотя формально находятся на пенсии (например, Абрам Бергсон, Марк Филд, Ричард Пайпс). Указанные документы позволяют проследить, какие направления советологических исследований были приоритетными в Гарварде в конце 1940-х - начале 1950-х годов, как они трансформировались с течением времени и под влиянием политической ситуации, из каких источников финансировалась деятельность центра, как изменялся штат его сотрудников. За исключением исследовательского опубликованных отчетов Русского центра3, все вышеуказанные документы находятся в архиве Гарвардского университета.4 Необходимо упомянуть также и документы официального характера, относящиеся к основанию одного из важнейших советологических периодических изданий американского журнала «Russian Review»: списки потенциальных сотрудников и подписчиков журнала, с краткой характеристикой каждого из них, рекламные листки с кратким изложением программы издания и его характера, переписка издательств, политическими редакторов деятелями, с руководством корпораций, на университетов, американскими финансовых направленная изыскание средств на издание журнала и места публикации. Документы относятся преимущественно к 1939-1941 годам и дают возможность показать драматическую историю становления первого в США научно-популярного журнала о России, ее истории, культуре, политике и экономике, а также выявить уровень интереса американской публики к Советскому Союзу накануне и в начале второй мировой войны. Документы находятся в архиве Гуверовского института войны, революции и мира. The Russian Research Center. Harvard University. The First Decade:

1948-1958. Cambridge, Mass., s.a.;

The Second Decade: 1958-1968. Cambridge, Mass., s.a.,etc.

Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. Hoover Institution Library and Archives. The Russian Review Еще одним важнейшим видом источников являются мемуары, достаточно широко используемые в диссертации. Это в первую очередь воспоминания советологов, как опубликованные,6 так и находящиеся в архивах.7 Воспоминания и дневники советологов содержат ценную информацию о деятельности советологических центров, о различных школах и направлениях в советологии, множество биографических деталей, размышлений, позволяющих полнее представить взгляды автора на те или иные аспекты советской истории, а также проследить эволюцию этих взглядов (разумеется, если такая эволюция имела место). Так, в дневнике Мерла Фэйнсода, составленном во время его визита в СССР в 1956 году, довольно подробно записаны его наблюдения о тех изменениях, которые произошли в советском обществе с конца 1930-х годов, впечатления от встреч с советскими чиновниками, преподавателями и студентами высших учебных заведений, прохожими на улицах. Судя по дневнику, Фэйнсод находился во время этой поездки в состоянии некоторого замешательства, не находя многих элементов тоталитаризма в СССР, которые он ожидал найти. Вспомним, что за три года до collection.

См., например: Hazard J.N. Recollections of a Pioneering Sovietologist. N.Y., 1984;

Byrnes R. F. A History of Russian and East European Studies in the United States: Selected Essays. Lanham, MD, 1994.

Harvard University Archives, Russian Research Center Collection, Merle Fainsod’s 1956 Diary ;

London School of Slavonic and East European Studies Archives, Dorothy Galton Collection.

этого Фэйнсод опубликовал книгу «Как правят Советским Союзом», ставшую классикой «тоталитаристской» советологии. Трудно сейчас судить о том, в какой степени Фэйнсод пересмотрел свои прежние взгляды в 1960-е годы (пролить на это свет, безусловно, могли бы документы из личного архивного фонда Фэйнсода, находящегося в архиве Гарвардского университета, но из-за бюрократических проволочек нам, к сожалению, не удалось получить к ним доступ), но сам факт их эволюции не вызывает сомнений. В этой связи поступок Джерри Хафа, переработавшего в ревизионистском духе вышеупомянутую книгу Фэйнсода и издавшего ее в 1979 году под названием «Как управляют Советским Союзом», уже не выглядит столь необоснованным. В высшей степени интересны документы из архива Дороти Галтон, которая на протяжении 33 лет, с 1928 до 1961 года, была секретарем Лондонской школы славяноведения, а также личным секретарем ее первого директора сэра Бернарда Пэйрса. Среди них следует назвать в первую очередь «Заметки к истории Школы славяноведения», написанные в 1981 году и представляющие собой очерк по истории Школы, основанный в значительной степени на личных воспоминаниях Галтон. «Заметки» содержат подробнейшие сведения о Б. Пэйрсе, Д. М. Святополк-Мирском, с которым Д. Галтон была очень дружна, и других сотрудниках Школы, о серьезных проблемах, возникавших в деятельности Школы славяноведения в разные годы. Ценный материал состоянии славянои россиеведения в о американских университетах содержится также в дневнике Дороти Галтон, который она вела во время поездки в США в мае-июле 1945 года, а также в ее отчете о поездке, подготовленном для Фонда Рокфеллера. Много интересных подробностей о становлении советологии в послевоенной Америке, в частности, во времена сенатора Джозефа Маккарти, приводят в своих воспоминаниях профессор Колумбийского университета Джон Н. Хазард, специалист по истории советского права, и Роберт Ф. Бирнс, один из лидеров американской советологии в 1950-е - 1980-е годы. Помимо своей активной и весьма разнообразной научной деятельности (заслуженный профессор русской истории), Бирнс в разное время руководил советологическими центрами при НьюЙоркском, Индианском университетах, избирался президентом Американской ассоциации католических историков и Американской ассоциации славяноведения (AAASS).8 И, наконец, нельзя не отметить важность такого источника как периодические издания. Нами были использованы, во-первых, ряд русских эмигрантских изданий, особенно меньшевистский «Социалистический вестник», в котором в 1920-е - 1930-е годы больше всего появлялось материалов о советской экономике и политике;

во-вторых, советологические журналы, в большинстве своем появившиеся после второй мировой войны, за исключением двух версий «Russian Review» (британского журнала, издававшегося в 1912-1914 гг., и американского, выходящего с 1941 года по сей день) и британского журнала «Slavonic Review» (с 1922 года);

в-третьих, официальная отдельным американская пресса. Исследовательских работ, посвященных 8 Американские советологи. Справочник. М., 1990. С. 16-17.

аспектам истории англо-американской советологии, немного. В 1920-е -1930-е годы странах, появлялись лишь немногочисленные филологии и обзорные статьи в «Slavonic Review» о развитии славяноведения в англоязычных лингвистики.9 преимущественно Это и понятно, ведь анализировать было еще практически нечего. Одной из первых серьезных работ на эту тему стала небольшая по объему, чуть больше ста страниц, книга Кларенса Мэннинга «История славяноведения в Соединенных Штатах» (Milwaukee, 1957). Необходимо отметить также ряд исследований американских авторов, посвященных исследованию американского общественного мнения относительно Советского Союза и эволюции этого имиджа в связи с изменениями, подчас довольно резкими, американской политики и общественного сознания.10 Изучать общественное мнение всегда непросто, как с методологической, так и чисто технической стороны. Тем более трудно выявить отношение различных групп населения западных стран к СССР в 1920-е -1930-е годы, поскольку большая его часть, особенно в далеких географически от России Соединенных Штатах, вообще не интересовалась тем, что происходило в России, а следовательно, и не могла четко определить своего к ней См., например: Kerner R.J. Slavonic Studies in America// The Lovenstein M. American opinion of Soviet Russia. Washington, DC, Slavonic Review. 1924. Vol.III. № 1941;

Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. N.Y., 1962;

Filene P. Americans and the Soviet Experiment, 1917 1933. Cambridge, MA, 1967.

отношения.

Поэтому не удивительно, что в богатой советологической литературе всего несколько, правда, очень добротных, исследований на эту тему. Одной из первых «ласточек», если не единственной в то время, стала книга Мено Лавенстайна, «Американское мнение о Советской России».11 Автор сделал попытку проанализировать отношение различных групп американского населения (рабочие, предприниматели, академические круги, официальная пресса, и т.д.) к Советской России в различные периоды с 1917 до конца 1930-х. Несомненно, книга была написана под влиянием изменившихся настроений американцев после начала второй мировой войны. Перед автором стояла задача не только показать эволюцию американских представлений о России в недавнем прошлом, но и попробовать объяснить так или иначе Советскую Россию, эту «великую загадку настоящей войны», как профессор Лавенстайн перефразировал знаменитую характеристику России, данную У. Черчиллем в конце 1930-х годов («замысловатая головоломка, обернутая в тайну»). «Загадка настоящей войны», по-видимому, заключалась в том, что СССР внезапно оказался в 1941 году в состоянии войны с Германией, несмотря на недавние договоры с Гитлером. Из этого факта следовали два важных вывода. Во-первых, СССР немедленно превратился из идеологического противника в потенциального союзника США, и общественное мнение в Америке должно было быть ориентировано в соответствующем направлении. Во-вторых, неспособность западных официальных кругов предсказать такой поворот в советской внешней политике рассматривалась как очевидный политический просчет, и поэтому Lovenstein M. American opinion of Soviet Russia. Washington, DC, необходимо было оглянуться назад в поисках корней этой ошибки, а равно и других ошибок, которые могли быть сделаны в прежних оценках советской политики. Подобные соображения нашли отражение в авторском предисловии, где он всячески подчеркивает свою «объективность», стремление к «беспристрастному и детальному анализу всех факторов - если и не без эмоций, то по крайней мере спокойно, без горячки».12 Еще прозрачнее эта идея заявлена во «Введении», написанном Бродусом Митчеллом, относящимся с явной иронией, даже сарказмом, к американскому «истэблишменту», который в угоду идеологии упустил массу выгод, вследствие упорного непризнания Советов в двадцатые годы. Митчелл также приводит интересные рассуждения, за несколько лет до автора «теории конвергенции» Питирима Сорокина, о близости исторического пути России и США.13 Книга доктора Ловенстайна чрезвычайно интересна и важна для своего времени. Его анализ, хотя и несколько поверхностный, отличается широким охватом и основан на сотнях газетных и журнальных статей, отчетах о слушаниях в Конгрессе и правительственных документах, им использовано также около сотни книг о Советской России, написанных преимущественно американскими авторами. Такой подход позволил показать целую панораму американского общественного мнения относительно СССР, оказавшегося гораздо сложнее и разнообразнее, чем это представлялось ранее. Исследования Лэша и Файлина позволили 1941. 12 Lovenstein M. Op. Cit. P. Ibid. P. углубить и конкретизировать анализ американского имиджа пореволюционной России и Советского Союза в 20-е – начале 30-х годов. Кристофер Лэш провел глубокий анализ различных оттенков либеральных оценок русской революции, в то время как Питер Файлин сосредоточился на предпосылках дипломатического признания СССР Соединенными Штатами. Книга Файлина, весьма объемная (около 400 страниц) до предела насыщена фактическим материалом и в этом отношении является непревзойденной до сих пор. Такое глубокое исследование позволило автору выявить определенную закономерность чередования подъема и спада интереса американцев к Советскому Союзу в связи с главными событиями и процессами в американской внутренней политике, а также в СССР. Так, больше всего исследований о России выходило в США (в период 1917 – 1933 годов) в 1919 (15), 1928 (13) и 1931 (24) годах, а наименьшее количество – в 1921 (3) и 1930 (8). Автор связывает эти резкие колебания с такими событиями, как «Великий Красный Ужас» в США в 1919 году, исключение Троцкого из партии в 1927, паника на Нью-Йоркской бирже в 1930 году и последующая «Великая Депрессия» в США на фоне успехов советской индустриализации (факторы подъема интереса);

голод 1921 года в СССР и высылка Троцкого из Советского Союза рассматриваются Файлином как события, снизившие массовый интерес в США к СССР.14 британском общественном мнении. Первые исследовательские работы, посвященные К сожалению, нами не обнаружено подобных исследований о Filene P. Op.cit. P. 287.

советологии, в США, вышли в свет в 1960-е и годы. Наиболее других значительной из них был сборник статей о состоянии советологии Великобритании, качествам защиту Франции статей, в некоторых европейских странах. Кроме этих различных по объему и аналитическим Конквеста «В сборнике содержалось несколько статей о «кремлинологии», в том числе статья Роберта кремлинологии». Методологическим проблемам общественных наук, в том числе и советологии, был посвящен и очень серьезный сборник статей под редакцией Фредерика Флерона «Исследования о коммунизме и общественные науки: очерки методологии и эмпирической теории»16 Материалы сборника являлись попыткой отреагировать на политические изменения в советском обществе при Хрущеве и раннем Брежневе. Главная проблема состояла в значительно более сложном и менее предсказуемом развитии советского общества, чем это представлялось ранее. Фактически книга явилась первым симптомом кризиса советологии, сопровождавшегося, с одной стороны, сокращением финансирования советологических исследований и некоторым снижением интереса к Советскому Союзу на Западе, с другой - появлением альтернативных концепций советской истории и политики (теории «групповых Laqueur W. The Fate of the Revolution. Interpretations of Soviet History. N.Y., 1967;

The State of Soviet Studies. W.Laqueur and L.Labedz, eds. Cambridge, MA, 1965.

Communist Studies and the Social Sciences. Essays on Methodology and Empirical Theory. F. Fleron, Jr., ed. Chicago, интересов», «модернизации» и др.). В это же время завязывается дискуссия о том, что же такое «советология» и чем она должна в первую очередь заниматься: изучать советское прошлое, современную политическую и экономическую системы в СССР или предсказывать будущее? Дискуссия эта продолжается по сей день, и явно зашла в тупик. Характерным проявлением этой «тупиковости» является появление спустя тридцать лет книг и статей о советологии почти с теми же названиями, написанных зачастую теми же авторами, в которых вновь и вновь выдвигаются те же идеи.17 С середины 1960-х до середины 1980-х годов за пределами вышеупомянутой дискуссии «о судьбах советологии» на Западе практически не появлялось исследований по историографии советской В истории, книге за исключением Лакера нескольких «Судьба книг по историографии Октябрьской революции.18 Уолтера западная революции» Октябрьской рассматривалась историография революции. Будучи весьма обстоятельным, исследование Лакера все же выдержано в «тоталитаристском» духе, с жесткой критикой См., например, статью Дж. Бреслауэра «В защиту советологии» (Post-Soviet Affairs. 1992. Vol. VIII. №3) и сб. статей под редакцией того же Ф. Флерона и Э. Хоффмана «Пост-коммунистические исследования и политология: методология и эмпирическая теория в советологии» (Boulder, CO, 1993).

Laqueur W. The Fate of the Revolution;

Малия М. К пониманию русской революции. Лондон, 1985.

работ, не укладывающихся (Э. Карра, И.

в рамки Дойчера), «тоталитаристской» вследствие чего концепции политизированные оценки преобладают, несмотря на многократно декларированное Лакером стремление к объективности. Книга М. Малия, принадлежащего к тому же кругу авторов, что и Лакер, представляет собой запись одним из слушателей его лекций, прочитанных в Сорбонне по-французски еще в 1970-е годы. Этим обстоятельством, видимо, отчасти объясняется некоторая запутанность концепции автора (которая, к тому же, в то время еще не вполне сложилась) и обилие ошибок в транслитерации имен упоминаемых им авторов. Малия еще в большей степени, нежели Лакер, пытается создать видимость объективности, рассматривая различные концепции революции, в том числе и «тоталитаристскую», как бы со стороны, не примыкая ни к одной из них. Начав с перечисления многочисленных интерпретаций революции в хронологическом порядке (эмигрантские, троцкистская, люксембургианско-каутскианская, тоталитаристские и конвергенционалистские), автор сводит их все к трем основным моделям исторического развития России: либеральной, консервативной и марксистской.19 Либеральная модель, абсолютизирующая политический фактор в русской истории, рассматривает ее как сплошное движение к либерализму переворотом, западного в типа, прерванное степени большевистским значительной случайным. При устранении этой «деформации» продолжение прогрессивного развития России было бы вполне возможным. Начиная с С. Соловьева и других историков «государственной Малия М. К пониманию... С. 9-12.

школы», Малия относит к этому направлению также П.Н. Милюкова, М. Флоринского, Л. Шапиро, Х. Ситон-Уотсона, А. Улама и других. Консервативная русской истории, («циклическая») Малия модель сводится здесь это к не «маятникообразному» развитию революции (и, видимо, всей хотя специально оговаривает), когда умеренные элементы, опасающиеся эскалации насилия, вынуждены уступить место экстремистам, которые, в свою может очередь, быть широким остановка к применением прогрессивного позициям. чрезвычайных развития Этой точки и мер даже зрения вызывают в обществе консервативную реакцию. Итогом этого возвращение исходным придерживались, по мнению Малии, К. Бринтон, Н. Тимашев и отчасти западные марксисты типа И. Дойчера и А. Кестлера. И, наконец, марксистская модель в нескольких вариантах: ортодоксальном, диссидентском (Рой Медведев), а также троцкистском варианте «преданной революции» (М. Либман, И. Дойчер, Э. Карр, М. Ферро). Все эти варианты достаточно близки, различаясь вызванного в основном сталинизмом. оценкой степени отклонения от «правильного» социализма (развивавшегося до 1937-38 гг.), Отдельно Малия упоминает «анархистскую» модель, имеющую много общего с марксистской в трактовке революции («правильное» развитие революции до 1921 года, с последующим искажением), но не признающую никакой исторической закономерности (П. Эврич).20 Все эти модели Малия считает неверными либо в связи с их политической односторонностью (либеральная), либо Малия М. К пониманию... С.16-21.

экономической (марксистская), либо чрезмерной абстрактностью и умозрительностью (консервативная). Во второй части книги Малия пытается дать свою трактовку революции, в которой в зачаточной форме содержится его будущая концепция, в законченном виде изложенная в книге «Советская трагедия: история социализма в России, 1917-1991» (N. Y., 1994). Во главу угла Малия ставит социалистическую идеологию, которая и привела в конце концов к «советской трагедии». Политическим воплощением этой идеологии в российских условиях становится «Партия-Государство», которое не допускает никаких отклонений от жесткой «генеральной линии». В тех случаях, когда возникает необходимость изменить экономическую политику, как это случилось, скажем, во времена НЭПа, допущение в ограниченных пределах элементов рыночной экономики вступает в глубокое противоречие с сохранением Партии-Государства. Поэтому любые подобные попытки оказывались нежизнеспособными и не приводили к изменению режима.21 В заключение автор приходит к типичному для «тоталитаристской» историографии выводу: советский режим не был способен к либерализации даже в малейшей степени, ибо это привело бы к крушению всей системы. Поэтому он и прибегал постоянно к мимикрии, проводя одновременно широкую военную экспансию, необходимую для укрепления советской системы.22 В середине 80-х годов была издана нашумевшая книга Там же. С. 210-211. Там же. С.285.

Стивена Коэна «Переосмысливая советский опыт: история и политика после 1917 года» (N.Y., 1985). Представляющая собой не целостное исследование, а сборник статей, посвященных отчасти проблемам советологии, отчасти советской политики и идеологии, книга призвана была, правда, в достаточно вежливой форме, и дискредитировать «ортодоксальную» советологию сформулировать кредо «ревизионистов». Коэн не ставил перед собой задачи написать историю советологии как таковую, хотя он и отметил необходимость такого исследования в принципе, он сосредоточил внимание на политизации и «служебном» характере «старой» советологии, которая в основном выполняла правительственный заказ по борьбе с коммунизмом. Крайне субъективная (мы полагаем, намеренно), книга Коэна существенно примитивизировала автором можно взгляды было оппонентов, представляя история «ревизионистов» в наилучшем свете. Тем не менее, в основном с согласиться, советская действительно была далеко не столь однозначна, как это представляли себе и описывали советологи - «тоталитаристы». Коэн добился главного: к проблемам советологии было привлечено внимание академического сообщества, и вскоре разразилась многолетняя дискуссия, которая и сейчас далека от завершения. Разумеется, не только труд Коэна был этому виной, но и «горбачевская перестройка», открытие советских архивов, распад СССР и другие события, происходившие на территории бывшего СССР в 1990-е годы. В ходе этой дискуссии появилось великое множество книг и статей о советологии, носивших ярко выраженный полемический характер. Нет смысла говорить здесь о них подробно, тем более что мы вернемся к этой дискуссии в третьей главе диссертации. Отметим только, что большинство авторов, как и С. Коэн в свое время, выражали надежду, что когданибудь объективное историческое исследование о советологии будет написано. Новым явлением в историографии советологии второй половины 1990-х годов стало появление отдельных исследований, посвященных выдающимся советологам и россиеведам.23 Наиболее интересной из этих работ стала книга английского историка из Кембриджа Джонатана Хэcлама об Эдварде Карре. Хэcлам - ученик и младший коллега Карра, преподает в том же Тринити-колледже (Кембридж, Великобритания), с которым долгие годы была связана преподавательская деятельность Карра. В книге Хэcлама на основе всевозможных источников, в том числе личной переписки с Карром, а также документов из архива Тамары Дойчер и других личных архивов, шаг за шагом, в изящном английском стиле, освещены все аспекты жизни и деятельности Эдварда Карра. Биография историка удачно сочетается в этой книге с анализом его основных трудов, причем отдельная глава посвящена методологической книге Карра «Что такое история». Написанная с большим пиететом по отношению к Haslam J. The Vices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. L., 1999;

Horowitz D. Isaac Deutscher: The Man and his Work. L., 1971;

Wolfe B. D. Breaking with Communism: The Intellectual Odyssey of Bertram D. Wolfe. Stanford, CA, 1990;

Engerman D. William Henry Chamberlin and Russia’s Revolt against Western Civilization// Russian History. 1999. Vol. 26. №1.

учителю, книга Хэcлама, тем не менее, отнюдь не идеализирует образ Карра. В результате получился живой, психологически достоверный портрет выдающегося историка и дипломата. Проявляется в настоящее время также активный интерес исследователей к истории советологических центров, а также, в более широком плане, истории славяноведения и россиеведения в западных университетах. Этот интерес нашел отражение пока не столько в монографиях и статьях, сколько в неопубликованных работах - диссертациях и докладах на конференциях.24 Среди этих исследований в первую очередь необходимо отметить диссертацию Чарлза О’Коннелла «Социальная структура и наука: советология в Гарвардском университете», защищенную им в 1990 году. Материалы диссертации частично публиковались ранее, в брошюре о деятельности Мюнхенского института по изучению СССР, изданной исследований Центром российских и восточноевропейских университета.25 Диссертация Питтсбургского О’Коннелла вызвала резкое неприятие у большинства сотрудников Русского исследовательского центра Гарвардского университета, и это неудивительно. В центре внимания диссертанта - не просто создание и функционирование Центра, а главным образом его связи с ЦРУ и ФБР. По мнению автора, вся деятельность Центра и O’Connell Ch. T. Social Structure and Science: Soviet Studies at Harvard. PhD Dissertation, Harvard University, 1990;

100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 1896-1996. Cambridge, MA, 1996.

О’Connell Ch. T. The Munich Institute. Carl Beck Papers Series.

Pittsburgh, PA, связанных с ним учреждений, таких, как Мюнхенский институт, включая колоссальный проект по интервьюированию послевоенных беженцев из СССР, преследовала преимущественно разведывательные и пропагандистские, а не исследовательские цели. Хотя диссертация и не является чисто историческим исследованием (она защищена по специальности «социология»), тем не менее, насколько нам известно, она является единственным специальным исследованием, глав в не считая двух не менее политизированных разведывательными книге Зигмунда по Даймонда истории «Скомпрометированный кампус: сотрудничество университетов с органами, 1945-1955»26 советологических исследований в Гарварде. Еще более необъективными и, как правило, значительно менее информативными были советские работы, посвященные советологии. противостояние Отношения требовало между от западной непросто. советских и советской резко историографией складывались Идеологическое историков критического отношения к так называемой «буржуазной историографии». Принципы такой критики сформулировал еще В.И. Ленин, настаивая на применении классового подхода к буржуазным историкам с точки зрения их полезности или вредности для пролетарского государства. Для ленинского стиля критики было характерно «приклеивание ярлыков» к неугодным авторам или периодическим изданиям с целью их дискредитации. Так, интереснейший, но очень недолго просуществовавший в 1922 году журнал «Экономист» был охарактеризован Лениным как Diamond Z. Compromised Campus: The Collaboration of Universities with the Intelligence Coommunity, 1945-1955. N.Y., «орган современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т.п.»27 Подобные оценки являлись, как правило, сигналом к «травле» в печати и последующим репрессивным мерам в отношении «провинившихся». В 1920-е годы многие видные партийные и советские работники выступали в печати с критикой буржуазной идеологии.28 Эта критика была направлена в основном против работ историков-эмигрантов, поскольку именно они составляли основную массу западных исследований о русской революции и пореволюционной советской политике и экономике. Уровень этой контрпропагандистской литературы был в целом невысок, авторы не ставили своей целью разобраться в нюансах эмигрантских и западных оценок советской действительности, задача была одна разоблачить попытки «буржуазного реставраторства». В 1950-е - 1960-е годы, когда на Западе начинается бурное развитие советологии, в советской историографии формируется особое направление - «разоблачение буржуазных фальсификаций истории СССР». Сначала главным объектом критики становятся Ленин В.И. ПСС. Т. 45. С. 31 Невский В.И. Реставрация идеализма и борьба с новой буржуазией // Под знаменем марксизма. 1922. №7-8;

Бубнов А.С. Буржуазное реставраторство на втором году нэпа. М.-Л., 1923;

Горев Б.И. На идеологическом фронте. М., 1923 и др.

исследования и мемуары западных авторов, посвященные второй мировой войне, затем - о советской политике 1930-х годов, в частности, о коллективизации и индустриализации, и, наконец, о НЭПе. С начала 1960-х годов значительная часть советской «критической» литературы создается сотрудниками только что восстановленного Ленинградского отделения Института истории АН СССР. Примерно раз в два-три года институт издавал специальные выпуски «Трудов...», посвященные критике буржуазной историографии. Кроме того, в основных советских исторических журналах «Вопросы истории» и «История СССР» регулярно и довольно оперативно появлялись рецензии на советологические исследования. Основной поток советской «критической» литературы был довольно однообразным и агрессивным по отношению к западным авторам, она была сплошь заполнена пропагандистскими штампами, специфической лексикой, характеризующей деятельность «фальсификаторов» («силятся доказать», «клевещут», в лучшем случае - «хотят разобраться, но не могут»!).29 На этом фоне очень странно смотрелись те немногие исследования, где советские историки пытались объективно анализировать статью, книгу или творчество Александрова Т.А., Соболев Г.Л. Вопросы истории социалистического строительства в СССР в американской буржуазной литературе// Труды ЛОИИ АН СССР. Вып. 3. М.-Л., 1961;

Ваксер А.З., Скляров Л.Ф. Против извращения истории классовой борьбы в СССР при переходе к нэпу// Там же;

Шишкина И.М. Современная буржуазная историография о Советском государстве в начале 1920-х годов// Там же. Вып. 14. Л., 1973 и др.

в целом того или иного советолога. К таким работам следует отнести статью А.М. Неймана о методологии Эдварда Карра, в знаменитом методологическом сборнике опубликованную «Историческая наука и некоторые проблемы современности», подготовленном сектором методологии Института истории под руководством М.Я. Гефтера.30 Статья написана весьма квалифицированно и дает неплохое представление об очень влиятельной на Западе, но практически недоступной советскому читателю книжке Карра «Что такое история?» (L., 1962). Автор очень мягко критикует Карра за его заблуждения, и совершает при этом три непростительных для советского историка ошибки: вопервых, называет Карра «крупным» историком;

во-вторых, в названии статьи вместо слова «буржуазная» ставит «немарксистская историческая мысль»;

в-третьих, «рассуждает» о методологии истории в связи с книгой «буржуазного» автора, то есть косвенно ставит правильность марксистско-ленинской методологии под сомнение. Впрочем, последнее характерно для всего сборника. Неудивительно, что книга эта была подвергнута резкой критике, а сектор методологии закрыт. Небезынтересна в некотором отношении и книга Б.И. Марушкина «История и политика. Американская буржуазная Нейман А.М. Некоторые тенденции развития современной немарксистской исторической мысли в Англии и теоретикопознавательные воззрения Э.Х. Карра// Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969.

историография советского общества» (М., 1969). Автор не только критикует работы американских историков и политологов о революции, социалистическом строительстве 1930-х годов и второй мировой войне (впрочем, в традиционном для советской историографии «разоблачительном» духе), но и посвящает отдельные главы характеристике некоторых советологических центров в США и основных концепций советологии. «Критическая» литература 1970-х - 1980-х годов исчисляется сотнями наименований, достаточно однородна по своему характеру и в целом малоинтересна. Наивно было бы думать, что вся эта «армия» критиков, в совершенстве владея иностранными языками, дни и ночи просиживала в спецхранах московских и ленинградских библиотек, штудируя труды «буржуазных» авторов. Это было совершенно излишним. Десяток-полтора избитых клише, немного творческого воображения, два-три томика Ленина и сборник материалов очередного партийного съезда, - вот и весь необходимый арсенал «специалиста» по критике западной историографии. Далее производился ряд нехитрых логических операций в форме противопоставления «измышлениям» готова! В результате получались в основном стандартные работы, в которых использовались одни и те же цитаты, кочевавшие из одного “критического” исследования в другое. При этом зачастую советские авторы путали имя и пол критикуемого советолога, приписывали работы одного “буржуазного” историка другому, с западных авторов цитат из Ленина или элементарных штампов из школьного учебника истории,- и статья похожей фамилией.31 Справедливости ради следует отметить, что не все советские историки, профессионально занимавшиеся «критикой буржуазной историографии», поступали таким образом. Исследования таких авторов как Ю.И. Игрицкий, Н.В. Щербань, Г.З. Иоффе и некоторых других, если и не очень отличались от основной массы «разоблачительной» литературы по тону критики, то были весьма информативны. Они зачастую были едва ли не единственным источником информации для читателей о том, что происходит в зарубежной историографии. Вероятно, возможность получения такой информации из первых рук побуждала и самих авторов заняться «критикой». Как бы то ни было, в эти годы советскими историками всетаки был сделан еще один шаг вперед в «исследовании» советологии – она уже не подвергалась огульной критике, а была разделена на два направления:

консервативно-реакционное См., например, упоминавшуюся выше книгу Б.И. Марушкина, где солидное исследование Луиса Фишера «Советы в мировой политике» (Fischer L. The Soviets in World Affairs. 2 vols. L., 1930) приписывается «антикоммунисту» Гарольду Фишеру (H.H. Fisher): Марушкин Б.И. История и политика. С. 89. В данном случае это скорее досадное недоразумение, поскольку в целом книга Б.И. Марушкина была вполне добротным исследованием. См. также: Вечерский С.С. Эволюция «концепции командности» в советологических оценках экономики СССР. Л., 1991. С. 103, где Ханна Арендт упоминается в мужском роде как Г. Арендт. Примеры такого рода можно множить до бесконечности.

(Ричард Пайпс, Леонард Шапиро и др.) и либерально объективистское (Эдвард Карр, Моше Левин и др.). Различие этих двух направлений, по мнению советских «критиков», состояло в том, что если представители советскую первого то сознательно фальсифицировали историю, «объективисты» действительно хотели в ней разобраться, но не смогли этого сделать в силу своего буржуазного происхождения.32 Перестройка не сразу внесла сколько-нибудь существенные изменения в советские исследования о буржуазной историографии. Почти до конца 1980-х годов советологов продолжали клеймить почти в тех же выражениях, что и раньше, правда, ссылаясь теперь уже на Горбачева и решения XXVII съезда КПСС, причем этот консерватизм сильнее, чем в центре, ощущался в ближней провинции (Казань, Калинин) и в союзных республиках, кроме, пожалуй, Прибалтики. В то же время в периодических изданиях, как специализированных исторических, так и общегуманитарного профиля, публиковались материалы «круглых столов» по проблемам западной историографии, интервью с советологами, началось издание книг зарубежных авторов.33 Сложилась парадоксальная ситуация, когда, скажем, См., например, Щербань Н.В. Об эволюции буржуазных оценок нэпа// Новая экономическая политика. Вопросы теории и истории. М., 1974.

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М., 1988;

Рабинович А. Большевики прихрдят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989;

Карр Э. История Советской России. Книга I. Большевистская революция (1917-1923). Т.1-2. М., 1990;

А.Н. Сахаров в 1987 году на «круглом столе» историков в редакции журнала «История СССР» выступал за объективное и доброжелательное отношение к западным историкам, а в 1988 издавал брошюру в издательстве «Знание», в которой разносил их в худших традициях 1960-х - 1970-х годов. 34 Впрочем, ситуация на рубеже 1980-х - 1990-х годов менялась довольно быстро. На советского человека обрушился поток новой исторической историография издавались, информации, находилась практически не в в которой состоянии появлялось трудно было ориентироваться, иногда она повергала в шок. Отечественная прострации, оригинальных «доперестроечные» советские учебники устарели, а новые не отечественных исследований, а страницы исторических журналов заполнялись материалами «круглых столов», историческими очерками, объемистыми мемуарами и т. д. Это был звездный час советологов. Они получили свободный доступ в российские архивы, на телевидение, по учебникам, написанным зарубежными авторами, учились российские студенты. Любые советологические концепции, даже давно устаревшие, воспринимались в России как откровение, истина в последней инстанции. Советологов даже спрашивали, как «обустроить Россию», и они охотно давали советы. Интересно, что западные концепции утверждались в Он же. Русская революция от Ленина до Сталина. 1917-1929. М., 1990.

Сахаров А.Н. История СССР под пером советологов. М., 1988.

России в обратном порядке, от самых новых к более ранним: вначале ревизионистская с альтернативным подходом, затем теория модернизации, и, наконец, на волне крайнего антикоммунизма, тоталитарная модель. Российская историография начала «выздоравливать» и освобождаться из под влияния советологии в середине 1990-х годов, когда сама советология находилась в состоянии тяжелого кризиса. Во второй половине 1990-х годов не только появляется множество оригинальных российских конкретно-исторических исследований, но и исследований в области методологии истории. В это же время выходит ряд работ о советологии, иногда резко критических и очень несправедливых.35 Так, в статье А.В. Лукина, претендующей на анализ новейших тенденций в зарубежной историографии советской истории, на самом деле упоминаются преимущественно старые работы советологов, написанные в 50-е – 60-е годы, к тому же почти исключительно политологические и социологические, а не исторические исследования. В статье И.В. Павловой очень резкой, иногда даже грубой, критике подвергаются советологи-«ревизионисты», причем эта критика в основном построена на набивших оскомину клише историков тоталитарной школы и не вносит ничего нового в исследование советологии как науки. Например, широко распространенное в работах советологов-«тоталитаристов» обвинение См., например: Лукин А.В. Англоязычная советология и общественные науки в России// США: Экономика, политика, идеология. 1995. №9;

Павлова И.В. Современные западные историки о сталинской России 30-х годов (критика «ревизионистского» подхода)// Отечественная история.1998. №5.

«ревизионистской» историографии в моральном оправдании сталинизма в статье И.В. Павловой звучит следующим образом: историки-ревизионисты «оказались на сталинских смысловых нарах». Вероятно, в таких выпадах проявился своеобразный комплекс неполноценности некоторых российских историков, реакция на засилье советологов в отечественной историографии на рубеже 80-х – 90-х годов. Нет ничего удивительного в том, что далекая от академической этики статья И.В. Павловой вызвала волну возмущения среди известных российских историков, которые отдали в свое время дань «критике буржуазных фальсификаций».36 Из Никоим всего вышеизложенного не претендуя явствует на потребность в и фундаментальном историческом исследовании о советологии. образом исчерпывающее всеобъемлющее исследование, автор настоящей работы все-таки надеется, что его скромный труд будет содействовать лучшему пониманию проблем, связанных с историей советологии. В сложную «школы» качестве систему, и методологии состоящую исследования из использован и системный подход, позволяющий рассматривать советологию как взаимосвязанных модели, система взаимозависимых «подсистем» (различные исследовательские направления, советологов обладая теоретические и т.д.). как Эта личности постоянно выдающихся эволюционирует, внутренними механизмами саморазвития, так и под воздействием внешних факторов (например, политика и идеология). Рассматривая советологию как См. статьи Ю.И. Игрицкого, Н.В. Щербань, А.К. Соколова и И.Н. Олегиной в: Отечественная история. 1999. №3.

исторический феномен, мы пытаемся анализировать взаимодействие всех факторов ее развития в хронологической последовательности. Те же принципы могут быть применены и при исследовании взаимоотношений между западной советологией и отечественной историографией советской истории, которые также находятся в системном единстве и неоднократно проявляли схожие черты в своем развитии в (например, их определенное сходство между официальной советской и западной «тоталитаристской» историографией, частности, детерминистский характер, на что обращали внимание многие исследователи). Впрочем, эта проблема находится за пределами нашего исследования, образом, полное и и мы обращаемся диссертации к ней является лишь по эпизодически.37 Таким возможности целью всестороннее изучение истории советологии, ее идейной и организационной эволюции, ее вклада в изучение советской истории. Из поставленной цели проистекают следующие задачи: – выявить особенности советологии как научной дисциплины;

– показать условия ее возникновения формирования и развития, как базы интеллектуальные и социальные, так и политические;

– рассмотреть процесс материальной Едва ли не единственной работой на эту тему является брошюра профессора Дьюкского университета Владимира Тремля «Цензура, доступность и влияние: западная советология в Советском Союзе» (Treml V. Censorship, Access and Influence: Western Sovietology in the Soviet Union. Berkeley, CA, 1999).

советологии: периодических изданий, научных центров с библиотеками и архивами по русской и советской истории, источники и масштабы финансирования советологических исследований;

– очертить проблематику исследований советологов, проследить ее изменение и расширение в процессе эволюции советологии, влия ние политики и социального заказа, а также внутренних факторов ее развития на тематику исследований;

– проследить возникновение школ и направлений в советологии, выявить – показать выявить поколений и школ в изучении истории советского общества;

– проанализировать причины периодических кризисов советологии и попытки их преодоления. Транслитерация иностранных имен и названий приводится в соответствии с нормами произношения, за исключением случаев, когда та или иная транслитерация является общеупотребительной (например, Вудро Вильсон вместо Удроу Уилсон, Гарвард вместо Харвард и т.п.). их специфику, различные и аспекты их взаимодействия;

интеллектуальный заслуги творческий советологов потенциал различных советологии, выдающихся I. Развитие славяноведения в США и Великобритании с конца XIX века до второй мировой войны. 1.1. Славяноведческие центры и периодические издания. Исследование советского общества и его истории далеко не сразу заняло в англо-американской историографии достойное место и развивалось крайне неравномерно. Только после второй мировой войны началось целенаправленное комплексное изучение советского общества как исторического феномена, и эта сфера исследований стала называться «советологией». Разумеется, советология возникла не на пустом тогда месте, же в интересные целом ряде исследования по советской истории появлялись на Западе и в предшествующие десятилетия, американских и британских университетов началась подготовка научных кадров со знанием русского языка, формировались концептуальные подходы к изучению России и СССР, создавались первые научные центры в этой области со своими библиотеками и архивами, предпринимались попытки издавать журналы, посвященные в той или иной степени русской истории и культуре. Поскольку изучение России в то время развивалось в рамках славяноведения, охватывавшего не только славянские страны и народы, но и те, что географически к ним примыкали, необходимо прежде всего рассмотреть развитие славяноведения в США и Великобритании в первой половине XX века. История американского славяноведения уходит своими корнями в последние десятилетия XIX века. Его начало связывают то с Оберлин- колледжем (штат Нью-Йорк), где преподавание русского языка началось еще в 1880-е годы, то с Гарвардским университетом. Как бы то ни было, Гарварду, безусловно, принадлежала на рубеже веков ведущая роль в американском славяноведении. Инициатором изучения русской истории в Гарварде был профессор Арчибальд Кулидж, который не только, начиная с 1894 года, регулярно читал курс русской истории, но и всячески привлекал к работе в университете молодых талантливых ученых, а также содействовал расширению библиотеки университета за счет многочисленных книг и материалов по истории и культуре не только России, но и всего славянского мира. По рекомендации Кулиджа в 1896 году в университет был принят на работу эмигрант из России, поляк Лео Винер, филолог-полиглот, хорошо владевший тридцатью языками. Вклад Винера в развитие славянских исследований в Гарварде трудно переоценить. Он не только преподавал русский, старославянский, польский и чешский языки, русскую и польскую литературу, но и составил двухтомную "Антологию русской литературы" в собственном переводе, а также в течение двух лет перевел на английский язык собрание сочинений Л.Толстого в 24 томах! С 1927 по 1957 год русскую историю в Гарварде преподавал Михаил Карпович, но них и который не только был блестящим Лекции профессором, получив от талантливым "Карпи" организатором. (подобные Карповича пользовались неизменным успехом у студентов, прозвище прозвища, образованные от фамилии человека, в Америке свидетельствуют об особой популярности их носителей). Михаил Михайлович был сотрудником Русского исследовательского центра Гарвардского университета с момента его создания в 1948 году, а с 1949 по год занимал также должность декана факультета славянских языков и литературы. Карпович широко известен и как редактор журналов "Russian review" и "Новый журнал". Среди других колоритных фигур из гарвардской профессуры, связанных со славяноведением, можно назвать итальянского эмигранта Ренато Поджолли, читавшего в Гарварде пользовавшийся популярностью специальный курс о творчестве Толстого и Достоевского (студенты в шутку называли этот курс "Толстоевским");

Дмитрия Чижевского, который, несмотря на абсолютное незнание английского языка, продержался в Гарварде в качестве профессора русской литературы с 1949 по 1956 год (Чижевский, будучи блестящим филологом, автором одного из лучших учебников по русской литературе, славился также своими странностями, например, твердо верил в дьявола и, по свидетельству коллег, однажды опознал его в бостонском водителе такси);

выдающегося специалиста по славянской филологии и лингвистике Романа Якобсона, работавшего до этого в Колумбийском университете. Якобсон был известен острым чувством юмора и независимым поведением: так, он возражал против принятия на факультет в качестве профессора русской литературы Владимира Набокова под тем предлогом, что тот не был ученым. В ответ на восклицание: "Но ведь Набоков - крупнейший из ныне живущих русских писателей!",- Якобсон заметил: "Слон - тоже крупнейшее из животных, обитающих в джунглях, но это не значит, что он может быть профессором зоологии".38 Аргумент подействовал, и Flier M. S. 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard // 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 18961996. Cambridge, вопрос о назначении Набокова профессором был отложен. Все эти люди, с их странностями и капризами, безусловно, способствовали быстрому развитию факультета славяноведения и пробуждению у американских студентов интереса к России и русской культуре. Это было тем более важно, что до второй мировой войны у американцев преобладало снисходительное отношение к России и русской культуре как находящихся на «обочине» цивилизованного мира. После войны, когда в Гарварде создавался Русский исследовательский центр (1948), этот снобизм не исчез, а дополнился враждебностью к СССР, связанной с началом "холодной войны". В начале 1950-х годов, в период пресловутого "маккартизма" в Соединенных Штатах положение профессоров русского происхождения, так же, как и американцев, с симпатией относившихся к русской культуре, в американских университетах было весьма шатким, они часто становились жертвами самой настоящей травли, сопровождавшейся слежкой и доносами. В качестве примера можно упомянуть о Питириме Сорокине, одном из "отцов" американской социологии, в то время профессоре Гарвардского университета, которого в течение нескольких лет всеми способами буквально "выживали" из университета, что привело к его уходу с поста декана факультета социологии и сокращению читаемых им курсов. И, тем не менее, несмотря на подобные условия, факультет славяноведения в Гарварде рос очень быстро: если до 1949 года на факультете было защищено всего 3 докторских диссертации, то в период с 1949 по 1955 их число возросло до 22, а до 1960 года было защищено еще 14 диссертаций.39 К тому же усилиями Арчибальда Кулиджа и его преемников в библиотеке Гарвардского университета была собрана ценная коллекция славянских книг. Еще традициями одним американским университетом является с давними славяноведения Калифорнийский университет в Беркли. Преподавание русского языка, литературы и истории началось здесь с 1901 года. Как и везде на Западе, в Калифорнийском университете было много проблем с чтением курсов по русской и славянской истории, до 1928 года не было постоянных преподавателей, тем не менее данные курсы возобновлялись каждый год. В 1928 году на исторический факультет был принят в качестве профессора Роберт Дж. Кернер, и с его приходом преподавание русской истории в университете поднялось на качественно новую ступень. Постепенно под его руководством сложилась так называемая "историческая школа Беркли", которая занималась в основном изучением процесса русской колонизации Сибири, Дальнего Востока и Аляски, а также взаимоотношений России с Китаем и Японией.40 Диапазон исследований по истории России в Беркли постепенно расширялся, чему способствовала первоклассная библиотека, уступавшая в то время в США, по мнению Николаса Рязановского, только библиотеке Гарвардского университета. Безусловно, большое значение для развития славянской коллекции Flier M.S. Op. cit.

Riasanovsky N. University of California, Berkeley. A paper presented at the AAASS convention, Boston, Nov. 1996. P. библиотеки приобретение Калифорнийского ряда частных (Беркли) университета в имело библиотек, частности, принадлежавших Милюкову (1929 год), Масарику и Бенешу (1938 год).41 С 1930 по 1996 в университете было защищено 89 докторских диссертаций по истории России и Восточной Европы. Среди диссертантов были такие известные в будущем специалисты по русской (в том числе советской) истории, как Анатоль Мазур (1934), Патриция Гримстед (1964), Теренс Эммонс(1966), Джереми Шнейдерман (1966), Линн Мэлли (1985), Стивен Коткин (1988).42 На волне послевоенного всплеска американского славяноведения в Калифорнийском университете (Беркли) создается, как и в Гарвардском, и Колумбийском университетах, Институт славяноведения (1948), преобразованный в 1957 году в Центр славянских и востчноевропейских исследований, а с 1960 года начинает выходить журнал "California Slavic Studies". В разное время в университете работали такие видные специалисты в области славяноведения и советологии, как экономист Грегори Гроссман, польский поэт, лауреат Нобелевской премии в области литературы Чеслав Милош, историки Мартин Малия, Николас Рязановский, Гэйл Лапидус, известный историк русской литературы Глеб Струве, политолог Джордж Бреслауэр и Ibid. P.4 Ibid. Appendix B другие. Говоря россиеведения, о развитии нельзя не американского упомянуть и славяноведения о и Колумбийском университете в Нью-Йорке. Здесь также преподавание русского языка и русской истории началось еще до первой мировой войны. Была в Колумбийском университете и личность, подобная Кулиджу в Гарварде и Кернеру в Беркли, - историк Джероид Тэнкуэри Робинсон, сумевший привлечь в университет несколько исключительно Колумбийском компетентных университете специалистов в основном по России и на Советскому Союзу. Но, поскольку развитие россиеведения в приходится послевоенный период, начиная с создания там Русского института (1946), мы подробнее остановимся на этом во второй главе диссертации. Сразу после окончания первой мировой войны, в 1919 году, был создан и первый в США исследовательский центр, ориентированный, впрочем, не исключительно на изучение России, а современной европейской истории и политики, Гуверовский стал институт войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Инициатором создания института выпускник Стэнфорда, являвшийся членом Совета попечителей университета, a впоследствии последовательно занимавший должности министра торговли и президента США Герберт Гувер. При институте постепенно сложилась библиотека с обширными коллекциями документов и материалов по текущей политике и современной истории Восточной и Западной Европы, включая, разумеется, Россию. Коллекция Гуверовской библиотеки быстро росла, приобретение материалов приняло систематический характер, постепенно заполнялись хронологические пробелы. В 1940-е -1950-е годы в нее были включены материалы по Южной и Юго-Восточной Азии и, в меньшей степени, по Ближнему Востоку.43 Поскольку основной целью Гуверовского института было изучение проблем, связанных с первой мировой войной и послевоенным урегулированием, а также революциями начала ХХ века, большое внимание уделялось расширению русской коллекции. В этом отношении возникала масса проблем, так как пополнение коллекции зависело в значительной мере от позиции Советского правительства в отношении Америки. Если в 1920-е годы вывозить материалы с разного рода информацией из СССР было сравнительно легко, то в 1930-е это стало практически невозможным. Основы русской коллекции были заложены профессором Стэнфордского университета Фрэнком Голдером, который привез значительное количество материалов, связанных с Россией, из поездки по странам Прибалтики вскоре после окончания войны.44 В начале 1920-х годов отдела Русская коллекция существенно пополнилась за счет документов и материалов, собранных членами Русского Американской благотворительной администрации (Аmerican Relief Administration), президентом которой был Г. Гувер.45 Впоследствии коллекция расширялась с Sworakowski W.S. The Hoover Library collection on Russia.

Collection Survey, №1. Stanford, 1956. Foreword. P.1.

Ibid. P.1. Ibidem.

помощью русских эмигрантов, с американских специалистов, Советскими работавших какое-то время в Советской России, а также путем официальных контактов "компетентными" органами. Будучи членом Совета попечителей университета, Гувер обеспечивал деятельность библиотеки по приобретению документов денежными средствами. Только после второй мировой войны, с конца 1940-х годов, появилась возможность получать советские журналы и газеты по подписке. Значительно проще обстояло дело с приобретением эмигрантских изданий, а также документов и материалов, связанных с русской эмиграцией, хотя и здесь требовались немалые денежные средства на приобретение частных коллекций. В результате этой многолетней целенаправленной деятельности Русская коллекция печатных материалов и рукописей Гуверовской библиотеки стала в послевоенные годы одной из лучших в США. В период между первой и второй мировыми войнами исследования по истории и культуре России и других стран славянского мира развивались не только в вышеперечисленных, но и в других американских университетах, причем не обязательно в самых крупных и престижных. Развитие славяноведения зависело от профессоров-энтузиастов не в меньшей, а возможно, и в большей степени, чем от финансовых возможностей университета. С одной стороны, крупные университеты имели возможность привлекать к этой деятельности лучшие кадры;

с другой - провинциальные университеты охотнее брали на работу русских профессоров-эмигрантов, которые часто стояли у истоков славяноведения и россиеведения в американских университетах. Показателем возрастающего интереса к истории и культуре славянских народов может служить наличие в учебной программе общих и специальных лекционных курсов по истории России и славянского мира в целом. Так, курсы по истории и культуре России читались в середине 1920-х годов в следуюших американских университет университетах: Брауна Бостонский (проф. Ф.Новак), (Провиденс, штат Род-Айленд;

проф.Т.Кольер), Калифорнийский (Беркли;

проф.Дж. Нойс и А.Каун), Чикагский (проф.С.Харпер), Колорадский (Боулдер;

проф. Дж. Уиллард), Колумбийский (проф. Дж.Т. Робинсон), Гарвардский (проф. А.К.Кулидж, Л.Винер, Р.Лорд), Стэнфордский (проф.Ф.Голдер), университет штата Миссури (Коламбия;

проф. Р.Дж. Кернер), Висконсинский (проф. М.Ростовцев) и др. К концу 1920-х годов отряд американских историков-русистов пополнился за счет Г.В. (Джордж) Вернадского в Йельском университете, М. Карповича в Гарварде и М. Флоринского в Колумбийском университете.46 Почти все упомянутые курсы посвящены были современной русской истории (ХVIII - начало ХХ века) или истории русской колонизации Сибири, Дальнего Востока и Аляски (Университет штата Вашингтон, Сиэттл;

университет Южной Калифорнии, Лос-Анжелес). В некоторых университетах не было постоянных профессоров, читавших данные курсы, вследствие чего в отдельные годы курсы не читались вообще (например, Гарвард, 1923-1924;

Дартмутский колледж, штат Нью Gleason A. Russian and Soviet Studies in the United States// The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History. Wieszynski J.L., ed. Vol.34. Gulf Breeze, FLA., 1983. P.45.

Гэмпшир, 1924-1925). 47 В Великобритании в эти же годы курсы по истории и культуре России читались в Оксфордском (проф. Н.Форбс), Кембриджском (проф. А.П.Гауди), Лондонском (проф. Б.Пэйрс), Ливерпульском специальные (проф. центры А.Б.Босуэлл), славянских Манчестерском исследований: (проф. Школа М.В.Трофимов) университетах. В некоторых из них были созданы славяноведения при Лондонском университете, Центр славянских и восточноевропейских исследований - в Ливерпульском. 48 Поскольку россиеведение в ту пору, как в США, так и в странах Западной Европы было уделом немногих энтузиастов, свою главную задачу они видели в популяризации русской истории и культуры, привлечении внимания широкой аудитории к этим вопросам. Для этого необходимо было издание газет и журналов о России, причем не строго научного, а популярного характера. Такие попытки неоднократно предпринимались, начиная с конца ХIХ века, в Германии (журнал «Russische Revue»), Франции («Monde Slave»), Великобритании. Здесь по инициативе профессора истории Ливерпульского (а затем – Лондонского) университета Б.Пэйрса (Bernard Pares), начиная с 1912 года, в течение двух с половиной лет выходил журнал «Russian Review».49 Б.Пэйрс прожил в России несколоько лет, имел здесь много друзей The Slavonic Review. 1924. Vol. III. №8. P. VII-XI Ibid. P. I-V Laqueur W. The Fate of the Revolution. Interpretations of Soviet 48 History. N.Y., 1967. Pp. 21-22.

и знакомых, прекрасно знал русский язык и был восторженным поклонником русской культуры. Обладая всеми этими качествами, Пэйрс сыграл в британском славяноведении ту же конструктивную роль, что и Арчибальд Кулидж или Джероид Робинсон – в американском. К тому моменту, когда началось издание «Russian Review», Пэйрс был уже автором объемного, более 500 страниц текста, труда о российских реформах второй половины XIX века,50 а на также ряда переводов язык русской этих литературной Грибоедова). Усилиями Великобритании Пэйрса Центр в Ливерпуле и сложился первый в славянских восточноевропейских классики английский (среди произведений – басни И.А. Крылова и «Горе от ума» А.С.

исследований, который должен был координировать деятельность специалистов-россиеведов по всей Великобритании. Следует заметить, что академического исследования России в то время практически не проводилось, и вся активность нескольких десятков «знатоков», поимённо перечислявшихся в каждом номере «Russian Review» с указанием адресов, сводилась в основном к преподаванию русского языка, как в университетах, так и частным порядком. Едва ли не большую часть этих «специалистов» составляли русские эмигранты, причём далеко не всегда из академической среды. Журнал “Russian Review” не был, разумеется, научноисторическим изданием, и содержал материалы самой разной тематики: статьи по истории и географии России, экономические Pares B. Russia and reform L. 1907.

обзоры, фрагменты или полные тексты литературных произведений (как правило, в переводах Пэйрса), статьи о русской литературе и фольклоре, народных обычаях, библиографические материалы. Цель журнала состояла в том, чтобы дать британскому читателю самое общее представление о России и ее культуре. Тем не менее, Россия так мало интересовала в то время англичан, что издание журнала оказалось нерентабельным, и его пришлось прекратить. Наследником британской версии «Russian Review» в начале 1920-х годов стал также издававшийся первоначально в Англии журнал "The Slavonic Review", со временем, после неоднократной смены названия и места издания, превратившийся в американский журнал "Slavic Review", но это был преимущественно литературоведческий журнал, и собственно исторических материалов в нем появлялось крайне мало. Издавался этот журнал при участии таких знаменитостей как Б.Пэйрс, перебравшийся к этому времени уже в Лондонский университет;

выдающийся русский филолог, князь Д.СвятополкМирский;

историк, бывший член Государственной Думы, барон А.Ф.Мейендорф;

британский бизнесмен Лесли Уркварт, предпринимательская деятельность которого была тесно связана с Россией, и другие. В сущности, журнал был международным, имел не только британского, но и американского редактора, в нем публиковались статьи представителей ряда европейских стран, а также США. В подзаголовке журнала было сказано, что он посвящен обзору "истории, экономики, филологии и литературы" славянских народов, но при этом истории России уделялось очень мало места. Это не было, конечно, результатом "злого умысла" со стороны редакции, ведь многие ее члены были настоящими энтузиастами изучения русской истории. Причин здесь было несколько: во-первых, очень сильно ощущался недостаток оригинальных статей, и объем журнала часто заполнялся совершенно случайными материалами, что придавало ему весьма эклектичный характер;

во-вторых, мешало отсутствие традиции изучения русской истории, специалистов, хорошо знающих русский язык;

в-третьих, сказывалась труднодоступность документов и материалов по истории и экономике России, вследствие чего авторы из среды русских эмигрантов, преобладавшие численно, публиковали статьи по тем проблемам, в которых они хорошо ориентировались, занимаясь их исследованием еще с дореволюционных времен. Безусловно, все это не способствовало получению читателями свежей и достоверной информации о том, что происходит в России. С течением времени американские авторы и издатели заняли в журнале преобладающие позиции, и с 1943 года журнал стал издаваться в США с подзаголовком «Американская серия», сменив двумя годами позднее заглавие на "American Slavonic and East European Review", а затем (в 1960 г.) на «Slavic Review». После войны в Англии было возобновлено издание журнала под прежним названием - «Slavonic and East European Review». Материалы, публиковавшиеся в журнале «The Slavonic Review», охватывали географически более широкий регион Восточной Европы, по сравнению с «Russian Review», посвященному исключительно России, не только в связи с тем, что страны этого региона исторически были тесно связаны между собой. Польша, Венгрия или Чехословакия считались европейскими государствами и вызывали гораздо больше интереса в Великобритании, чем «дикая» полуазиатская Россия. Причем русская революция очень мало здесь изменила, поскольку «большевистская» Россия в глазах «цивилизованных» англичан стала еще более «дикой» и «азиатской». Поэтому не могло идти и речи об издании «русского» журнала. Такой журнал появился в США, да и то только в начале 40-х годов, и выходил он под тем же названием, что и его давний британский предшественник, «Russian Review». К началу 1940-х годов западная общественность, особенно в США и Великобритании, стремилась к получению объективной информации о Советском Союзе. Однако получить ее было неоткуда. Лишь немногие из англоговорящих читателей могли пользоваться русскими эмигрантскими изданиями, к тому же содержащаяся в них информация о Советском Союзе не вызывала большого доверия у публики. В этих условиях, когда ни в США, ни в Англии не было ни одного издания, целиком посвященного истории и культуре России, издание серьезного, по возможности обьективного, журнала, выходящего на английском языке, было крайне необходимо. Инициативу в создании журнала «Russian Review» проявила небольшая группа русских и американских профессоров, преимущественно историков, во главе с Дмитрием Сергеевичем фон Мореншильдом, специализировавшемся на русской военной истории, в том числе истории Красной Армии. Создавался журнал очень сложно: не было денег, правительственной поддержки, сотрудников, подписчиков,- ничего, кроме энтузиазма издателей, поддержки самых близких друзей и стремления сблизить не только два народа - русских и американцев, но и сделать русскую культуру и историю более понятной для американского общества, сломать старые стереотипы и не дать утвердиться новым. В рекламных материалах, распространявшихся в процессе подготовки первого номера журнала, подчеркивалось, что "Russian Review" - не очередной партийный журнал русской эмиграции, а американский журнал, посвященный России, причем многие авторы соглашались сотрудничать только при этом условии, боясь оказаться невольно орудием в борьбе между враждующими эмигрантскими группировками или, не дай бог, в борьбе против России.51 Именно поэтому на должность главного редактора был приглашен известный журналист, успевший к тому времени издать несколько книг о России, Уильям Генри Чемберлин. "Russian Review" не был узкоспециальным историческим изданием, напротив, его задачей было "показать широкую панораму русской жизни, истории, политики, экономики и культуры".

Стараясь всячески подчеркнуть объективный характер журнала, издатели пригласили в редакционный совет людей разных политических взглядов, что зачастую вызывало упреки, а иногда и решительный протест со стороны сотрудников. Одному не нравился, скажем, У. Чемберлин на посту главного редактора, поскольку он явный антикоммунист, другой, наоборот, недоволен был засильем "коммунистов" (к таковым относили, Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1.

D.Fedotoff-White to D.S.von Mohrenshildt;

S.Yakobson to W.H.Chamberlin, October 30, 1941.

Russian Review. 1941. Vol.I. №1. P. например, известного литературного критика Эдмунда Уилсона) в редколлегии журнала. Так, прокоммунистический журнал "Soviet Russia Today"53 в августе 1944 года опубликовал большую статью об У.Чемберлине, где говорилось: «Russian Review"- журнал, который русских Чемберлин редактора издает журнала в сотрудничестве М.Карпович и с группой фон белогвардейцев".54 Под "белогвардейцами" имелись в виду два Д.С. Мореншильд, а также секретарь редакции А.Тарсаидзе, время от времени дававший свои статьи в националистическую (по терминологии военного времени - "фашистскую") эмигрантскую газету "Россия". Конечно, абсолютную Стараясь редакторы на практике очень трудно и было сохранять все обьективность журнала удовлетворить либеральной журнала требования вероятных спонсоров, сотрудников и подписчиков. держаться не последовательно на линии, статьи, пропускали страницы выражавшие крайние взгляды, будь то уверенность в разгроме Журнал был печатным органом левой общественной организации «Друзья Советского Союза» и издавался с 1932 года. Позднее он был переименован в «New World Review». Журнал по формату и содержанию напоминал «Огонек», в нем публиковались в основном материалы в поддержку Советского Союза, о русско-американских связах, а также очень резкие по тону памфлеты, направленные против антикоммунистически настроенных политиков и журналистов. Эти памфлеты и интересуют нас в первую очередь.

Soviet Russia Today. August 1944. P. Красной Армии немецкими войсками и желательность такого исхода, или безоговорочная поддержка Советского правительства. Эта позиция была отражена и в "Предисловии" к первому номеру "Russian Review", написанному У.Чемберлином. Подчеркнув еще раз, что журнал кроме является открыто независимым, внепартийным или демократическим изданием, открытым для выражения различных мнений, профашистских прокоммунистических, он не удержался от следующего заявления: "Вне сомнения, многие русские в СССР, которые пока не могут говорить открыто, равно как и живущие за границей и имеющие возможность свободно выражать свое мнение, солидарны в надежде, что из "крови, пота и слез" нынешнего тяжкого испытания в результате событий, ход которых трудно пока предсказать с точностью, возникнет свободная Россия как часть свободной Европы."55 В условиях стремительного роста симпатий американцев к СССР во время войны подобные заявления часто расценивались как антисоветские, что, в совокупности с другими причинами (популярный, а не чисто академический характер журнала, большой удельный вес материалов, предоставленных авторами-эмигрантами, что делало журнал якобы "рупором эмиграции"56) привело к уходу из редакции ряда способных и энергичных сотрудников, внесших большой вклад в Russian Review. 1941. Vol.I. №1. P. Hoover Institution Archive. Russian Review. Box 1. D.Fedotov White to D.S. von Mohrenshildt, September 30, предварительную работу по подготовке журнала к изданию (например, профессор истории Пенсильванского университета Д. Федотов-Уайт, сотрудник Библиотеки Конгресса Сергей Якобсон). Серьезные трудности возникали и с подбором материалов для журнала. Несмотря на поистине титаническую работу редакторов по выявлению и привлечению к сотрудничеству потенциальных авторов с различными научными и творческими интересами (от В. Набокова-Сирина до И.Стравинского), комплектовать первые номера журнала было чрезвычайно сложно: одни авторы отказывались сотрудничать по политическим мотивам или под предлогом чрезмерной занятости, другие представляли статьи, отклонявшиеся писал редакцией в как декабре слабые, 1942 либо года по слишком поводу специальные, или как политически рискованные. Так, М.Карпович Д.Мореншильду Б.Николаевского: "Он предлагает две темы: политика Сталина по отношению к Америке или русские социалисты в Америке и их роль в американском рабочем движении. Первая, конечно, представляет больший общий интерес, но я боюсь, что она будет слишком политически заостренной и может создать для нас трудности".57 И в другом письме: "Что касается моей статьи, то, признаться, сейчас мне не очень хотелось бы писать о России и Польше по целому ряду соображений (видимо, в связи с разделом Польши в 1939 году между Германией и СССР. – А. Н.) Я предпочел бы дать статью о церкви и государстве в русской истории, связав это с недавним восстановлением патриаршества в Ibid. M.Karpovich to D.Mohrenshildt, December 1,1942.

России. А о Польше напишу когда-нибудь позднее". 58 Но, пожалуй, самые серьезные проблемы возникали с финансированием. Широко распространенное представление о том, что все советологические издания создавались по инициативе ЦРУ и им же финансировались, глубоко неверно. Это было в большей степени характерно для конца 1940-х - 1950-х годов и в отношении таких проправительственных изданий как "Problems of Communism" (правда, следует заметить, что главный редактор упомянутого журнала усиленно сопротивлялся такой опеке). В довоенный же период, как и во время войны, ни американская контрразведка, ни правительство никакого внимания "русскому" журналу не уделяли. Д.С. фон Мореншильд и Д.Федотов-Уайт, занимавшийся в редакции финансовыми вопросами, обращались и за правительственной поддержкой, и в крупные финансовые корпорации типа Карнеги или Форда, в университеты и колледжи, а также просто к заинтересованным лицам, и почти везде получали отказ. Один из корреспондентов Мореншильда, профессор факультета "Большинство политологии людей, Колумбийского я знаю, университета совершенно не В.Симхович, прокомментировал ситуацию следующим образом: которых заинтересованы в "Russian Review". К тому же, сейчас каждый может сказать, что то немногое, что у него было, он уже отдал в фонд обороны".59 П.А.Сорокин в письме Мореншильду назвал "новый русский журнал" в условиях военного времени Ibid. M.Karpovich to D.Mohrenshildt, November 23,1943. Ibid.V. Simkhovich to D. von Mohrenshildt, June 15,1941.

"роскошью".60 Принстонский, Пенсильванский, Колумбийский и другие университеты, куда инициаторы журнала обращались с просьбой помощь разрешить ответили оказали печатать отказом. только журнал в университетской финансовую фонд, типографии, Существенную Русский студенческий предоставивший 500 долларов из необходимых для выпуска журнала трех тысяч, Вассар-колледж, отличавшийся весьма серьезным отношением к русской истории и культуре, и бывший посол Временного правительства России в США Борис Бахметьев. Конечно, какие-то деньги внесли подписчики, но их было крайне мало (в редакции был заготовлен список всех потенциальных подписчиков, имеющих хоть какое-то отношение к России и заинтересованных в журнале, который насчитывал двести с небольшим человек и включал таких известных в настоящем и будущем советологов, как Дж. Баньян, Дж.Кертис, Дж.Хазард, А.Мазур, О.Рэдки и др.)61 Кстати, предыдущие попытки создать в США подобный журнал провалились в значительной степени изза отсутствия средств. Таким образом, приблизительно в первой половине ХХ века в США и Великобритании рамках которого активизируется славяноведение, в академическое изучение началось дореволюционной России и Советского Союза. Начинается изучение русского языка и культуры в ряде британских и Ibid. P.Sorokin to D.von Mohrenshildt, February 8,1941. Ibidem.

американских университетов (Ливерпульский, Лондонский, Гарвард, Калифорния-Беркли, Колумбийский и другие), создаются первые исследовательские центры, такие, как Гуверовский институт, русские библиотеки и архивы, начинается издание журналов, посвященных России или Восточной Европе в целом (британская и американская версии «Russian Review», «Slavonic Review»). Эти научные центры и журналы координировали деятельность немногих в то время специалистов по русской и советской истории, среди которых был высок удельный вес русских эмигрантов, научной и заложили основы задачей советологии которой – специальной дисциплины, стало комплексное изучение советского общества, - его политики, идеологии и культуры. 1.2. Общественное мнение об СССР и советологические исследования 20-х – 30-х годов в США и Великобритании. В 1920-е -1930-е годы, когда советология как наука еще не сложилась, интерес западной общественности к России удовлетворялся в основном русскими эмигрантами, вольно или невольно покинувшими страну в годы революции и гражданской войны, а также попавшими на Запад разными путями позднее, в частности в результате высылки советскими властями большой группы представителей «буржуазной» интеллигенции в 1922 году. Среди западных авторов, писавших в то время о России, преобладали журналисты и специалисты технического профиля, работавшие некоторое время в Советской России, писатели и общественные политического деятели, спектра, занимавшие члены "левые" позиции делегаций, профсоюзных посещавшие Россию с дружественными визитами, а также "разочаровавшиеся в России", по выражению Эммы Голдман, деятели международного социалистического и рабочего движения. Спектр мнений был очень широк: от полного неприятия происходящих в России событий до попыток трезвой и непредвзятой негативные, оценки так ситуации, и стремления выявить стороны как ее положительные сразу после послереволюционного развития. Большинство американцев Октябрьской революции не могло определить своего отношения к России и большевикам, поскольку просто не знало о том, что происходит в России. Сбивало с толку то обстоятельство, что в феврале 1917 года в России произошла уже революция, к власти пришло демократическое правительство, признанное Соединенными Штатами. Даже Ленин признавал, что Россия в то время была самым демократическим государством в мире. Поэтому когда произошел еще один переворот, и к власти пришли большевики, это могло быть воспринято за рубежом как контрреволюция. Об этом, казалось, свидетельствовало все: и заявление большевиков об установлении в России «диктатуры пролетариата», и их антидемократические мероприятия, начало массовой эмиграции из страны, причем отнюдь не только монархистов и им сочувствующих. Эмигранты же несли с собой негативную информацию о зверствах ЧК, разгоне Учредительного собрания, антицерковной политике большевиков, голоде и изъятии продовольствия у крестьян.

Противоположные сведения привозили из России левые интеллектуалы, журналисты типа Джона Рида, Альберта Рис Уильямса и Линкольна Стеффенса, члены многочисленных профсоюзных делегаций, деятели социалистического и рабочего движения. В 1920 году была создана Коммунистическая партия США, издавались леворадикальные журналы и газеты: “The Masses”, “ Voice of Labor”, “ Revolutionary Age” советской историографии так много внимания и другие. В уделялось американским коммунистам и коммунистической прессе, что может возникнуть ощущение о неоспоримом преобладании в общественном мнении «прогрессивной Америки» восторженного отношения к революции в России и большевикам.62 Следует учесть, однако, что большинство американцев читало все же преимущественно «Нью-Йорк Таймс», «Бостон Глоуб», «Ивнинг Стар» и другие либеральные газеты, нежели леворадикальные. К тому же большинство «левых» американских изданий, за исключением журнала «The Masses», появилось в 1918-1919 годах, и не успело привлечь массового читателя. В советской литературе скромно упоминается о том, что «в СССР нет полных комплектов рабочих, коммунистических газет, журналов, выходивших в США в 1917-1923. Американская цензура не разрешала пересылку в Советскую Россию рабочей, прогрессивной и даже буржуазной печати, особенно в годы интервенции и блокады».63 Непонятно только, куда смотрела американская цензура, когда «империалистическое» См.: Великий Октябрь и прогрессивная Америка. Сборник Там же. С.7.

документов и материалов. М., 1967.

правительство Вудро Вильсона отправляло в Россию миссии с участием симпатизировавших большевикам Раймонда Робинса, Линкольна Стеффенса и Уильяма Буллита, или когда в 1919 году из США выслали в Россию 247 анархистов, в том числе Александра Беркмана и Эмму Голдман.64 На самом деле отсутствие в СССР полных комплектов леворадикальных американских изданий объясняется не столько происками реакционных кругов США, сколько тем, что после выхода в свет нескольких номеров эти издания зачастую закрывались и возобновлялись под тем же названием иногда несколько лет спустя, в другом месте и в качестве печатного органа другой организации. Американское правительство твердо стояло до начала 1930х годов на позиции непризнания большевиков, проводя в стране соответствующую пропаганду. Поэтому в американском обществе, при всем разнообразии мнений, дискутировалось несколько принципиальных вопросов относительно России: 1) отношение к военной интервенции в Россию;

2) возобновление торгово-экономических контактов;

3) официальное признание советского При правительства изучении и установление дипломатических мнения отношений с Советской Россией. американского общественного следует раз и навсегда отказаться от классового подхода, согласно которому наилучшее отношение к Советской России должно было проявляться со стороны рабочих, а наихудшее – со стороны капиталистов. Отношение американских рабочих в целом можно Berkman A. The Russian Tragedy. L., 1976. P. V.

выяснить не иначе как через позицию профсоюзов. При этом, однако, следует учитывать, что руководство американских профсоюзов – Американская федерация труда (АФТ) выражало мнение не всех профсоюзов, и, тем более, не всех рабочих. С другой стороны, следует предположить, что между ними был определенный консенсус, в противном случае руководство АФТ было бы переизбрано. Как бы то ни было, но наиболее враждебно к советскому режиму относились именно американские профсоюзы, и особенно АФТ и ее лидеры. Так, в июне 1919 АФТ решительно возражало против признания Соединенными Штатами советского правительства на том основании, что оно не представляло интересы россиян65. Лидер АФТ С. Гомперс не допускал даже возможности установления торговых контактов между Советской Россией и Америкой, считая их экономически бесполезными для американской стороны, а политически вредными, так как это означало бы первый шаг к дипломатическому признанию Советов. Так, он осудил ранее заключенное советско-британское торговое соглашение как бессмысленное, поскольку, по словам тогдашнего американского министра торговли Герберта Гувера, «России нечем торговать, и такое положение сохранится до тех пор, пока там существует нынешняя экономическая и политическая система».66 Примечательно, что больше всего американских профсоюзных активистов обеспокоила национализация частной собственности в России! А ведь, согласно логике классовой Lovenstein M. Op. cit. P.9 Цит. по: Lovenstein M. Op.cit. P. борьбы они должны были бы стремиться к подобным переменам и в американских «производственных отношениях». Руководители АФТ также заявляли, что в России нет, и никогда не было, нормальных профсоюзов, защищающих интересы рабочих и выражавших их мнение. Если бы в России были ответственные и хорошо организованные профсоюзы, то, по мнению Гомперса, большевикам никогда не удалось бы захватить власть.67 Очевидно, впрочем, что ни Гомперс, ни руководство АФТ в целом не представляли, в свою очередь, интересы и мнения американских рабочих. Отношение американских рабочих и представляющих их профсоюзов к России было противоречивым, чаще всего весьма настороженным, но отнюдь не однозначно негативным, как это пытался представить Гомперс. Так, например, знаменитая массовая дискуссия о профсоюзах в России в 1920 году расценивалась рабочими как признак советской демократии. Проявлялась при этом, конечно, и классовая солидарность, и простое любопытство, часто смешанное с симпатией к советскому эксперименту, и такое отношение укреплялось со временем, во многом в зависимости от экономической ситуации, как в США, так и в России. Так, даже в начале 1920-х некоторые профсоюзы, типа Объединенного союза швейников или Международного союза производителей дамской одежды, не говоря уже о рабочих непосредственно, были более осторожны в своих суждениях о событиях в России, заявляя об отсутствии достоверных фактов, свидетельствовавших о зверствах большевиков, чтобы их осуждать. Отнюдь не являясь сторонниками Советской власти, они твердо стояли на «практической почве», высказываясь за Ibid. P. развитие взаимовыгодной российско-американской торговли и экономического сотрудничества в целом. Так, в «Журнале инженеров железнодорожного транспорта» отмечалось, что «г-н Гомперс, высказываясь от имени американских рабочих, призывает наше правительство к проведению такой политики в отношении России, которая отнимет хлеб и масло у американских рабочих и посеет семена хаоса в Европе»68. Отношение к Советской России со стороны американских банкиров и предпринимателей, не очень отличавшееся от мнения профсоюзов, отражало, однако, их интерес к несколько иным аспектам российской действительности. Они учитывали, конечно, социальную ситуацию в России, но их, главным образом, волновало состояние убеждены, что российского рынка денег, стабильность положил конец большевистскому валюты и перспективы бизнеса в России. Многие из них были НЭП эксперименту, и более или менее благоприятно расценивали стабилизацию валюты и концессионную политику Советского правительства. В то же время, сохранялся определенный скептицизм. Так, даже в 1922 году Герберт Гувер оценивал ситуацию в России как «экономический вакуум», а известный американский экономический и финансовый аналитик Лео Пасвольский сомневался, что большевики и в дальнейшем смогут наладить нормальную экономику.69 Тем не менее, в течение 1920-х годов, по мере улучшения ситуации в стране, оценки американскими бизнесменами перспектив развития советской 68 Цит. по: Lovenstein M.Op.cit. P.53 Ibid. P. экономики изменились в лучшую сторону. Самое теплое отношение к большевикам проявлялось в как либеральной, так и Америке со стороны интеллигенции, леворадикальной. Джон Рид, Джон Дос Пассос, Теодор Драйзер, Линкольн Стеффенс, в числе других, были влиятельными адвокатами и пропагандистами советского опыта. Как отмечал Кристофер Лэш в книге «Американские либералы и русская расхождения между либералами и революция», первая мировая война, а затем и революция в России не только «обозначили консерваторами (в США.- А.Н.) », но и «выявили наличие раскола в рядах самих либералов»70. Лэш называет эти две группы «милитаристами» и «антиимпериалистами». Если первые, возглавляемые Вудро Вильсоном, призывали к интервенции в Россию, чтобы восстановить у власти Временное правительство и гарантировать дальнейшее участие России в войне против Германии (разумеется, для «блага» самой России, а не для защиты там американских интересов), то вторые были решительными противниками интервенции, справедливо указывая на опасность восстановления не демократии, а монархии в России в результате интервенции. Среди американских либералов, стоящих за признание большевиков, отношение к ним было неоднозначным. Некоторые были очарованы советским экспериментом как таковым, его новизной и заложенным в идеологии большевиков духом социальной справедливости;

другие, не одобряя политику большевиков, доказывали, что реалии экономической и общественной жизни неизбежно будут подталкивать Советы к Lasch Ch. American Liberals and Russian Revolution. 1963. P.VIII.

более умеренной политике (и НЭП казался подтверждением этих выводов). Но все они, так же, как и бизнесмены, надеялись, что экономическое сотрудничество с Советской Россией принесет в будущем богатые плоды. Можно обратиться здесь к мнению Джона Дос Пассоса, который впоследствии вспоминал о своих ранних впечатлениях о Советской России: «трудно было не заразиться объединены энтузиазмом неким социального прогресса, который к проявлялся повсеместно. Те, кто поддерживали режим, были единым ощущением причастности происходящим в стране изменениям. Многие из партийных функционеров были преданными революции людьми. Меня подкупали усилия властей по искоренению антисемитских предрассудков, стремление предоставить культурную автономию угнетенным прежде народам вроде чеченцев (у Дос Пассоса – Sheshians. – А.Н.) и осетин, а также всевозможным этническим группам, с которыми я сталкивался, пробираясь через Кавказ. … У меня было ощущение, что, несмотря на уничтожение множества талантливых людей в ходе ликвидации старых образованных и управляющих классов, великороссы все еще представляли собой один из главных в мире мозговых центров»71 А как же быть с «красным террором», который производил неизгладимое и страшное впечатление на чувствительных иностранцев? Дос Пассос не обходит стороной и эту деталь: « … Террор пошел на спад. Большинство старых чекистов было уничтожено … Я в то время полагал, что русская революция The American Image of Russia, 1917-1977. Ed. by Benson L.

Grayson. N.Y., 1978. P.72-73.

вступила в либеральную фазу»72. Несмотря на некоторое «разочарование» в дальнейшем, в целом симпатия западных интеллектуалов к советскому социализму росла в 1920-е и 1930-е, и основана она была главным образом на экономическом прогрессе СССР, особенно в сравнении с «великой депрессией» на Западе. Но дело было не только в экономике, конечно. Следует учитывать также воздействие на западную общественность таких факторов, как широкие образовательные и социальные программы в СССР, советские инициативы по всеобщему разоружению в конце 1920-х, советская демократия и свобода критики, но больше всего тот факт, что Советы опирались на поддержку населения, - все это сильно перевешивало опасения и недоверие к советскому режиму на Западе. Сейчас эта вера в «советскую демократию» выглядит наивной, но мы должны учитывать, что тогда было еще далеко до массового террора конца 1930-х, да и американская «демократия» не останавливалась перед преследованием социалистических и анархистских элементов;

достаточно вспомнить о процессе Сакко и Ванцетти, казни на электрическом стуле коммунистов супругов Розенберг и другие всем известные факты политических преследований в США. Ввиду отсутствия в нашем распоряжении соответствующих материалов невозможно дать сколько-нибудь полную характеристику британского общественного мнения о Советской России в 1920-е – 1930-е. Известно, однако, что британское правительство сразу после революции относилось к большевикам Ibid. P.73.

не лучше американского. Это отношение можно выразить в двух основных положениях: непризнание советского правительства и убежденность в необходимости военной интервенции в Россию. Британский дипломат Роберт Брюс Локкарт в своих воспоминаниях отмечал, что среди британских консерваторов было непоколебимым убеждение в том, что Ленин и Троцкий немецкие агенты.73 «Среди консерваторов, - пишет Локкарт,…преобладала ненависть к революции и боязнь ее последствий в Англии»74 А министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур заявил 13 ноября 1917 года в палате общин: «Со времени падения Временного правительства в России нет правительства, с которым можно было бы войти в какие-либо сношения»75 Самые авторитетные британские газеты – «Таймс», «Обсервер», «Дейли Мейл»- выражали уверенность в скором падении большевиков.76 С другой стороны, большинство лейбористов, во главе с их лидером Рамсеем Макдональдом, а также стоявшие за ними рабочие, смотрели на Советскую Россию с симпатией и надеждой, настаивая на немедленном прекращении интервенции и дипломатическом признании советского правительства. Одним из 73 Локкарт Р. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991. С.181 74 Там же. 75 Думова Н.Г., Трухановский В.Г. Черчилль и Милюков против Советской России. М., 1989. С.28. 76 Там же.

наиболее известных журналистов, выражавших эту точку зрения, был корреспондент газеты «Дейли Ньюс» Артур Рэнсом. Рэнсом – «британский Джон Рид» - был восторженным поклонником Ленина, с которым неоднократно встречался. Можно легко догадаться, что больше всего пленяло Рэнсома в личности Ленина – простота и доступность, полное отсутствие честолюбия, казалось бы, естественного у человека его «калибра».77 Это особенно поражало например. Под влиянием русской революции активизировались английские социалисты. Вскоре после начала интервенции возникло движение «Руки прочь от России!», а в 1920 году, как и в США, образовалась Коммунистическая партия Великобритании. Впрочем, британские коммунисты были не более популярны в Великобритании, чем американские – в США. По сведениям Эдварда Карра, к середине 20-х британская компартия насчитывала всего около 5 тысяч человек.78 В то же время, по мнению Карра, в британском общественном мнении не было такой неприязни к коммунистам, как в США, и многие члены Коммунистической партии Великобритании (КПВ) вступали одновременно в лейбористскую партию. «Как тогда говорили, отмечает Карр, - типичный английский коммунист носит в кармане три членские карточки: КПВ, своего профсоюза и 77 Там же. С.99. 78 Карр Э.Х. Русская революция от Ленина до Сталина. 1917-1929. М.,1990.С.101. англичан, привыкших к политикам другого, аристократического склада, таким, как Уинстон Черчилль, лейбористской партии».79 Так же, как и в США, в хоре британцев, ратовавших за нормализацию отношений с Советской Россией, явственно выделялись голоса представителей левой и либеральной интеллигенции: Бернарда Шоу, Герберта Уэллса, Бертрана Рассела и других. Такое отношение было вполне естественным, ведь либеральные убеждения сами по себе, независимо от отношения британских интеллектуалов к тем или иным аспектам политики большевиков, диктовали приверженность принципу невмешательства в дела другого государства. Важнейшее значение для прекращения интервенции и установления торговых, а затем и дипломатических отношений Великобритании с Россией имела позиция предпринимателей и банкиров. Имея значительные экономические интересы в России, они так же, как и их американские коллеги, надеялись на сотрудничество с большевиками, особенно после введения НЭПа. В гонке за советскими концессиями активно участвовал в частности предприниматель и историк, один из сотрудников Лондонской школы славяноведения и соиздатель журнала «Slavonic and East European Review» Лесли Уркварт. Под давлением как левых элементов, так и торгово-промышленных кругов в марте 1921 года было подписано торговое соглашение между Великобританией и СССР, а в феврале 1924 года только что пришедшим к власти лейбористским правительством были установлены дипломатические отношения с СССР. К этому времени общественное мнение о Советском Союзе становится Там же. С.102.

столь же поляризованным, как и в США: одна часть населения выступала за всестороннее развитие отношений с СССР («единый фронт» коммунистов, лейбористов и профсоюзов), другая – за конфронтацию и разрыв отношений с СССР (в основном выразителем этой тенденции выступала консервативная партия и те, кто ее поддерживал). Несмотря на НЭП и связанную с ним экономическую либерализацию, с середины 20-х годов соотношение сторонников и противников СССР в Великобритании изменяется в сторону последних. отмечали, иронизируя Положительно что по это поводу не реагируя на развитие рынка в Советском Союзе, британские наблюдатели, тем не менее, сопровождается в руках политическими большевиков изменениями. Журнал «Slavonic Review» отмечал летом 1925 года, сохранения «командных высот» в экономике: «Одна командная высота, безусловно, остается в руках коммунистического правительства – это политическое господство коммунистической партии»80. По мнению обозревателя, Конституция РСФСР 1924 года “ не отражает движения к (политической. - А.Н.) свободе ни в малейшей степени”81. Перефразируя заголовок одной из газетных статей о Китае, журнал применяет его к характеристике ситуации в России: «Факты меняются, а скорбные имена остаются. До тех пор, пока эти всем известные имена открывают перечень правителей России, тот, кто предскажет и существенное и долговременное улучшение политической экономической Slavonic Review. 1925.Vol.4. №10. P.200 Ibidem.

ситуации в этой стране, будет плохим пророком».82 Об именах было упомянуто не случайно. В значительной степени на изменение отношения британцев к СССР в худшую сторону, причем не только тори, но и тех, кто традиционно большевиков поддерживал, повлияла история с т.н. “письмом Зиновьева”, в котором от имени Коминтерна давались указания КПВ о том, как вести пропаганду коммунистических идей, в том числе и в армии.83 Несмотря на то, что письмо оказалось фальшивкой, его тон и содержание настолько совпадали с другими заявлениями Зиновьева о “большевизации” зарубежных коммунистических партий, что вызвало волну протеста в Великобритании, которая не только смела лейбористское правительство, но и привела в перспективе к разрыву в 1927 году советско- британских отношений. В дальнейшем они вновь нормализовались, и в 30-е годы британское общественное мнение в целом, так же, как и в США, уже не было враждебным по отношению к СССР, а число британцев, симпатизировавших политике советского руководства, несколько выросло. Эти изменения были связаны, во-первых, с фактом прочности Советской власти, что заставило искать причины этой прочности;

во-вторых, с ее экономическими успехами в 30-е годы;

в-третьих, с недостатком достоверной информации о событиях в СССР, который с течением времени становился все ощутимее. Поток эмигрантов постепенно иссяк, число иностранных Ibid. P.203. Карр Э.Х. Русская революция… С. 95-96.

специалистов, работавших в СССР, также резко сократилось, и в 1930-е годы основным источником информации для иностранных обозревателей о жизни в России стала советская пресса и другие официальные материалы. Откровения же «перебежчиков» типа Вальтера Немалую Кривицкого воспринимались западной общественностью, мягко говоря, с недоверием. роль здесь сыграли и принятие в СССР Конституции 1936 года, отменившей формальное ограничение прав для некоторых категорий советских граждан, в том числе священнослужителей, и антифашистские декларации Советского правительства, а впоследствии также союзнические отношения между СССР, США и Великобританией в период второй мировой войне. В результате Советский Союз в конце 1930-х годов представлял У.Черчилля, для иностранцев, к по 1939 образному году, выражению относящемуся "замысловатую головоломку, окутанную тайной".84 С другой стороны, следствием такого промывания "капиталистических" мозгов стала в той или иной степени просоветская позиция значительной части американской интеллигенции (Т. Драйзер, Дж.Дос Пассос, влиятельный литературный критик Эдмунд Уилсон, известный историк Сэмюэл Харпер, бывший посол в СССР Дж. Дэвис и другие). Горячими защитниками этой позиции стали супруги Сидней и Беатриса Уэбб со своей знаменитой книгой "Советский коммунизм: новая цивилизация?" (1935), вскоре изданной и в Советском Союзе. В ней было много рассуждений о свободных выборах в СССР, о том, что у Сталина власти меньше, чем у Цит. по: Cohen S.F.Rethinking the Soviet Experience. P. Рузвельта, о свободе критики и о том, что "СССР - самая демократическая страна в мире".85 Сейчас историки по разному оценивают подобные высказывания, но в любом случае довольно резко: кто считает это старческим маразмом Уэббов, кто просто глупостью, кто идеализмом. У.Лакер, напротив, объясняет эту позицию прагматизмом супругов Уэбб, у которых "не было времени для и сентиментального некоторые идеализма;

они верили в социализм как в наиболее рациональное социальное устройство".86 Были обстоятельства, настораживавшие британскую и американскую общественность: антирелигиозные кампании в СССР, политические процессы 1930-х годов, а также советско-финляндская война 1940 года. В связи с этим эволюция представлений об СССР на Западе была сложным, нелинейным процессом. При этом отношение к СССР различных слоев и групп населения США и Великобритании было различным, временами совпадая, а временами резко отличаясь от точки зрения правительств этих стран. В то же время, в Великобритании отношение к СССР в 30-е годы было несколько прохладнее, чем в США, и даже среди безусловных сторонников Советского Союза не было апологетики советского строя и попыток применить на практике какие-либо черты советской Цит. по: Laqueur W. The Fate of The Revolution. Intrpretations of Soviet History. N.Y., 1967. P. Ibidem.

экономической политики, как это было в США в период рузвельтовского «нового курса». Было бы несправедливо не отметить здесь заслуги советоведения, которое определенно уравновесило в некоторой степени дикие слухи и фальсификации о России, которые были весьма обычны Говоря отметить об для западных средств массовой информации. историографии мнений о советского советской англо-американской крайнюю общества 1920-х - 1930-х годов, следует в первую очередь поляризацию действительности среди историков.87 В сущности, западных профессиональных историков Советская Россия в то время мало интересовала, а если даже интересовала, то без основательного знания русского языка и достоверных источников никакое научное исследование в этой области не представлялось возможным. Основная масса книг и статей о России (а их было немало), таким образом, принадлежала перу русских эмигрантов88, а также журналистов, профсоюзных деятелей, политиков и литераторов всех оттенков политического спектра.89 Тем не менее, Здесь мы имеем в виду не только профессиональных историков, но также журналистов, экономистов, социологов и прочих авторов, анализировавших советскую историю с научной точки зрения.

Милюков П.Н. История второй русской революции. София, 1921;

Сорокин П.А. Россия после НЭПа. Прага, 1923;

Прокопович С.Н. Очерки хозяйства Советской России. Берлин, 1923 и др.

Goldman E. My disillusionment in Russia. L., 1925;

Ibid. My в 30-е годы появилось несколько солидных работ о Советском Союзе, написанных непрофессиональными историками. В первые пореволюционные годы в США появляется немало откликов на события в России в форме обширных газетных и журнальных статей, памфлетов, книг, в которых делались попытки дать политическую оценку русской революции и ее последствий, а также различных аспектов советской политики. Работы эти принадлежали перу журналистов, политических и общественных деятелей, литераторов, представителей академических кругов. Их вряд ли можно назвать полноценными историческими исследованиями, даже если кто-то из авторов и пытался предпринять исторический анализ советской политики. Скорее их можно отнести к жанру политической публицистики. Большинство англо-американских авторов 20—х годов расценивало Октябрьскую принципов, революцию как отход Февралем, от и демократических установленных поддерживало интервенцию в Россию (Эмиль Дж. Диллон, Джон Спарго, Сэмюэл Гомперс и Уильям Инглиш Уоллинг, среди многих других)90. Среди тех, кто положительно воспринял Октябрьскую революцию, были член Американской Комиссии Further Disillusionment in Russia. N.Y., 1924;

Hindus M. Red Bread. N.Y., 1931 etc.

Spargo J. Bolshevism, the Enemy of Political and Industrial Democracy. N.Y.- L., 1919;

Idem. The Psychology of Bolshevism. N.Y.-L., 1919;

Idem. “The Greatest Failure in All History.” A Critical Examination of the Actual Workings of Bolshevism in Russia. N.Y., 1920;

Walling W.E. Sovietism: The ABC of Russian Bolshevism – According to the Bolshevists. N.Y., 1920.

Красного Креста в России Раймонд Робинс (автор ряда статей о революционной России, в частности «Общественный контроль в современной России»91), Уильям Буллитт, Альберт Рис Вильямс, Морис Хиндус, перу которого принадлежало множество ярких книг и статей о российской и советской деревне (например, «Русский крестьянин и революция», изданная в 1920 году), а также англичане Генри Брэйлсфорд и Морис Добб.92 Несколько позднее появились получившие широчайшую известность книги Анны Луизы Стронг, Скотта Ниринга и Фредерика Л. Шумана.93 Все они единодушно Большинство считали Октябрьскую революцию авторов величайшим событием не только в российской, но и мировой истории. сочувствующих революции основывало свои книги и статьи о Советской России на собственном опыте пребывания в стране, официальных советских материалах, прессе, а также на интервью с советскими политическими деятелями, полностью игнорируя эмигрантские Robins R. Social Control in Russia Today// Annals of the American Bullitt W. The Bullitt Mission to Russia. N.Y., 1919;

Williams A. R.

Academy of Political and Social Science. July 1919.

Lenin, the Man and his Work. N.Y., 1919;

Ransome A Russia in 1919. N.Y., 1919;

Hindus M. The Russian Peasant and the Revolution. N.Y., 1920.

Strong A. L. The First Time in History. Two Years of Russia’s New Life (August 1921-December 1923). N.Y., 1924;

Nearing S. Education in Soviet Russia N.Y., 1926;

Schuman F. L. American Policy toward Russia since 1917. N.Y., 1928.

источники. Все же их выводы далеко не всегда совпадали. Если Уильям Буллит, признавая всю сложность ситуации в России в связи с экономической разрухой и неопытностью большевистских лидеров в управлении страной, все же был твердо уверен в прочности Советской власти, поддерживаемой большинством населения, и в постепенной эволюции Советов к более умеренной политике и, следовательно, улучшению отношений с Западом («они [Советы и правительства западных стран.- А.Н.] встретятся на полпути »), то Линкольн Стеффенс, партнер Буллитта по поездке в Россию, уверял, что Ленин и Троцкий изначально проводили абсолютно правильную политику, и успех русской революции зависит от твердости курса. Все эти авторы, тем не менее, были единодушны в их протестах против интервенции в Россию и настаивали на необходимости Советского немедленного со дипломатического признания правительства стороны Запада. И, конечно, многочисленные работы были посвящены Ленину, который привлекал внимание миллионов своей харизмой, даже тех, кто еще вчера едва ли слышал о нем. Ленин привлекал внимание и тех, кто симпатизировал большевикам, и тех, кто считал его простым демагогом, совратившим русских рабочих своей «абракадаброй». Одной из первых попыток объективной характеристики личных качеств и политических взглядов Ленина была книга известного американского писателя и журналиста Исаака Дон Ливайна «Ленин как человек»94, вышедшая вскоре после кончины советского лидера. Ливайн приводит в своей книге довольно полное и точное Levine I.D. The Man Lenin. N.Y., 1924.

изложение ленинской биографии, завершая ее главой о ленинизме как политическом учении и одной из форм политической практики. Во многом этот анализ отражал тогдашние массовые представления о вожде большевиков, а также предвосхищал будущие тезисы «тоталитаристской» советологии. «Ленин был воплощением большевизма, - полагает автор.- Большевизм был порождением ленинской личности не только как организованное политическое движение, магнитное притяжение человеческих частиц к ленинскому «эго», но и как идея он явился порождением ленинского мозга, ленинской ментальности и этики».95 Успехи Ленина в политической борьбе, его колоссальное влияние на людей были вызваны, по мнению Ливайна, сочетанием крайнего ленинского фанатизма и непримиримости эгоизма. Ленинский противоречивостью. философию, характер Он был отличался “философом, ненавидящим исключительной презиравшим интеллигентов, к политическим противникам с полным отсутствием заносчивости и личного интеллектуалом, мыслителем, преклонявшимся перед практикой;

он был способен одержать победу, взяв на вооружение и усовершенствовав стратегию своих противников.”96 Ливайн отдает Ленину должное как выдающемуся политическому стратегу, почти гению. Однако он все же отказывает Ленину в гениальности, на том основании, что тот “не Levine I.D. Op.cit. P.191 Ibid. P.193.

придумал ничего принципиально инструменты нового;

власти, он лишь усовершенствовал… используемые капиталистическими государствами,… инструменты, старые, как мир, а именно – неограниченное насилие и деспотизм”.97 В 1920-е - 1930-е годы попытки дать историческую оценку политических и экономических процессов и событий, происходивших в СССР, предпринимались на Западе в основном историками, социологами, экономистами из среды русской эмиграции.

Они же в значительной степени заложили основы комплексного изучения советского общества, то есть будущей советологии (Михаил Флоринский, Михаил Карпович, Александр Гершенкрон, Наум Ясный и другие). Некоторые из ранних эмигрантских исследований достаточно интересны (например, работы Милюкова). Тем не менее, их анализ лежит в стороне от нашей основной темы. Кроме того, эти исследования были опубликованы на русском языке и не получили сколько-нибудь широкого распространения в англоязычной среде. В то же время, наиболее значительные советологические труды, принадлежащие перу натурализовавшихся авторов-эмигрантов рассиатриваются в диссертации вместе с работами англо-американских историков.

Ibid. P.207 Милюков П. Россия на переломе. 2 тт. Париж, 1927;

Прокопович С.Н. Очерки хозяйства Советской России. Берлин, 1923;

Ростовский Ю. Кризис НЭПа и современное положение в России. Новый Сад, 1923;

Сорокин П. Современное состояние России. Прага, 1923.

Из собственно англо-американских авторов следует в первую очередь назвать английского экономиста левой ориентации Мориса Добба, журналистов Луиса Фишера и Уильяма Чемберлина.99 Книга Чемберлина "Русская революция", обширное двухтомное исследование, считается классическим исследованием представителями русской революции и высоко оценивается различных, зачастую противоборствующих, направлений в советологии. Показателем объективности автора и ценности данной книги как исторического исследования является и тот факт, что эта работа, как правило, положительно оценивалась не только западными рецензентами, но и советскими "специалистами" книга фактически по критике была буржуазной историографии, научным несмотря на крайне антикоммунистические взгляды автора. Эта первым основательным исследованием причин, сущности и последствий Октябрьской революции. Она отличалась от других работ широчайшим использованием, насколько это было возможно, разнообразных источников, включая архивные материалы. Автор хорошо знал Россию, пробыв там тринадцать лет (1922-1934) в качестве корреспондента обстоятельство, газеты в "Christian с Science широким Monitor".

Это сочетании использованием Dobb M. Russian Economic Development since the Revolution.

London, 1929;

Idem. Soviet Economic Development since 1917. London, 1966;

Fisher L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World. 19171929. 2 vols. L., 1930;

Chamberlin W. H. The Russian Revolution. 2 vols. New York, 1935.

документов, давало Чемберлину значительное преимущество по сравнению с авторами, никогда не бывавшими в России или пробывшими там пару месяцев. Будучи талантливым журналистом, он смог написать книгу, которая, нисколько не теряя в "научности", отличалась в то же время живым образным языком, что непременно сделало бы ее бестселлером, будь она написана лет на двадцать-тридцать позднее, в период максимально высокого массового интереса к Советскому Союзу. Однако научная объективность автора ни в коей мере не означала, что он безразлично относился к советской политике или был ее сторонником. Чемберлин всегда занимал последовательно либеральную позицию, что принципиально несовместимо с сочувственным отношением к любому диктаторскому режиму, будь то немецкий фашизм или советский сталинизм. Это очень неудобная и крайне уязвимая позиция, зачастую ошибочно трактовавшаяся левыми как профашистская, особенно в предвоенные и военные годы. Сам Чемберлин так оценивал свой "советский" опыт: "Я приехал в Советский Союз, будучи настроенным благожелательно, но с течением времени моя позиция изменилась радикальным образом, по крайней мере в отношении господствующего режима".100 Aнтикоммунизм Чемберлина проявился вполне наглядно в некоторых других его книгах, не являвшимися строго научными исследованиями,101 а Цит. по: Garlin S. Full Face: William Henry Chamberlin// Soviet Russia Today. August 1944. P.23.

Chamberlin W.H. Russia's Iron Age. N.Y., 1934;

Idem. Soviet Russia. N.Y., 1935.

также в газетных и журнальных статьях. В американских общественных 1940-е и научных кругах, где левые имиджем настроения завзятого ощущались довольно сильно, уже в 1930-е годы, а тем более в 1950-е Чемберлин обладал антикоммуниста. Так, в начале 1940-х годов известный специалист в области советской литературы и театра, профессор Генри Уодсворт Лонгфеллоу Дана, симпатизировавший Советскому Союзу, будучи приглашенным сотрудничать в новом журнале "Russian Review", в письме к главному редактору журнала Д.С. Мореншильду в свойственной ему деликатной манере выражал обеспокоенность по поводу того, что одним из редакторов журнала является У.Чемберлин, "известный своей антисоветской позицией", которая якобы "может сыграть на руку нацистам".102 Однако честность и обьективность У.Чемберлина, присущая ему не только как историку, но и редактору журнала, сделала свое дело, и несколько месяцев спустя в другом письме Г. Дана уже высказывается о Чемберлине с симпатией, называя его подружески Биллом.103 В своей книге "Русская революция" Чемберлин поставил практически все основные проблемы, связанные с русской революцией, которые впоследствии стали предметом специального изучения: экономическая и политическая ситуация в России в предреволюционные годы, политические Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1. Mohrenschildt. September 10, 1941.

H.W.L. Dana to D.S. von Ibid. H.W.L.Dana to D.S.von Mohrenshildt, October 8, 1941.

партии и их деятельность, активность масс и факторы, влияющие на эту активность, взаимосвязь Февральской и Октябрьской революций 1917 года, характер Октябрьской революции и ее последствия, причины гражданской коммунизм", войны НЭП и и победы его большевиков, развития. "военный логика Не увлекаясь изобретением сомнительных с научной точки зрения концепций, чем, к сожалению часто грешат работы профессиональных историков, Чемберлин воспринимал революцию и Советскую власть как объективную реальность, как результат очень сложного и длительного процесса развития политических, экономических и социальных противоречий, а не элементарного путча горстки фанатиков, сумевших одурачить и прибрать к рукам целую страну. В конце книги, оценивая последствия и значение русской революции, автор отмечает: "Любая революция неизбежно сочетает в себе триумф и трагедию, ибо она уничтожает, смещает, вырывает с корнем отдельные личности и целые классы, одновременно выталкивая наверх тех, кто прежде был угнетен. Русская революция - величайшее событие своего рода в мировой истории, независимо от того, измеряется ли ее значение той нищетой и лишениями, в которые она повергла одну часть населения, новыми возможностями, которые она создала для другой, либо коренной реорганизацией общества, которой эта революция сопровождалась".104 О серьезном подходе автора к предмету исследования говорит и само название книги, а также ее хронологические рамки. Фактически Чемберлин предвосхитил Chamberlin W.H. The Russian Revolution. Vol.2. Pp.462-463.

основные подходы "ревизионистской" историографии, о которой речь пойдет позднее, за тридцать лет до ее возникновения. Не случайно только ярчаиший была одним представитель из немногих этого направления в советологии Стивен Коэн отмечает, что книга Чемберлина не исследований "ранних советологов", выдержавших испытание временем, но и "оказала значительное влияние на ревизионистскую школу 1960-х -1970-х годов".105 "Русская революция", "Советская Россия", "Железный век России" и другие книги, впрочем, как и многочисленные журнальные и газетные статьи, сделали имя Чемберлина весьма популярным в кругу людей, интересовавшихся тем, что происходит в СССР, а таковых становилось все больше, хотя до "советологического бума" 1950-х - 1960-х было еще далеко. Несмотря между собой, на то, что, ними как уже отмечалось выше, американское и английское славяноведение были тесно связаны между существовало определенное соперничество. Не только подходы историков и филологов к изучению истории и культуры России и других славянских стран существенно отличались, но и сами цели этого исследования были различны, что и определило впоследствии приоритет, по крайней мере количественный, американской советологии над английской. И там, и здесь славяноведение данное было первоначально горстки исследований удовлетворением энтузиастов, чисто академического интереса считавших направление важным и перспективным. Однако, если британские ученые Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. Politics & History since 1917. N.Y., 1985. P. видели свою основную цель в укреплении "добрососедских отношений между англоязычным и славянским мирами", то их американские одной из коллеги ранних теснее о увязывали ситуации в собственные американском академические интересы с геополитическими интересами США. В статей славяноведении один из выдающихся его пионеров, Роберт Кернер писал: "Географическое положение Америки...делает неизбежной нашу заинтересованность, как со стороны правительства, так и народа, в изучении этого [славянского.- А.Н.] региона. Американские интересы на Аляске, в Китае и Тихом океане не позволяют нам проявлять безразличие к жизненно важным проблемам Восточной и славянской Европы".106 Соперничество США и Японии на Тихом океане и в ЮгоВосточной Азии предопределяло заинтересованность США в сохранении территориальной целостности бывшей Российской империи, что, безусловно, повлияло не только на определение приоритетов в исследованиях американских историков по истории России, но и на конечные результаты этих исследований. Американское россиеведение приняло сразу более прикладной характер, становилось все более политизированным, многие крупные историки совмещали академическую деятельность в университетах с выполнением правительственных заказов в обмен на государственное финансирование исследовательских проектов.

Kerner R.J. Slavonic Studies in America// The Slavonic Review.

1924. Vol.III. №8. P. Поскольку прогресс славянских исследований был невозможен без подготовки необходимого числа специалистов со знанием славянских языков, в первую очередь русского, много усилий и денег было вложено в развитие системы обучения русскому языку в американских университетах. Из всего комплекса славяноведческих дисциплин приоритетное положение заняла история с сильным влиянием со стороны политологии. Британское же славяноведение долгое время развивалось в русле «чистой науки", с большим креном в сторону филологии и лингвистики. Кроме того, изучение истории и культуры славянского мира попрежнему занимало в Великобритании маргинальное положение по отношению к истории Западной Европы, было сосредоточено в немногих наиболее крупных университетах и не имело такой правительственной поддержки, в том числе и финансовой, как в США. Специальные учебные и научные центры в британских университетах, ставившие своей целью изучение современной истории, политики и экономики СССР даже в послевоенный период можно было пересчитать по пальцам. Так, исследования в области новейшей истории Восточной Европы велись с успехом в колледже Св. Антония Оксфордского университета, с начала 1950-х годов развивается изучение советской экономики и политики в Лондонской школе экономики и политологии, с 1940-х годов были развернуты исследования в области советской экономики в Бирмингемском университете и университете Глазго. В большинстве же остальных британских Frank V.S. Soviet Studies in Western Europe (Britain)// The State of Soviet Studies.W.Laqueur and L.Labedz, eds. Cambridge, MA, 1965. P. университетов, имевших факультеты или отделения славяноведения, упор делался на славянскую, преимущественно русскую, лингвистику и литературу XIX века. "Отставание" британских комплексных университетов исследований от американских культуры, в области истории, экономики, социологии и психологии советского общества особенно наглядно проявилось после Второй мировой войны, когда стала очевидной необходимость изучения СССР не только с чисто академической, но и политической и военно-стратегической точки зрения. Имея в своем составе ряд блестящих специалистов по истории России и СССР, британские университеты отнюдь не могли похвастаться таким размахом, буквально "поточным" методом подготовки специалистов по изучению СССР со знанием русского языка, как американские. Кроме политических и других объективных факторов (недостаточное, по сравнению с США, финансирование, значительно меньший объем доступной информации об СССР, документов, материалов и т.д.), очень важно назвать по крайней мере один субъективный, а именно то, что многие талантливые британские ученые панически боялись неизбежной вовлеченности в политику в случае специализации в области советской истории и экономики и "старались укрыться от реалий современного мира в филологическом трансе",108 занимаясь такими проблемами, как "Тропические размеры в ранней русской силлабо-тонической поэзии" или "Антиох Кантемир и его немецкие переводчики".

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.