WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Московский городской психолого-педагогический университет На правах рукописи МОРОЗОВА ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОВОКАТИВНОСТИ (на примере современного ...»

-- [ Страница 2 ] --

66 на многих хэппенингах, отмечает их провокативность, отмечая, что больше всего в них поражает «обращение» с аудиторией. «Как будто цель затеи – либо потешиться над публикой, либо ей нагрубить. Аудиторию могут окатить водой, осыпать мелочью или свербящим в носу стиральным порошком. Могут оглушить барабанным боем по ящикам из-под масла, направить в сторону зрителей паяльную лампу. Могут включить одновременно несколько радиоприемников» [Зонтаг 1997: 38]. В основе воздействия хэппенингов – незапланированная цепь неожиданностей без кульминации и развязки [Там же: 39]. Однако «непредсказуемая продолжительность и содержание каждого конкретного хэппенинга – неотрывная часть его воздействия», – отмечает С. Зонтаг [Там же]. На рубеже 60-ых появилась группа «Флюксус» (от латинского «течение, протекание») – неодадаистическое направление в искусстве, пытавшееся преодолеть границы между музыкой, театром и искусством [См. Carlson 2001]. Непосредственной предшественницей перформанса была «живопись действия» абстрактного экспрессиониста Джексона Поллока (США). В начале 50-х он начал создавать свои огромные картины прямо перед публикой, выливая и распределяя по горизонтально лежащему холсту краску с помощью не только кисти, но и рук [См. Шедевры искусства 20 века 1997]. Пример так называемого классического экзистенциального перформанса 1960-70-х: известная югославская художница Марина Абрамович и ее муж и художественный партнер Улай совершили длительное путешествие по Великой Китайской стене навстречу друг другу для того, чтобы встретиться посередине и попрощаться [Performing the body: Рerforming the text 1999;

Out of actions 1998]. Как отмечает А.В.Ерофеев, за последние 20 лет из явления «курьезного, но маргинального» перформанс и прочие формы «странного» искусства превратились в настолько распространенное явление, что, в конечном счете, определили собой характер искусства последнего десятилетия ХХ века. Новый подъем жанр провокативного перформанса пережил в 90-ые годы, особенно в России, где имел место феномен «московского акционизма». А. В.

67 Ерофеев описывает акцию как «экстравагантную выходку, граничащую с совершенной непристойностью» [Ерофеев 2000: 27]. А. Нурие выделяет следующие основные направления перформанса: 1. Боди-арт, где единственным средством, которое использует художник, выступает его собственное тело. В качестве примеров можно привести перформансы Вито Аккончи, который бежал в течение двух часов до полного изнеможения. 2. Исследование пространства и времени замедленными перемещениями. 3. Автобиографическое действие. 4. Ритуальная («Венский акционизм»);

5. Социальный комментарий [См. Пави 1991: 233]. Некоторые специалисты выделяют как отдельное направление «провокативный перформанс», называя его «шокирующей панацеей», необходимой для «прорыва традиций», хотя отмечают, что и другие направления, особенно экзистенциальный перформанс, также наполнен «шоковой провокацией» [Гниренко 2000: 32]. В качестве примеров известных провокативных инсталляций можно привести работу Ильи Кабакова, который воссоздал типичную квартиру советского человека, разместив ее в деревенском деревянном туалете [Кабаков, Гройс 1999] или работу Дамиена Херста (Великобритания), который выставил в огромных прозрачных витринах заспиртованных и разрезанных вдоль животных так, что зрители могли проходить между двумя их половинами, видя их внутренности [Art at the turn of the millennium 1999]. и мифическая церемония. Например, «Оргии и мистерии» Германа Нитча 68 ВЫВОДЫ Теоретический анализ, проведенный в Главе 2 данной диссертационной работы, позволяет рассматривать провокативность в качестве одного из «механизмов выработки неопределенности» культуры, обеспечивающих ее жизнестойкость и возможность саморазвития как сверхсложной системы (Ю.М. Лотман). Важное место в процессах социокультурного развития занимают феномены контркультуры и антиповедения, которые можно рассматривать в связи с проявлением архетипа Трикстера (кросс-культурная концепция провокативности). Исследователями-культурологами провокативность трактуется как взаимопереход профанного и сакрального начал (М.Элиаде), проявление смехового «антиповедения» (Б.А.Успенский), спонтанности «инстинкт (Я.Л.Морено), первопричиной игровой провокативности «инстинкт» считают свободы» (Я.В.Чеснов), (Й.Хейзинга), акциональный и инициационный голод культуры. В результате анализа специальной литературы были выявлены и описаны приведенные ниже основные этапы и формы существования провокативных форм поведения в культуре. В первобытном обществе провокативный механизм был включен в лиминальную фазу обрядов инициации (феномен «коммунитас»), когда отменялись все установленные правила поведения, а также проявлялся в шаманизме (В. Тэрнер, К. Леви-Строс). В Средневековье провокативность была связана с карнавалом, юродством, шутовством и скоморошеством (М.М. Бахтин, C.А. Иванов, Д.С. Лихачев, А. М. Панченко, А.С. Фаминицын). Отмечается усиление контркультурных процессов в переходные периоды, на рубеже эпох (Н.А. Хренов, Т.А. Апинян, Ю.А. Соболев). Особое значение занимает провокативность в современной культуре (дендизм, богемное поведение, художественный андеграунд, молодежная суб- и контркультура, флэш-моб (О. Б. Вайнштейн, С.И. Левикова, Т. Б. Щепанская, H. Gold и др.), где провокативную функцию во многом взяло на себя авангардное искусство. Провокативность является его базовой стратегией, примером использования которой могут служить такие формы, 69 как перформанс, хэппенинг, акция, инсталляция, объект, реди-мейд. В данной главе были также выявлены психологические различия между стратегиями провоцирования, Руднев). Теоретический анализ литературы, выполненный в диахронной логике, показывает, что провокативные воздействия, которые, на первый взгляд, предстают как антисоциальное поведение, злонамеренное нарушение социальных норм, обнаруживают потенциал позитивных изменений, могут выступать важным интегрирующим, просоциальным фактором, способствуют разрешению кризисов, стимулирую развитие личности и общества в целом. используемыми художниками авангарда, модернизма, постмодернизма (R. Goldberg, A. Flaker, М.Н. Эпштейн, Б.Е. Гройс, В.П.

Глава 3. Исследование феноменов провокативности в рамках отдельных научных дисциплин 3. 1. Исследования провокативности в педагогике и психологии Провокативность Категория «зона авангарда как «зона ближайшего Л.С. развития». Выготским, ближайшего развития», введенная характеризует степень расхождения между уровнем актуального развития и уровнем потенциальных возможностей человека. Она предполагает, с одной стороны, что обучение должно быть ориентировано на зону ближайшего развития, с другой – что обучение способно ее менять. «Зона ближайшего развития» подразумевает, что социальный контекст состоит, как минимум, из двух человек, один из которых определяет потенциал развития ситуации, в том числе, развитие другого участника, поэтому важную роль в этом процессе приобретает момент сотрудничества. Речь идет главным образом о взрослом и ребенке, но этот принцип работает и в других ситуациях. В качестве «зоны ближайшего развития» личности традиция культурноисторической психологии рассматривает игру, искусство и шире – культуру, которая выступает в качестве «приглашающей силы»*, вызова субъекту, который волен принять или отвергнуть это приглашение [См. об этом Зинченко, Моргунов 1994]. Конкретнее, можно говорить о том, что авангардное искусство выступает в качестве зоны ближайшего развития, для воспринимающей личности, зрителя, определяя развитие его мироощущения и самосознания, его эстетические предпочтения, и шире – для самого искусства. Как отмечает С.А.Исаев, задача авангарда – «проложить дорогу, по которой рано или поздно должны пройти остальные» [Исаев 1992: 11]. Эта мысль находит и свое подтверждение как в работах искусствоведов, актуальное культурологов философов, исследующих современное искусство, так и в работах исследователей из других сфер, связанных с * Образ, предложенный О.Мандельштамом 71 провокативностью. Например, Л.А.Тихонович рассматривает игровой контекст современного искусства в качестве зоны ближайшего развития для психотерапии и шире – практики, задающей своего рода «тематический горизонт» для современного общественного сознания [Тихонович 2005]. Роль фрустрации в авангардном искусстве. Фрустрация (от лат. frustratio – обман, неудача, и расстройство, комплекс или разрушение планов) – * психологическое актуализированной индивида с состояние негативных вследствие эмоциональных столкновения внутренним переживаний, возникающих в результате неудовлетворения определенной потребности мотива непреодолимой внешней преградой или противоречием. Проблемой фрустрации занимались С. Розенцвейг, Р. Баркер, П. Дембо и К. Левин, Эрроу, Крэндол, Дэвиц, Кэйстер и Эпдегреф Доллард, Дуб, Миллер, Мауэр и Сирс, Браун, Фарбер, Рид, Лоусон, из отечественных авторов – Н.Д.

Левитов [См.

Левитов 1967], часто рассматривая ее в связи с понятием психологического стресса. Многие искусствоведы говорят о фрустрации как о цели и результате провокативного воздействия авангардного искусства, основном состоянии, в котором, так или иначе, оказывается зритель [См. например Гройс 2003;

Зонтаг 1997]. Авангардное произведение «вновь заставляет зрителя испытать фрустрацию, которая знакома ему из опыта «реальной жизни» … Зритель переживает эту повторную фрустрацию именно там, где он надеялся с помощью искусства найти удовлетворение» [Гройс 2003: 258]. Е. З. Кикодзе пишет о том, что деятельность авангардистов «очень болезненна для окружающих» [Кикодзе,1999: 7]. Рассмотрим в качестве примеров некоторые виды фрустрирования зрителя в современном авангардном искусстве, некоторые из которых можно условно соотнести с типами фрустрирующих ситуаций, которые выделял С. Розенцвейг: внешнее или внутреннее лишение, отсутствие необходимых средств для достижения цели или удовлетворения потребности, внешняя и внутренняя потеря, конфликт [См. Левитов 1967].

Например, конфликтолог Л.Н.Цой рассматривает «технологично организованный конфликт» как зону ближайшего развития любых конфликтующих систем, возможный инструмент их диагностики [Цой 2003].

* 72 Создание физического препятствия, которое зритель должен преодолеть, чтобы увидеть произведение искусства характерно, например, для акций группы «Коллективные действия», которые часто происходят за городом, куда зрители должны добираться в течение нескольких часов – на электричке, долго идти – по лесу или по глубокому снегу [См. Коллективные действия 1998]. Многие современные работы (особенно выполненные в жанре видео) по определению невозможно посмотреть полностью, поскольку их просмотр требует неограниченного количества времени. Первый опыт использование этого вида воздействия – видеоработа Энди Уорхола «Empare State Building». Она представляла собой здание, снимаемое на видеопленку из одной точки неподвижной камерой в течение 8 часов. Из современных художников наиболее известны использованием такого рода приемами швейцарские художники Фишли и Вайс [Гройс 199: 38]. Еще один вид фрустрации – намеренное приглашение большого количества народу в маленькое помещение. Как отмечает критик С. Зонтаг, описывая хэппенинги, «публику заставляют тесниться в битком-набитой комнате, жаться на краю рва у самой воды. Никто тут не собирается потакать желанию зрителя видеть все происходящее. Чаще его намеренно оставляют с носом, устраивая какие-то из представлений в полутьме или ведя действие в нескольких комнатах одновременно» [Зонтаг 1997: 38]. Более жестким способом воздействия, неизбежно вызывающим фрустрацию, является исключение возможности проникновения зрителя в галерею (заколачивание двери галереи) или·вынуждение зрителя, путем физического вытеснения, прокинуть пространство галереи. Так, художник Тимофей Костин разместил в галерее длинную полиэтиленовую трубу, которая с угрожающим шумом накачивалась воздухом, занимая все пространство галереи, так что зрители вынуждены были выйти на улицу (галерея «Арт-Коллегия», С.-Петербург, 1998 г.). Антон Литвин в ходе ряда своих акций заколотил дверь Пушкинского музея, а также галереи, где в тот вечер открывалась новая выставка (фестиваль перформансов «Коллекция Лето», 2002). Депривация органов чувств зрителя осуществляется художниками с 73 целью изменения и обострения зрительского восприятия, необходимых, по их замыслу, для адекватного взаимодействия с произведением. Примером такого рода перформанса может выступать «Экскурсия с завязанными глазами» Юрия Альберта, в ходе которой реальный экскурсовод проводил настоящую экскурсию по Третьяковской галерее для зрителей, у которых были завязаны глаза. Чаще всего в одном перформансе совмещаются несколько способов (фрустрационного) воздействия. Распространенный способ фрустрации, характерный для перформанса, – нарушение личного пространства зрителя, ·принуждение его к физическому контакту. Так, в перформансе Билла Бирна (США) и Юрия Лейдермана (Россия) «Взгляд Другого» (27.08.1999 г., «ТВ-галерея», Москва), в то время, когда первый художник произносил определенные слова читаемого им вслух текста, второй вскакивал, устремлялся к одному из зрителей и напряженно, не моргая, подойдя вплотную, смотрел ему в глаза. Нередко художник заставляет зрителя нарушить табу – испачкать чистое, наступить на изображение символа, переступить через человека и т. д. В перформансе «Попытка коммуникации» (выставка «Границы», галерея Spider&Mouse, сент. 1995, Москва) художница Евгения Логинова лежала на пороге галереи таким образом, что зрители могли войти, только перешагнув через ее обнаженное тело. В ходе перформанса может происходить демонстративный отказ от коммуникации. В ходе известного перформанса группы «ESCAPЕ» «Исчезновение», художники во время открытия фестиваля пускались в бегство при любой попытке вступить с ними в контакт, при этом они специально стремились находиться в гуще толпы общающихся людей (2000 г., Запасной дворец, Царское Село, фестиваль «Кукарт»). Прибегая к терминологии Д.Н. Левитова, можно сказать, что наиболее распространенными реакциями на фрустрацию, которые можно наблюдать среди неподготовленной публики, являются агрессия (острое, часто аффективное переживание гнева, импульсивная беспорядочная активность, 74 злостность, фиксация, грубость), понимаемая регрессия, депрессивные состояния, и а также как стереотипность восприятия мышления:

прикованность к фрустратору, который поглощает все внимание, вызывает потребность длительное время воспринимать, переживать и анализировать его. Провокативность авангарда как фактор развития толерантности. Кардинально иным типом реакции на фрустрацию является толерантность – случаи, когда провокация не вызывают фрустрации. Под ней понимается терпеливость, выносливость, отсутствие тяжелых переживаний и резких реакций, несмотря на наличие фрустраторов. Выделяются различные формы толерантности. Наиболее «здоровой» и желательной ее формой Н.Д. Левитов считает психическое состояние, характеризующееся, несмотря на наличие фрустраторов, спокойствием, рассудительностью, готовностью использовать случившееся как жизненный урок. Толерантность может быть выражена также в известном напряжении, усилии, сдерживании нежелательных импульсивных реакций. Особый вид толерантности – бравирование с подчеркнутым равнодушием, которым в ряде случаев маскируется тщательно скрываемое озлобление или уныние [См. Левитов 1967]. С.Л. Братченко, современный исследователь толерантности, отмечает, что основанием общей толерантности является межличностная толерантность – готовность человека выйти за пределы ограниченного круга «своих» навстречу других равнозначных, человеческих миров, вступить с ними в Диалог [См. Братченко 2003]. Основными личностный, компонентами когнитивный, компонент межличностной эмоциональный, толерантности поведенческий, являются вербальный.

Когнитивный толерантности состоит в осознании и принятии человеком сложности, многомерности – как самой жизненной реальности, так и вариативности ее восприятия, понимания и оценивания разными людьми, а также относительности, неполноты и субъективности собственных представлений и своей картины мира. Толерантность в когнитивном «измерении» ярче всего проявляется в ситуациях противоречий – при расхождении мнений, столкновении взглядов.

75 А.Г. Асмолов отмечает толерантность как важнейшую особенность роли Трикстера, «нарушителя», позволяющей снимать бинарные оппозиции, создавать возможность продуктивного компромисса. Провокативное фрустрирующее воздействие авангарда служит сверхзадаче повышения вариативности (художественной) системы и системы общества в целом, что делает их более гибкими и устойчивыми к потенциальным кризисам и потрясениям в будущем [Асмолов 2000;

2001]. Искусство и педагогика постмодернизма, основанные на понимании культуры как совокупности текстов, – это педагогика толерантности, терпимости к иному образу жизни, мнению, поведению, ценностям. Известный психолог и психотерапевт Адам Блатнер подчеркивает мощное влияние ситуации постмодернизма на психологию личности и отмечает, что, в первую очередь, оно выражается в превалировании таких важных компонентов личностной толерантности как децентрация индивида, субъективизм и релятивизм. Он отмечает, что хотя децентрация была рационально осмыслена постмодернизмом, но еще не стала личным опытом для широкой публики [Блатнер 2004: 129]. Провокативные формы искусства в этом отношении выполняет важную функцию приобретения зрителем подобного опыта осознания поливариантности, альтернативности современной культуры, корректирует ментальные установки тех их них, мировоззрение проявляется в активном негативизме, ригидности, неприемлемости чужого мнения. Проблема творческого провокативного поведения оказывается близка к понятию «неадаптивного поведения», введенного В. А. Петровским. В своей психологии субъектности он рассматривает феномен неадаптивного поведения и в том числе, стремление к риску как фактор развития и самореализации личности. Особое внимание уделяется надситуативной, непрагматической активности как выходу за пределы ситуации [Петровский 1992,1996]. Когнитивный диссонанс, рефрейминг, суггестия в провокативном воздействии. Обращаясь к известной теории Л. Фестингера, можно говорить о том, что в основе художественной провокации как метода социально 76 психологического воздействия часто лежат механизмы когнитивного диссонанса (от англ. cognition – знание, dissonance – несоответствие). Концепция, выдвинутая этим американским психологом, объясняет влияние на человеческое поведение системы когнитивных элементов (верований, мнений, ценностей, намерений и т. д.). При встрече с провокативным искусством в когнитивной системе зрителя встречаются логически противоречивые знания об одном и том же предмете (например, «Сушилка для бутылок» Марселя Дюшана одновременно является утилитарным предметом быта и «реди-мейдом» – классическим произведением авангардного искусства). Жест художника по переносу профанного предмета на «сакральную» территорию искусства порождает противоречие в системе знаний зрителя, сопровождающееся у него неприятными переживаниями и побуждает его к действиям, направленным на устранение этого противоречия за счет изменения одного из элементов диссонансных знаний, либо путем введения нового элемента. В зависимости от разной степени сложности, согласованности и взаимосвязанности когнитивной системы, количества и разнообразия включенных в нее знаний, зависит, захочет ли зритель пересмотреть свой взгляд на искусство, обратившись к литературе или с вопросом к экскурсоводу и, в конце концов, оценить игру художника, признав «Сушилку» искусством, или с возмущением уйдет из зала музея [Фестингер 1999]. Техника рефрейминга хорошо известна в психотерапии, в частности в направлении нейро-лингвистического программирования [Бендлер, Гриндер 1995], где под ней понимают переформулировку проблемы клиента, помощь терапевта в придании ей другого значения. Это слово буквально означает «перерамирование», «перенос рамки», что буквально совпадает с формулировками теоретиков и практиков авангарда о смысле современного искусства*. В искусстве этот жест переноса рамки происходит почти буквально – зритель начинает воспринимать как искусство то, что изначально к искусству не относилось, помещая его мысленно в «рамку», если этот процесс удался.

По определению известного искусствоведа Дж. Хартмана, искусство – это то, что помещено в рамку [См. Ритуал. Театр. Перформанс 1999: 71].

* 77 Таким образом, всю историю искусство ХХ века можно рассматривать как изменение «рамки», а именно – ее расширение, сопровождающее расширение территории искусства. Постепенно авангардным искусством при определенных условиях стало считаться практически все, что угодно [См. Турчин 1988]. Важным механизмом воздействия, характерным для художественного провоцирования, оказывается суггестия. И.Ю.Черепанова делит суггестивные тексты на аутосуггестивные и гетеросуггестивные [Черепанова1996: 161]. По этому принципу также можно классифицировать и перформансы. Суггестивность И.П. Смирнов). как важнейшее формы качество авангардного вводящие искусства зрителя в выделяют и многие искусствоведы (С.М.Даниэль, М.И.Шапир, В.П. Руднев, Подобные воздействия, измененное состояние сознания, характерны не только для авангарда, однако в нем они доведены до крайности, акцентуированы. А.Б. Добрович выделяет следующие суггестивные приемы: 1.Суггестия ритма и повтора с потаенной неправильностью, витальным сдвигом. 2. Суггестия пустоты и переизбытка. 3. Суггестия контраста и деформации. 4. Суггестия новшества и традиции. 5. Суггестия идентификации. Жизнетворчество и самосочинение. Если раньше творческая личность чаще рассматривалась в прикладной психологии искусства через отдельные способности, то сейчас скорее говорят о жизнетворчестве, которое рассматривается как способ самореализации личности [См. об этом Ребеко 1986;

Жизнь как творчество 1985;

Ветошкина 1980]. Говоря о внешней и внутренней активности человека по формированию своей личности, М. В. Розин ввел понятие «самосочинения» [Розин 1994]. Он рассматривает этот процесс в контексте построения человеком сценария собственной жизни как представления о своем прошлом, настоящем и 78 предвосхищаемом будущем. Исследователь считает, что самосочинение является средством личностного развития, подобным использованию знаков в мышлении и запоминании. Сценарий не представляет собой застывшую, раз и навсегда заданную структуру, его формирование продолжается в течение всей жизни человека и представляет собой постоянно протекающий процесс согласования объективной реальности и образов сознания индивида. В терминах развития самосознания, Я-концепции человека, самосочинение можно рассматривать, как попытку воплотить свое идеальное «Я» в реальности. По Розину, процесс самосочинения реализуется посредством двух механизмов – самопрезентации, т.е. формирования своего образа для других людей, и самоконструирования – формирования образа «Я» для самого себя. [См. Розин 1994: 8-12]. Создание сценариев и самосочинение, по М.В. Розину, осуществляется с опорой на эстетические, художественные критерии. Он постулирует существование своей судьбы, особой за эстетической стоит потребности творческое – потребности в в поэтическом, художественном осмыслении своей жизни и формировании которыми начало человеке. Самосочинение позволяет реализовать две важных потребности человека – разрешать внутренние конфликты и противоречия и ощущать насыщенность, целостность и осмысленность своей жизни. Исследователь отмечает, что процесс поэтизирования своей жизни свойственен современному человеку как таковой, но наиболее ярко он протекает в юношестве, особенно у представителей молодежных направлений контркультурной направленности, а также у людей искусства. Например, самосочинение было свойственно символистам, о чем писал в своих воспоминаниях В. Ходасевич как о создании «поэмы из своей жизни». На наш взгляд, как художественную Вероятно, оно провокацию же можно также к главным рассматривать реализацию эстетического отношения действительности.

является профессиональным качеством художника, занимающегося новыми формами искусства. Понятие эстетического отношения к действительности (далее – ЭО) в психологию искусства ввел А. А. Мелик-Пашаев, рассматривающий это 79 качество как общую психологическую основу разных способностей к художественному творчеству [Мелик-Пашаев 1995]. Будучи целостной характеристикой отношения человека к действительности и к самому себе, ЭО охватывает собой и трансформирует отдельные качества психики человека, нейтральные с точки зрения задач искусства, придавая им характер и статус способностей к художественному творчеству. В ходе своих исследований А.А.Мелик-Пашаев экспериментально доказал, что способности к творчеству представляют собой не результат освоения соответствующей деятельности, а «органы самореализации» творческого «Я» в формах данной деятельности. Это типологическая личностная характеристика творчества художника и одновременно – одно из общечеловеческих свойств, потенциально присущих каждому. С идеями А.А. Мелика-Пашаева согласуются высказывания ведущих художников-авангардистов ХХ века, которые приобрели в художественной среде культовое значение: «Каждый человек – художник» (Й. Бойс), «Все, что мы слышим – музыка» (Дж. Кейдж). А.А. Мелик-Пашаев подчеркивает, что ЭО – это именно отношение к жизни, к «сырой действительности», еще не преобразованной художественным творчеством* [Мелик-Пашаев 1995: 26]. Как проявление – ЭО можно рассматривать многие и авангардные перформансы. произведения например, реди-мейд, инсталляции Приведем пример акции известной отечественной группы художниковконцептуалистов «Коллективные действия» «Появление» 1976 года целью которой было не «показать что-либо» зрителям, а формировать у них «отношение к обыденности как к эстетическому (событийному)» [Панитков 1998: 446]. Зрителям были разосланы приглашения на акцию. Когда приглашенные (30 человек) собрались и разместились на краю поля, через 5 минут с противоположной стороны, из леса, появились двое участников акции, пересекли поле, подошли к зрителям и вручили им справки – на «Документальное подтверждение», удостоверяющие присутствие «Появлении» [Коллективные действия 1998: 25].

С. Л. Рубинштейн назвал это «утверждением существования объекта», что позволяет ценить окружающую действительность саму по себе [Рубинштейн 1976].

* 80 Провокативные считается одним из методы самых в педагогике и и детской психологии. Между тем, Использование провокативных методов в педагогике, обучении, образовании модных современных.** провокативные методы воздействия издавна применялись в мировой и отечественной педагогике при работе с людьми самого разного возраста и в самых разных обстоятельствах. кризис 3-х лет Например, и при работе с детьми, переживающими отличающимися негативизмом, используется инверсия при обращении к ребенку: «Ты ведь не будешь есть кашу?» – чтобы получить согласие съесть кашу. Не случайно таким большим успехом у детей и взрослых пользуются «Вредные советы» Григория Остера, каждый из которых можно рассматривать в качестве веселой и педагогически полезной провокации со стороны автора [Остер 2001]. Хрестоматийным является пример использования провокативного по сути приема, примененного А.С. Макаренко в работе с наиболее трудным воспитанником трудовой колонии С. Карабановым, который не поддавался педагогическому воздействию и продолжал красть, при этом пользовался наибольшим влиянием в коллективе. Перепробовав все способы воздействия, А.С. Макаренко избрал в качестве педагогического приема «провокацию доверием»: стал поручать ему самые ответственные дела, связанные с получением и доставкой в колонию больших сумм денег. При этом при приеме доставленных денег педагог демонстративно не пересчитывал их, а давал следующее, еще более рискованное поручение. Такое испытание дало поразительные результаты: из самого безнадежного вора С. Карабанов превратился в самого преданного друга и помощника Макаренко [Макаренко 2003: 568]. Использование провокативных методов в педагогике неразрывно связано с детской психологией и, в частности, с проблемой игры. В отечественной психологии ей занимались В.А. Сухомлинский, А. С. Макаренко, Д.Б. Эльконин, Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев, А.В. Запорожец, В. С. Мухина и др. исследователи, развивающих подход к игре как к социально-историческому ** Так, некоторые новые ВУЗы, например, Самарская государственная академия культуры и искусств упоминают использование «приема педагогической провокации для поддержания эмоционального тонуса студентов» в качестве рекламы [См. http://www.acis.vis.ru] 81 явлению, деятельность игры рассматривалась как форма включения ребенка в мир взрослых человеческих отношений, подготовки его к практическиутилитарной и художественно-познавательной деятельности. Как отмечают специалисты по игре, в формировании ребенка игра решает задачи как универсальные, так и конкретно-практические. Значение игры для ребенка двойственно: она приносит удовлетворение от процесса, выступая при этом формой психологического познания, развития физических способностей и качеств личности [Мухина 1975]. Д. Б. Эльконин называл детскую игру игрой «в чистом виде», выделяя следующие ее характеристики: перенос значений с одного предмета на другой, наличие правил, подражание или имитация, деятельность воображения. Главным отличием игры ученый считал «мнимость создаваемой в ней ситуации», основа которой – роль. В парадоксальном единстве материальной незаинтересованности и полезности игры он видел ее общность с искусством. Именно поэтому, по его мнению, искусство в жизни взрослого вытесняет игру, выполняя вместо нее развивающую функцию [Эльконин 1999]. Надо отметить, что отечественная психология практически не уделяла внимания теме нашего исследования – провокативному компоненту детской игры, делая акцент на ее обучающем поведения, значении, подчеркивали ее развивающую, а не только развлекательную функцию, смысл которой – овладение новым образцом формирование мотивационноориентировочной деятельности, усвоение норм отношений между людьми. Однако современные зарубежные специалисты по игре подчеркивают ценность таких ее аспектов, как вызов (или испытание), поиск возбуждения, необходимых для нормального развития ребенка. Так, Д. Берген отмечает, что в игре дети «узнают, что быть настоящим (в отличие от плюшевой игрушки)», игра также «предполагает принятие риска и готовность к боли. К тому, чтобы выглядеть жалко, трястись от страха» [Цит. по Джембор 2003: 105]. Карен ВандерВен, анализируя игру через призму теории хаоса, отмечает, что игра готовит детей к тому, чтобы воспринимать мир с хаотической точки 82 зрения, проявляет такие фундаментальные свойства хаоса как взаимозависимость, нелинейность, непредсказуемость, имеет открытый исход, что «дает стимулы и возможности для проявления креативности» [ВандерВен 2003: 310]. Д. Берген рассматривает игру как контекст развития чувства юмора у детей. Среди описания типов детского юмора она пищи с описывает высокого провоцирующие действия, например, «бросание стульчика с изображением удивления перед взрослыми». Этот тип юмора она называет «словесным и поведенческим дразнением», «бунтарским (курсив наш. – Е.М.) юмором» [Берген 2003: 118]. Отдельно исследовательница выделяет шутовство («рожи и гримасы, гипертрофированные движения и интонации – все это с отслеживанием ребенком «эффекта», производимого на «аудиторию»), самоумаление, совершение нелепых действий и др. [Там же]. В книге «Секретный мир детей» М.В. Осорина утверждает, что даже за теми игровыми формами поведения, которые могут показаться эксцентричными, стоят реальные проблемы становления личности ребенка. Например, странную и даже шокирующую сцену – ребенка, скачущего по выпотрошенному матрасу на помойке, она рассматривает как выражение его определенных психофизиологических потребностей – феноменологию детского территориального поведения, помогающего «наладить отношения с ландшафтом» [Осорина 2003: 8]. Малоизученной частью детской психологии является провокативный элемент детской субкультуры, мифологии и фольклора – форм, в которых наиболее ярко проявляется детская провокативность. К ним можно отнести недоговорки, матершинные стишки, садистские стишки, садюшки, страшилки, приколы, молчанки, подколки, небылицы, телефонные розыгрыши, дразнилки, оралки, надоелки, многие из которых отличаются жестокостью, неприличностью, «черным» юмором». Однако, как показывают исследования М. П. Чередниковой, М.В. Осориной, А.С.Мутиной, С. А. Хазей, эти жанры выполняют ряд важнейших психологических функций. Подобные исследования знаменуют собой переход от репрессивной педагогики, которая 83 агрессивно навязывала детям ценности мира взрослых, к либеральной, предполагающей дружбу и взаимное понимание между ребенком и взрослым. Рассмотрим психологический смысл и функции некоторых жанров детского фольклора. Садистские стишки – один из самых молодых видов детского фольклора, представляет собой дву- и четверостишия условно реалистической направленности, характеризующиеся гротескно-пародийным воспроизведением окружающей действительности («Дети в подвале играли в гестапо – зверски замучен сантехник Потапов», «Маленький мальчик нашел пулемет – больше в деревне никто не живет»). Исследователи констатируют важность этого жанра для формирования личности (развития самосознания, мышления) подростка и подчеркивают его воспитательную функцию, он является средством познания, вхождения в мир взрослых и сверстников. То, что события, изображенные от нормы, в стишках, осознаются подростками условность игры, как отклонение осознается подразумевает возможность иных отношений: возникает внутренний диалог, который является основой самостоятельного мышления. Садистские стишки помогают ребенку преодолеть травмирующие переживания и страхи, характерные для всех детей вне зависимости от места их проживания и национальности посредством эмоционального отреагирования [Чередникова 2002;

Хазей 1998]. А.С.Мутина отмечает, что этот вид фольклора характерен для городских детей, испытывающих трудности в процессе социализации, обретения самостоятельности и удовлетворяет потребность в переживании ужасного. Агрессивную и порой жестокую тематику садистских стишков исследовательница рассматривает как способ подросткового протеста против диктата мира взрослых, требований школы. Наиболее изученным в психологическом отношении по сравнению с другими жанрами видом детской мифологии являются страшные истории, или страшилки. Само их рассказывание происходит обычно в компании, в темном помещении, в располагающей к этому обстановке. Смысл этого своеобразного ритуала заключается в том, чтобы пережить страх и совместно его преодолеть [Чередникова 1995]. М.В. Осорина считает, что в страшных рассказах сублимируются страхи детей более раннего возраста.

84 В качестве примера рассмотрим одну из наиболее распространенных среди детей 9-13 лет провокативных игр – «Комната страха», являющуюся функциональным эквивалентом страшилок*. Она распространена и имеет несколько вариантов. В одном из них испытуемого заманивают в темную комнату, где неожиданно ударяют подушкой, обливают водой или просто валят с ног. В другом ведущий завязывает новичку глаза и проводит его по «подземелью», подвергая его испытаниям: его усаживают на простыню, натянутую между стульев, капают на руку горячий воск, заставляют прикоснуться к «глазу» или «мозгу» мертвеца (заранее выдавленной зубной пасте). Все заканчивается общим смехом и визгом. Исследовательница отмечает, что подобные игры выступают в качестве регулятора отношений в детской группе: возможностью повышения статуса подростка, удачно преодолевшего испытание, и способом наказания неугодных [См. об этом Мутина 2002: 12-13]. Подобные провокативные игры и ритуалы позволяют детям ощутить удовлетворение от проникновения в запретный антимир взрослой культуры. Освоение ненормативной лексики является для современных подростков знаком инициации, свидетельством искушенности в жизни, независимости от общепринятых норм поведения. Примером может служить ритуал вызывания персонажа по имени «Матершинник», или ругающегося гномика [Мутина 2002]. 3.2. Исследования девиантного поведения В той мере, в какой провокативное поведение приводит к нарушению официально принятых или конвенциональных социальных норм, о нем можно говорить в терминах отклоняющегося, или девиантного поведения. Рассмотрим некоторые подходы к изучению проблемы девиантности. Междисциплинарные исследования девиантного поведения. Как было показано во 2 Главе настоящей работы, все переходные (лиминальные) периоды в истории культуры отличались усилением игровых проявлений, * Она сочетает в себе элементы обряда инициации и традиционных святочных игр с покойником.

85 антиповедения, провокативности, активным нарушением норм (Н.А.Хренов, Ю.А. Соболев, Т.А. Апинян). Так, исследователь молодежной субкультуры 20х годов констатировал, что «...на проявлениях хулиганства тех лет лежит печать «забавы», «потехи» или «игры», выходящей из границ общественно принятого и переходящего в настоящее буйство и бесчинство» [Краснушкин Е. 1927: 151]. Для описания этих процессов в социологии используется понятие аномии как социальной дезорганизации, состояния разрушенности, ослабленности нормативной системы общества, которая вызывается резкими скачками в развитии – периодами упадка и расцвета [См. Клейберг 1994]. Это понятие ввел Э. Дюркгейм, стоявший у истоков исследования девиантного поведения. Развивая идеи Дюркгейма, Р.К. Мертон предложил свое понимание аномии, сосредоточив внимание на анализе дисфункциональных явлений в обществе. Причины девиации он видел в разрыве между целями общества («культурная структура») и социально одобренными средствами осуществления этих целей, нормами социальных институтов («социальная структура»), что дает постоянное напряжение в социальной системе. Мертон выделил такие 5 способов аномического приспособления, как конформность, инновация, ритуализм, ретризм, мятеж. Он также сформировал концепцию «беззакония», которая основывается на социально-культурной диссоциации целей и инструментальных средств их достижения. Исследователи Д. и А. Стимсоны констатируют субъективность и относительность норм: если все аспекты нашего поведения обусловлены социальными нормами, а любое поведение, которое их нарушает, можно рассматривать как отклоняющееся, то в любое время любой человек является отклонением в глазах другого. Поэтому важно, по их мнению, учитывать, кто именно судит о поведении, а также значимость нарушаемой нормы. Т. Селлин подчеркивал, что что девиации группы возникают не в результате нормам конфликтов между культурными нормами. Конфликт, по его мнению, возникает потому, интересы соответствуют большинства [См. Ковалева 1996]. Миллер расширил идею Селлина о взаимосвязи между культурой и 86 девиантным поведением. Он утверждал, что существует ярко выраженная субкультура низшего слоя общества, одним из проявлений которого являются групповые правонарушения. Эта субкультура придает значение ценностям риска, везения, стремления к острым ощущениям. И Миллер, и Селлин утверждали, что девиация происходит из-за усвоения людьми субкультуры, нормы которой противоречат нормам господствующей культуры. С. де Гразия ввел различение простой и острой аномии. «Простая» аномия приносит конфликт ценностей, который проявляется в «беспокойстве» современного искусства и литературы, отчуждении, безличности и конкурентной вовлеченности человека [Клейберг 1996: 32]. «Острая» аномия возникает при полном распаде системы убеждений, вызывая психические расстройства, самоубийства и массовые движения. Л. Сроул предлагает измерять индивидуальные субъективные переживания аномии. Он выделяет 5 ее параметров, затрагивающих политическую, культурную, экологическую области, интернализированные социальные нормы и ценности и «первичные» отношения с окружающими. Он признает детерминацию индивидуально-психической аномии аномией социальной, указывая на значимость обратной причинной связи. К. Бэй считает, что определенная степень аномии необходима для массовой свободы в обществе: в случае чрезмерного затвердевания норм индивидуальная свобода ограничена. По его мнению, современные индивиды должны развивать психологическую свободу, чтобы быть терпимыми к аномии и другим видам амбивалентности Исходя из теории Н. Смелзера, девиация определяется соответствием социальным ожиданиям (нормам). Он выделяет три компонента девиации: человек с поведением, норма (критерий оценки девиантного поведения) и другой человек или группа, которые реагируют [Там же]. Анализ литературы показывает, что среди специалистов по девиантному проведению не существует единства в вопросе о том, что считать девиацией. Одни считают, что речь идет о любых отклонениях от принятых в обществе правовых или нравственных норм [Психология 1990: 257;

Отклоняющееся 87 поведение молодежи 1996: 268]. Другие авторы предлагают включить в это понятие только нарушения правовых норм, третьи – различные виды социальной патологии, такие как безработица, душевные заболевания, бедность, бродяжничество. Кроме термина «девиантное поведение», выделяются делинквентное поведение, выражающееся в цепи мелких нарушений на грани нарушений официальных законов, ожиданий или требований общества, и, наконец, преступное поведение, требующее применение мер уже не социального контроля, а социального пресечения в рамках цивилизованного отношения к человеку [Там же: 7]. Исследования педагогики с девиантного целью поведения в отечественной науке осуществлялись в основном в рамках превентивной психологии, социальной предупреждения негативных последствий и других антисоциального поведения, предотвращение преступлений противоправных действий. Различные стороны девиантного поведения были изучены на материале трудновоспитуемых, педагогически запущенных детей и подростков, представляющих группу повышенного социального риска такими отечественными учеными, как Я. И. Гилинский, С. И. Голод, А. А. Габиани, В. М. Бехтерев, А. Е. Личко, В. М. Коган, А. М. Яковлев, С.Н. Иконникова, И. С. Кон, В.Т. Лисовский, Н. С. Плаксий, В. Д. Семенов, С. А. Беличева, Г. И. Фролова, В. М. Фокин [Беличева 1989;

Кондрашенко 1988;

Девиантное поведение детей и подростков: Проблемы и пути их решения: Тезисы конференции 1996]. Проблема трудного детства была поставлена в начале ХХ века П. П. Блонским, В. П. Кащенко, И. А. Сикорским, индивидуальные различия дезадаптивных детей изучались в рамках педологии [См. об этом Клейберг 2001]. Социологические исследования девиантного поведения начались в конце 60-х-начале 70-х годов в Ленинграде и связаны с именем В. Н. Кудрявцева [См. Проблемы социальной патологии 1992;

Гилинский 1993]. Эти аспекты относятся к обсуждавшейся в первой главе конфликтологической парадигме и не входят в предмет нашего исследования. Инновативность и творчество как позитивный вид девиации. Если вышеназванные авторы обсуждают пути предотвращения девиаций, то другие 88 авторы рассматривают девиантное поведение в широком контексте, включая в предмет своих исследований творчество, и рассматривают его как вид позитивных девиаций, обладающих огромным потенциалом [Никитин 1996;

Гилинский 1990]. Девиантное поведение при таком, акмеологическом, подходе выступает как одна из форм «присущего всему миру, социальному бытию и каждому человеку свойства отклоняться от оси своего существования, развития» [Никитин 1996: 7]. Это свойство подкрепляется «мотивацией, направленной на изменение социальных норм и ожиданий». Отклоняющееся (девиантное) поведение является, таким образом, естественным условием развития человека, жизни всего общества. Поэтому девиантное поведение надо «не игнорировать и тем более не стремиться к уничтожению любой его формы проявления, а изучать, проявляя дифференцированный подход» [Клейберг 1998: 47]. Специфическими формами отклонения от нормы могут быть также изменения в моде, научная, художественная и другая творческая деятельность, направленные на создание нового, уникального, отличного от того, что мы считаем нормой на уровне обыденного сознания [Там же: 36;

Adler, Adler 1997]. Ю.А. Клейберг включает в позитивное девиантное поведение также специфические приемы самовыражения, такие как сленг, манера, поступок [Клейберг 1998: 47]. Однако многие авторы отмечают, что граница, отделяющая негативное девиантное поведение от позитивного, тонка и подвижна: один вид при определенном стечении обстоятельств может перейти в свою противоположность [Там же: 38]. Проблема творчества как вида позитивного отклоняющегося поведения издавна привлекала внимание художников. Можно вспомнить слова А.С. Пушкина о том, что «гений и злодейство – две вещи несовместные», Достоевского, посвятившего этой теме «Преступление и наказание» и мучительно рассуждавшего о переходе «высшего типа человека» к человеку гнусному «до последней степени», мысль П. Хиндлита о том, что преступление и творчество – две стороны единого процесса, преследовавшую Т. Манна мысль о творчестве как преступлении. «Нам остается одна 89 альтернатива, – писал Маркиз де Сад, – преступление, которое может сделать нас счастливыми, или петля, которая положит конец нашим несчастьям» [Цит. по Virgine 1974: 21]. Девиантность авангардного искусства. В работе «Авангард и девиантное поведение» искусствовед С.М. Даниэль констатирует: «в области искусства авангард заявляет о себе именно как резкое отклонение от существующей нормы, какова бы она ни была» [Даниэль 1998: 41]. Здесь он имеет в виду нормы как профессионально-художественные, так и жизненные, социальные. Феномен авангардного поведения (творчества) рассматривается этим автором как ролевое девиантное поведение: «…быть дураком и играть роль дурака – совершенно разные вещи», – отмечает С.М. Даниэль [Даниэль 1999: 43]. Однако он отмечает, что последствия девиантности художников «непредсказуемы постольку, поскольку скрыта граница, разделяющая художественно-эстетическое творчество и жизнестроение» [Там же: 45]. Мемуарист, описывающий художественную жизнь начала ХХ века Бенедикт Лившиц приводит пример девиантного поведения авангардистов того времени: «Только звание безумца … могло позволить Крученых, без риска быть искрошенным на мелкие части, в тот вечер выплеснуть в первый ряд стакан горячего чаю, пропищав, что «наши хвосты расцвечены в желтое» [Лившиц 1989: 435]. Среди современных авангардных художников-радикалов также немало примеров акций, которые можно отнести не только к девиантному, но делинквентному и даже преступному поведению. Рассмотрим примеры грубого нарушения художниками различных норм в ходе художественных акций. Финский художник Тэму Мяяки в ходе своей известной акции середины 90-х зарубил топором домашнего кота как символа буржуазного комфорта [Грэсс 1998: 32-35]. Знаменитый радикал 90-х Александр Бренер был привлечен к суду за порчу картины К. С. Малевича, висевшую на стене музея в Амстердаме, т.к. в качестве художественной акции нарисовал на ней зеленым «спреем» знак доллара [Гниренко 2000]. Художник Олег Кулик был 90 задержан полицией в Цюрихе за то, что в ходе своей акции из роли «собаки», охраняющей вход в Кунстхалле, стоя обнаженным на «четвереньках», укусил за ногу жену культур-атташе Германии, пытающуюся войти на выставку Нико Пиросмани [Бавильский, 2004]. М.В. Розин выделяет несколько типов норм, важных для понимания девиантности авангардного поведения [Розин 1994: 78-80]. 1. Основные нормы (библейские заповеди – не укради) не имеют границ. К ним относится, например, труд. Эти нормы реализуются в наиболее важных сферах жизни. 2. Условные нормы «можно, но» (социолог Дж. Янг обозначил их как «ценности андеграунда» или «скрытые ценности»). Их можно реализовывать в специально отведенное для них время (выходные, праздники, каникулы) при том условии, что разрешение на них («право на отдых») «заработано» трудом. К ним относятся досуг, наслаждения: «срывы», употребление спиртного. Это допустимые послабления по отношению к основным нормам. Они реализуются в подчиненных сферах жизни. 3. Идеальные нормы. Их выполнение считается нереальным и потому необязательным. Например, евангельские заповеди («если тебя ударили по одной щеке, подставь другую). Эти нормы не реализуются в жизни, но служат ориентиром для оценок. К идеальным нормам М.В. Розин относит ценность самореализации, явственно проявившуюся с 70-х годов и отмеченную социологами США. Она, по мнению М.В. Розина, сопряжена с кардинальным изменением своей жизни и не связана с успехом в карьере, работе, чем отличается от ценности самосовершенствования. Эти данные как нельзя точно совпадают с мнением культурологов о постмодернистской культуре как игровом обществе, о возникновении ценности игры в разных слоях общества [См. Сабуров 2002;

Азеева 1999]. Выводы М. В. Розина, сравнившего нормы культуры и контркультуры на примере неформальных для молодежных объединений, можно осмеяния, попытаться соотнести с нормами авангардного поведения. Основные нормы являются художников-авангардистов объектом издевательства, условные становятся основными и доводятся до абсурда. Идеальные же 91 нормы художники пытаются воплотить в жизнь, и открыто это декларируют. Однако, как показывают исследования искусствоведов, в этом отношении имеются некоторые различия, касающиеся разных периодов существования художественного авангарда. Если модернисты резко и декларативно нарушали существующие нормы, то постмодернисты скорее пытаются выявить сам процесс возникновения нормы через художественный анализ существующих норм, как искусства, так и жизни, устанавливая, таким образом, новые нормы и расширяя рамки искусства [См. Кривцун 1998, Мигунов 1991;

Тырышкина 2003]. Поэтому о постмодернистском произведении «нельзя судить в соответствии с предусмотренными критериями и нормами... именно эти правила и категории и есть то, чего ищет само произведение искусства» [Карелина 1993: 53]. 3. 3. Провокативность в конфликтологии Провокативность как манипуляция, обман. В рамках современных теоретических представлений о стратегиях поведения людей в ситуации конфликта, восходящих к концепции Р. Блейка и Дж. Моутона, провокация рассматривается как скрыто агрессивный способ психологического воздействия на партнера по взаимодействию, или манипуляция, и означает, прежде всего, нанесение ему ущерба, получение преимущества за счет другой стороны без ее согласия. Именно такое понимание наиболее распространено в научной литературе, где анализируются различные степени «вредоносности» провокации (агрессии, манипуляции) и способы с ней бороться [Сидоренко 2001;

Панкратов 2000;

Таранов 1996;

Шейнов 2000, 2001;

Шостром 1992;

Экман 1999;

Ермаков 1995;

Дубровский 1994;

Анцупов, Шипилов 1999;

Воеводин 2002]. Рассмотрим основные подходы к пониманию провокации как манипуляции, которые можно отнести к парадигме, условно названной конфликтологической. Согласно модели американских психологов Р. Блейка и Дж. Моутона, существует два независимых измерения, параметра поведения людей в конфликте. Если первый (близкий к понятию манипуляции) характеризуется напористостью, настойчивостью поведения, направленного на реализацию 92 собственных интересов, достижение собственных целей, то второй – кооперативностью, характеризует поведение, направленное на учет интересов другого, на то, чтобы идти навстречу удовлетворению его потребностей [Лопухина, Лопатин 1986: 43-45]. Позже эта схема была немного модернизирована К. Томасом. Опираясь на нее, Е.Л. Доценко вводит шкалу межличностных отношений, один полюс которой «Другой-как-средство», противоположный же ему – «Другой-как-ценность». Манипуляция рассматривается им как один из 5 уровней установок на взаимодействие – следующий за доминированием и продолжающийся соперничеством, партнерством, содружеством [Доценко 2003: 90]. Итак, манипуляцию можно определить как вид психологического воздействия, искусное выполнение которого ведет к скрытому возбуждению у другого человека намерений, не совпадающих с его актуально существующими желаниями. Основное отличие манипуляции состоит в получении манипулятором одностороннего выигрыша*. В качестве культурных предпосылках манипуляции специалисты называют борьбу, которая во многих сказках и мифах выступала ценностью, и отмечают хитрость как образец одного из возможных средств ее ведения. Е. Л. Доценко видит особенность манипуляции в том, что манипулятор старается скрыть свои намерения, в искусности выполнения приемов воздействия, вниманием: использования создании иллюзии. Основные психологические сосредоточения, установки, эффекты широкого манипуляции, по его мнению, создаются на основе приемов управления отвлечения, механизмов перемещения, психологической стереотипных представлений и иллюзий восприятия [Там же]. В качестве одного из видов противостояния влиянию (манипуляции) Е.В. Сидоренко выделяет влиянием его» творчество образца, 2001: как 31]. «создание или В моды, качестве нового, либо других пренебрегающее преодолевающее * примера [Сидоренко Изначально значение этого слова связывалось со сложными движениями руками применительно к демонстрации фокусов и карточным играм. Постепенно под объектами манипуляции стали пониматься люди, слово стало использоваться в контексте межличностных отношений.

93 цивилизованных выделяет информационный видов диалог, противостояния мониторинг, манипуляции психологическую критику, исследователь самооборону, конфронтацию, эмоциональный конструктивную уклонение и игнорирование нападок партнера [Сидоренко 2001: 32]. Под мониторингом эмоций понимается прослеживание изменений в состоянии адресата с целью выявления ранних признаков начинающейся манипуляции. В контексте нашего исследования интересно отметить, что такими признаками выступают дисбаланс эмоций, их «странность», повторяемость, резкий всплеск [Сидоренко 2001: 104-105], являющиеся, как известно, также распространенным типом реакцией зрителей на авангардное искусство. Манипулятивные воздействия различные исследователи делят на следующие группы – относящиеся к информационно-психологическому массовому воздействию, используемые в ходе обсуждений и дискуссий, в межличностном взаимодействии, а также рассматривают через понятие обмана. Г.В. Грачев и И.К. Мельник рассматривают провокацию как одну из техник информационно-психологического воздействия, относящихся к технологиям тайного принуждения личности и издавна известного в политике, а также в военном деле [Даллес 1992;

Воеводин 2002]. В ситуации конфликта «при отсутствии или недостаточности событий, которые могут служить нужными информационными поводами, их целенаправленно создавали» [Грачев, Мельник 2002: 166] с помощью провокации. Примерами таких действий могут быть убийства послов, превращение мирных демонстраций в агрессивные массовые беспорядки, благодаря внедрению провокаторов, террористические акты, цель которых – посеять панику и ужас среди населения. Авторы подчеркивают, что главное предназначение провокаций – идеологическое или пропагандистское обеспечение проводимой политики. С помощью манипулятивных приемов (уловок), используемых в ходе обсуждений и дискуссий манипулятор формирует аргументацию, позволяющую базы, приобретать преимущество. (дозирование путем К ним относятся: 1. Организационно-процедурные формирование исходной информационной подбора мнений целенаправленного 94 выступающих, двойной стандарт в нормах оценивания поведения участников дискуссии, маневрирование повесткой обсуждения, управление процессом обсуждения, ограничения в процедуре проведения обсуждения, реферирование). 2. Личностные или психологические уловки (раздражение оппонента, самовосхваление, использование незнакомых оппоненту слов, подмазывание аргументов, срыв или уход от обсуждения, «палочные доводы», «чтение в сердцах»). 3. Логико-психологические уловки (неопределенность выдвигаемого тезиса или ответа, несоблюдение закона достаточного основания, порочный круг в доказательстве, приписывание или изменение акцентов, навязанное следствие, перемещение центра спора на аргументацию противоположной стороны, постулирование требование истины строгой неправомерные дизъюнкции аналогии неполное логике опровержение в формальной чрезмерное преувеличение [Грачев, Мельник 2002: 176-188]. Манипулятивные приемы и техники в массовых информационных процессах («азбука пропаганды») были сформулированы в США в 30-ые годы в институте анализа пропаганды. К ним относятся: «приклеивание или навешивание ярлыков», «сияющие обобщения или «блистательная неопределенность», «перенос или трансфер», «ссылка на авторитеты», «свои ребята, или игра в простонародность», «перетасовка или подтасовка карт, «общий вагон» или общая платформа» или «вагон с оркестром» [Там же: 150-154]. Г. В. Грачев и И.К. Мельник добавляют к этому списку следующие приемы: дробление подачи информации, избыточность, высокий темп;

осмеяние;

метод отрицательных групп отнесения;

«повторение лозунгов или «повторение шаблонных фраз»;

«эмоциональная подстройка»;

«продвижение через медиаторов»;

«мнимый выбор»;

«инициирование информационной волны» [Там же: 154-160]. Эти исследователи также отдельно выделяют технику формирования доверия и привязанности к коммуникатору, к которой относятся псевдообъективность, «альтернативный голос, техника сверхоперативного информирования, включения самокритики, эксплуатация 95 базовых потребностей человека, затрагивание запретных или нежелательных тем, предсказания событий, передача достоверных сведений, точность которых заранее известна [Там же: 141-149]. Понятие восходит к манипулятивных понятию игр в межличностном игры, взаимодействии в рамках психологические введенному трансакционного анализа Э. Берном. Под игрой он понимал серию следующих друг за другом скрытых дополнительных трансакций с четко определенным и предсказуемым исходом, характеризующихся скрытыми мотивами и наличием выигрыша. Он описывает такие психологические игры, как «Шантаж», «Дай мне пинка», «Должник» и др., включающие манипулятивно-провокативные приемы. Например, игра «Динамо» строится на привлечении внимания к своей персоне, за которым следует отвержение [Берн 1988]. И. К. Мельник и Г. В. Грачев выделяют в качестве межличностных манипулятивных игр техники скрытого получения информации от партнера по общению. К ним авторы относят обращение за советом, провокационные или ложные заявления, обращение к чувству собственного достоинства, использование смежной темы разговора, псевдооткрытость с сообщением «важных» сведений, проявление равнодушия, демонстрация осведомленности. Для разоблачения и нейтрализации уловок в ведении дискуссии, эти авторы рекомендуют следующие приемы: ответ на уловку ответной уловкой, парализующей первую, разоблачение уловки, метод обличения. Кроме того, чтобы общение было конструктивным, отмечают они, необходимо соблюдать принципы и правила аргументации, уточнять предмет дискуссии, вырабатывать концепцию обсуждения [Грачев, Мельник 2002: 197-203]. Ю.В. Щербатых в книге «Искусство обмана» выделяет такие виды обмана как иллюзии, межличностный обман, ошибки канала передачи информации, групповой, взаимный обман, самообман. Технология обмана состоит из создания подходящей для него атмосферы, манипуляциях с информационным потоком, включения интеллектуального и поведенческого уровней обмана, программирования поступков через подталкивание к ним, использования для этого личностных особенностей и непроверяемых ссылок.

96 Исследователь считает, что любое искусство содержит в себе долю обмана, так как основывается на вымысле, воздействует опосредованно – через символы и метафоры [Щербатых 1997]. Весь художественный авангард Ю.В. Щербатых рассматривает как «обман». «Здесь присутствует классический прием любого обмана: максимум общих фраз и простора для воображения – с одной стороны, и мощная пропагандистская и рекламная кампания – с другой», – пишет он [Щербатых 1997: 342]. Об этом пишут и некоторые специалисты по современному искусству, видящие опасность в том, что в современном искусстве совершенно отсутствуют критерии, т.к. оно за счет этого может быть использовано властью в своих целях. Ж. Бодрийар, один из идеологов современного авангарда, называет это «заговором искусства», «преступлением посвященных»: «Современное искусство играет на этом сомнении, на невозможности обоснованного суждения о его эстетической ценности и спекулирует на чувстве вины тех, кто в нем ничего не смыслит или не понимает того, что здесь и понимать-то нечего [Бодрийар 1998: 8]. Эту точку зрения разделяют также недруги авангарда, чьи труды особенно были популярны в советские времена [Куликова, 1980;

Давыдов 1975;

Рейнгард 1983]. Позитивное значение манипуляции и конфликта. Рассмотрим некоторые примеры и подходы к продуктивному пониманию конфликта и манипуляции, их возможную позитивную роль. В философской традиции конфликт издавна рассматривался как необходимый компонент социальных отношений, как движущая сила развития общества и личности, источник свободы (Аристотель, Гоббс, Гегель, Маркс, Вебер, Козер, Дарендорф). Как отмечают профессионалы цивилизованно в области конфликтологии, конфликт, социальнопредставляет позитивный, развивающийся общественно-значимую ценность для демократического общества и требует сохранения его конструктивного потенциала [Цой 2001]. На сегодняшний научных как день исследованием конфликтов занимаются такие политическая одиннадцать направления, дисциплин, конфликтология юридическая, включает педагогическая, 97 конфликтология, социология конфликта, этнополитическая конфликтология, психология отражаемые конфликта в и др., включающие искусстве, множество было также классификаций бы к отнести меж к [Анцупов, Шипилов 1999], опираясь на которые, конфликты, моделируемые и современном можно а инновационным, современного конфликты, продуктивным можно конфликтам, особо (суб) культурным конфликтам. Кроме того, в рамках изучения психологии искусства, часто отметить причиной и внутриличностные движущей силой которые становятся провокативных художественных акций [Конфликтология 1999: 227-251]. Обратимся к исследованию позитивной роли такой стратегии поведения людей в ситуации конфликта, как манипуляция. Многие авторы указывают на возможность конструктивного использования манипуляции для существования и функционирования в социуме, природа которого во многом манипулятивна (Э. Шостром, П. Робертсон, В. Рикер, Е.Л. Доценко). Э. Шостром описал манипулятивную природу человека и призывал читателей подойти к неизбежному манипулированию творчески: заменять принуждение хитростью. Такое поведение он называл актуализаторским [Шостром 1992: 20]. П.У. Робертсон рассматривает манипуляции в контексте отношений детей и родителей, деля манипуляции на «плохие» и «хорошие». Процесс воспитания он рассматривает как череду противопоставлений «плохим» манипуляциям детей «хороших» манипуляций родителей [См. Доценко 2003: 252]. Американский политолог В.Х. Рикер в книге «Искусство политической манипуляции» утверждает, что каждый политик обязан владеть основами манипулятивного мастерства [См. об этом Доценко 2003: 252]. Е. Л. Доценко указывает на то, что манипуляция «выполняет роль средства мягкой защиты дурного от самодурства коллег правителей, или перегибов руководителей, характера родственников, недружественных выпадов недружественных выпадов со стороны тех, с кем случайно довелось общаться» [Там же: 11]. Например, в сказках «1000 и одной ночи» красавица Шехерезада рассказывала сказки своему грозному 98 повелителю Шахриару, спасая, таким образом, в течение трех лет от смерти себя и других красивых девушек страны. Манипуляция, по Е. Л. Доценко, может быть также конструктивно использована в управленческой практике для создания ореола руководителя организации, направленности для смягчения формы принуждения, подключающей для единой желаний подчиненных, необходимый мотивационный ресурс для достижения целей организации. Автор выделяет в качестве ограничения на манипуляцию случаи, когда она используется в личных целях руководителя и когда насилие над личностью превышает тот уровень, который диктуется спецификой работы [Там же: 258]. 3.4. Использование парадоксальных и провокативных методов в психотерапии Метод провокации активно используется различными школами психотерапии, причем этот метод нередко оказывается незаменимым в работе с самыми трудными случаями. Близки к провокативным методам (в нашем понимании) многие терапия, «парадоксальные вмешательства», направления которые используют психотерапевтические (экзистенциальная стратегическая, поведенческая, психоанализ, системная семейная, групповая, краткосрочная), разрабатывая свою теорию на эту тему. Исследователи отмечают рост числа работ, посвященных парадоксальным методам (Кейд, О’ Хэнлон, 1998;

Уикс, Л’ Абат, 2002). Большой вклад в разработку этой темы внесли Уикс и Л’Абат, Хейли, Кейд., О’ Хэнлон, Вацлавик, Уикленд, Росси, Палаззоли и ее группа из Милана, Слюзский, группа из Центра Краткосрочной терапии Института Исследования Мозга в Пало Альто, Фиш и др. из Калифорнии и другие. Свои классификации парадоксальных стратегий приводят Уикс и Л’Абат, Кейд и Соусгейт, Фишер, Андерсен, Джонс, Вацлавик и сотрудники, Андольфи, Теннен, Пресс, Уайт, Раскин, Пикерин, Рорбаух. Кейд и О’Хэнлон определяют парадоксальные техники как 99 «вмешательства, Хэнлон 1998: 117]. Широко известна техника «парадоксальной интенции» Виктора Франкла, разработанная в 30-ые годы в рамках логотерапии. Задача этой техники – «взломать, разорвать, вывернуть наизнанку» тот порочный круг, в который попадает пациент с фобиями или навязчивыми идеями: симптом вызывает у него страх ожидания его повторения, в результате чего симптом действительно появляется вновь, подтверждая опасения больного. Суть техники в том, чтобы спровоцировать пациента специально вызывать у себя болезненный симптом, не избегать его* [Франкл,1990: 342]. К парадоксальным техникам можно также отнести техники дефрейминга и рефрейминга [Бендлер, Гриндер 1995]. Они основаны на придании с помощью терапии нового смысла старому опыту пациента. При рефрейминге терапевт предлагает новое значение ситуации, переформулировав проблему. Б.Кейд, В.Х. О’Хэнлон считают рефрейминг «необходимой и наиболее важной составляющей процесса изменений» [Б.Кейд, В.Х. О’Хэнлон 1998: 91]. При дефрейминге терапевт только выражает свое сомнение в значении, которое клиент придает ситуации, не предлагая новой системы ценностей. К парадоксальным техникам относят также провокацию или вызов, основанные на непосредственном провокационном сообщении со стороны терапевта, которое не является, однако, парадоксальным. Клиента мотивируют к прямому проявлению реакции, которая доказала бы ему и окружающим возможность справиться с трудностями. Теннен делит парадоксы на рекомендацию, ограничение (отговаривание клиента от необходимости и возможности изменений) и обоснование («ликвидация проблемной позиции» – убедить клиента в своих силах, принять проблему или довести данную позицию до абсурда). Фишер, Андерсен и Джонс выделяют 3 вида парадоксальных стратегий:

Даниель разработал аналогичную технику еще в 1920 году, назвав ее техникой «негативной практики», в 50-е годы Роузен работал подобным способом с острыми психозами. Авторы Моздеж, Маццителли и Лисецки доказали, что Альфред Адлер также часто использовал парадоксальную интенцию.

* где терапевт, оказывая помощь, как бы укрепляет существующие проблемы, вместо того, чтобы с ними бороться» [Кейд., О’ 100 переопределение (изменение значения или интерпретации симптома), эскалация (способ увеличить частоту проявления симптома, попытка привести ситуацию к кризису) и изменение направления (изменение одного аспекта симптома через вызывание симптома в конкретной ситуации). Уикс и Л’Абат задают два критерия классификации парадоксальных техник: их уровень (зависит от проблемы) и различие между парадоксами, базирующимися на подчинении и возражении. Они выделяют такие виды парадоксальных вмешательств (интервенций), как переформулирование и смену ярлыка;

предлагают такие парадоксальные рецепты и описательные парадоксы как предписание симптома, рецепты, связанные со временем (домашние задания), описательные парадоксы (письма), сдерживание (негативные последствия изменений), торможение и запрещение изменений, декларирование беспомощности, предвидение или предписание рецидива, разделение позиции, опосредованные и скрытые парадоксы, а также парадоксы, ведущие к инсайту. На сегодняшний день не существует однозначного отношения психологов к парадоксальной терапии, которая остается набором техник поиска теорий, что вызывает много проблем в области профессиональной этики. Ряд авторов (Вацлавик, Хейли) считают, что любая терапия и коммуникация включает элемент манипуляции, и важно использовать его для пользы пациента. Другие авторы устанавливают противопоказания к использованию парадоксальных техник (Фишер, Андерсон, Джонс, Уикс и Л’Абате, Рорбау). Б.Кейд и В.Х. О’Хэнлон относятся к ним неоднозначно и считают, что эти техники «хороши, если их используют в меру» [Цит. по Кейду и О’Хэнлону 1998: 124]. Они характеризуют эти техники как «эмпатию, а не обман» [Там же: 123]. Уикс и Л’Абате призывают терапевтов, использующих парадоксальные методы работы, к ответственности и советуют быть осторожными «несмотря на то, что нам известны сотни случаев, указывающих на необыкновенную Провокационная эффективность психотерапия этого Ф. типа техник, эмпирических Фарелли исследований на эту тему проведено немного» [Там же: 1998: 120]. Фарелли. Фрэнк разработал специальное направление в психотерапии, непосредственно 101 названное им «провокационной психотерапией», которая последние годы получила широкое распространение и в России. Приведем пример провокативного поведения терапевта по Фарелли: клиенту, исполненного жалости к себе, дается нарочито абсурдный совет: «Купите инвалидное кресло. Hе надо тратить энергию на ходьбу! Можно приделать к креслу громкоговоритель с магнитофоном. Он будет объявлять: «Дорогу! Дорогу! Идет Страдалец Года!». Важно отметить, что при этом в своих работах Фарелли подчеркивает позитивную направленность метода, предупреждая против «ломки» личности пациента. В качестве «особых техник провокационной терапии» Фарелли выделяет следующие: тест на реальность (доведение до абсурда), вербальная конфронтация, негативное моделирование, «объяснения», «противоречивые сообщения», перечисление. Особое значение в провокативной психотерапии приобретает юмор и такие его формы как преувеличение, мимикрия (передразнивание), высмеивание, передергивание (искажение), сарказм, ирония, шутки. К сожалению, автор не раскрывает сущность каждой из техник, часто ограничиваясь одними названиями [Фарелли, Брандсма 1996: 80-112]. Однако эту задачу отчасти выполнили его последователи. Так известный голландский психолог, специалист по HЛП, Дж. Холландер, проанализировав методы провокативного воздействия, которые использует Фаррелли, выявил так называемые «факторы Фаррелли», представляющие собой 39 поведенческих, стратегических и ментальных паттернов провокативного поведения, сгруппированных по 7 основным категориям. Все эти факторы описывают реальные действия, которые может выполнять человек, занимающийся провокативной терапией, на поведенческом, эмоциональном и когнитивном уровнях*. Цель провокационной терапии – спровоцировать больного на реакцию одного из следующих типов: утверждение своего «я» как вербально, так и поступками;

самоутверждение соответственно ситуации;

реальная самозащита;

распознавание признаков дискриминации и адекватная реакция См. Творческое мышление http://www.superidea.ru/intel/psy/farelli.htm * и креативность [Электронный ресурс] // 102 на него;

участие в общении с элементами риска [Там же: 149]. Провокативные методы М. Эриксона и его последователей. Милтон Эриксон – один из великих психотерапевтов ХХ века, разработал метод клинического гипноза, позже названного эриксоновским гипнозом, который был положен в основу такого нового направления психотерапии как нейролингвистическое программирование (НЛП). М. Эриксон очень часто использовал провокативные методы, давая больным парадоксальные задания, используя сугубо индивидуальный подход и достигая при этом поразительных по быстроте и эффективности результатов. Например, клиенту, который жаловался на эпилептические припадки, случавшиеся с ним, как только он садился за руль автомобиля, Эриксон предложил надеть белый костюм и, сев за руль автомобиля, через определенные отрезки времени выходить и ложиться в грязь, стараясь вызвать у себя припадок [Уикс, Л’ Абат 2002: 102]. В описаниях работы М. Эриксона мы находим множество ставших классическими примеров использования провокативных воздействий «во благо» пациента, хотя самому клиенту и окружающим действия Эриксона могли казаться нелепостью и даже издевательством [Хейли 1998б;

Эриксон 1999]. Для введения клиента в транс он разработал вербальный «метод путаницы», основанный на использовании «игры слов или сообщений одинакового сорта, которое постепенно вводит путаницу в тот вопрос, что рассматривается пациентом и врачом, и ведет к запрещению обычных ответов, реакций, и, следовательно, к нарастанию необходимости дать ответ [Эриксон 1999: 151]. «Порой это напоминает детскую загадку: «Две утки впереди одной утки, две утки позади одной утки и в середине одна утка. Сколько уток всего? даже те, кто знает, что речь идет о трех утках, почувствуют себя безнадежно запутанными, если к загадке добавить такую фразу: «Конечно, Вы должны помнить, что они находятся за дверью с левой стороны» [Там же: 152]. Провокативные методы применяют также такие классики мировой психотерапии как последователь М. Эриксона Дж. Хейли, развивающий «терапию испытанием», К. Витакер, П.Пепп и многие другие. Однако из их 103 противоречивых, острых, парадоксальных, порой жестких, шокирующе резких методов работы трудно вычленить отдельные приемы [Витакер 2004;

Витакер, Бамберри 1997;

За пределами психики 1999;

Пепп 1998]. Метод тяжелого испытания Дж. Хейли затрагивает глубинные закономерности изменения. Он парадоксален и представляет собой очень трудное задание, предписанное терапевтом пациенту – задание субъективно более тяжелое, чем имеющийся у него симптом. Эффективность такого приема основана на том, что если для человека тяжелее иметь симптом, чем отказаться от него, он расстанется с симптомом [Хейли 1998а]. «Стиль работы Пегги Пэпп поражает своей провокационностью и вместе с тем бережным отношением к семье», – так характеризует работу П. Пепп российский психотерапевт А.В. Черников [Черников 1998: 5]. Профессора психиатрии, президента Академии психотерапии Карл Витакера называют «самым странным классиком семейной терапии, ее пророком и юродивым», который «говорит правду в иносказательной форме» («а правда – неуютная, жалящая, отменяющая привычную «картинку»), сумасшедшим или хулиганом, публично назвавшим свое профессиональное кредо «бредовой системой». Его подход полон экзистенциальных парадоксов, которые «озадачивают, а свобода мышления просто бьет наповал», постоянно напоминая «о зияющих совсем рядом черных дырах абсурда, сбивает с толку» [Михайлова 1997: 3]. Провокативные техники в психодраме. Многие направления психотерапии включают в себя отдельные провокативные техники и приемы. Так, например, в психодраме используется техника «контрастного дублирования», т. е. «дублирования наоборот». Когда протагонист в определенный момент сессии затрудняется прямо высказать свое чувство, чтобы спровоцировать в клиенте необходимую реакцию применяется техника «в обход». Например, если протагонист не решается произнести фразу, обращенную к дополнительному «Я», играющего его начальника: «Я тебя ненавижу», «контрастный дубль» может сказать от его лица: «Ты мне очень нравишься», что обычно вызывает обратную реакцию [Лейтц 1994]. Другая психодраматическая техника, также включающая провокативный 104 элемент, – «максимизация чувств». Ведущий просит протагониста выразить свое внутреннее состояние через позу и усиливать ее до тех пор, пока это возможно, пока не родится трансформирующая энергия противодействия. Тогда может произойти катарсис, и вместе с позой состояние изменяется на противоположное. Иногда к телесному воздействию подключается речь: терапевт просит клиента или дополнительных «Я» произносить одну и ту же фразу много раз, громче и громче, доводя этим ее до абсурда [См. б этом Гриншпун, Морозова 2000;

Морозова, Соболев 2002]. Из практики отечественных психотерапевтов можно привести следующие примеры использования провокативных методов. «Потрясающая психотерапия» В.А. Ананьева. Близко нашему пониманию провокативности понимание «потрясения» в созданной В.А. Ананьевым «потрясающей психотерапии», опирающейся на философские положения теории сложных самоорганизующихся систем – синергетику, современные достижения психотерапии и медицинской психологии, а также древние знания и представляющей элемент «новой волны» в психотерапевтическом движении [Ананьев 1999]. «Потрясение» понимается В.А. Ананьевым как поворотный момент биографии человека, когда формируется новый взгляд на действительность;

качественный скачок, пробуждение. «Потрясение» обязательно связано с переоценкой сторон жизни, видением нового пути, «перерождением» личности. Условием потрясения нередко выступает душевный кризис, трагедия потери. Как отмечает В.А. Ананьев, потрясающая психотерапия больше представляет собой искусство в том смысле, что следует своим собственным интуициям и вдохновениям, а не догмам и правилам, опираясь лишь на универсальные закономерности. «Потрясение» сравнивается им с практикой дзен-буддизма, описывается как «просветление … под ударом бессмыслицы», «абсурд для скованного различного рода теориями и догмами ума», «моделирование хаоса», которое активизирует адаптационные механизмы человека с целью изменения функций и структуры личности человека. Для нее характерны также запредельные нагрузки, которые помогают выйти из 105 болезни. В качестве одной из важных стадий потрясающей психотерапии» В.А. Ананьев непосредственно выделяет стадию «провокации» (этап 6) или оценки достигнутого, выполняющим функцию проверки полученного результата, сравнение его с первоначально поставленной целью. Этому этапу придается особое значение, т.к. он является необходимым элементом работы на протяжении всего терапевтического процесса, а также после его окончания. Известный психотерапевт А.Е. Алексейчик использует в групповой работе провокацию в качестве основного метода. Он специально грубо, агрессивно нападает на клиентов, высмеивает их, унижает (например, выкручивает им пальцы, заставляет долго и неподвижно стоять на одной ноге), выгоняет из группы. Параллельно он постоянно провоцирует решение нравственных проблем, в результате достигая сильного психотерапевтического эффекта [См. Хайруллаева 1993: 108-109]. Сам А.Е. Алексейчик называет боль, причиняемую клиентам во время терапии «делом обыденным», болью предупреждающей, «иммунизирующей», стимулирующей, объединяющей, исцеляющей [Алексейчик 1993: 116]. Знаменитый психиатр и психотерапевт М. Е. Бурно считает, что больше всего подобная терапия подходит пациентам «с тоскливым переживанием бессмысленности своей жизни и жизни вообще. Психотерапевт сгущает, заостряет это их тягостное переживание до остроумного гротеска сказочного абсурда» [Бурно 1993: 110]. Московский психотерапевт О. В. Немиринский отмечает, что впечатления от работы Алексейчика среди московских психологов самые разные и зачастую противоположные – от восхищения до возмущения. «Очевидно, что А.Е. Алексейчик задевает за что-то живое, что-то очень болезненное, грозящее эмоциональным взрывом (которого многие люди склонны бояться), часто дающее ощущение подлинности, эмоциональной наполненности и благодати» [Немиринский 1993: 104]. На протяжении всего времени проведения так называемых «антипсихиатрических групп» ведущий ничего не делает, оставаясь 106 абсолютно пассивным. Он просто входит, садится и молчит. Группа обычно сначала напряженно ждет, не понимая, что происходит, потом постепенно активность пациентов возрастает, они начинают перешептываться, а под конец ведут себя «как безумные». В этом освобождении, спонтанном поведении и состоит провокативный эффект этого метода [Морозова 2005]. Провокативность и авангардные формы искусства в арт-терапии. Надо отметить, с что провокативные методы в психотерапии например, нередко сравнивают авангардным искусством. Так, отдельные провокативные техники Ф. Фарелли, в основе которых лежит абсурд, описываются как «сюрреалистические решения». Карла Витакера, благодаря использованию провокативных методов, называют одним из ее самых «авангардных» классиков в истории семейной терапии, а воздействие терапии А. Е. Алексейчика сравнивают с целительным эффектом от полотен Дали и Ионеско [Бурно 1993: 110-111]. Однако, обратного движения в России пока почти не происходит: хотя мультимедийная работа, все больше распространяющаяся в современной арт-терапии, напоминает инсталляции и перформансы [Копытин 1999: 211] по форме, однако, нечасто использует провокативные методы. Между тем, в Лондоне в рамках Британского Института Провокативной психотерапии существует арт-терапевтическая школа Hephzibah Kaplan*. Из зарубежных авторов-арт-терапевтов осознанно опыт постмодернизма применяют в своей работе Э. Келиш, Р. Ееман, Г. Хульбут, М. Фабр-Левин, Р. Мартин, Макнифф [См. подробнее Арт-терапия в эпоху постмодерна 2002]. Психиатр и психотерапевт А.И. Копытин (С-Петербург) – основатель арттерапевтической ассоциации, главный редактор журнала «Исцеляющее искусство», одним из первых в нашей стране начал использовать опыт современного искусства в групповой арт-терапевтической работе. В своих книгах описывает традиционные арт-терапевтические сессии и сессии с использованием «перформансов» и «инсталляций. Примеры наиболее успешных сессий, проведенных А.И. Копытином, включали методы и язык современного авангардного искусства. Так, например, группой под его * См. Art for the Heart // http: // www.art4theheart.com // http: // www.provocativetherapy.co.uk / links.html 107 руководством была создана композиция на тему «Помойка», включающая личные вещи и предметы [С.203-204], нередко используется форма лэнд-арта (ландшафтного искусства), где клиенты выходят на природу и создают композиции вне психотерапевтического кабинета. А.И. Копытин описывает случай использования им провокативного «трикстерского», абсурдного поведения в момент, когда группа зашла в тупик, работая над композицией на тему «Любовь». Ведущий отмотал кусок розовой туалетной бумаги и завязал у себя на шее в виде галстука, после чего дал каждому участнику группы по такому же куску со словами «Это ваш ваучер», подвесил на лестнице развернутый рулон туалетной бумаги, поджег ее и стал играть на флейте, пока она горела, повесив рядом портрет Горбачева [Копытин 2002: 191-195]. Автор отмечает, что подобные эксперименты вызывали больше энергии, радости и удовлетворения в группе, чем традиционные методы [Копытин 1999: 209-220]. А.И. Копытин отмечает также, что далеко не все произведения современного искусства предполагают использование арт-терапевтических достижений. Многие из них, использующие жесткие, агрессивные методы воздействия, А.И. Копытин рассматривает как «антипсихотерапевтическими», «в силу того, что они выполняют скорее деструктивную функцию по отношению к автору и воспринимающей их аудитории» [Копытин 1999: 211]. Для арт-терапии, по его мнению, больший интерес представляют те работы, использование воздействие которых на может оказать и позитивное, преображающее разрешению психику человека способствовать внутриличностных и социальных конфликтов. А.И. Копытин констатирует, что «современное искусство нередко берет на себя психотерапевтическую функцию, в связи с чем можно говорить о растущем взаимопроникновении арт-терапии и художественного авангарда» [Там же: 211]. Он считает, что сотрудничество представителей новых художественных течений и арт-терапевтического сообщества будет весьма плодотворным как для развития арт-терапии, так и современного искусства. Однако, по его мнению, применение некоторых достижений современного искусства должно быть определенным образом адаптировано к контексту и 108 специфическим задачам арт-терапевтической работы, особенностям клиентов или их групп. По мнению Ю. А. Соболева, известного авангардного художника, пытавшегося объединить опыт провокативного искусства и арт-терапии, психотерапевтическая функция того или иного произведения будет тем больше, чем больше автор вложит в него своего опыта исцеления, личностного роста. Зачастую психотерапевтический эффект имеет место благодаря тому, что произведение искусства выступает в качестве «триггера», способствующего запуску определенных психологических процессов у воспринимающего лица [Там же: 214]. Если рассматривать арт-терапию более широко – как современную культурную практику, то можно говорить об особой терапевтической роли авангардного искусства и конкретно перформанса как жанра для самих художников, так и для культуры в целом [Морозова 1997а;

Тихонович 2005]. Приведем в качестве примера выдержки из интервью с О.Б. Куликом после серии его наиболее радикальных перформансов, в ходе которых он некоторое время жил в образе «павловской» собаки. В нем художник говорит о том, что до этого перформанса «всегда стеснялся тела», «обнаженное тело для меня было табу», а после него «я полюбил тело», «стал более счастливым лично», «это сняло у меня много зажатостей» [Ритуал. Театр. Перформанс 1999: 84]. 3.5. Провокативность в искусстве с психоаналитических позиций В качестве примера классической психоаналитической интерпретации произведения через изучение биографии художника, обращение к детству и внимание к сексуальному развитию можно привести известную работа З. Фрейда «Леонардо да Винчи и его воспоминание о детстве» [Фрейд 1996]. Русскими продолжателями идей Фрейда были И. Ермаков, Н. Осипов, Н. Вырубов, С. Шпильрейн, А. Халецкий, И. Григорьев, П. Попов и др., анализирующие русскую классическую литературу – произведения Ф. М. Достоевского, А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого [Лейбин 2002]. Современные авторы, использующие классическую методологию, 109 терминологию и категориальный аппарат психоанализа и исследующие с ее помощью авангардное аспект. искусство, Так, к И.П. сожалению, Смирнов, не затрагивают его с тип, провокативный примере анализирующий психологический психоаналитической точки зрения различные периоды развития культуры на русской литературы, рассматривает соответствующий постмодернизму, как симбиотический характер, которому свойственны нарциссизм, шизоидность, шизонарциссизм. «У симбиотика с его авторефлексированием нет иного положения в мире, кроме метапозиции» [Смирнов 1994: 12]. Исторический авангард И. П. Смирнов соотносит с садизмом [Там же: 182]. Задачей футуристического эпатажа, отмечает он, было «вызвать у читателей и зрителей агрессивные (ситуативно-садистские) реакции, возбудить злобу, воспитать реципиентов-садистов» [Там же: 185]. Подобного подхода придерживаются другие исследователи перформанса и боди-арта [O’Dell 1998;

Jones 1998]. В своем исследовании И. П. Смирнов ссылается на Э. Фромма, который приводит футуристические манифесты в качестве примера некрофилии [Фромм 1998: 451-452], которую он в противоположность биофилии – стремления к жизни – описывает как «злокачественную форму анального характера» [С. 458], подчеркивая, что, главными темами этих манифестов выступали основные темы психоанализа – Эрос и Танатос. Мы в своем исследовании придерживаемся противоположной точки зрения и считаем подобный подход, рассматривающий искусство как патологию, неконструктивным, поскольку при нем упускается из виду игровая природа авангарда, его акмеологическая роль и позитивный вклад в катализацию художественной жизни ХХ века. Используя классификацию самого Э. Фромма, мы бы скорее отнесли агрессию художников к «игровой» агрессии или «псевдоагрессии», не имеющей «злых намерений» и «отрицательных мотиваций». Другая группа авторов-психоаналитиков (D.Kuspit, H.Weber, Ehrenzweig), исследующих новые формы искусства, не обращаются как представители классического психоанализа, к биографии автора и не строят анализ произведения на выявлении бессознательных конфликтов художника. Они 110 стараются понять произведение, исходя из него самого, акцентируясь на процессе творчества. Усиление функций Эго в современном искусстве понимается ими как реакция на предыдущие художественные стили и их психические субстраты или на специфическое общественно-культурное состояние Я. Rauchfleisch рассматривает беспредметное и особенно концептуальное искусству как зеркало патологии сегодняшнего времени, но одновременно – как средство ее преодоления. Это искусство, по его мнению, подобно «тренингу для функций Эго» зрителя и рождает формы преодоления агрессивных конфликтов [Weber 1989: 49-53]. С. Зонтаг видит в хэппенинге продолжение традиции сюрреалистов, использующих в своем творчестве классический метод психоанализа – метод свободных ассоциаций, который она описывает как «принцип коллажа». Исследовательница имеет в виду разрушение конвенциональных значений и создание новых при помощи «искусства безоглядных сопоставлений». Это может действовать терапевтически: в форме переобучения с одной стороны – чувств, с другой стороны – характера. Кроме того, по ее мнению, смыслом современного искусства «является открытие логики сна под логикой повседневной жизни» [Зонтаг 1997: 37-48]. Многие специалисты (Напр. А. Мигунов, L. Virgine) считают, что современное искусство вообще не подходит под интерпретацию психоанализа, т. к. если классический творческий акт происходил по схеме: «бессознательное-сублимация-искусство», то творческий акт в современном искусстве проходит по схеме: «бессознательное–осознание–искусство». Современный художник использует искусство как форму и опыт самопознания и сам берет на себя роль как психоаналитика, так и его пациента. Эти обстоятельства указывают на реверсию функций: психоанализ и его открытия действует как социальная сила над искусством и художниками [Мигунов 1999: 34-41;

Vergine,1974: 9]. Donald Kuspit представляет новую психоаналитическую интерпретацию авангардного искусства, начиная с его возникновения в ХIХ веке и до конца ХХ-го cтолетия. Авангардное искусство, утверждает автор, есть реакция на 111 состояние современности, существование толпы, которая подрывает и разрушает стратегии чувство включают «Я» художника. Поэтому со авангардист которая использует становится психологические стратегии, чтобы восстановить свое чувство «Я». Эти идентификацию средой, «signature substance», где он может укрыться;

создание галлюцинаторного искусства как выход в другую реальность, проявление «безумия», которое становится путем преодоления псевдоздравомыслия толпы;

попытка «стать выше толпы», выходя в мир абстракции, которая, подобно религии, позволяет активно создавать и переживать «океанический и опыт». особенно Приводя теории многочисленные примеры из практики авангардистского искусства, Kuspit привлекает терминологию психоанализа, объектных отношений, продолжая разрабатывать эти идеи. В частности, автор по-новому интерпретирует работы первого авангардного художника Мане, которые, по его мнению, содержат в себе многие авангардные психостратегии [Kuspit 1996;

2000]. Современный психоанализ провокативного искусства во многом восходит к трудам французских философов-постмодернистов с классическим и одновременно психоаналитиков – Жака Лакана, Жиля Делеза и Феликса Гваттари, а также Ф. Лиотара. Их объединяет полемика психоанализом и отношение к авангардному искусству как к прогрессивному социальному явлению [Мигунов 1991;

1999;

Маньковская 1995]. Эстетическая теория Делеза-Гваттари – шизоанализ – стала базой для наиболее провокативного постмодернистского искусства, а слово «шизофреник» – метафорой позиции современного художника в обществе. Шизоанализ призван освободить революционные силы желания и направить их на освоение широкого культурно-исторического контекста. Современный философ, использующий методологию Ж. Лакана для анализа явлений современного искусства, Рената Салецл анализирует практику такой радикальной формы современного искусства как боди-арт, рассматривая ее как разрушение Символического порядка и Большого Другого, придающего субъекту идентичность. Поскольку, по ее мнению, в современном обществе символическая структура все больше заменяется ее 112 воображаемыми подобиями, художники через радикальные формы боди-арта ищут «Реальное» в собственном теле. Особо подробно она останавливается на перформансах Боба Фланагана, использующего в качестве главной стратегии аутоагрессию по отношению к собственному телу. Исследовательница рассматривает также работы художницы Орлан (группа «ТелоРадикалов»), чье творчество сводится к многочисленным пластическим операциям на лице, которые Салецл интерпретирует как изменение собственной идентичности. Для этой художницы, по мнению философа, Реальным выступает только голос, который она не меняет и который выступает неотъемлемой частью ее работ* [Салецл 1999: 161-169]. Итальянская исследовательница Lеа Vergine изучает боди-арт с точки зрения такого течения современного психоанализа, как теория объектных отношений. Lеа Vergine пишет, что, согласно психоаналитику Мелани Клейн, в боди-арте «мы имеем дело с компульсивными повторениями актов компенсаций, успешность которых дает преимущество импульсов к жизни над импульсами к смерти» [Vergine 1974: 20]. Она связывает боди-арт с регрессивным удовольствием, рассматривая его как регенерацию объекта любви, который всегда является разработкой утерянного образа матери, во внешнем мире в качестве своего рода компенсации бессознательных аффектов. Исследовательница отмечает, что через обращение к телу как способу выражения происходит превращение себя самого и собственного тела в персонажа. Хотя она и использует терминологию, заимствованную у психоанализа и даже у психопатологии, но постоянно подчеркивает, что это не в состоянии привести к пониманию работ современных художниковавангардистов. Между тем, Lеа Vergine постоянно указывает на психотерапевтическую функцию, которую для боди-артистов выполняет их собственное искусство. Она считает, что в акциях боди-артистов через собирание кинопленок, * артефактов рентгеновские своей жизни происходит и нарциссическое результаты подтверждение себя. Собственные фотографии, построение графиков и схем, снимки, дневники письма, Орлан дает интервью прямо во время пластических операций.

113 медицинских используются тестов, как запись собственного материал голоса, для собственное тело своего репертуарный реконструкции прошлого, воссоздания своих снов, переживания и воскрешения событий из истории своей семьи [См. об этом там же: 15]. По ее мнению, боди-артисты специально вызывают страх смерти у себя и зрителя для того, чтобы достичь позитивного, исцеляющего эффекта: «Боль лишает индивидуальности и художника, и зрителя и этим, наоборот, ее утверждает и создает». Зритель оказывается вынужденным повторить психический опыт, пережитый им в прошлом, активировать свои конфликты. За счет механизма проекции, он одновременно выступает соучастником действия художника и его жертвой. самые Однако при этом, враги отмечает подобного исследовательница, «даже непримиримые искусства… потрясены его исповедальным импульсом» [Там же: 19]. Lеа Vergine оговаривается, что интерес к искусству такого рода зависит от понижения способности различать между тем, что реально и тем, что нереально: подобные акции кажутся абсурдными тем, чьё чувство реальности интегрально и оказываются близки «border-line», «пограничным» личностям [Там же: 25]. Провокативность в искусстве с точки зрения аналитической психологии. Главная методологическая посылка К.Г. Юнга, в отличие от Фрейда, – отношение к искусству как к проявлению высшей степени психического здоровья. «…художественное произведение – это не болезнь и вследствие этого требует другого, немедицинского подхода», – пишет он [Юнг 1996б: 15]. К. Юнг предлагает отделять анализ личности автора от анализа его произведения: творческий процесс, по Юнгу, носит трансцендентный по отношению к Эго характер. «Личностные факторы имеют так же мало отношения к художественному произведению, как почва – к растению, на ней произрастающему» [Там же: 16]. Многие провокативные произведения современного искусства по типологии К. Юнга можно отнести к провидческому, или интровертному, 114 типу творчества. Если психологический вид творчества, по мнению К. Юнга, «не имеет никаких странностей» [Юнг 1996в: 37], то произведение интровертного типа – наоборот. Поэтому оно редко доставляет эстетическое наслаждение: символ указывает на смысл, находящийся в данное время вне досягаемости нашего сознания. Ограниченные духом времени, «мы удивлены, растеряны, смущены, мы сопротивляемся или даже отворачиваемся в негодовании, мы требуем комментариев и разъяснений... Большая часть публики отвергает этот тип… и даже критики ей смущены [Там же: 38]. Провоцирующую силу (авангардного) искусства К.Г. Юнг описывает ее как его «активирующую функцию» и связывает с возможностью проблематизации архетипа персоны. Восприятие произведений современного искусства должно способствовать тому, чтобы снять адаптивную маску с лица современного цивилизованного человека и содействовать продвижению его к самости, на пути к которой и происходит встреча с архетипом персоны, или маской. В работе «Монолог «Улисса» К.Г. Юнг дал блестящий анализ этого модернистского произведения искусства [Юнг 1996г: 55-84]. Он так описывает впечатления от процесса чтения этой книги «ничего не происходит, ничего из этого не следует, и тайные ожидания в борьбе с безнадежной потерянностью ведут читателя от страницы к странице». К.Г. Юнг признается: «Скука Джойса доводит меня до исступления» [Там же: 59]. Но с тем, кто выдержит это испытание, должна произойти трансформация: «Улисс» раскрывает современникам глаза на другую – «грязную» сторону реальности, чтобы помочь им прорваться сквозь герметическую изоляцию, в которой они оказались, освободить от «духовных оков» [Там же: 69]. К. Юнг называет Джойса «нигилистическим пророком, который с революционной дерзостью «тычут носом читателя в его собственную глупость» [Там же: 58], дискредитируя старые идеалы и одновременно показывая нам «где выход». Положительный эффект от «джойсовой взрывчатки» оказывается «тем сильнее, чем больше сопротивление и возмущение читателей». К.Г. Юнг подчеркивает, что «искусство-наоборот», разрушающее 115 критерии красоты и смысла, оскорбляет все наши привычные чувства, грубейшим образом отказывается оправдывать наши ожидания в отношении значимости и содержания, представляет чистое отрицание и в этом «достойно удивления» [Там же: 64]. Между тем, по Юнгу, это творческое разрушение, и оно продуктивно. К.Г. Юнг высказывает на первый взгляд, парадоксальную мысль о том, что именно для того, чтобы сегодня пробудить в читателях живые чувства, необходима полная атрофия чувств, цинизм и абсурд «вселенского масштаба». Это, по его мнению, доказывается успехом «Улисса» [Там же: 69]. Ученый подчеркивает, что подобное искусство вызвано не психическим нарушением автора, а «маскировкой более высокой степени развития мышления», а также «является коллективной манифестацией нашего времени» [Там же: 62-63]. Наиболее известные авторы-юнгианцы, изучавшие современное искусство – Э. Нойманн, А. Яффе, Д. Хиллман, Г. Дикманн, М. Якоби, фон Франц, Д. Вайли, из отечественных авторов – Р. Норвила. Рассмотрим подробнее их основные идеи. Аниела Яффе в работе «Символизм в изобразительном искусстве» [Яффе 1996а] отмечает, что современное расщепления искусство может служить психики, в своеобразным свидетельствуют индикатором две коллективной выражающимся в неполноте его символической составляющей. Об этом противоположные тенденции, выражающиеся современном искусстве – в сторону «великой абстракции» и «великого реализма» [Яффе 1996а: 336]. Эрих Нойманн вводит понятие «культурного канона» – конфигурации определенных архетипов, символов и ценностей, на которые проецируются содержания коллективного бессознательного. Они фиксируются в мифах, культах, искусстве и постепенно становятся догмой для определенной группы, начиная управлять как жизнью общества, так и отдельного индивида. Нойманн выделяет 4 фазы динамики культурного канона, описывающей отношения искусства и жизни. Ученый рассматривает современное авангардное искусство как 116 следствие распада культурного канона. Современного человека терзает конфликт между миром внешним и внутренним, «которые не были созданы на основе какого-либо канона» [Нойманн 1996: 191]. Современный художник пытается справиться с надвигающимся хаосом, придавая ему художественную форму. Исследователь констатирует: «распад и дисгармония этого искусства – это распад и дисгармония в нас самих;

чтобы понять это искусство, мы должны понять самих себя» [Там же: 183]. Поэтому произведения современного искусства могут плодотворно воздействовать только на того зрителя, который «находится в адекватном психическом положении – то есть, не сосредоточенного на своем эго-сознании, а повернутого к своему бессознательному, по крайней мере, открытому ему» [Там же: 185]. Э. Нойманн сравнивает воздействие современного искусства с практикой дзен-буддизма, где одним из способов воспитания учеников и помощи им в достижении просветления был удар палкой по голове: «Современное искусство бьет прямо в наше лицо, точно также как наше время и наша судьба. Оно это делает, возможно, для того, чтобы столкнуть нас в пустоту центра, являющегося центром рождения и изменения» [Там же: 193]. Г. Дикманн объясняет провокативные способы изобразительности, базирующиеся на деформации реальности и погружения в экстатическиархаические видения, Анима-Анимусной фиксацией. По мнению автора, в таких произведениях реализуется негативная сторона архетипа Анимы [Dieckmann 1979: 49]. Следуя типичному для аналитической психологии методу амплификации (поиска психологически сходных аналогов исследуемого феномена в истории культуры), Г. Дикманн и А. Яффе считают, что современное искусство является продолжением алхимической традиции в наше время, поскольку, согласно принципу алхимиков, «чаемый драгоценный предмет должен быть найден в мерзости и грязи» [Яффе 1996б: 339]. Таким образом, авангардисты, «возвышая композиции из самого вульгарного материала до разряда искусства» [Там же], проецировали на неодушевленные предметы свою собственную «тень», те психические содержания, которые они и их время утратили.

117 Современный отечественный психолог Р. В. Норвила исследовал влияние юнгианской эстетики на теорию и практику современного искусства и подробно проанализировал с точки зрения аналитической психологии деятельность современных художников, представителей различных направлений, уделяя большое внимание не только живописи, но и «искусству действия». Он обращает внимание на тот факт, что «даже при самом беглом рассмотрении использования понятий аналитической психологии применительно к современному искусству мы сталкиваемся с тем, что они в большинстве своем применяются для осмысления нового или авангардного искусства» [Норвила 1993: 52]. Он объясняет это тем, что понятийный аппарат традиционной искусства, эстетики недостаточен они для анализа собой новых феноменов не столько поскольку представляют явления художественные, сколько психологические. Р.В. Норвила приходит к выводу, что «для современных художников актуальной стала задача не только следовать пути индивидуации, т.е. личностного роста и самоактуализации в искусстве, но и создавать аналогичные условия для публики» [Там же: 8]. Другой целью современных художников, отмечает он, является тот же процесс индивидуации, но уже на уровне культуры. Художники занимаются ее исследованием и расширением посредством интеграции других культур. Например, американские художники интегрируют в свое творчество культуру индейцев. Р.В. Норвила исследует с точки зрения аналитической психологии, жизненный московских и творческий путь американского «Коллективные художника действия», Д. а Поллока, также деятельность групп радикальных художников – «Венских акционистов» и концептуалистов представителей движения поп-арта. В их работах, по мнению Р.В. Норвилы, отражается встреча с архетипом Тени как хранилищем, с одной стороны, табуированных обществом паттернов поведения и мышления, и с другой стороны, источником свободы и личностного творчества. Целью художников группы «Коллективные действия», доказывает ученый, оказывается разрушение стереотипов коллективного мышления коллективным же путем – в виде совместных со зрителем акций. Например, в 118 ходе одной из них ими производилось дублирование реальности с помощью предварительно подготовленного материала. Так, в ходе акции «Музыка внутри нас» участники акции слушали предварительно записанный на магнитофон шум улицы в наушниках, стоя на трамвайной остановке. При этом происходила дезавтоматизация привычных поведенческих паттернов в городской среде. В этом Р.В. Норвила видит терапевтическую функцию перформансов: через со-действие сюжету акции включается механизм активного воображения и появляется возможность взаимодействия с архетипическими фигурами, встречи с собственным бессознательным. Цель подобных акций – нейтрализация архетипа Персоны, препятствия к достижению личной свободы и реализации индивидуализационного процесса [См. об этом Норвила 1993: 166]. 3. 6. Психолингвистический подход к провокативности Практически монография культурной В.Н. единственное Степанова серьезное научное дискурс В ней исследование, социальнопроизводится посвященное непосредственно феномену провокации и провоцирования – «Провокативный [Степанов 2003]. коммуникации» лингвистический анализ социально-культурного феномена провоцирования в речи с привлечением методов когнитивной психологии, рассматриваются психологические и лингвистические механизмов провоцирования в разных сферах речевого общения, однако основное внимание уделяется массовой коммуникации. В исследовании В.Н. Степанова, по нашему мнению, реализовано понимание провокативности, обозначенное в начале нашей работы как «прово-1» с элементами поскольку и «прово-3» ученый (акмеологического понимания как провоцирования), взаимопонимании расценивает в провоцирование отличие от благотворный механизм, связывая его природу с потребностью в общении, принципом кооперации, понятий «манипуляция» и «подстрекательство», имеющих негативный оттенок. В.Н. Степанов, опираясь на психологические теории, рассматривает 119 провоцирование как вид воздействия на других – разновидность психологического заражения. Пользуясь классификацией Ю.Б. Гиппенрейтер, исследователь относит провоцирование к автоматизированными действиям [Степанов 2003: 60]. В.Н. Степанов выделяет также следующие родовые признаки провоцирования: функциональный (передача культурного наследия), формальный (акт провоцирования совершается в общении), онтологический (в процессе провоцирования происходит движение эмоций, эмоциональных переживаний, волевых воздействий в социальном времени и пространстве) [Там же: 11]. Автор настаивает на важной дефиниции: провоцирование скорее процесс, чем результат: «Провоцирующий лишь формирует взгляды, представления и предлагает потенциальное решение, но ответственность за его последствия должны быть общими» [Там же: 8-9]. Исследователь доказывает, что способность и навыки провоцирования развиваются и функционируют в социальной среде: каждый человек имеет навыки провоцирования с детства и укрепляет мастерство в течение все жизни. Провоцирование в как социо-коммуникативное творческой деятельности явление социальноинститулизируется процессе культурных институтов – в том числе, искусства [Там же: 12-13]. Ученый отмечает акциональный, событийный характер и механизм как основной принцип существования процесса провоцирования, сополагает понятия «провоцирование» и «перформатив», выделяет в качестве основного такой важнейший признак провоцирования, как демонстративность [Там же: 36]. В.Н. Степанов относит провоцирование к непрямой коммуникации, говорит об «аффективном смысле высказывания», которое вступает в конфликт с реальным содержанием речевого высказывания, вводит понятие «провокативная информация», под которой понимает содержащуюся в провоцировании информацию о скрытом провокативном намерении, которое вызывает рассчитано ответное на восприятие реципиентом – и может снять неопределенность в сообщении. Автор доказывает, что провоцирование действие опосредованно состояния через активацию При этом определенного психологического провоцируемого.

120 источником аффективная и «мишенью» сторона провоцирования человека, является эмоциональнообъектом психики одновременно провоцирования может быть и когнитивная сфера психики. Таким образом, провоцирование, по Степанову, выполняет в общении регуляционно-коммуникативную и аффективно-коммуникативную функции [Там же: 65]. В качестве примера провоцирования в речи исследователь приводит отрывок из книги Г. Гачева, описывающий ситуацию связанную с фрустрацией объекта провоцирования: «И вот только что «сволочь» я и «гад», и «чтобы сдох» – так проклят и заклеймен дочерью, – и в мановение ока, пока обнял, – все это исчезло и ничего не значит: любим я и унежен, а все эти социумные, с чужого плеча взятые напрокат семейного разговора понятия и слова – лишь провокация, чтоб источить – нежность, что бессловесна лепечуща» [Цит. по Степанов 2003: 9]. Таким образом, цель провоцирования, по Степанову, – вызвать адекватную ожидаемую реакцию на собственное поведение [Там же: 53-54]. Важными признаками провоцирования видятся учет коммуникативных ожидания партнера по общению, их превышение, сложная смысловая структура процесса провоцирования, реализация стратегий непрямой коммуникации, множественность выбора интерпретации» [Там же: 10]. В.Н.Степанов также исследовал провокативный дискурс на примере рекламы (более 140 текстов к видеороликам), проанализировав коммуникативные регистры речи, взаимодействие вербального и визуального кодов в тексте рекламных сообщений, структуру адресанта и адресата и, наконец, провокативный характер текстов телерекламы. В ходе исследования было замечено такое свойство рекламы, как ее поликодовость. 3. 7. Провокативность в бизнесе, рекламе и консалтинге Концепция нестандартного мышления Э. де Боно. Эдвард де Боно – всемирно известный мальтийский в [де ученый, 1997;

психолог теории Его 2003]. и философ идеи – рассматривает (латерального) провокацию мышления контексте Боно своей нестандартного широко 121 применяются крупнейшими кампаниями во всем мире как в области поиска креативных решений в области бизнеса, так во многих других областях – в образовании, в рекламе, в используются Э. де в отделами Боно от любой новых товаров, с что драматургами и даже рок-группами. Провокация является понимании мышлением, тесно связана экспериментальным логической отступлением стереотипов, необходимостью самоорганизующейся системе, привносит нестабильность и позволяет достичь нового состояния глобального равновесия. Заранее невозможно сказать, куда приведет провокация – она дает лишь точку отсчета и идеи, которые можно трансформировать в практические возможности. Провокативный прием ученый определяет как «внезапный скачок в сторону», откуда можно увидеть, как попасть к исходной точке. Использование провокации, отмечает он, приводит к рождению новой идея, что оправдывает данную провокацию, даже если идея нереальна и невыгодна. Ученый выделяет два главных источника провокаций – случайные и намеренные, известному дающие методу систематические штурма», провоцирующие в ходе инструменты сначала нестандартного (латерального) мышления. Случайная провокация близка к «мозгового которого «набрасываются» без отбора самые невероятные идеи и лишь потом анализируются и обсуждаются. Но провокация, по мнению де Боно, отличается от этого метода большей осознанностью, контролируемостью и направленностью. Приведем пример использования провокации с помощью метода Э. де Боно при рассмотрении проблемы борьбы с загрязнением рек. Высказывается провокативная идея: «По, фабрика находится по течению ниже самой себя*». Она наводит на мысль о том, что можно было бы ввести закон, по которому при постройке фабрике на реке забор воды должен будет располагаться ниже по течению, чем выброс. Таким образом, фабрика первой почувствует свое загрязнение и оперативно начнет минимизировать * Еще в 1968 году Э. де Боно ввел слог «по» («провоцирующая операция»), выступающий сигналом провокационности высказываемого предложения, к которому он добавляется. Слог «по» выделяется из слов ги(по)теза, пред (по)ложим и (по)эзия.

122 вредные отходы. Известно, что теперь эта идея стала частью законодательства в некоторых странах. Де Боно выделяет три стадии процесса провоцирования. На первой выбирается проблема, находящаяся в творческом фокусе, на второй стадии устраивается провокацию, а на третьей она используется, чтобы «двигаться» к полезной новой идее. Де Боно выделяет также следующие способы создания провокаций: метод ухода (высказывается очевидный факт, а затем механически отрицается);

метод промежуточного шага, включающий обращение («переворачивание» обычного хода вещей), преувеличение (предлагается изменение, выходящее за пределы нормального диапазона величины в большую или в меньшую сторону), искажение (изменение нормальных взаимоотношений между сторонами и последовательностью действий), мечтания (предлагается заведомо недостижимая фантазия);

случайный вход. В ходе последнего метода случайное слово, не имеющее никакого отношения к ситуации, сопоставляется с имеющейся задачей, и из этого сопоставления выводятся новые идеи. Для этого, например, можно закрыть глаза и ткнуть наугад пальцем в страницу**. Близка к теории де Боно широко известная в отечественной практике теория решения изобретательских задач – ТРИЗ, созданная Г.С. Альтшуллером в 50-ые годы. Это метод поиска новый идей, приемов развития творческого воображения, жизненной стратегии творческой личности. Главная идея ТРИЗ: «Вводите в отлаженные действия нарушения и пользуйтесь открывшимися преимуществами, – будьте провокативны!»*. ТРИЗ «сделай состоит наоборот»: из более, чем сорока конкретных условиями «вверх приемов, задачи, ногами», представляющих собой достаточно конкретные рекомендации, например вместо действия, диктуемого повернуть объект осуществить обратное действие, вывернуть его и т.д. [См. об этом Альтшуллер 1986].

Малыгин А. Провокация как поиск новых возможностей [Электронный ресурс] // http://esavdo.narod.ru/aksioma/provoc.htm * См. Креатика [Электронный ресурс] // http://www.creatica.org/russian/whitepages/methods/discon.html ** 123 Использование провокативных методов в бизнес-тренинге и консалтинге. Провокативные методы успешно и широко используют в оценке персонала, как метод отбора: для экспресс-оценки кандидатов, в бизнестренингах для компаний, работающих в различных отраслях бизнеса (СМИ, телекоммуникации, торговля, реклама, туризм, производство, IT, финансы), кадрового и организационного консультирования. Так, среди других видов интервью с кандидатами при приеме на работу (биографического, выделяют ситуационного, критериального) специалисты отдельно провокативное, или стрессовое интервью, которое используется в особых случаях. Среди провокативных техник выделяются также «мягкие» и «жесткие», «техники допроса», смена стиля разговора и использование эффекта внезапности. Чтобы выявить скрытые намерения и «скользкие моменты», понять истинную мотивацию нанимающихся на работу, им задают вопрос: «Что будет после того, как вы пройдете у нас обучение?» Если интервьюер заметил что-то странное, он задает вопрос в лоб: «А почему вы сейчас занервничали?» Пример использования жестких методов, к которым прибегают некоторые руководители, – плеснуть в кандидата водой или «случайно» пролить ему на костюм кофе, чтобы посмотреть на реакцию. Между тем, авторы отмечают, что даже провокативное интервью надо проводить тактично: не припирать человека к стенке, а внимательно отмечать в его словах и жестах признаки лжи, двойные послания или несоответствие сказанному [Ковалева, Юферова 2001]. В организационном источника консультировании деструктивного провокативные техники используются с целью актуализации недоступного и невидимого самой организации конфликта, препятствующего эффективному решению стоящих перед ней задач*. Л.Н. Цой и С.С. Сергеев выделяют следующие принципы использования провокативных техник: принцип открытости и договоренности, профессионального суверенитета, Цой Л.Н. Провокативные техники в консультировании: Актуализация конфликтного потенциала [Электронный ресурс] //Конфликтменеджмент в организационном консультировании // http://www.conflictmanagement.ru/text/?text= * 124 доверия и ответственности, конфиденциальности, взаиморефлексивности в конфликтном взаимодействии, «здесь и теперь». Конфликтное взаимодействие является необходимым и важным процессом в организационно-деятельностных играх (ОДИ), основанных на идеях Г.П. Щедровицкого и его методе, который осуществляется с помощью технологии провокации конфликта с целью его «проживания», столкновения различных точек зрения, где, как отмечает конфликтолог Л.Г. Цой, даже случаи «оскорбления» приводят к позитивному разрешению смоделированного конфликта [Цой 2001]. 3.8. Трактовка провокативности в исследованиях художественного творчества и искусства Вклад Л.С. Выготского и его школы в исследование восприятия искусства. Для исследования провокативности авангардного искусства принципиально важной оказывается проблема сложности его восприятия искусства, его непонятности для неподготовленного зрителя, что подразумевает с его стороны напряжение и фрустрацию. Особенной сложностью в этом отношении отличается искусство постмодернизма, которое часто сравнивают с ребусом, игрой ума. Исследователь авангарда М. И. Шапир так характеризует специфику его восприятия и воздействия: «Нужно, чтобы реакция успевала возникнуть и закрепиться до их (формы и содержания. – Е.М.) глубокого постижения, чтобы она, насколько получится, этому постижению помешала, сделала его возможно более трудным. Непонимание, полное или частичное, органически входит в замысел авангардиста» [Шапир 1990: 4]. Мысль о трудности восприятия современного искусства согласуется с идеями классиков отечественной психологии, которые придавали огромное значение активности самого зрителя в процессе восприятия искусства, в трудности потенциал. Л.С. Выготский, во многом создавший отечественную психологию искусства, в посвященной эстетическому воспитанию главе учебника восприятия искусства они видели развивающий личность 125 «Педагогическая психология» (1926), первым провозгласил деятельностный подход в психологии искусства против механистического, обратив внимание на то, что «искусство оказывает свое воздействие отнюдь не механически, но опосредовано встречной активностью самой личности. Л.С. Выготский неоднократно высказывал идею о том, что восприятие художественного произведения представляет собой трудную и утомительную психическую работу. «Эта особая деятельность вчувствования, «заключающаяся в том, что из предъявляемых внешних впечатлений воспринимающий сам строит и создает эстетический объект, и составляет основную эстетическую активность» [Цит. по Леонтьеву 1998: 13]. Деятельностный подход применительно к искусству также развивал философ В.Ф. Асмус в статье «Чтение как труд и творчество» [Асмус 1961: 4142]. Провокативность как форма коммуникации. А.Н. Леонтьев писал, что искусство – «та единственная деятельность, которая отвечает задаче открытия, выражения и коммуникации личностного смысла действительности, реальности» [Леонтьев 1983: 237]. Современные продолжатели традиций деятельностного подхода, неклассической психологии Л.С. Выготского, идей А.Н. Леонтьева рассматривают искусство в аспекте его взаимоотношений с воспринимающей личностью. В одном случае содержанием этого взаимодействия является обмен смыслами [Леонтьев 1998], в другом – встает проблема диалогичности художественных произведений [См. об этом Дианова 1979;

Крупник 1999;

Жабицкая 1997]. Разные виды искусства рассматриваются как сотворчество, творческое общение творца и публики. Рассмотрим направлений. Метаиндивидуальный подход к взаимодействию индивидуальности с миром Л. Я. Дорфмана рассматривает мир человека и мир искусства как два равноправных другой, Л.Я. мира. Дорфман Ставя решает сложнейшую ее не проблему механизмов но и трансформации эмоций и смыслов в процессе перехода из одного мира в только теоретически, экспериментально [Дорфман 1997]. некоторые подходы, относящиеся к каждому из этих 126 В мифологической теории культуры и антропосоциогенеза А. М. Лобка культура и искусство возникают из потребности человека маркировать свое жизненное пространство личностными смыслами. Через искусство мы опознаем себя в мире, границы которого определяются границами нашего персонального жизненного мифа [См. об этом Зинченко, Моргунов 1994]. Благодаря вкладу в психологию искусства В.Ф. Василюка и А.А. Пузырея исследования процессов воздействия и восприятия искусства были переведены на уровень психотехники. В. Ф. Василюк ввел в концептуальный аппарат общей психологии понятия внутренней деятельности переживания, которое, как отмечает Д.А.Леонтьев, оказывается чрезвычайно продуктивным для психологического анализа восприятия искусства и переводит идею деятельностного подхода в анализе уровня художественного на уровень восприятия с описательно-констатирующего детальной концептуализации самого процесса [Василюк 1984;

Леонтьев 1998]. А.А. Пузырей, развивая мысль М.К. Мамардашвили, рассматривает искусство как особого рода «орган для совершения психотехнической работы». Он пишет также, что «первой реальностью, с которой должна иметь дело … психология искусства, является … реальность трансформации и преображения нашей психической и духовной реализации» [Пузырей 1986: 79]. В. М. Дианова рассматривает процесс творческого взаимодействия творца и публики на примере театра, выделяя в сценическом творчестве и его восприятии «общую основу художественно-творческой деятельности» [Дианова 1979]. Н. А. Хренов рассматривает взаимодействие искусства с публикой на примере высокотехнологических «зрелищ». Особенности этого общения детерминировано, по его мнению, не столько художественным моментом, сколько чувством «Мы» [Хренов 1981]. Д. Н. Абрамян отмечает характерный для кино как нового вида искусства него эффект соучастия [Абрамян 1995]. В этом контексте можно также рассматривать проблему эстетической коммуникации в провокативном искусстве. Е.В. Тырышкина отмечает, что для направлений авангарда, декаданса и постмодернизма характерна 127 деформация коммуникации, поскольку креативность автора во многом конструируется за счет деструктивности. Исследователь выделяет три варианта нарушенной в коммуникации: 1) полный отказ 2) реципиента участвовать коммуникации (декаданс/авангард);

деструктивная автокоммуникация (декаданс);

3) лишение адресата субъектности в коммуникации (в большей степени это проявляется в авангарде) [См. об этом Тырышкина 2003: 64]. Коммуникацию в декадансе исследователь рассматривает как результат автокоммуникации эмпирического «Я» автора с его трансцендирующим «Я», а читатель, как внешнее «Я», оказывается ненужным, поскольку адресат сталкивается с достаточно герметичным текстом, где описываются предельно субъективные переживания. В историческом над авангарде зрителем: ему автор адресат постоянно нужен демонстрирует не свое для превосходство которая авангардисту равноправного диалога, а для того, чтобы «питаться энергией скандала», жизненно необходима для наращивания-трансформации собственного «Я». Коммуникацию в постмодернизма Е.В.Тырышкина характеризует как искусственную, умственную игру, где автор лишает свое «Я» сакральности и оригинальности. «Погоня за «квазитрансцендентным» сводится к манипулированию языком и формой, но эти попытки извлечь неожиданные эффекты быстро становятся тиражированным приёмом» [Тырышкина 2003: 68]. Е.С.Новик связывает коммуникацию между Трикстером (в данном случае – авангардистом) и антагонистом (зрителем) с рефлексивным управлением, рефлексивной игрой, в которой «выигрывает тот, чей ранг рефлексии выше». Трикстер предугадывает ответные реакции и прогнозирует чужие поступки. Е.В. Новик считает, что именно эта «принципиальная внутренняя диалогичность» поведения Трикстера обеспечивает его успех через умение взглянуть на ситуацию с двух противоположных точек зрения – своей и чужой [Новик 1993: 150-151].

128 Проблемы воздействия современного искусства. Проблемами воздействия искусства в отечественной психологии занимались В.Г. ГрязеваДобшинская, В.А. Свенцицкая, В.Е. Семенов, Е.П. Крупник, Н.А. Хренов, Л.П. Новицкая, Ч.А. Шакеева, Л.Б. Жабицкая. В.Е. Семенов в рамках социальной психологии искусства связывает полноту восприятия искусства с понятием социально-психологической совместимости между личностью художника и личностью реципиента его произведения. Он имеет в виду совместимость на уровне ведущих ценностных ориентаций и жизненного опыта (включая групповой менталитет, архетипы, образование, детские переживания, общую культуру, понятийнословарный тезаурус). Также ученый призывает учитывать совместимость индивидуально-психологических существовать на основе особенностей, половозрастных по свойств художника и зрителя, которая носит диалектический характер и может принципа дополнительности каким-либо личностным качествам [Семенов 1996]. По мнению Д.А. Леонтьева, полнота восприятия авангардного искусства зависит от художественной компетентности и других личностных факторов. Он выделяет 3 взаимосвязанных составляющих картины художественной реципиента, компетентности: когнитивная сложность мира способность к восприятию многомерности и альтернативности;

владение специфическими «языками» различных видов, стилей и жанров искусства, набором кодов, позволяющих дешифровывать информацию, заключавшуюся в художественном тексте, его знаковую структуру и «перевести» содержание языка искусства на язык человеческих эмоций и смыслов;

собой степень овладения личностью системой операциональных навыков и умений, определяющих ее способность осуществлять адекватную тексту деятельность по его распредмечиванию [Леонтьев 2000: 71-72]. Н. А. Хренов обуславливает возможность адекватного восприятия современного искусства социализацией и институализацией характерной для художника картины мира, без чего, по его мнению, художник продолжает оставаться маргиналом [Хренов 1999а].

129 Исследование Cupchik & Gebotys, 1988 показали, что дилетанты и эксперты не только обладают различным уровнем компетентности, но и поразному перерабатывают информацию, обладая различными механизмами восприятия искусства [Cupchik G.C. & Gepotys P.J. 1988]. Зависимость адекватного восприятия искусства от принадлежности к элитарным субкультурам в разные времена по-разному исследовали: эмпирически – Г.А. Голицын, теоретически – Х. Ортега-и-Гассет [Голицын 2000;

Ортега-и-Гассет 1991]. В рамках поведенческой психологии Дж. Купчик выделил и описал два способа обработки информации у художника – объективный (мыслящее «Я») и субъективный (бытийное «Я») [Купчик, Леонард 2000]. В более ранних исследованиях эти же способы описывались Дж. Купчиком как активность, «управляемая правилами» (внешне обусловленная, когда существует прототип, с которым можно сравнить визуальный эффект в случае сомнения) и «управляемая образами» (внутренне обусловленная), когда художник проецирует свой уникальный образ, который определяет направление разворачивающегося процесса работы, на холст или другой материал. Эти способы соотносятся с им же выделенными реактивным способом реагирования, характеризующимся отсутствием критичности, осмысленности, поверхностностью и рефлексивностью и вторым способом реагирования, связанным с «проникновением вглубь» [Cupchik, Winston 1992]. Д. А. Леонтьев добавляет к этим двум способам третий – диалог «как их идеальное сочетание» [Леонтьев 2000: 74-75]. В русле когнитивной психологии К. Martindale (1988, 1991) разработал теорию прототипического, которая объясняет эстетические предпочтения когнитивными представительствами предпочитаемых объектов и их активацией. Р. Machotka (1995) связал красоту и эстетическое качество путем опосредования их связи экспрессивностью [Мартиндейл 2000]. Концепция инвариантов Дж. Гибсона дает возможность понять процесс восприятия нереалистических символических произведений. С точки зрения экологического подхода Гибсона, субъекты воспринимают не качества, а возможности, которые предоставляют объекты, при этом возможность 130 рассматривается как инвариантное сочетание переменных [См. ГрязеваДобшинская 2002: 46]. Исследования воздействия постмодернистского искусства В.Г. Грязевой-Добшинской. Наиболее серьезная и современная серия экспериментальных проведена эффекты 2002]. В ряде своих экспериментов – метод В.Г. Грязева использовала персонального персонологический анализ исследования В.Г. исследований на искусства постмодернизма кино с была Грязевой-Добшинской, примере изучавшей авторского персонологические помощью воздействия психосемантических методов [См. Грязева-Добшинская 1995, 2000, 2001, пространства творчества художника, основанный на идеях персонализации как отраженной субъектности (А.В. Петровский, В.А. Петровский), катастрофы как особого состояния системы (В.И. Арнольд, И. Стюарт, R.Tompson, S.Boles), Марутаев, М.К. гармонии как закономерности, И.П. М. Ж. Шмелев, Пруста, Делеза, порядка, В.Г. устойчивости Кроме Г. (М.А. того, М.И.Шевелев, и Буданов).

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.