WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Московский городской психолого-педагогический университет

На правах рукописи

МОРОЗОВА ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОВОКАТИВНОСТИ (на примере современного

авангардного искусства) 19.00.05 – Социальная психология ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата психологических наук

Научный руководитель доктор медицинских наук профессор А.Л.Гройсман Москва – 2005 1 ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ................................................ ЧАСТЬ I. ПРОБЛЕМА ИССЛЕДОВАНИЯ И ЕЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ..................................................

4 12 12 12 Глава 1. Социально-психологические проблемы провокативности авангардного искусства.................... 1.1. Социальная психология провокативных и манипулятивных видов взаимодействия...................................... 1.2. Современное авангардное искусство как адекватный объект социально-психологического исследования провокативности.. 1.3. Основные понятия и теоретические предпосылки исследования............................................. ВЫВОДЫ.................................................

22 Глава 2. Анализ провокативных форм поведения в культурноисторическом контексте.................................... 2.1. Место «антиповедения» в процессах социокультурного развития.................................................. 2.2. Кросскультурная концепция провокативности: архетип Трикстера................................................. 2.3. Историческая эволюция провокативных форм поведения................................................. 2.4. Провокативность в современной культуре................. ВЫВОДЫ..................................................

41 51 Глава 3. Исследование феноменов провокативности в рамках отдельных научных дисциплин..............................

2 3.1. Исследования провокативности в педагогике и психологии. 3.2. Исследования девиантного поведения.................... 3. 3. Провокативность в конфликтологии...................... 3. 4. Использование парадоксальных и провокативных методов в психотерапии..................................... 3. 5. Провокативность в искусстве с психоаналитических позиций................................................... 3. 6. Психолингвистический подход к провокативности......... 3. 7. Провокативность в бизнесе, рекламе и консалтинге........ 3. 8. Трактовка провокативности в исследованиях художественного творчества и искусства.................... 70 84 98 108 118 Глава 4. Классификация приемов и видов провокативного воздействия............................................... ВЫВОДЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ЧАСТИ ИССЛЕДОВАНИЯ...........

144 ЧАСТЬ II. ЭМПИРИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОВОКАТИВНОСТИ........................................

152 Глава 5. Программа, методы и организация эмпирического исследования............................................. 5.1. Модель социально-психологического пространства провокативного художественного события....................

5.2. Психосемантическая трактовка провокативности художественного события: теория и метод личностных конструктов Келли.......................................... 156 5.3. Организация эмпирического исследования................ Глава 6. Результаты эмпирического исследования и их интерпретация............................................. 6.1. Пилотажный этап исследования.......................... 6.2. Клинический этап исследования.......................... 6.3. Экспериментальный этап исследования.................. ВЫВОДЫ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ............. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.............................................. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК............................. ПРИЛОЖЕНИЯ..............................................

161 161 169 179 206 208 210 4 ВВЕДЕНИЕ Актуальность данного исследования определяется двумя обстоятельствами. Во-первых, существуют социокультурные основания, делающие необходимыми исследования проблематики провокативности. Кардинальные изменения, происходящие в нашей стране, сопровождаются неизбежной психологической фрустрацией населения. Болезненно переживаются инновации в сфере культуры и искусства, нередко носящие вызывающе провокативный, шокирующий характер в связи с неожиданно внедрившимися в повседневную жизнь непривычными элементами постмодернистской культуры. Все это определяет социальный запрос, обращенный к специалистам различных научных направлений, в том числе, к психологам, и делает остро актуальными научно-психологические исследования проблематики провокативности. Во-вторых, имеются собственно научно-исследовательские основания, указывающие на внутренние потребности самой системы психологического знания в исследованиях указанной проблематики. Анализ научной литературы последнего десятилетия показывает, что названные выше болезненные явления в сфере культуры и искусства значительно меньше изучаются психологической наукой, чем, например, политико-экономические реальности современности, а специальные психологические исследования художественной провокативности практически отсутствуют. В данной работе предприняты усилия по теоретическому осмыслению и эмпирическому изучению феноменологии провокативности, по дальнейшему Цель восприятия исследования: исследования провокативных средствами изучить воздействий теоретического психологические на примере развитию и понятийного аппарата социальной психологии в этой предметной области. анализа эмпирического особенности современного авангардного искусства. Объект исследования: провокативное художественное событие – перформанс, поскольку именно провокативность является его самой характерной особенностью, а также представители различных ролевых позиций внутри этого события: художники, кураторы, критики и зрители.

5 Предмет различных исследования: позиций: психологические художниками, особенности кураторами, восприятия и провокативного художественного события (перформанса) представителями ролевых критиками зрителями, а также психологические условия, при которых может быть обеспечена адекватность восприятия и реализован личностно-развивающий потенциал воздействия провокативных форм авангардного искусства. Гипотезы исследования. Исходная художественных гипотеза: событий в процессе восприятия имеют провокативных не параметры решающее значение провокативного стимула, а смысл, приписываемый ему реципиентом, место, занимаемое событием в семантическом пространстве личности. В ходе эмпирического исследования реально проверялись следующие следствия из этой гипотезы: 1) восприятие степени провокативности одних и тех же перформансов существенно варьирует у разных испытуемых независимо от содержательных характеристик провокативности предъявляемого материала;

2) степень фрустрации от воздействия провокативного стимула, его восприятие как угрозы связаны не с особенностями самого стимула, а с характеристиками смыслового контекста (структурой семантического пространства личности). Дополнительные гипотезы. 1. Для того чтобы художественная то есть в провокативность искусства могла как быть воспринята адекватно, контексте особой символической и игровой реальности, в психосемантическом пространстве личности должна выделяться особая «зона искусства», противопоставленная «обычной реальности». Такой постановке вопроса можно найти обоснование и в концепции известного специалиста в области теории объектных отношений Д.В. Винникота (1995, 2002), который доказывает возникновение у ребенка в ходе раннего онтогенеза особого психического образования, «промежуточного пространства», или игровой зоны, отвечающей за развитие истинно творческих способностей личности.

6 2. Особенности восприятия провокативного авангардного перформанса во многом определяются ролевой позицией воспринимающего его лица внутри этого художественного события: представители различных ролей (художник, куратор, зритель и критик) наделяют это событие различными смыслами. 3. Фактор «когнитивной простоты – когнитивной сложности» играет существенную роль при восприятии провокативных перформансов. 4. Адекватное восприятие и позитивное (акмеологическое) воздействие художественной провокативности обеспечивается при условии, что для данного человека любые явления и события, на смысловом уровне относимые к упомянутой выше «зоне искусства», приобретают символический, игровой характер и в этом контексте наделяются иными характеристиками, чем явления «реальной действительности». Задачи исследования. • двум осуществить теоретический анализ проблематики провокативности по направлениям: 1) обобщить сведения о феноменологии провокативности, как они представлены в широком культурно-историческом контексте, 2) рассмотреть актуальное состояние научных исследований проблемы провокативности в психологии и смежных дисциплинах;

• • на базе имеющихся в литературе эмпирических классификаций разработать комплекс методических приемов для углубленного осуществить таксономический анализ приемов провокативного воздействия;

психосемантического исследования художественной провокативности, используя методологический и конкретно-методический потенциал теории личностных конструктов Дж. Келли;

• выявить специфические характеристики восприятия провокативных художественных событий в зависимости от структурных особенностей системы личностных конструктов субъекта;

• изучить особенности восприятия современного провокативного авангардного искусства в зависимости от ролевой позиции различных 7 участников художественного процесса – художников, кураторов, критиков и зрителей. Теоретические и методологические основания исследования. В ходе работы нами были использованы положения фундаментальных работ ряда отечественных и зарубежных авторов. Это, прежде всего, теоретические позиции отечественных психологов, представленные в работах А.Г. Асмолова, В.А. Петровского, исследования В.Г. Грязевой-Добшинской, А.А. МеликПашаева, Н.А. Хренова, Д. А. Леонтьева, Д.Н. Абрамяна, В.Е. Семенова в области психологии искусства, а также психологические концепции манипуляции (Е.В. Сидоренко, Е.Л.Доценко, А.Б. Добрович);

идеи К.Г. Юнга относительно роли Трикстера и закономерностей развития личности;

положения современной теории объектных отношений, в частности, концепция Д.В. Винникота;

модель базовых аффектов Л. Стюарта;

теория личностных конструктов Дж. Келли, а также цикл работ В.Ф. Петренко, развившего названный подход Дж. Келли;

философские и искусствоведческие исследования постмодернизма (И.П. Ильин, С.А. Исаев, А.С. Мигунов, В.Н. Курицын). Надежность и достоверность результатов исследования. Надежность и достоверность эмпирических данных обеспечивались, прежде всего, на индивидуальном уровне, надежностью и валидностью основной экспериментальной процедуры (Дж. Келли, В.Ф. Петренко), а также большим числом измерений (10 201 единиц внесенных в протокол результатов индивидуального интервью) и способом анализа первичных данных: при интерпретации результатов кластерного анализа использовались только статистически достоверные элементы матрицы интеркорреляций. Для оценки достоверности различий средних значений по группам использовались непараметрические размерам выборки. Достоверность обеспечивалась также тем обстоятельством, что в качестве респондентов выступили известные и высокоавторитетные а автор работы, представители профессионального арт-сообщества, методы математической статистики, адекватные 8 дипломированный психолог, в то же время является профессиональным художником, 10 лет активно работающим в области современного искусства. Научная • новизна и теоретическая значимость исследования с определяется тем, что впервые в отечественной психологии: феномены художественной провокативности рассматриваются позиций современного социально-психологического знания и в рамках междисциплинарного подхода;

• для классификации разнообразных видов и форм провокативного воздействия в ходе таксономического анализа использована концепция базовых аффектов Л. Стюарта;

• предложена рабочая модель включить в социально-психологического сравнительный анализ пространства перформанса, позволившая в рамках единой программы эмпирического исследования представителей различных ролевых позиций – художников, кураторов, критиков и зрителей;

• в рамках эмпирического социально-психологического исследования художественной провокативности применен экспериментальный метод исследования личностных конструктов Дж. Келли в развернутом варианте с полным пакетом математической обработки данных. Практическая значимость исследования и внедрение результатов в практику. Результаты исследования используются по четырем различным направлениям: • в современном художественном образовании: школа «Новые художественные стратегии» при фонде Дж. Сороса, 1999-2001, Институт Проблем Современного Искусства, 2002-2005;

ЦФ СПАТИ «Интерстудио» (Царское Село, 1997-2002), Школа современного искусства РГГУ, 1999;

• в обучении арт-терапевтов: Арт-терапевтическая ассоциация, СПетербург;

в рамках программы повышения квалификации по применению методов терапии выразительными искусствами (интегративный подход) в психологическом консультировании и психокоррекции (факультет психологического консультирования, МГППУ, Москва);

9 • в работе с клиентами в рамках арт-терапевтических сессий, проводившихся в 2004-2005 г.г. автором данной работы на базе Центра психологической помощи «Интеграция», Москва;

• в анализе современного художественного процесса специалистами в области искусства (проекты, организуемые «Художественным журналом», а также Государственным Центром Современного Искусства, Москва). Организация и методы исследования. Исследование проводилось на протяжении 1997-2004 гг., эмпирическая часть включала в себя 3 этапа: пилотажный, клинический и экспериментальный. Центральное место в эмпирической части данного исследования занимает методика исследования личностных конструктов Дж. Келли с соответствующей программой компьютерной обработки (В.И. Похилько, Н.Н. Страхов. М., 1990, В/О «Оскорд», версия 1.1). Кроме того, использовались: метод включенного наблюдения, метод экспертных оценок, контент-анализ, анализ документации и предметов художественной деятельности художников-перформеров. Базой исследования выступили Царскосельский Филиал СанктПетербургской Академии Театрального Искусства «Интерстудио», школа современного искусства «Новые Художественные стратегии» при Институте Проблем Современного искусства (Москва), Арт-терапевтическая ассоциация (С.-Петербург), факультет социальной психологии МГППУ. Основные положения, выносимые на защиту. 1. Психологический феномен провокативности является неотъемлемой частью социокультурной жизни, при этом художественная провокативность является ведущей стратегией воздействия авангардного искусства ХХ века. 2. Предложенный в данной работе принцип классификации провокативных воздействий, основанный на теоретической модели базовых аффектов Л. Стюарта, предоставляет более широкие исследовательские возможности, чем используемые в практических целях классификации «Ad Hoc». 3. Специфической особенностью восприятия художественной провокативности является зависимость результатов этого восприятия:

10 1) от наличия у субъекта особой зоны в семантическом пространстве, придающей искусству особый статус по сравнению с «реальной действительностью», 2) от способности субъекта в ходе осмысления провокативного художественного события придать ему адекватный, то есть символический и игровой характер. 4. Восприятие провокативного художественного события в высокой степени определяется ролевой позицией (художник, куратор, критик, зритель): • маргинальная позиция кураторов, вытекающая из необходимости идентифицировать себя с творческими устремлениями художников, и, с другой стороны, учитывать реальные социальные требования и ограничения, создает специфическую конфигурацию личностного семантического пространства у кураторов, отличающую их от всех других;

• при сопоставлении художников и зрителей обнаружились различия в их базовых установках по отношению к искусству как символической реальности: а) для художников искусство и реальная жизнь слабо дифференцированы, все проявления жизни могут стать искусством и нет ничего, что не могло бы стать предметом искусства;

поэтому реальная жизнь подлежит, прежде всего, художественной оценке;

б) у «наивных» зрителей реальная жизнь и искусство также слабо дифференцированы, но по противоположной причине: искусство есть часть обыденной жизни, как работа, еда, развлечения, и, следовательно, подлежит, прежде всего, прагматической оценке – может быть приятным, полезным, вредным и т.п. Апробация изложены в результатов выступлений исследования. на Основные положения и исследования нашли отражение в 8 публикациях автора, а также были ходе международных, всероссийских межрегиональных конференциях: «Арт-терапия сегодня» – 1998 г., Запасной Дворец, Царское Село;

конференция молодого искусства – 1999 г., Дворец Молодежи, Минск;

конференция молодых ученых – 1998, ГИТИС, Москва;

11 конференция «Странные художники – странное творчество» – 2004 г., философский факультет МГУ им. Ломоносова, Москва. Результаты работы были представлены в форме докладов во время авторского мастер-класса «Перформанс как провокативная форма искусства» в «Школе современного искусства» РГГУ (1999 г.);

арт-терапевтического мастер-класса на базе ЦФ СПАТИ «Интерстудио» (1999 г., Запасной Дворец, Царское Село);

в школе «Новые художественные стратегии» (1999 г., фонд Дж. Сороса). Материалы исследования были также обсуждены в рамках обучающих семинаров, проводимых в 1997-98 гг. в рамках авторской программы «Арттерапия: разнообразие подходов» под руководством Копытина А.И. (ГП «Иматон», СПб.), и на заседании психологического «Гармония» клуба (1998 в г., Институте СПб.), в психотерапии (1998 г.). Окончательные результаты были дважды обсуждены на заседаниях Ученого совете факультета социальной психологии МГППУ (2004, 2005). Структура и объем работы. Диссертация состоит из введения, двух частей, включающих в себя 6 глав и выводы, содержит 231 страницу и приложение языках. с дополнительными материалами на 25 страницах. Библиография включает 334 наименования, из них 29 – на иностранных консультирования психологической лаборатории психиатрической больницы им. В.П. Кащенко 12 ЧАСТЬ I. ПРОБЛЕМА ИССЛЕДОВАНИЯ И ЕЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ Глава 1. Социально-психологические проблемы провокативности авангардного искусства 1.1. Социальная психология провокативных и манипулятивных видов взаимодействия Постановка проблемы художественной провокативности. На протяжении последних 15 лет в нашей стране, наряду с кардинальными изменениями в политической, экономической, социальной сферах жизни, также имеют место драматические изменения и в сфере культуры. Во все времена слом эстетических канонов переживался не менее болезненно, чем политические и хозяйственно-экономические изменения;

реакции людей в этой сфере исключительно субъективны и эмоциональны, хотя и менее заметны, чем, например, по поводу повышения цен или монетизации льгот. Можно даже сказать, что общественное сознание оказалось менее подготовленным к драматическим переменам в культуре и искусстве, чем в политике и экономике. Характерные элементы постмодернистской культуры, в последние десятилетия получившие самое широкое распространение в западном мире, болезненно воспринимаются нашим обществом – во многом еще традиционным, слабо модернизированным, не имеющим «иммунитета» к такого рода воздействиям по причине длительной изолированности по отношению к глобальным инновационным процессам. Действительно, если бы обычный советский гражданин начала 80-х годов внезапно перенесся в наши дни, увиденное им по телевидению, в театре или на выставке вызвало бы у него, вероятно, не меньший шок, чем разнообразие машин на улицах, ассортимент товаров в магазинах или многопартийный парламент.

Как отмечают современные специалисты, «игра как форма сознания, как способ существования, как норма становится преобладающим фоном и формой на экране ТВ» [Барабаш 2003: 45]. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно включить телевизор, где не только во время ток-шоу, но и в ходе 13 трансляции реальных заседаний Государственной Думы можно увидеть, например, законно избранного депутата, разгуливающего по залу заседаний в экзотических маскарадных одеяниях (надевшим генеральские знаки отличия или муляж громадной женской груди). Открыв газету, – узнать, что на международной конференции в знак протеста защитники окружающей среды бросили в лицо руководителю американской делегации шоколадный торт с кремом*. Выйдя на улицу, – увидеть вызывающе странные образцы рекламы и дизайна. Примеры такого рода буквально наводняют наш быт. В условиях массовой культуры и современных СМИ игнорировать эту новую, вопиюще провокативную поддающуюся способны реальность интеграции у в публичной привычную социальной картину жизни, трудно мира, практически аналогичные терактов и невозможно. Подобные парадигматичексие изменения культурной ситуации вызвать людей психические после состояния, посттравматическим военных действий**. Современный человек живет в новой агрессивно-экспансивной знаковой среде, которая обладает своеобразной стилистической цельностью и последовательностью – в эпоху постмодернизма, для которой характерен переход от гуманистического и информационного общества к игровому [Сабуров 2002]. Современный французский философ Ги Дебор характеризует современное общество как «общество спектакля», «средоточие нереальности реального общества, которое в самой своей основе является зрительским» [Дебор 2000: 24-26]. Специалисты констатируют новую тенденцию восприятия мира как хаоса, «который может существовать лишь за счет одновременного в нем присутствия, казалось бы, друг друга взаимоисключающих импульсов воздействия» [Цит. по Барабаш 2003: 46]. Эти общие изменения, произошедшие в современной жизни, не менее ярко проявляются также и в художественной сфере, создавая культурный * Защитники окружающей среды в знак протеста кидаются тортами // Lenta.ru. – 2000. – 23 нояб. ** Об этом состоянии страха перед социальными и культурными изменениями еще в начале прошлого века писал А.Тоффлер, называя его футурошоком или культурошоком и связывая его с кризисом в обществе, противостоянием ценностей различных субкультур [Тоффлер 1997].

расстройствам землетрясений, 14 фон, контекст воздействия провокативности авангардного искусства. Даже в таких заповедниках «классического» искусства, как Третьяковская галерея, которая традиционно являлась символом русской национальой художественной культуры, сегодня можно встретиться с шокирующим зрилищем. Так, в октябре 2005 г. организаторам выставки современного искусства «Русский поп-арт» пришлось снять с экспозиции произведение известного Косолапова художника, классика направления «соц-арт» Александра икру, «Икра-икона» (фотоколлаж, изображающий черную помещенную внутрь оклада иконы) из опасения вызвать серьезные протесты общественности*. Радикальные изменения в экономической и политической жизни страны и возникающие в связи с этим проблемы находят свое отражение как в популярной общественно-политической прессе, так и в серьезной научной литературе. Социология, экономика, многие ветви психологического знания активно включилось в освоение новых реальностей. Однако реакция писхологической науки на обилие новых феноменов в сфере культуры выражена значительно меньше. Поскольку исследование, следует данная возникает работа вопрос, названную представляет каковы собой психоогичексое аспекты психологические и перечисленных выше явлений, в какой понятийной системе координат рассматривать феноменологию формулировать соответствующую исследовательскую проблематику? В первом приближении можно сказать, что речь идет о различных способах воздействия на людей, анализ которых в социальной психологии относятк проблематике социального влияния (social influence). Социальнопсихолоические аспекты воздействия и управления в общественной жизни достаточно хорошо изучены психологической наукой. Имеются в виду и способы осуществления власти и авторитета в общественно-подитичексой сфере, и проблемы управления персоналом в организации, и вопросы маркетинга и рекламы. Сюда же следует отнести такие специальные институализированные * области воздействия на людей, как обучение, Кулик И. Прихожане смели «Икру». «Русский поп-арт» лишился экспоната // Коммерсант. – 2005. – 6 окт.

15 воспитание, культура и искусство. Проблема социального влияния актуальна также и на уровне поведения отдельной личности: овладение психологическими средствами эффективного воздействия на окружающих для достижения определенных целей всегда вызывает интерес у широкого круга специалистов. В данной работе предметом психологического анализа выступают наиболее яркие формы радикального авангардного искусства и, прежде всего, такая его наиболее характерная психоогичексая особенность как провокативность. Из всего многообразия существующих видов и стратегий воздействия именно она привлекла наше внимание, а также те возможные психологические условия, при которых этот вид воздействия может выполнять присущую искусству акмеологическую функцию, способствовать конструктивному личностному развитию. Следует подчеркнуть, что новые авангардные формы искусства в этом отношении не несут ничего исключительного. Наличие негативных эффектов, трудностей, фрустрации, необходимость их личностного преодоления для достижения положительного эффекта не специфичны для искусства. В психотерапии и психологическом консультировании хорошо известно, что любое субъектное изменение невозможно без напряжения, фрустрации. Задача психологического вмешательства, собственно, и состоит в том, чтобы минимизировать дезинтеграции, творческого следствия. В последние десятилетия мы можем наблюдать существенные изменения в общественном отношении к названным выше процессам. Происходит институциализация видов активности, еще недавно занимавших маргинальные ниши. Например, если раньше при виде человека, который зубами тащит трактор или пытается съесть за один раз 500 пельменей, у людей возникало желание обратиться к психиатру или к родственникам больного, то теперь в подобных случаях их вполне удовлетворит сообщение о том, что человек «ставит рекорд для книги Гиннеса». негативные превратить последствия дискомфортное процесса, стресса, не в допустить элемент позитивные напряжение инновативного максимизировать 16 Широко распространяются экстремальные виды спорта и рекреации*. В стремлении достигнуть целей личностного развития, реализовать свои человеческие возможности люди идут на исключительно рискованные действия. Прыжки с телебашен и горных обрывов – самые заурядные из них, хотя процент трагических исходов достаточно высок. В контексте данного исследования можно сказать, что люди занимаются самопровоцированием, воздействуют на самих себя радикально провокативными средствами, совершают действия, кажущиеся со стороны абсурдными, на грани безумия, и все это – в целях саморазвития, в акмеологических целях. Что не исключает патологических случаев фактического, пусть и неосознанного, суицида под видом экстремальных увлечений. Такого рода явления хорошо изучены и описаны в современной клинической психологии. Рассматриваемое поскольку затрагивают в данной работе явление провокативности о честности, все представляет собой источник эмоциональных трудностей и конфликтов, представления каждого человека справедливости, о границах своих прав и их нарушении. Хотя вышеназванное входит в предмет психологической науки, и прежде всего социальной психологии, не вызывает сомнения и то, что обсуждаемая проблема носит междисциплинарный характер, а провокативное воздействие неизбежно имеет юридические, социологические, и иные аспекты и измерения. Поэтому в специально посвященной этому вопросу Главе 3 ставилась задача рассмотреть проблему провокативности с позиций смежных с психологией областей научного знания. Несомненно, художественная провокативность существует в культурноисторическом континууме, претерпевая со временем изменения и приобретая различные формы, имеет аналогии в общественной и социальной жизни прошлого. Поэтому в Главе 2 феноменология провокативности будет рассмотрена контексте. Следует отметить тот факт, что, обсуждая явления художественной провокативности, специалисты из других областей знания – социологи, * в диахронной логике, широком культурно-историческом См. об этом Рейтер С. Идущие дальше // Большой город. – 2005. – № 15 (141). – 16 сент.

17 культуролои, философы и искусствоведы, все чаще используют психологический язык и обращаются к психологической проблематике: сам предмет обсуждения приводит авторов к этой неоюходимости. Так, Б.Е. Гройс обсуждает в связи с восприятием современного искусства проблему фрустрации, С.М. Даниэль – проблему девиантного поведения, Е.В. Тырышкина – нарушения эстетической коммуникации. Однако этот анализ редко достигает глубины профессионального психологического понимания, что отчасти объясняется трудностями использования понятийного аппарата традиционной психологии для анализа современных явлений искусства и культуры. С другой стороны, распространенность названной феноменологии делает насущной необходимостью изучение особенностей воздействия современного искусства, выявление позитивных и негативных психологических эффектов использования его новых форм. В данной работе предпринята попытка сделать шаг в этом направлении – наметить пути теоретического и эмпирического исследования проблемы художественной провокативности с помощью современных научноисследовательских средств. Провокативные и манипулятивные формы взаимодействия. Как мы указывали выше, акмеологический потенциал провокативных авангардных перформансов, их позитивная развивающая функция вовсе не отрицает возможности использования искусства как прикрытия для удовлетворения патологических потребностей и устремлений, тем более что именно радикальный перформанс дает для этого удобные формы. Поэтому, по нашему мнению, необходимо четко различать новые, необычные формы искусства, провокативность художественного авангардного жеста, и внешне с ними сходные «художественные события», которые под прикрытием художественной акции могут нести в себе действительное насилие и нарушение прав личности, когда имеет место фактическое мошенничество, аналогичное тому, как человек, загримировавшийся под священнослужителя, собирал бы «деньги на храм». Концептуально должны быть разграничены Клименюк Н. Весь мир абсурда // Большой город. – 2005.– № 11 (137). – 24 июня.

18 события искусства и незаконное удовлетворение потребностей от имени искусства (в нашей терминологии, «в пространстве искусства»), пусть даже это будет профессиональный художник. Для этого в ходе исследования необходимо выработать понятийный аппарат, который должен улавливать различия между провокативностью как игрой и манипуляцией как насилием. В связи с этой задачей встает вопрос о выборе критерия такого различения. На наш взгляд, возможным критерием может выступать психологические категории мотива и намерения, подобно тому, как они часто являются решающим фактором для разграничения легитимного и преступного поступка в правоведении: рассмотрим ситуацию, когда при посещении должностного лица посетитель забыл в кабинете сумку, в которой, в частности, оказались деньги. Для юристов критерием различения здесь будут мотивы действия: в одном случае это простая забывчивость, вполне возможная при волнении и т.п., в другом – это взяткодательство, преступление. В одном из своих интервью знаменитый современный перформер Олег Кулик, известный своими многочисленными скандальными акциями, прямо говорит об акмеологических мотивах и целях провокативной деятельности художников: «Провокация – термин скорее медицинский. Чтобы узнать, какое пациенту необходимо лекарство, болезнь нужно провоцировать. Эту задачу и выполняет в обществе художник. Если я нащупал своей акцией некую болевую точку, и общество завопило, значит, это место нуждается в лечении. Но врачевать себя должно само общество. Увы, вместо этого оно, как правило, начинает бить художника»**. В соответствии с целями нашего исследования необходимо остановиться на понятиях провокативности и манипуляции. По схеме Е.В. Сидоренко, манипуляция, которая у этого исследователя выступает как синоним провокации, рассматривается как скрыто агрессивный способ психологического воздействия на партнера по взаимодействию, что означает, прежде всего, нанесение ему ущерба, получение преимущества за счет другой стороны без ее согласия [Сидоренко 2001: 23-25]. Именно такое ** Курина А. Дьявол сидит в обывателе: Интервью с О.Б. Куликом // Столичные новости. – 2001-2002. – №48 (196). – 25 декаб.– 15 янв.

19 понимание наиболее распространено в научной литературе, где анализируются различные степени «вредоносности» провокации (агрессии, манипуляции). Отметим, что в этой парадигме нет места акмеологическому подходу к провокативности как специфическому социально-психологическому методу позитивного воздействия. Нашему пониманию провокативности соответствует выделяемый А.Б. Добровичем игровой уровень взаимодействия (общения) – уровень творчества [Добрович 2001: 164]. Важно отметить также, что игровой уровень А.Б. Добрович оценивает выше, чем манипулятивный и помещает его в своей классификации ближе к конвенциональному (цивилизованному) общению. Такая трактовка провокативности очень важна в контексте нашего исследования, поскольку соответствует пониманию перформанса как формы провокативного акмеологического взаимодействия, связанного с игрой. Как отмечают многие исследователи авангардного поведения (С.М. Даниэль, М.И. Шапир, И.В. Карелина и др.), авангард – это постоянная игра со зрителем. Единственным ограничением феномена (процесса) преображения любого поведения в адекватное, игровое, в произведение авангардного искусства в рамках художественного пространства, являются, с нашей точки зрения, уголовный кодекс и другие институциональные элементы социального контроля. Несмотря на существующее в современном обществе многообразие субкультур и различное понимание границ дозволенного–недозволенного внутри каждой из них, ограничители тапа УК остаются незыблемыми и необходимыми для сохранения целостности социума. Поэтому для игрового уровня взаимодействия всем его участникам прежде всего необходима высокая дифференцированность в понимании социальных ситуаций и регулирующих их норм. Адекватным участником перформанса становится только человек, способный на игру, знающий ее правила и готовый нести ответственность за их нарушение. Только в таком контексте мы можем выделить наш предмет исследования внутри такого сложного социально-психологического рассматривается явления, нами в как качестве провокация: средства провокационность 20 художественного воздействия, но не в качестве манипуляции, насилия, нарушения прав личности и общественного порядка. Таким образом, полностью отдавая себе отчет в том, что, как и в любых других сферах деятельности, под видом провокативного авангарда может иметь место злонамеренное использование средств искусства для получения незаконных преимуществ с нанесением ущерба личности, мы исключаем подобные случаи из рассмотрения как не относящиеся к нашей области исследовании. Это возможно именно потому, что понятийный аппарат нашего исследования позволяет дифференцировать эти классы событий. 1.2. Современное авангардное искусство как адекватный объект социально-психологического исследования провокативности Провокативность авангардного искусства является, на наш взгляд, адекватным объектом социально-психологического является сущностной сознании исследования по следующим причинам. Провокативность искусства и в чертой современного как его общественном воспринимается неотъемлемая часть, его синоним. Так, на недавнем открытии крупнейшего публичного художественного проекта в истории Нью-Йорка – инсталляции знаменитых художников Кристо и Жан-Клод «Ворота», созданной в Центральном искусству»*. На наш взгляд, в провокативном искусстве присутствует ярко выраженная психологическая искусствоведов, проблематика. называющих Это подтверждается психологическое исследованиями воздействие и именно парке, мэр города Майкл Блумберг заявил: «Это действительно то, что полагается делать новому, провокационному взаимодействие, отношения зрителя и художника в качестве главного предмета авангардного искусства. «Искусство сегодня разрабатывает поле субъективности, сферу человеческих отношений (курсив наш. – Е.М.) столь же тщательно, как реалистическая живопись XIX века – сферу объектов» * Волкова А. В Центральном парке Нью-Йорка открылось семь тысяч ворот // КоммерсантЪ. – 2005. –14 февр.

21 [Гниренко 2000]. То есть, художник теперь предстает не как создатель форм, а как организатор коммуникаций. Искусствовед М.И. Шапир подчеркивает, что авангард «создал свою новую риторику: неклассическую... систему средств воздействия (курсив наш. – Е.М.) на зрителя», где упор делается именно на «внеэстетическое», то есть психологическое, воздействие [Шапир 1990: 5]. Именно это делает авангард интересным объектом психологического исследвоания, поскольку дает возможность целенаправленно исследовать писхологические приемы провокативного воздействия, содержащиеся в «авангардном жесте». Причем эти приемы и модели взаимодействия присутствуют здесь в рафинированном, доведенным до крайности виде, поэтому можно говорить о том, что в случае авангарда мы имеем дело с «чистой культурой» провокативности, ибо «авангард не просто раздражает обывателя, но и делает это попусту, бескорыстно, «из любви к искусству» [Там же]. Среди различных форм художественной выразительности и жанров авангардного искусства в своем выборе объекта для исследования мы остановились именно на жанре перформанса, поскольку он «особым образом ориентирован [Гниренко на активизацию 17]. психических к потенций мы участвующих» имеем дело 2000: Обращаясь перформансу, непосредственно с феноменом «авангардного поведения» как такового, которое в этом жанре становится главным предметом искусства. Поэтому именно перформанс представляет непосредственно все многообразие интересующих нас методов социально-психологического воздействия. Кроме того, перформанс – чрезвычайно характерная для постмодернистской культуры и авангардного искусства форма, наиболее полно, на наш взгляд, передающая его главное отличительное свойство – провокативность. Как отмечают специалисты, перформанс выступает катализатором истории искусства ХХ века, являясь «авангардом авангарда». Таким образом, он является квинтэссенцией провокативности авангарда [См Goldberg 1995;

Art at the turn of the millennium 1999;

Гниренко 2000]. Что же касается самого факта первоначально отвергающего отношения к авангардному искусству со стороны «нормального», «среднего» зрителя, то 22 творческие силы радикальных авангардных художников специально направлены на то, чтобы вызывать подобные негативные реакции, чувство фрустрации. «Не приемлющий авангарда обыватель есть его самый адекватный читатель, слушатель, зритель – творчество авангардистов в первую очередь обращено к нему и сохраняет свое авангардное качество только до тех пор, пока продолжает вызывать его активное неприятие. Более того, именно в этом неприятии состоит оправдание авангарда» [Шапир 1990: 5]. Это высказывание лишний раз подтверждает мнение о том, что провокативность Следовательно, есть сущностная искусство характеристика есть авангарда. объект современное адекватный исследования провокативности. 1.3. Основные понятия и теоретические предпосылки исследования Обратимся к базовым психологическим понятиям, которые позволяют концептуализировать явления, обсуждавшиеся выше. Анализ определений терминов «провокация», «провоцировать», предпринятый нами на основе обращения к различным Среди словарям*, свидетельствует вариантов об их высокой нам многозначности. разнообразных определения представляется возможным выделить 3 основные группы значений. К первой группе словарных определений слова «провокация» (от лат. provocatio – вызов) можно отнести общеязыковое неспецифическое обозначение воздействия одного объекта на другой: влиять, управлять, вызывать определенное изменение состояния объекта.

Петрученко О. Провоцировать // Латинско-русский словарь. – М., 1994. – С. 515. Провоцировать // Словарь русского языка. Т. 3. – М.: Русский язык. АН СССР, Институт русского языка, 1983. – С. 473. Провокация // Словарь современного русского литературного языка. Т. 11. изд-во АН СССР, Л. – М., 1961. – С. 981-982. Ушаков Д.Н. Провокация, провоцировать // Толковый словарь русского языка – М., 1939. Т.3. – С. 906907. Provoke // Longman dictionary of contemporary English. – Harlow: British National Corpus, 1995. – Pp. 1138-1139..

* 23 Во второй группе определений «провокация» трактуется как акция вызывания гнева, умышленный вызов, подстрекательство, и связывается с конфликтом, столкновеним, противостоянием, нападение, скандалом, обманом, насилием, шоком и т.п. В таком значении термин «провокация» обычно используется в средствах массовой информации. В третьей группе словарных определений объединены такие значения термина «провокация», как побуждение, приглашение, Их взывание, стимулирование, мотивирование, подзадоривание. характеризует отсутствие негативных компонентов при явно выраженном акценте на функции стимуляции развития, мотивации к изменению. Провокация в этом случае В.Н. выступает Степанов, в качестве автор психологического средства позитивного посвященной изменения, катализатора процессов развития партнера по взаимодействию. монографии, непосредственно обсуждаемой проблематике – «Провокативный дискурс социально-культурной коммуникации», констатирует «отсутствие устоявшегося научного и даже обиходного представления о провоцировании. Исследователи исходят до сих пор из своего интуитивного видения сути этого явления» [Степанов 2003: 3]. Оспаривая существующую традицию понимания провоцирования как агрессии, В.Н. Степанов перемещает акцент на психотерапевтическую, развивающую функцию провокативности. Итак, предпринятый нами анализ позволил из всего понятийного многообразия выделить следующие категории, описывающие изучаемые явления, а также уточнить содержание используемых в данной работе терминов. Провокативность – родовое понятие, характеризующее разнообразные виды психологического воздействия, которые объединены общей чертой – вызывать реакцию независимо от намерений объекта воздействия, вне его контроля, с вытекающими из этого факта психологичексими эффектами и непосредственными или отсроченными последствиями. Провокативность первого типа («прово-1») – неспецифическое воздействие на объект, непосредственно и неминуемо приводящее к каким 24 либо последствиям, носящих скорее негативный характера. Синонимы: «воздействовать», «вызывать». Примеры из физического мира: «Ливневые дожди спровоцировали сход лавины в горах». «Прием данного препарата может спровоцировать повышение артериального давления». В мире человеческих отношений речь идет в данном случае о вызывании каких-либо реакций независимо от намерений самого объекта воздействия, в простейшем случае – привлечение внимания помимо воли человека. Провокативность второго типа («прово-2») – провокация в общеупотребительном смысле: как умышленное воздействие на другого в ситуации конфликта интересов с целью фрустрировать партнера, вызвать эмоционально окрашенные реакции, или действия, наносящие объекту воздействия ущерб в интересах провокатора. Важно подчеркнуть явное или скрытое присутствие в этом типе провокативности насилия, нанесения вреда с корыстной целью. В том случае, когда в ситуации конфликта интересов для получения одностороннего преимущества имеет место непрямое, косвенное насилие через использование обмана, мы говорим о манипуляции. Таким образом, «прово-2» может быть двух видов: 1) открытое, явное подталкивание объекта провокации к совершению выгодных для провокатора действий, так или иначе наносящих самому объекту провокации ущерб, иначе говоря, просто провокация, и 2) скрытая провокация, или манипуляция, при которой намерения провокатора (манипулятора) скрыты от сознания объекта воздействия. Следует сопоставить предлагаемое нами словоупотребление с позицией упоминавшегося выше автора, который также отмечает отсутствие «четкого критерия различения понятий провоцирования и манипуляции» [Степанов 2003: 3]. Он уточняет далее: «Провоцирование принято считать только приемом манипуляции. В действительности манипуляция является частным случаем провокативной деятельности» [Там же: 18]. В нашей работе понятие манипуляции конкретизируется, характеризуясь, прежде всего, вредоносностью последствий скрытого провокативного воздействия. Провокативность третьего типа (прово-3) – психологическое воздействие, которое вызывает напряжение, фрустрацию, то есть, с точки 25 зрения напряжения и негативных переживаний, несет в себе характеристики «прово-2», но как по намерениям провоцирующей стороны, так и по результату не несет разрушительных негативных последствий для объекта воздействия и, более того, способствует позитивным изменениям, обладает стимулирующим Из названных потенциалом. видов Этот аспект в «прово-3» данном его роль катализатора развития, мы будем называть акмеологической функцией. провокационности исследовании наибольшее внимание мы уделяем «прово-3» с его акмеологической функцией и рассматриваем условия, при которых эта функция может иметь место. В реальной жизнедеятельности различные виды провокационности соседствуют, легко переходят одна в другую и представляют собой постоянный источник трудностей, конфликтов, поскольку затрагивает самые личностно значимые, эмоционально заряженные сферы, прямо соприкасаясь с понятиями честности, справедливости, или с нарушением прав. Провокативное воздействие третьего типа предоставляет эффективные способы воздействия в качестве инструмента достижения своих целей, является востребованным в социальной жизни – в области рекламы, управления персоналом и шире – осуществления власти, таких специальных областей воздействия на людей как воспитание или обучение, и, наконец, в сфере искусства, к которой и относится предмет данного исследования – художественная провокативность. В ходе исследования нами также будут использованы следующие основные понятия, касающиеся современного искусства. Перформанс (искусство действия)*, «искусство жизни» – жанр современного искусства, где искусством считается, прежде всего, сам процесс создания произведения. В ходе перформанса художник выступает от первого лица, представляя свой собственный субъективный опыт, являясь одновременно актером, режиссером и сценаристом действия. Перформанс может включать в себя любые формы творчества, использовать в качестве материала любые средства, затрагивать любые сферы жизни [Cм. Goldberg Слово «перформанс» переводится с английского языка как «представление, изображение», с французского – как «театр визуальных искусств».

* * 26 1995;

Егорова 1996: 26;

Морозова 1997а;

Морозова 1998]. Инсталляция представляет собой художественно организованное пространство, которое может быть самостоятельной формой, включающей в себя любые объекты и предметы или появиться как результат перформанса [См. об этом Кабаков 2002]. Искусствоведы и культурологи делят новаторское искусство ХХ века на периоды модернизма (до войны) и постмодернизма* и негативизм смысле (с 60-х), противопоставляя словом мессианскую в узком природу авангарда обычно рефлексивности постмодернизма, играющего мертвыми формами. Под «авангард» профессиональном подразумевается так называемый первый, или исторический авангард 20-х годов ХХ века, иногда также используется термин «второй авангард» как синоним термина «постмодернизм». [См. Карелина 1993: 40-41]. Однако для нашего исследования важнее психологическая общность понятий авангард и постмодернизм как описывающих искусство, активно использующее провокативную стратегию, нарушающее эстетические нормы, и по-разному продолжающее традицию «разрыва с традицией». Поэтому в данной работе под авангардом в широком смысле мы будем понимать искусство художников, опережающих свое время. Как пишет Л. Лосев «…художественный авангард существовал во все времена – всегда находилась воинствующая клика, для которой в искусстве самым главным было разрушение канонов и нарушение табу» [Цит. по Даниэлю 1998: 41]. Постепенно культура ассимилировала их находки и творчество вне эстетических и художественных норм: то, что сначала отвергалось как критиками, так и публикой, позже становилось общепризнанным. Понятия актуального и радикального искусства описывают художественные явления сегодняшнего дня, наиболее оперативно и живо реагирующие на происходящие изменения в художественной и общественной жизни. Именно они носят наиболее провокативный характер и часто Этот термин начал широко применяться с 1979 года, когда вышла книга французского философа Ф. Лиотара «Состояние постмодерна». Среди литераторов он был впервые применен Хасаном в 1971 году.

* 27 вызывают самую болезненную реакцию общества. Как показано в параграфе 1.2., провокативность является базовой неотъемлемой характеристикой новых художественных явлений и некоторых видов современного актуального искусства, где соответствующие стратегии воздействия занимают центральное место. Поэтому в данном исследовании мы будем также использовать формулировку «художественная искусство», провокация» в расширительном значении как синоним терминов «искусство авангарда» («авангардное искусство»), «радикальное «актуальное искусство, «перформанс», «инсталляция», «постмодернизм». Постмодернизм – это культурная доминанта современности, новый поворот в западноевропейской эстетике, который произошел в 60-70-х годах, но отнюдь – не вся современная культура. Поэтому искусство в пределах этой культурной ситуации может быть как постмодернистским, так и традиционно классическим. Специалисты отмечают, что постмодернизм не является стилем, однако постмодернистское искусство обладает определенными стилевыми чертами, многие из которых присущи не только изобразительному, но и другим искусствам и теориям эпохи постмодернизма. Поэтому мы будем употреблять в данной работе термин «современное искусство» имея в виду «искусство постмодернизма». Особое значение для нашего исследования приобретают также понятие и феномен авангардного поведения, а также единица авангардного поведения – «авангардный жест». Как отмечает искусствовед М. Карасик, «…созданная в ХХ столетии новая форма искусства – «авангардное поведение» с широчайшим диапазоном: от салонных тусовок до крайних, экстремистских акций – стала самостоятельным явлением» [Карасик 1998: 36]. Еще одно терминологическое замечание относится к понятию искусства. Нам представляется продуктивным подход Д.А. Леонтьева, который считает «единственно возможным для психолога» расширительное толкование искусства, включающее в это понятие «все, что подает себя как искусство, выступает под именем искусства» [Д.А.Леонтьев 1998: 7]. При этом автор поддерживает индивидуальный подход в исследованиях искусства, 28 противопоставляемый теоретико-нормативному: «в восприятии искусства нет норм…» [Там же]. При интерпретации результатов эмпирического исследования в данной работе мы исходим из понимания искусства как особого «символического пространства», или условной территории, где все происходящее может пониматься как «художественное», как «перформанс». Известный куратор авангардного искусства А.В. Ерофеев подчеркивает, что провокативное поведение современных художников нелепо «вне институции, вне жестко нормированной системы искусства, является вне также которой особым они были бы идентифицированы как сумасшедшие» [Ерофеев 1999: 16]. Пространство искусства психологическим пространством, позволяющим воспринимать любое поведение в пространстве искусства как акмеологическое, развивающее, игровое. В связи с этим необходимо остановиться на концепции игры известного психоаналитика Д.В. Винникота [Винникот 1995, 2002], обосновывающего определенный характер взаимосвязи между этими двумя пространствами. Работы Д.В. Винникота, выполненные в рамках теории объектных отношений, позволяют утверждать, что в ходе раннего онтогенеза существует особый сензитивный период, когда возникает и развивается способнось к игре как творческому отношению к миру, обеспечивающая адекватное восприятие «территории искусства» как особого символического пространства, обладающего «магическим» качеством преобразования, где «все возможно», но при этом безопасно. Во всех психоаналитических работах существует тенденция говорить либо про внешнюю жизнь человека как взаимоотношение с объектами, либо про его внутреннюю жизнь. Д.В. Винникот выделяет третью область опыта, которая находится между индивидом и его окружением, в пространстве покоя, отдыха (resting place). Это особое психологическое промежуточное, или переходное пространство является пространством игры. Сначала в нем появляются переходные объекты, а затем, в ходе дальнейшего развития, реализуются способности к символической игре, к творческому и эстетическому восприятию жизни и культуры: «игра вовлекает в культурные 29 переживания и формирует основу культурного опыта» [Винникот 1995: 91]. Как отмечает Винникот, игровая зона является «бескрайней зоной сепарации», которая может возникнуть только на основе доверия к матери, в результате взаимодействия 2-х игровых пространств – матери и ребенка. Названные положения Винникота были использованы нами при формулировке гипотез исследования и интерпретации его результатов.

30 ВЫВОДЫ В первой главе нами были изложены теоретические предпосылки работы и введены основные понятия, необходимые для теоретического осмысления и эмпирического исследования художественной провокативности. В частности, предпринят сравнительный анализ манипулятивного и провокативного видов психологического воздействия. В результате теоретического анализа литературы нами были выделены три вида провокативного воздействия, третий из которых, характеризующийся наличием акмеологической функции, исследуется в данной работе. Этот тип провокативного воздействия отличается тем, что способен вызывать психологическое напряжение, фрустрацию, но как по намерениям провоцирующей стороны, так и по результату не несет разрушительных негативных последствий для объекта воздействия и, более того, способствует позитивным изменениям, обладает стимулирующим потенциалом личностного развития. Анализ литературных источников позволяет полагать, что в отличие от реальной социальной жизни, где провокативные методы широко используются и способны наносить людям реальный ущерб, в искусстве они выступают в своеобразной форме художественной провокативности, обладающей, как любое другое средство искусства, развивающей, акмеологической функцией. Искусство использует провокативные методы в качестве модели, метафоры взаимодействий, осуществляющихся в реальной жизни. Использование провокативных методов художниками можно уподобить использованию медициной ослабленной вакцины, не наносящей вреда организму, а лишь повышающей его сопротивляемость. Поэтому, с нашей точки зрения, даже в своих наиболее радикальных проявлениях провокативная форма в авангардном искусстве носит ярко выраженный акмеологический характер, является, прежде всего, развивающей игрой и не наносит ущерба, поскольку осуществляется в институционально контролируемых формах.

Глава 2. Анализ провокативных форм поведения в культурно-историческом контексте Прежде, чем мы рассмотрим провокативность непосредственно на примере художественной практики (авангардного искусства), обратимся к исследованиям, которые помогают понять культурно-исторические корни художественной провокативности, ее органическую и неразрывную связь с культурным процессом и социогенезом. 2.1. Место «антиповедения» в процессах социокультурного развития Механизмы выработки неопределенности в культуре. Известный культуролог и специалист по семиотике Ю.М. Лотман писал о том, что жизнестойкость и возможность саморегулировки культуры как сверхсложной системы связаны с тем, что внутри нее всегда присутствует «механизм для выработки неопределенности», создающий «резерв внутренней вариативности» [Лотман 1973: 90-93]. Если традиционная официальная культура (власть, другие социальные институты) обеспечивает стабилизацию, укрепление существующего положения вещей, то в противовес ей всегда должна существовать контркультура, представленная локальными субкультурами – сектами и другими эзотерическими объединениями, коммунами хиппи, изолированными монастырями, группами «странных» артистов и художников, деятельность которых, размывающая границы существующих структур и противостоящая им, через кризисы и конфликты порождающая новое, обеспечивает гетерогенность (неоднородность) культуры, без которой она оказывается нежизнеспособной в долговременном плане. При этом неофициальная конвенциональной культуры, она культура не отторгнута от «тела» подобна зеркалу, особым образом отражающему ее и общество с их ценностями и нормами. Фундаментальная социальная функция контркультуры – расшатывать культурные и личностные стереотипы и таким образом способствовать изменению, обновлению, развитию как общества в целом, так и отдельных людей [Тендрякова 1992;

32 Розин 1994]. С точки зрения историко-эволюционного подхода к личности А. Г. Асмолова, согласующегося с идеями Ю.М. Лотмана, явления контркультуры можно рассматривать как «избыточный преадаптивный элемент», служащий не конкретным адаптивным задачам, а сверхзадаче повышения вариативности системы, что делает ее более гибкой и устойчивой к потенциальным кризисам и потрясениям в будущем. Рост вариативности элементов системы рассматривается им как критерий прогрессивной эволюции [Асмолов 1996, 1990]. А.Г. Асмолов отмечает также особую роль в обществе «нарушителя», «возмутителя спокойствия», который всегда ставит «под сомнение существующую систему» (в данном случае, искусства). Он характеризует «жанр возмущения спокойствия» как «жанр абсолютно особенный», «игра ради игры» (курсив наш. – Е.М.). По мнению ученого, нарушители «определяют эволюционные пути развития» – они «не задают антикультуру, а строят иные миры, иные логики, иные культуры»*. «Антиповедением» в культурологии называют «обратное, перевернутое, опрокинутое поведение, «поведение наоборот», «замена тех или иных регламентированных норм на противоположность» [Успенский 1985: 326]. Б.А. Успенский, изучавший антиповедение в Древней Руси, отмечает, что сам принцип антиповедения как такового был в высокой степени узаконен и регламентирован в древних культурах: ломка стереотипов поведения сама по себе представляла собой своеобразный стереотип. Он, выделяет такие его виды как сакрализованное, символическое и дидактическое, а также ритуальное [См. об этом Успенский 1985: 326-330]. Культурологи связывают антиповедение с взаимопереходом профанного и сакрального начал, или «высокого» и «низкого», вместе составляющих единый жизненный цикл человека (В.Тэрнер, М.Элиаде, В.И. Жельвис). Антиповедение (провокативное поведение) связано с нарушением табу, правил и норм поведения как социальных, так и моральных, этических. Это приводит к установлению связей особого типа – перед его носителями открываются возможности самого фамильярного обращения с наиболее * См. Сабуров Е.Ф., Асмолов А.Г. Три разговора: Разговор второй // Русский журнал. – 2002. – 29 октяб.

33 священными понятиями, принятыми в коллективе. В обстановке такого действа в контакт могут вступать абсолютно «несочетаемые» предметы и символы, самые почитаемые вещи и явления могут оказаться в шокирующем соседстве с самыми профанными. Различные авторы обращают внимание на разные формы проявления антиповедения. Так, В.И. Жельвис рассматривает сквернословие как один из видов антиповедения, выполняющий при определенных условиях катартическую функцию, понимаемую как получение облегчения от любого стрессового состояния. Это «поиск обществом альтернативных средств эмоциональной разрядки кодифицированным способом» [Жельвис 1997: 140]. Многие авторы говорят об антиповедении в связи с проблемами смеха и игры (Я.В.Чеснов, А.Г. Козинцев, М.Т. Рюмина, А.В.Антюхина, А.А. Сычев), а также феноменами абсурда, спонтанности. Рассмотрим подробнее их подходы. Провокативность, смех, абсурд. Смех – неотъемлемую часть сложного процесса саморегулировки культуры и один из видов антиповедения. В архаическом обществе серьезный и смеховой элементы божества были равны, поэтому, например, ритуалы инициации нельзя отнести ни к «высокой», ни к «низкой» культуре, существовавших тогда нераздельно. Позже, как отмечают специалисты, в средневековый период, произошло постепенное разрушение таинства ритуала, объединяющее ритуальный смех и плач. Они были разделены и «поделены» между церковью и носителями антиповедения. Хотя смеховой элемент переместился в «низкую», народную культуру (феномен карнавала), психологически смех и плач продолжали дополнять друг друга, и были необходимы в сознании человека того времени. Первопричину смехового антиповедения этнограф Я.В.Чеснов видит в бессознательной потребности людей бескорыстно, порой себе во вред, поступать вопреки внутренним запретам, к нарушению ради нарушения (это, по его мнению, родственно «инстинкту свободы»). Исследователь считает, что развитие человеческой культуры (а точнее – системы запретов) способствует развитию антиповедения. «Культура требует, чтобы все вместе 34 нарушали правила религии, этики, эстетики и здравого смысла», – пишет он [Чеснов 1996: 53]. Л.В. Карасев указывает на терапевтическую функцию смеха и подчеркивает его возможную фрустрационную компоненту. Если «сострадание и жалость лечат рану, но лечат бальзамом, который обезболивает ее лишь на время», то смех «причиняя боль … дает нам шанс на перерождение» [Карасев 1996: 39]. В.Я. Пропп в работе «Проблемы комизма и смеха» [Пропп 1997] искал единую вневременную сущность смеха. Он выделял такие виды смеха как насмешливый (его он рассматривал качестве главного), добрый, злой и циничный, жизнерадостный, обрядовый, разгульный («хохот»), громкий, здоровый, безудержный, смех удовлетворения, который «выражает анималистическую радость своего физиологического бытия». Отдельно он выделял истерический смех, известный врачам и психиатрам [С. 25-26]. Еще одно важное измерение провокативного поведения – его абсурдность. Как отмечает О. В. Буренина, «в двадцатом столетии …абсурд, став чрезвычайно продуктивной моделью мира и моделью поведения, приобрел сквозное значение в развитии культурных форм человеческой жизни» и, особенно – авангардных явлений [Буренина 2004: 59]. М.Н. Виролайнен, напротив, констатирует невозможность говорить в современном постмодернистком мире о феномене абсурда, поскольку в нем «…возможна любая возможность, и ни одна из них не обладает качеством нормативности, которая могла бы быть опровергнута средствами абсурда [Виролайнен 2004: 421]. Провокативность и игра. Вся культура с древнейших времен пронизана игрой, включая явления, происходящие от игры – обряды, различные народные игрища, зрелища. Правила игры, а также содержание народных обычаев и традиций позволяют участникам нарушать правила, принятые в обыденной жизни (например, обычай красть невесту на свадьбу). В этом нарушении – один из провокативных элементов игры. Провокатиность проявляется в игре также в связи с ее пограничностью – провокативные игровые формы «находятся на границах искусства и самой жизни. В сущности 35 это – сама жизнь, но оформленная особым игровым образом» [Бахтин 1965: 13]. Феномен игры как часть культуры исследовал знаменитый культуролог Йохан Хейзинга. Он рассматривал игру как фундаментальную особенность человека, «Человека Играющего» (Homo Ludens). Й. Хейзинга вычленял игровой элемент в самых разных сферах жизни человека – спорте, искусстве, войне. Однако, говоря о культуре и искусстве ХХ века, он констатирует вырождение в них игрового начала. Причину этого процесса он видел в тотальном нарушении правил «честной игры», порядочности и традиции игры, особую роль в этом процессе сыграли, по его мнению, СМИ [Хейзинга 1997]. М.М. Бахтин, напротив, связывал игру не с апполоническим, а, скорее, с дионисийским началом, архаикой и массовизацией, апогей которой совпадает с XIX-XX вв. Опираясь на идеи М.М. Бахтина, можно сказать, что XX век (во многом благодаря авангарду, модернизму и постмодернизму) вернул культуре утраченные игровые первоосновы, хотя и утратил традиционные формы игры, присущие культуре предыдущих столетий, разрушил «культурный канон». Игру как феномен культуры также рассматривали в связи со смехом и иронией В.М.Пивоев [Пивоев 2000], игру в связи с искусством – Л.Н. Столович [Столович 1987], Н.В. Черняков [Черняков 1991]. М.Т. Рюмина выделяет в качестве общей основы для игры и смеха (а также искусства и культуры в целом) лежащее в их основе повторяющееся движение «туда-обратно» по принципу маятника, взаимообращающуюся связь между противоположностями, которые уравниваются. Она видит общность структуры игры и смеха в элементах повтора, рефрена, чередования, удвоении реальности, условности, иллюзорности, противопоставленности серьезному [Рюмина 2003]. Провокативность и спонтанность: вклад Я.Л. Морено в культурноантропологическую проблематику. Наше понимание развивающей, акмеологической роли провокационности в культуре согласуется с идеями и опытом венского психиатра Дж. Л. Морено. Морено писал об «акциональном голоде», свойственном западному человеку, отличающемуся чрезмерной 36 вербальностью и склонностью к абстракциям [Морено 1993]. Он также ввел понятие спонтанности (особой энергии, проявляющейся в адекватной реакции на новые условия или в новой реакции на старые), на котором основывал как свою культурологическую теорию, так и метод психодрамы. Спонтанность, являющуюся катализатором развития, или Я.Л. Морено противопоставлял «культурными консервам» «окаменелостям», являющимся конечным продуктом творчества (язык, литературу, ритуалы, искусство). Он указывал на необходимость «оживления» этих «культурных консервов» с помощью спонтанного творчества. Этот процесс Морено называл «разогревом», отмечая, что он может происходить как на общекультурном, так и на внутриличностном уровнях [Лейтц 1994;

Гройсман 2003: 17-24]. В контексте данной работы провокативность можно понимать как синоним «разогрева». Идеи Я.Л. Морено об акциональном голоде современной культуры согласуются с мнением культурологов, которые даже ввели специальное понятие «инициационного голода культуры» (выражение Рассела Локкарта) для описания современности [См. Тендрякова 1992: 114]. Провокативно-игровые формы ХХ века призваны отчасти утолить этот «голод».* Проявление обновляющей «культурные консервы» спонтанности Я.Л. Морено демонстрировал на своем примере, что выглядело как вопиюще провокативный «перформанс», вызывавший возмущение «зрителей». Однажды он прервал реальное театральное действие, выйдя на сцену во время спектакля, подошел к актеру, играющему главную роль, и громко спросил его: «Зачем ты повторяешь чужие слова. Неужели тебе самому нечего нам сказать? Как твое настоящее имя, что тебя лично волнует?» [Гройсман 2003;

Морозова, Соболев 2002: 54].

* Причины этого «голода» можно также объяснить «инстинктом театральности», о котором писал Н.Н. Евреинов. Инстинкт театральности имел место за тысячелетия до появления театра как вида искусства и проявлялся в нетеатральных формах, т.е. в формах самой жизни [Евреинов 1915: 37].

37 2. 2. Кросскультурная концепция провокативности: архетип Трикстера Вклад К. Юнга в культурно-антропологическую проблематику. В научной литературе имеется понятие, наиболее полно воплотившее в себе характеристики феномена провокативности – Трикстер, являющийся мифологическим персонажем (первоначально плохой ипостаси культурного героя, дающий идеальную модель бескорыстного антиповедения), а если взять шире – метафорой определенной социальной роли, определенного типа взаимодействия с людьми, совпадающего с предметом нашего исследования. неожиданными благотворными Трикстер для – это, прежде и всего, самого мастер объекта провокаций с окружающих провокации анализ результатами.

Впервые психологический трикстерства предпринял К.Г. Юнг, интерес которого к мифологии вытекает из самих основ созданной им аналитической психологии. В работе «Психология образа Трикстера» [Юнг 1996а] К.Г. Юнг пишет о Трикстере как о чрезвычайно древней психологической структуре, мифологеме. Он относит этот образ коллективного бессознательного к архетипу Тени, под которым этот ученый понимал все темное, страшное, что несет в себе бессознательное и что отвергается сознанием – «совокупность всех низших черт характера в людях» [С. 354]. По Юнгу, бессознательное характеристиками. он и обладает Поэтому и парадоксальными Трикстер разрушитель, как и амбивалентными наполовину образ и бессознательного обладает двойственной природой – наполовину животной, божественной: творец, дающий отвергающий, и агрессор, и жертва, обманщик и обманутый, глупец и хитрец, тот, над которым смеются, и тот, кто сам смеется над другими, мужчина и женщина. Он постоянно меняет свой облик, роль, позицию и способ воздействия [См. об этом Юнг 1996а: 338-356]. Инвариантные характеристики провокативной роли Трикстера. Линия психологических исследований Трикстера была продолжена рядом авторов культурологов, мифологов, этнографов (К.К.Кереньи, П. Радин, А.В. Платов, 38 А.Г. Козинцев, Я.В.Чеснов). П. Радин отмечает, что фигура Трикстера отличается от других мифологических «особенной и образов повышенным интересом к ней и и обладает непреходящей привлекательностью необычайной популярностью у людей со времен зарождения цивилизации» [Радин 1999: 9]. К.Г. Юнг связывал этот интерес, «который сознательный разум испытывает к Трикстеру как к сопутствующему существу» [Юнг 1996а: 349], с потребностью личности в индивидуации, врожденным стремлением к целостности и, соответственно, бессознательного. Все авторы отмечают амбивалентное отношение, которое вызывает к себе образ Трикстера: он одновременно притягивает и отталкивает. Радин описывает реакцию на его поступки у аборигенов как «смех с тенью ужаса на лице». Он также отмечает наличие «скрытого смысла», которым обладают все его поступки [Радин 1999: 8]. К.Г.Юнг отмечает фрустрирующее воздействие Трикстера: «любой, кто принадлежит к сфере культуры и ищет совершенства где-то в прошлом, столкнувшись лицом к лицу с образом Трикстера, должен чувствовать себя очень неуютно» [Юнг 1996а: 346]. Другие отличительные черты Трикстера – отсутствие морали, нарушение правил «приличного поведения», жадность. Он – неисправимый лжец, мошенник, вор, плут, эротоман, насмешник, игрок. Ж. Фишер отмечает существенность в образе Трикстера «оси телесных отверстий, связывающей прием пищи, испражнения и секс, которые он сопровождает похабным смехом» [Фишер 2002: 38]. Авторы отмечают также непредсказуемость Трикстера, склонность попадать «в дурацкие ситуации» и при этом выходить победителем [Смех: Истоки и функции 2002]. Филолог Е. С. Новик, изучавшая способы воздействия Трикстера на примере сказок, описывает действия Трикстера как «трюки». Суть трюка составляют провокации – «маскировки, подмены и имитации», это «мнимые», «замаскированные» действия [Новик 1993: 142]. Он строятся на следующих «предикатах»: мнимая угроза, мнимая приманка, коварный совет, к компенсации сознательной установки образами 39 подстрекательство, раздразнивание, мнимая смерть, мнимое родство, мнимая слабость [Там же: 140]. Учитывая задачи нашего исследования, особенно важно отметить, что большинство авторов указывают на катализирующую функцию Трикстера и его аналогов в мифологических сюжетах: только благодаря деяниям Трикстера все ценности обретают свое настоящее значение [Радин 1999: 39]. Как у противника всяких границ, миссия Трикстера – это «внесение беспорядка в порядок, и таким образом, создание целого, включение в рамки дозволенного опыта недозволенного» [Радин 1999: 257]. Пример тому – Локи, аналог Трикстера в скандинавской мифологии, Бог-пересмешник, побратим верховного Бога Одина, знаменитый своей «перебранкой» с Великими Богами, их тотальным охаиванием [Платов 1997: 7-21]. Таким способом Локи учит убежденных в своем могуществе великих богов стиранию «чувства собственной важности». А.В. Платов рассматривает этот эпизод как фрагмент «обучающего мифа», позитивный момент, поскольку «если я перестану смеяться над самим собой, мое движение остановится» [Там же: 16-17]. Авторы отмечают также посредническую функцию Трикстера, он часто выступает переводчиком, что способствуют коммуникации между разными, порой, противоположными, мирами и персонажами. «Трикстер – та ложь, что ведет к правде, связывая их посредством юмора», – пишет искусствовед Джин Фишер [Фишер 2002: 39]. К.Г. Юнг говорит о возможной терапевтичности образа Трикстера, указывая на близость архетипа Трикстера к архетипу Спасителя и отмечает, что Трикстер одновременно «является носителем, как света, так и исцеления» [Юнг 1996а: 356]. Анализу исцеляющей роли образа Трикстера посвящает свои исследования современный психоаналитик Д. Калшед. В мифологической традиции Трикстер предстает как разделяющей (дьявольской), так и соединяющей (символической) фигурой, несет одновременно излечение и разрушение. «Будучи автономичным, он сочетает в себе пары противоположностей и образует отсутствующее «третье» [Калшед 2001: 312]. Следовательно, по Калшеду, в своем позитивном воплощении Трикстер 40 идеально подходит для задачи посредничества между противоположными архетипическими силами, которые бушуют в психике после травмы и может рассматриваться как персонификация «переходных феноменов» Д.В.Винникота. В своей символической форме Трикстер соединяет в целое то, что ранее было разделено на фрагменты, устанавливая при помощи символа связь между бессознательным миром и Эго. При условии, что травмированное Эго укрепилось настолько, что оно в состоянии в полной мере «иметь в виду» последствия своего опыта, Трикстер освобождается от своей дьявольской роли расчленителя и с этого момента действует в интересах индивидуации и творческой жизни [Там же: 312]. Неслучайно. Ж. Фишер называет Трикстера «символом лиминального состояния и его творческого потенциала» [Фишер 2002: 39]. Различные ипостаси и проявления архетипа Трикстера. Важность и необходимость социальной роли Трикстера для любого общества, ее универсальность, подтверждает множество фактов из истории культуры. В качестве культурных аналогов Трикстера различные авторы приводят: алхимический образ Меркурия, средневековое описание дьявола как «обезьяны Бога», средневековый церковный карнавал, полтергейст, шута, шамана и лекаря, комические типы итальянских театральных представлений [Юнг 1996а], клоунаду [Радин 1999], Хаджу Насреддина [Кереньи 1999], Гермеса [Фишер 2002: 38], описанные Кастанедой дона Хуана Матуса и его соратника дона Хенаро [Платов 1997: 14], паяца, скомороах, Петрушку, Иванушку-дурачка, плута, Арлекина [Апинян 2003: 192] и др. Одно из распространенных проявлений роли Трикстера в культуре – роль безумца, сумасшедшего. О важности этой социальной роли в обществе писал в знаменитой книге «История безумия в классическую эпоху» М. Фуко [См. об этом Фуко 1998]. Он отмечает, что и в Средние века, и в эпоху Возрождения, когда еще не существовало психиатрических клиник, сумасшедших было много, они были всегда на виду и играли важную роль в жизни общества, поскольку разуму всегда «необходим диалог с безумием», возможность учитывать чужую точку зрения [Генис 1998]. Эту мысль подтверждает и тот 41 факт, что для многих нехристианских культур и народов был характерен культ сумасшествия [Ксенофонтов 1929]. Для России особенно характерны феномен юродства и скоморошества. Юродство здесь имело ряд специфических черт и играло заметную роль в общественной и духовной жизни*. Вэс Ю.В. Нискер выделяет и А.С. как 4 основные ипостаси образа его Трикстера, существующие в культуре: Клоун, Шутник, Плут (или Ловкач) и Дурак. Власова ее Щербаков развивают классификацию, внутренних представляя 38]. 2. 3. Историческая эволюция провокативных форм поведения Существует некоторая динамика в проявлении различных ипостасей архетипа Трикстера. Ю.М. Лотман пишет о чередовании в историческом развитии человечества эпох предсказуемости и взрыва, непредсказуемости. Если в период стабильности активна такая ипостась Трикстера как «дурак», то период «взрыва» – время «сумасшедшего». Поведение «дурака» предсказуемо. «Действия его стереотипны, но он применяет их не к месту – плачет на свадьбе, танцует на похоронах. Ничего нового придумать он не может». Поведение же «сумасшедшего» характеризуется непредсказуемостью, он нарушает все законы и обычаи [Лотман 1992: 64-103]. Многие авторы отмечают, что в лиминальные (переходные) периоды культуры – на рубеже веков, в переломные эпохи – контркультурные тенденции усиливались, активизировались носители антиповедения, Трикстерские формы поведения становилось частью искусства. Например, поздний эллинизм, пламенеющая готика, маньеризм, искусство рубежа ХIХХХ века, а также постмодернизм – переломные моменты, завершающие циклы, когда рождались игровые, трикстерские, провокативные формы искусства [Морозова, Соболев 2002: 65]. Например, театрализация образа * психологическую типологию взаимодополняющих субличностей человека [Власова, Щербаков 2004: 37 *Вспомним то важное место, которое занимает сцена с юродивым в знаковом произведении русской культуры – «Борисе Годунове», а соответствующая ария – в репертуаре великого русского певца Ф. Шаляпина.

42 жизни и повседневности была характерна для эпохи барокко, когда «театр вторгся в жизнь, активно перестраивая бытовое поведение людей». [См. об этом Хренов 1999б]. Ю.М. Лотман зафиксировал разрушение границы между искусством и бытовым поведением в начале XIX века. Социологи отмечают усиление в такие периоды процессов аномии. Особый размах это приобрело в ХХ веке, когда провокативную функцию во многом взяло на себя современное искусство (А.Н. Хренов, Т.А. Апинян, Ю.А.Соболев). Рассмотрим поочередно основные провокативные формы, существовавшие в разные времена в различных культурах. Первобытные формы провокативности: ритуалы инициации, шаманизм. В первобытной культуре провокативный механизм включался в социальных ситуациях (обряды перехода), в которых происходила резкая смена социальной позиции: например, переход из предшествующей возрастной группы в статус взрослого в ходе подростковых инициаций, существовали также ритуалы смены профессии, посвящения в маги и т.п. Во время ритуалов инициации происходило временное нарушение обычной социальной структуры («коммунитас»), когда отменялись все установленные правила поведения. М. Элиаде отмечает, что в обществах, где скромность и целомудрие являются обязательными, во время ритуалов женской инициации происходит «полная перемена поведения» от скромности до эксгибиционизма, что «ужасно шокирует наблюдателей». Например, на Украине женщины, прыгая через костер, поднимают юбки до пояса;

они говорят, что должны «опалить волосы невесты» [Элиаде 1996: 248]. В ходе женских таинств, связанных с родами, на севере Шлезвига «все деревенские женщины будто сходили с ума: все они шли к дому матери, танцуя и крича;

если им по дороге встречались мужчины, они срывали с них шляпы и наполняли их навозом;

если им попадалась телега, то они разламывали ее на куски и отпускали лошадь [Там же: 249]. Обряды перехода включали три стадии: разделение или изоляцию (на этой стадии происходит открепление личности или группы от исходного «состояния»), пороговая, или транзиция (лиминальная), восстановления или 43 воссоединения, реинтеграции – на ней переход завершается, «ритуальный субъект» обретает новый статус и состояние [Геннеп 1909]. В первобытном обществе коммунитас совпадает с лиминальной фазой обряда перехода или ритуала инициации*. В ходе лиминальной фазы обряда инициации посвящаемые оказывались в особом переходном состоянии, утратив свой прежний социальный статус и еще не обретя новый, более высокий. Для нее характерно также «смешение приниженности и сакральности, гомогенности и товарищества» [Тэрнер 1983: 170]. «Лиминальные существа ни здесь, ни там, ни то, ни се – они в промежутке между положениями» [Тэрнер 1983: 169]. Состояние безстатусности позволяет действовать не так как обычно, и это само по себе делает уже привычные традиции не незыблемыми и не единственно возможными. В некоторых обществах в этот период им разрешалось, например, безнаказанно красть или ходить голыми. В то же время они подвергались жестоким унижениям физическим со стороны испытаниям окружающих, (например, которые ходили имеют босиком подчас по раскаленным углям, купались в проруби, им отрезали части тела) и «грубо физиологический характер» [Там же: 177], в ходе чего должны были пережить внутреннюю трансформацию, «обрести новый облик и быть заново сформированными, наделенными новыми силами, которые помогли бы им освоиться с их новым положением в жизни» [Там же: 169]. «Лиминальность подразумевает, что высокое может быть высоким до тех пор, пока существует низкое, и тот, кто высоко, должен испытать, что значит находиться внизу» [Там же: 171]. Поэтому, отмечает В. Тэрнер, посвящаемые должны были беспрекословно подчиняться своим наставникам и принимать без жалоб несправедливое наказание. М.В. Тендрякова, посвятившая свое исследование психологическому аспекту первобытных возрастных инициаций, отмечает, что по своему психологическому содержанию инициация – особый институт социализации, в * В. Тэрнер отмечает, что в современном мире феномен коммунитас сохраняется, например, в субкультуре хиппи, в средние века он присутствовал в ордене францискианцев.

44 котором процесс приобщения человека к культуре организован как кризис, искусственно созданный (спровоцированный) и контролируемый обществом, функция которого – резкая смена социальной позиции и необходимость овладения новой социальной ролью. Обрядовые действия инициационного цикла помогают пережить кризисную ситуацию, облачая в форму ритуалов психологические техники, аналогичные современным психотерапевтическим упражнениям. При этом телесные испытания и боль не являются главным содержанием, а обретают смысл только в контексте всего процесса посвящения [Тендрякова 1992: 22-23]. Как отмечает С.В.Кравец [Кравец 2001], особенно тяжело проходит кризис посвящения в шаманы. Будущий шаман сначала тяжело заболевает и странно себя ведет – «бормочет бессвязные слова, демонстрирует чудные привычки и беспрерывно поет. Он видит драматические сновидения, галлюцинации, не может сосредоточиться» [С.104]. Так может продолжаться несколько лет. Опыт воскрешения после ужасных мук и близости к смерти позволяет ему в будущем лучше других лечить соплеменников или проводить для них подобные обряды посвящения, выступая субъектом провокации. Однако облегчает страдания других шаман странными, провокативными методами. К. Леви-Строс приводит случай, когда шаман, пряча за щекой пучок пушинок, в нужный момент действа «надкусив язык … выплевывает окровавленный комочек» [Леви-Строс 2001: 181], торжественно предъявляя его больному в доказательство того, что источник болезни устранен. Сам шаман описывает свои манипуляции как «ложь» и «надувательство» [Там же: 184]. Между тем, такая хитрость в отсутствие развитой медицины и психотерапии действительно способствовала выздоровлению больного [См. об этом Дзенискевич 1997]. И сегодня наука описывает подобный опыт как исцеляющий эффект внушения и плацебо-эффект. Смеховая культура Средневековья: карнавал, феномен юродства, скоморошество, шутовство. Рассмотрим основные провокативные культурные формы и явления, характерные для Средневековья. К ним относятся карнавал, а также шуты, юродивые и скоморохи – по 45 известному определению М. М. Бахтина, – закрепленные в повседневной жизни носители карнавального начала, «лицедеи жизни», чье бытие совпадает с их ролью. В своей широко известной работе, посвященной смеховой культуре Средневековья, М.М. Бахтин обращал внимание на символический характер и переносное значение действий этих персонажей, которые нельзя понимать буквально. Важно отметить, что носителей карнавального начала отличала также театрализованность поведения: все им требовался зритель, которого они активно втягивали в действие. Все авторы, так или иначе, отмечают, что карнавальные формы в Средневековье выполняли терапевтическую функцию, как для каждого индивида, так и для общества в целом. Их существование спасало людей от перенапряжения, создававшееся в результате средневекового образа жизни с его острым ощущением собственной греховности. Как указывает Н.В. Гладких, главный смысл деятельности носителей карнавального поведения – ставить наблюдателя в ситуацию выбора, давать ему возможность альтернативного восприятия [Гладких 2002]. Т.А. Апинян отмечает, что роль носителей карнавального начала – не играть никакой социальной, житейской роли, не делать того, что принято, прислушиваться только к собственному голосу. Исследовательница рассматривает их как персонификацию игры: через них она сохраняется в мире, носителей контркультурной позиции, отмечает их «принципиальную ненормальность», оппозиционность, характеризует как «живую, говорящую действующую совесть, упрятанную в аномальную оболочку, шокирующую и поэтому сразу не наказуемая», «санкционированное диссидентство, отводной канал недовольства» [Апинян 2003: 192]. М.М. Бахтин отмечает, что для карнавала характерна своеобразная логика «обратности», непрестанных перемещений «верха» и «низа», разнообразные виды травестий, снижений, профанаций, шутовских увенчаний и развенчаний» внешнего мира [Бахтин 1965: 16], особый «карнавальноплощадной» тип речи, неотъемлемой частью которой была инвектива, связанная ее с понятием непристойности [Жельвис 1997]. Карнавальный смех снижает и материализует, осуществляет «перевод всего высокого, духовного, идеального, отвлеченного в материально-телесный план, в план земли и тела 46 в их неразрывном единстве», он «и отрицает, и утверждает, и хоронит, и возрождает» [Бахтин 1965: 26]. М.М. Бахтин выделяет такие особенности карнавального смеха как праздничность, всенародность, универсальность, амбивалентность, направленность не только на окружающий мир, но и на себя. За счет того, что в ходе карнавала отменялись все иерархии и тот, кто «внизу», менялся ролями с тем кто «наверху», «человек как бы перерождался для новых, чисто человеческих отношений» [Там же: 15] и мир постигался «в его веселой относительности» [Там же: 17]. М.М. Бахтин называет это «карнавальной правдой» [Там же: 35], воплощением идеи вселенского обновления. Карнавал продолжался в больших городах в общей сложности до 3-х месяцев. В России карнавалом была масленица – языческий праздник проводов зимы, сохранившийся и в христианскую эпоху. «…юродство не бывает без провокации и агрессии», – заявляет С.А. Иванов, посвятивший свое исследование Византийскому юродству [Иванов 1994: 9]*. Действия юродивого парадоксальны по определению: это «…человек, из благочестивых соображений симулирующий безумие или эпатирующий окружающих другими способами» [Там же: 4]. С одной стороны, его поведение ничем не отличается от поведения сумасшедшего (или, шире, дебошира), с другой – его статус в обществе весьма высок. Он «то ли безумен, то ли нет, то ли тихий, то ли буйный, то ли святой, то ли похабный, а вернее – и то, и другое, и третье вместе. Кроме того, он «всегда раздувает тлеющие очаги напряжения» [Там же: 9]. Его действия описываются как «безобразия», «странности», «валяние дурака», «кощунство», «задирание публики», «издевательство над разумом и моралью», но «по существу таковыми не являются» [Успенский 1985: 332]. Наоборот, целью жизни юродивого было не допустить «охлаждения страсти», вывести окружающих за пределы банального, обличать грехи и пороки слабых и сильных («ругаться миру») [Егорова 1996: 64]. Своим провокативно-непотребным поведением Более того, он находит элементы провокации в библейских сюжетах – в самом акте Творения, «попустившем существование в мире зла», в том, что Иисус Христос принял образ человека (поэтому, утверждает Иванов, определение «скандал» прилагается к нему в Новом Завете), действиях пророков [Иванов 1994: 7].

* 47 юродивый как бы «отзеркаливал» безумие и безнравственность самой публики. Поэтому, как отмечает Д.С. Лихачев, в отличие от шута, над поведением юродивого смеяться было не принято, его поведение было значимо и даже страшно [См. Лихачев, Панченко, Понырко 1984]. Пример провокативности юродивых: описан случай, когда Св. Симеон «набрав за пазуху орехов, вошел... в церковь во время Литургии и стал орехами гасить свечи. Его хотели прогнать, а он взошел на амвон и стал бить орехами женщин, так что едва выгнали его из храма: выбежав из церкви, он опрокинул столы с хлебами для продажи, за что хлеботорговцы его избили почти до смерти» [Христа ради юродивые 1992: 121]. Популярный в Москве XIX века юродивый Степан Яковлевич никогда не мылся, а не менее известный Степан Митрич никогда не вставал с постели, выращивая из своего тела идеальные мощи [Егорова 1996]. Однако сам по себе «подвиг юродства» не являлся самоцелью, о чем свидетельствуют позднейшие запреты церкви на мнимых юродивых. «Такой безумный... должен был исполнять функцию общественной терапии» [Цит. по Иванову 1994: 154]. По одной из версий слово «скоморох» происходит от византийского «скоммарх» и означает «мастер смехотворства». Расцвет скоморошества на Руси имел место в середине XIV – первой половине XV в., в этот период можно говорить о его существовании не только как образа жизни, но и как профессии: выделялось более десяти специальностей, из которых для нашей работы имеют значение три: скоморохы-глумцы, скоморохи-смехотворцы, скоморохи-шуты (дураки) [Фаминицын 1995]. Для поведения скоморохов были характерны буйное, непристойное поведение [Белкин 1975]. Пример провокативного поведения скомороха можно видеть в фильме А.Тарковского «Андрей Рублев»: во время своего выступления он вставал на руки, подол задирался, и зрителям демонстрировались обнаженные ягодицы с выполненными на них рисунками. Согласно Царским указам 1648 г. не только скоморохи, но и их зрители (как соучастники «богомерзкого дела»), подлежали наказанию и ссылке.

48 Если скоморошество более характерно для славянского мира, где скоморох был олицетворением протеста против монотеической религии, то шутовство больше свойственно Европе. Хотя шуты и скоморохи даже внешне схожи (например, оба они носили «дурацкий колпак»), их роли в обществе различались: если роль шута (увеселителя короля) предполагала жизнь при дворе с комфортом и привилегиями, а право подшучивать над королем осуществлялось в деликатной форме, то роль скомороха отличалась большей свободой, бунтарским поведением, было сопряжено с большим риском. Молдавская исследовательница Р.Я. Клейман [Клейман 1985] выделяет такие «типологические черты» шутов, как их «деклассированный» социальный статус, отмечает сочетание в их поведении «крайнего самоуничижения и болезненной «амбиции», властолюбие, которое они пытаются удовлетворить, копируя поведение юродивых, чтобы занять высшее место в «нравственной иерархии» (выражение Д.С. Лихачева). Провокативность в восточной культурной традиции. В восточной религиозной традиции для развития личности ученика духовные наставники постоянно использовали провокативные методы. Так, например, в дзенбуддизме основным всегда средством медитации, на ведущей к просветлению, абсурдной, выступает коан (гунъань) – история, описывающая опыт просветления наставника, основывающаяся внешне нелепой, противоречивой ситуации. Среди методов воздействия, зафиксированных в таких историях, неоднократно упоминается, например, неожиданный удар палкой по голове [Золотой век дзен 1998]. Такая провокация помогала ученикам достичь просветления и благодарно принять парадоксы жизни. Наиболее известный коан: «Как звучит хлопок одной ладонью?» Ученики легендарного японского монаха Хакуина медитировали на этом коане до тех пор, пока им не удавалось пережить отсутствие смысла как смысл, не постижимый мыслящим рассудком, выйти за пределы дуалистической логики, интеллекта, достичь «пустоты» сознания. «…Неуважение к признанным авторитетам составляет суть дзен и 49 делает его уникальным», – отмечает Р.Х. Блайс [Там же: 8]. Это свойство дзен-буддисткой культуры наиболее ярко проявляется в известном высказывании «Если встретишь Будду – убей его!». Оно может показаться провокацией непосвященным, однако для людей, живущих в восточной культуре, в нем нет ничего парадоксального, как и в ответе «Три фунта льна» на вопрос «Что такое Будда?» [Кью Кит 2000]. Цай Жунтин приводит классификацию методов, которые используют наставники дзен. Среди них парадокс, предъявление неосуществимых условий, прерывание собеседника, неуместные ответы, повороты («сами по себе» и «с высовыванием языка»), звуки (окрики и нечленораздельная речь), вспышки гнева, молчание – долгое и краткое [Там же: 166-168]. Феномен дендизма. В ХIХ-ХХ веке в Европе получил распространение феномен дендизма*, связанный, прежде всего с модой и стилем, однако несущий в себе ряд провокационных черт и сочетающий черты богемного поведения и юродства. Как отмечает О. Б. Вайнштейн, автор книги «Денди: мода, литература, стиль жизни» [Вайнштейн 2005], дендизм всегда авангарден по своему внутреннему определению. Стиль жизни денди, их одежда, речь заключали в себе вызов, «непреодолимое стремление к оригинальности, доводящее человека до крайнего предела принятых условностей» [Цит. по Вайнштейн 2005: 250]. Однако асоциальность парадоксальным образом приводила денди к вовлеченности в общество. Известно, например, что П.Я. Чаадаев ввергал людей своим поведением в смятение, его считали странным, даже сумасшедшим, сторонились, но одновременно им восторгались, зачитывались, ища в его чудачествах высший смысл. В качестве русских денди различные авторы называют также А.С. Пушкина, И.А. Гончарова, художников «Мира искусства», З. Гиппиус, позже – Н. Гумилева, Д. Хармса**. Этими людьми была отработана особая техника саморепрезентации, * Дендизм изначально возник в начале XIX века в Англии, где к тому времени сложились все необходимые для этого условия – культура зрелого социума, круг свободных творческих людей с развитым вкусом, средствами и досугом – аристократов и джентльменов. ** Русские денди // «Свобода» в ОГИ // Радио Свобода. – 2005. – 8 июля.

50 включавшая иронический цинизм, маниакальную сосредоточенность на стиле и фигуре, холодность, эстетские позы, деланную небрежность, легкую «скользящую» эрудицию. О.Б. Вайнштейн выделяет такие черты денди как «провокативное поведение на публике, элементы шутовской манеры», отмечает, что «щеголи «нередко балансировали на грани публичного скандала, допуская весьма рискованные ситуации: они обожали розыгрыши*** и эпатаж», колкие шутки, основанные на остроумной реплике в адрес конкретного лица («cuttings») [Вайнштейн 2005: 22]. Классический пример розыгрыша – история с париком одного французского маркиза-эмигранта, чей парик первый английский денди Браммелл с друзьями посыпали вместо обычной пудры сахарной, и за завтраком на него слетелось огромное количество мух. Как отмечает исследовательница, розыгрыш является испытанием, «тестом на способность адекватно реагировать, поэтому демонстрировать обиду равносильно поражению игре. Идеальный ответ жертвы – ответный розыгрыш или джентльменская невозмутимость» [Там же: 262]. По ее мнению, мелкая «нечестность» розыгрышей только подтверждает правило – принцип «честной игры». Среди признаков классического розыгрыша она называет: 1. Исходное равенство участников, их включенность в одну достаточно узкую среду, что обеспечивает дружеское взаимопонимание. 2. Серьезная подготовка. Пример подобного розыгрыша, потребовавшего больших усилий, – знаменитый розыгрыш «Бернер-стрит», устроенный Теодором Хуком, жертвой которого стала некая пожилая дама, отказавшая Хуку в гостеприимстве. Им было разослано 4000 писем людям разных профессий с просьбой под тем или иным предлогом прийти к даме домой в назначенное время. В течение одного дня к ней явились по 40 человек каждой из профессий – трубочистов, угольщиков, кондитеров, портных, хирургов, адвокатов, священников, живописцев, а также лорд-мэр, президент Английского банка, особа из королевской семьи. Суммарный ущерб *** В Англии традиция таких шуток именуется «practical jokes».

51 был так велик, что было возбуждено специальное расследование [Там же: 257-259]. 3. Розыгрыш не должен затрагивать жизненно важных интересов или наносить существенный ущерб здоровью [Там же: 263]. Этот признак имеет особое значение в рамках данного исследования. Как отмечает О.Б. Вайнштейн, в ХVIII веке розыгрыши были тесно связаны с просветительской традицией и нередко имели аллегорический смысл: автор розыгрыша таким образом преподносил его участникам и «зрителям» конкретный моралистический «урок». Однако к началу ХIX столетия такие шутки потеряли дидактический замысел и превратились просто в необычную забаву [Там же: 252]*. 3.4. Провокативность в современной культуре Молодежная суби контркультура. Современными носителями провокативного начала, помимо художников, выступают также представители молодежной суб- и контркультуры. Если обобщить различные подходы к пониманию специфики этих явлений, можно сказать, что феномен молодежной субкультуры носит более локальный характер, чем контркультура. Контрультура образуется на базе субкультуры только в отдельные исторические периоды и характеризуется особым характером и особой идейной позицией. Таким периодом, когда произошло объединение суб- и контркультуры, стали 60-ые годы ХХ-го века на Западе, характеризовавшиеся активными молодежными выступлениями. Тогда же Т. Розаком, Н. Браун, У. Рейч, Ф. Слейтером была разработана концепция контркультуры. Молодежную субкультуру с разных сторон исследуют различные специалисты (Т.Б.Щепанская, С.И. Левикова, Т. Хойбнер, К.Г.Мяло, М.В. Розин, И.Ю. Борисов, Boskin J., Rosenstone R.). При всем многообразии акцентировок * и трактовок, они все, так или иначе, подчеркивают Например, один шутник из Бата собирал на обеды людей по принципу общего для всех них недостатка – говорунов, любителей нецензурной лексики, заик и т.д. Во время общего разговора за столом, каждый из гостей обращал внимание на раздражающий дефект речи другого, но через некоторое время понимал, что и сам страдает аналогичным недостатком.

52 оппозиционность, альтернативность, протестность, бунтарство, вызов обществу, свойственные молодежной суб- и контркультуре. Многие авторы отмечают особую роль эстетики для молодежной суб- и контркультуры, близкой эстетике современного авангардного искусства и постмодернизма (Э.А.Романаускайте, Ю.А.Мельвиль, И.О.Разлогов, С.И. Левикова), связывают ее с феноменом богемы (Gold H.), андеграунда (А.Т.Апинян), поскольку в их основе лежат «шок-ценности» (Поль Валери). Можно включающий характерных говорить анализ для о трех подходах и уровнях рассмотрения феноменов, трактует провокативности контркультуры: первый подразумевает «микроуровень», специфических среды. психологических Так, И.Ю. неформальной Борисов контркультурное поведение как основанное на гедонистическом риске – получении удовольствия, сильных эмоциональных переживаний, путем создания опасных, угрожающих удовлетворению потребностей ситуаций. Он отмечает, что включающих, происходит на основе и подобных с провокативных форм поведения, органами, сообществ например, сплочение конфликт правоохранительными субкультурных самоопределение («фанаты», «растаманы» и др.), они становятся значимым элементом групповой мифологии, выступают важнейшей темой для обсуждений в сообществе подростков, доминируя в тестах песен их музыкальных «кумиров» [Борисов 1995: 63-74]. М.В. Розин и А.П. Файн описывают провокативное поведение «неформалов» как проявление демонстративного поведения [Розин, Файн 1988]. Второй уровень анализа можно обозначить как изучение молодежной среды как «вещи в себе». Наиболее фундаментальный социологический и этнографический анализ молодежной субкультуры осуществила Т.Б. Щепанская, описав ее как систему, продолжающую традиции 60-х, со своей мифологией, обрядами, символикой и языком. Особое внимание она уделяет описанию специфики коммуникативной среды неформалов (феномен тусовки), гендерному самоопределению (особенностям мужской структуры субкультуры, альтернативным женским ролям), вербальным стереотипам – смеховому жанру, стеб-культуре, «телегам» [Щепанская 2004].

53 Третий уровень – более широкий, междисциплинарный, метауровень, включающий в себя политический, социологический и др. аспекты. В нем контрультура выступает как осознанная позиция противостояния социальным ценностям, моральным нормам и нравственным идеалам потребительского общества, стандартам массовой культуры, а также образу жизни, в основе которого лежит установка на респектабельность, социальный престиж и материальное благополучие. Для описания контркультурных выступлений в социальной психологии были специально введены такие термины как «феномен беспорядка», «феномен возмущающего поведения», а сами социальные физики). Пример третьего подхода демонстрирует Т.А.Апинян, понимающая контркультуру широко – как игру, интеллектуальное и, прежде всего художественное явление, идейную позицию, рассматривает ее в связи с новой культурой, искусством андеграунда, декаданса, авангарда, модернизма, постмодернизма, поведения денди, романтиков, «проклятых» поэтов [Апинян 2003]. По классификации Т.А. Апинян, контркультурная игра несет двоякую нагрузку: игра-протест и игра-нащупывание новых культурных форм. Она также выделяет такой вид контркультурной игры, как игра-позиция – особый тип отношения к действительности, определяющий тип сознания и поведения, связанный с отстаиванием свободы личности. Коллективным идеологом или контркультуры является, по ее мнению, творческая интеллигенция. Для нее авангард по своему определению контркультурен и начинается с игры, переживается как игра и представляет собой «некий тип игротерапии и игротренинга» [Апинян 2003: 318]. Однако игра, по мнению исследовательницы, – лишь «форма для прикрытия серьезных намерений» – разрушить старые правила поведения и формы творчества, обновить жизни и ее содержания, «создать новое смысловое поле» [Там же: 321]. Выделяются следующие позитивные социально-психологические функции молодежной контркультуры: 1) позволяет более четко очертить границы культуры, раздвигая рамки дозволенного, повышая терпимость в бури и конфликты получили название «бифуркационные процессы или явления» (данная терминология является заимствованной из 54 обществе ;

2) предоставляет «консерваторам» объект для канализации агрессии и недовольства, позволяя «нормальному» человеку почувствовать себя лучшим, чем они;

3) выполняет функцию досуга, насыщая жизнь «консерваторов» своими приключениями [Розин 1994]. М.В. Розин рассматривает молодежную субкультуру как лабораторию по выработке ценности новых моделей поведения для общества что, в целом. если Он проанализировал основные психологические сценарии, образ жизни, нормы и неформалов. Исследователь отмечает, хиппи миролюбивы по отношению к социуму, то панки и металлисты, наоборот, агрессивны, а рок-музыканты, хотя и наиболее творческие, однако их сценарии наиболее негативны и нередко заканчиваются ранним суицидом [Розин 1994]. Изучая неформальную подростковую субкультуру на материале историй, рассказываемых подростками о своей жизни, М.В. Розин выделяет следующие провоцирующие роли, в которых выступает неформал по отношению к родителям. Активно-провоцирующая роль первого типа может быть обозначена как «воитель»: подросток проявляет агрессию по отношению к родительскому миру и подчеркивает, что она задевает взрослых, вызывая либо ответную агрессию, либо страх. Объектами агрессии чаще всего являются материальные объекты: например, подросток разбивает отцовскую машину, режет ножницами свою одежду, стрижется наголо или даже делает попытку суицида. Вторая форма активного провоцирования – образ шута, который тоже может производить разрушительные действия, но они уже описываются не как проявление над внутреннего родителями. кризиса, Другие а как осознанный шутовских эпатаж, действий: высмеивание родителей, сам подросток относится к ним иронично, как к эксперименту примеры подросток приносит в дом и пародийно обыгрывает различные символы взрослого мира, например, устанавливает в туалете красный флаг.

* * Это подтверждается следующим фактом – в начале 70-х гг. ХХ века отмечается смена парадигмы в социологии молодежи: она перестает быть объектом воспитания и рассматривается как субъект социального действия. *См. www.flashmob.com, www.fmob.ru 55 Пассивная форма провоцирования, по Розину, проявляется в создании имиджа «жертвы», по отношению к которой родители выступают как «гонители», или через вызывание чувства брезгливости создается имидж «неприкасаемых» и «отверженных»: неформалы приносят в дом крыс и лягушек, изображают гомосексуалистов и т. д. [Розин 1990: 93-96]. Флэш-моб. Феномен современного антиповедения мы можем наблюдать также на примере нового международного движения флэш-моб («мгновенное столпотворение»), которое охватило мир в короткий срок летом 2003 года и сохраняет свою активность до сих пор. Суть его состоит в том, что не знакомые между собой люди, используя новые средства связи (интернет, мобильную связь) договариваются встретиться в определенном вместе в строго определенное время, чтобы совершить (провокативную) акцию (ее сценарий детально разрабатывается и обсуждается на специальных сайтах*. По сравнению с вышеописанными контркультурными объединениями, степень провокативности этого движения оказывается ниже, носит безопасный для как участников, так и для зрителей, характер. Среди основных правил флэш-моба – безвредность акций (участникам не разрешается вступать в конфликт с правоохранительными органами), а также анонимность участия, отсутствие политических, рекламно-коммерческих и других практических целей, сохранение информации о движении и конкретной акций в тайне от общества, точное соблюдение правил сценария. Акция продолжается обычно от 5 до 10 минут, в точно назначенное время участники незаметно появляются и, совершив заданные действия, незаметно исчезают. Моббером может стать любой, но в основном, в движении участвуют студенты, иногда их родители, братья и сестры. За рубежом участниками чаще становятся взрослые люди. Флэш-моб акции очень похожи на перформансы и часто буквально совпадают на уровне конкретных действий с акциями художников. Но, в отличие от современного авангардного искусства, флэш-моб – воистину 56 народное творчество. Появление и быстрое распространение этого движения доказывает, на наш взгляд, психологическую потребность людей в провокативности, ее насущную необходимость, и еще раз демонстрирует важность для современного общества игровых принципов. Однако нельзя не заметить, что флэш-моб, цель которого – удивить окружающих, пережить новый опыт, почувствовать себя в кругу единомышленников, носит менее вызывающий, некритический по отношению к обществу, характер, чем контркультура и авангардное искусство. В мире с лета 2003 до конца 2006 года прошли тысячи флэш-моб акций, из них несколько сотен – в России. Примеры абсурдных со сторонней точки зрения действий-акций, которые совершила за этот период толпа мобберов: она пыталась сдвинуть с места дом, толкая его;

провожала на вокзале поезд, надев специально сделанные «глаза» из пинг-понговских шариков с прорезями;

здоровалась со всеми встречными, заходила в магазин и требовала несуществующий товар, занимала очередь в никуда или вставала в реальную очередь задом наперед;

выгуливала в парке на поводке вместо домашних животных предметы – пылесосы, части компьютера и т.д. [Власов 2003;

Федоренко 2004]. Авангард, модернизм, постмодернизм.* Как уже было отмечено выше, в ХХ веке провокативную функцию в культуре и обществе во многом взяло на себя современное искусство. Рассмотрим особенности проявления провокативной функции в каждом из основных художественных направлений и периодов культуры ХХ века (авангард, модернизм, постмодернизм). Как отмечает В.П. Руднев, при общей установке модернизма и авангарда на создание принципиально нового, можно сказать, что провокативный механизм коренится у них в разных семиотических сферах: если в искусстве модернизма он расположен в области формы (синтаксиса и семантики), то в авангарде – в первую очередь, в сфере прагматики, то есть, отношений со зрителем [Руднев 1997]. «Авангард прежде всего – непривычное поведение * В данном разделе мы используем слово «авангард» в узком, профессиональном смысле слова.

57 субъекта и объекта», – отмечает филолог и семиотик М.И. Шапир, развивающий прагматическую концепцию авангарда [Шапир 1990: 4]. Авангардист Крусанов 1996], стремится устраивая взрыв» ошеломить в ходе этого реципиента, нарушив его эстетические и этические ожидания [A. Flaker 1988;

Тырышкина 2003;

взаимодействия «внешний постоянно энергетический (выражение Е.В.Тырышкиной), демонстрирует свое превосходство над зрителем, свою оригинальность, выбирая для этого наиболее необычные, броские формы. Как отмечает М.И. Шапир, термин «постмодернизм» имеет смысл только как антитеза классическому авангарду. В нем также делается акцент на прагматике, но это другая прагматика – прагматика авангарда «наоборот». В искусстве постмодернизма автор отказывается от сакральности и оригинальности, создав эстетику банального. Это искусство как бы обращено к зрителю, но при этом на него возлагается большая психологическая и интеллектуальная нагрузка, ему предлагается поиграть в «мозговую игру», разгадать ребус [Шапир 1995;

Тырышкина 2003]. «В многозначном смысловом пространстве... зритель получает право на риск, выбирая свою версию из числа возможных интерпретаций, …итог … он рассматривает уже как свою собственную находку, как результат собственного свободного выбора» [Исаев 1992: 8]. Для более глубокого понимания провокативных особенностей новых художественных направлений обратимся к рассмотрению философских идей, стоящих за внешней провокативностью. Постмодернистская эпоха была обусловлена самим развитием культуры, ходом истории: открытиями в науке, технике, войнами, нашедшими отражение в философских и эстетических идеях. В частности, открытия ученых вызвали разочарование в картезианской схеме понимания сущности человека, что имеет особое значение для нашего психологического иссследования*. В постмодернизме отразилось также разочарование в метазнании, вызывающее тотальное недоверие к идеологии, религии, общая Например, открытия в психологии обусловили идею множественности субъекта, расщепленного сознания (идеи о субличностях психосинтеза, антипсихиатрический подход Р. Лэнга, идеи Э. Берна, трансперсональная психология, психодрама Я.Л. Морено и др.).

* 58 неудовлетворенность стереотипами мышления [См. об этом Ильин 1996б, 1998;

Кравец 2001, Кривцун 1998;

Культурология 1998]. Программой постмодерна было признано стирание границ между жизнью и искусством, элитарными и обыденными вкусами, интеллектом и эмоциями, реальностью и фантазией, провозглашенное одним из его основоположников, Л. Фидлером [Кравец 2001: 112]. Это обусловило переход к интуитивному, «поэтическому мышлению», осознание художественности языка и окружающей теории жизни как таковой симулякра (так как называемая в «псевдовещи, «постмодернистская постмодернистской чувствительность»)**. понятие Существующее замещающей агонизирующую реальность» (выражение Ж. Бодрийара), также позволяет описать любой феномен как художественный. Таким образом, постмодернизмом был разрушен один из основных принципов классического искусства – принцип для художественной понимания условности и ликвидирована характера дистанция между искусством и жизнью. Важным провокативно-игрового также понятия постмодернисткого искусства являются деконструкции, интертекстуальности, гипертекста, языковых игр. Искусство классического авангарда исходило из трансцендентной модели творчества, основываясь на незыблемых принципах детерминизма, представлении о стоящем над всем идеального дискурса, гипертекста. Постмодернизм в свою очередь рассматривает весь мир как текст с безграничной переопределяемостью значений, существующий как набор цитат, без центра и иерархий. Поэтому в постмодернистском искусствоведении принято говорить о смерти автора, растворении его персональной субъективности в пространстве интертекстовой игры культурной традиции. Стратегия деконструкции строится на выявления амбивалентных значений в структуре текста. «Двойное кодирование» обеспечивает двусмысленность произведения – ** это и в шутку, и всерьез. Если первый слой – более легкий, При этом отмечается высокая степень теоретической саморефлексии, присущей современным авторам постмодернистской ориентации, выступающим в качестве теоретиков собственного творчества [Постмодернисты о посткультуре 1998].

59 развлекательный, понятен массовому зрителю, то второй обращен к «посвященным», специалистам. Этот принцип соотносится с ироническим отношением постмодернистского автора к миру и самому себе, и таким особом виде постмодернистской иронии как пастиш. Феномен постмодернизма чрезвычайно разнообразен и неоднороден в своих проявлениях. Если для 60-х годов были характерны такие черты как имитация мертвых стилей, симуляционизм, концептуализм, пародия, вторичность, отчужденность, безличность, цитатность, то с 1990-х годов начинается новая стадия, характеризующаяся так называемой «новой сентиментальностью» с тенденцией к «новой искренности», автобиографичности, темой телесности, стратегией «прямого высказывания», эстетикой взаимодействия [Эпштейн 2000]. Вклад постмодернизма в культуру достаточно велик: как отмечает А.С.Мигунов, «чувствующий» «смеющийся» он обогатил культуру новым (faber), с пониманием «играющий» человека, (ludens), воспринимающегося теперь не только как «разумный (sapiens), но и как (sensus), (ridens), «действующий» установил связь другими, неевропейскими культурами, что позволило по-новому взглянуть на назначение искусства [См. Мигунов 1999]. Не будь его, «художественные школы, академии, музеи превратились бы в отстойники рутины и банальности», – пишет крупный куратор А.В. Ерофеев, создатель музея современного искусства в России [Ерофеев 1999: 16]. Многие авторы рассматривают постмодернизм как проявление защитного механизма культуры, изживающей таким образом свою травму, что выполняет для культуры в целом ряд важнейших функций, в частности, функцию предостережения [Калугина 1996;

Эпштейн 2000]. «Конечно, сниженная эстетика постмодерна не может достаточно долго оставаться надежным фундаментом в строительстве здания культуры. Выполнив свою предостерегающую функцию художественный авангард, без сомнения, будет культурно освоен завтрашним искусством, наследующим высокие традиции классики», – отмечает А.С. Мигунов [Мигунов 1991: 11].

60 Художник-авангардист как современное воплощение Трикстера: особенности авангардного поведения. Рассмотрим проявления архетипа Трикстера в поведении современного художника. Еще Ю.М. Лотман писал о существовании «богемного (курсив наш. – Е.М.) типа поведения» в культуре [Лотман 1991: 292], для которого характерна неотрывность творчества и образа жизни художнической среды. С ХIX века, после выхода книги «Сцены из жизни богемы» А. Мюрже, определенные социальные группы получили одноименное название. Ж. Маритен говорил о феномене особой артистической морали этой группы, называя ее «чисто артистической моралью» и системой жизни» [См. об этом Кривцун 1998]. Ю. А. Соболев отмечает, что в художниках архетип Трикстера очень силен: в жизни художник всегда был маргинальной фигурой, нарушающей конвенцию. Стратегия трикстерства он считает одной из основных стратегий искусства, существующих во все времена. Величайшим Трикстером был, по его мнению, например, Леонардо да Винчи, который устраивал карнавалы, изготовляя огромных пугающих кукол [Морозова, Соболев 2002: 65]. А.В. Ерофеев констатирует, что, хотя стереотипный образ художника Нового времени предполагает в себе изрядную долю странности и даже перверсивности, в России это выражено особенно сильно. Понятие «художник» здесь связано со словом «художества», которое означало разнузданное поведение одержимых бесами монахов, не выдержавших аскезы [См. об этом Ерофеев 2000: 27]. Авангард, как отмечает В.П. Руднев, невозможен без «активного «художественного антиповедения», без скандала, эпатажа» [Руднев 1997а: 177]. Подобное искусство, по мнению М. Шапира, «призвано поразить, растормошить, вызвать активную реакцию у человека со стороны». При этом «Ценность такого искусства прямо пропорциональна долгое и силе реакции (идеальный случай – скандал)», поэтому желательно, чтобы «реакция была немедленной, мгновенной, исключающей сосредоточенное восприятие эстетической формы и содержания» [Шапир 1990: 5]. Ю.А. Соболев выделяет в качестве ведущей стратегии современного искусства стратегию нокаута, которую определяет как «очень высокий 61 уровень шока, за которым следует новое зрение», резкая смена ориентиров, переворачивание или поворачивания явления, смысл которого – «удивить, сбить с конвенциональной позиции существования» [Морозова, Соболев, 2002: 64]. Например, В. Кандинский «открыл» когда-то абстрактное искусство, случайно увидев свой пейзаж перевернутым. Многие специалисты описывают провокативность современного художника как «стратегию идиотии», являющуюся интернациональным феноменом. Французский искусствовед Ж.И. Жуаннэ говорит о значимости идиотической традиции для искусства XX века, выполняющей необходимую для искусства функцию «противоядия» [Жуанне 2000: 21], которая позволяет прийти к «подлинной серьезности, истинной философской глубине» [Ерофеев 1999: 13]. Е.Ю. Деготь характеризует стратегию идиотии как форму внутренней, неразрешенной абсурдности, где «противоположные смыслы сосуществуют», отмечает, что идиотия «достойна противоречивости самой реальности» [Деготь 1999: 24]. Многие современные теоретики искусства рассматривают авторапостмодерниста как Трикстера, высмеивающего не только условности классического искусства, сколько массового с его шаблонами. В частности, отмечается, что художник, прежде всего, издевается над ожиданиями зрителя, над его «наивностью», над стереотипами его художественного и практически-жизненного мышления, но главная цель его насмешек – рациональность бытия [Ильин 1996а: 193]. Провокативность постмодернизма описывается также как «передразнивание», смещенность, заключающиеся в показывании диалога культур в перевернутой форме [Культурология 1998: 238], как сниженная эстетика vulgar, проявляется в интересе к маргинальным явлениям и запретным темам [См. об этом Мигунов 1991]. Одна из особенностей провокативного поведения художника-Трикстера – постоянная смена стратегии авангардист [Даниэль … 1998: поведения должен 43]. и быть провоцирования. последовательно об особенностях «Последовательный непоследовательным» Говоря авангардного поведения, С.М. Даниэль отмечает, что оно имеет характерный репертуар ролей и соответствующий набор масок: юродивый, шут, хулиган, 62 сумасшедший, дикарь и т.п. «Всякий раз это смена наряда» (курсив наш. – Е.М.) [Там же]. Д. А. Пригов описывает авторскую позицию у постмодернистского художника как метапозицию с определенной динамикой, отражающейся в «теории мерцательности». Авторская позиция предполагает последовательное пребывание в двух разведенных позициях – «включенная», идентифицирующаяся с материалом и рефлексивная, «выключенная» – в той длительности, чтобы быть зафиксированной, но настолько кратковременно, чтобы не «влипнуть» ни в одну из них. При такой стратегии «основным содержанием становится именно динамика такого мерцания [Пригов 1997: 75]. Сущность провокативного поведения исследовательница Е.В.Новик видит в моделировании «ответного поведения», что приводит к тому, что Трикстер (в данном случае – художник) и антагонист (зритель) оказываются связанными друг с другом отношениями реципрокности (взаимности), причем инвертированной: успех одного из них есть одновременно поражение другого» [Новик 1993]. Это находит подтверждение в истории авангардного искусства: конец сбивания с толку зрителя оказывается концом авангарда, поскольку, если «трюк» разгадан – он перестает действовать, и художник вынужден снова менять провокативную стратегию. Известный английский теоретик современного искусства, куратор и критик Джин Фишер рассматривает современного художника как Трикстера, который специально порождает «шум» в коммуникации, чтобы создать новую модель отношений с арт-институциями. Художника-Трикстера она называет раздражителем, который осуществляет подрыв арт-системы, сравнивает его действия с партизанской войной, стремящейся запутать врага [Фишер 2002: 37]. Об этом пишет также Е.З. Кикодзе, отмечая, что провокация современных художников направлена против самого института современного искусства. Таким образом, авангардный художник рубит «сук, на котором сидит, однако не потому, что дурак, но ради треска, с которым он обрушится, заведомо зная, что именно это и произойдет» [Даниэль 1998: 43]. Это согласуется с характеристиками, данными культурологами поведению Трикстера как «бессознательного», одновременно глупого и хитрого.

63 Однако все специалисты подчеркивают, что авангардное поведение – сознательная художественная стратегия и что «художники в жизни ничего из перечисленного не практикуют. Все это – лишь иллюстрирование границы, которое, тем не менее, воспринимается едва ли не более радикально, нежели самое ее пересечение. Тут все дело – в публичности» [Кикодзе 1999: 7]. Но одновременно трикстерское поведение художников, являющееся стратегией, можно рассматривать как реальный образ художника, который воспринимает «наивный зритель», что имеет важное значение для данного психологического исследования. Перформанс и инсталляция – провокативные формы современного искусства. Наиболее ярко художественная провокация представлена в так называемых паратеатральных жанрах – перформансе (искусства действия), инсталляции, хэппенинге, акции, объекте, реди-мейде и др. С их появлением в ХХ веке художественная провокация получила статус искусства, была легализована как часть культуры. Провокативность этих жанров как таковая часто заключается не только в самих особенностях произведения. Как отмечает Е.З. Кикодзе, в первую очередь значение имеет сам по себе «провокативный и иронический характер художественной деятельности, закрепленный в парадоксальном определении искусства как всего того, что делает художник», это позволяет, например, бытовому действию (или предмету) быть зачисленным в разряд художественных [Кикодзе 1998-1999: 66]. Как уже отмечалось в Главе 1, перформанс, или искусство действия, относится к изобразительному искусству, хотя форму действия перформанс заимствовал у театра. Перформанс может включать в себя любые формы творчества – от поэзии, музыки, танца до видео, фото и компьютерного искусства, использовать в качестве материала любые средства, затрагивать любые сферы жизни, включать любое количество участников и продолжаться от нескольких секунд до многих лет [Cм. Егорова 1996: 26;

Морозова 1997а;

64 Морозова 1998]. В отличие от хэппенинга,* он при этом не является чисто произвольным, спонтанным действием, имея четкие границы – сценарий, предусматривающий определенную последовательность действий, выраженное начало и фиксированный конец. Художник-перформер, в отличие от актера, который защищен ролью, выступает в перформансе от первого лица, представляя свой собственный субъективный опыт, являясь одновременно актером, режиссером и сценаристом этого действия. В перформансе искусством становится, прежде всего, сам процесс создания произведения, а не конкретный материальный продукт, фиксированный результат деятельности художника [См. The art of performance: А critical anthology,1984;

Kaye 1998;

Carlson 2001]. Как отдельный вид искусства перформанс сложился в конце 60-х – начале 70-х годов, достигнув своего расцвета в 80-е годы, когда появились специализированные перформансу специальные журналы и стали проводиться стали посвященные предлагать фестивали, термины – отделения перформанса художественные ВУЗы. В искусствоведении к этому времени появились «художественный жест», «авангардное поведение» [Авангардное поведение 1998]. В 1979 году вышла первая монография по истории перформанса, где было показано, что он явился катализатором развития искусства ХХ века: когда определенная школа или направление заходили в тупик, художники обращались к перформансу, который мог свидетельствовать о поражении или быть попыткой его преодоления. Новые идеи апробировались сначала в перформансе, и только потом находили свое выражение в предметных формах [Goldberg 1995]. О.Л. Егорова описывает провокативную сущность перформанса следующим образом: «Принадлежа одновременно обоим пространствам (искусства и жизни – Е.М.), перформанс их одинаково смущает и раздражает – он не такой, каким должно быть искусство и не такой, каким должна быть Приведем пример хэппенинга («Весенний хэппенинг» Алана Капроу, в марте 1961, галерея Рейбена, Нью-Йорк). «Публика толпилась в длинном ящике, похожем на скотофургон;

в дощатых стенках были проделаны отверстия, сквозь которые зрители пытались разглядеть происходящее снаружи, по окончании хэппенинга стенки повалили, а присутствующих разогнали сенокосилкой с мотором» [Зонтаг 1997: 39].

* 65 жизнь. Перформеры – провокаторы и чужаки – расшатывают установленный порядок, образуя в плотном теле «общественного договора» зазоры и пустоты, сквозь которые начинает проглядывать что-то «другое», большее, чем простой здравый смысл» [Егорова 1996: 26]. Специалисты находят аналоги перформанса в явлениях культуры, рассмотренных нами выше – в юродстве [Егорова 1996: 26-39], в коанах [Савчук 1997], шаманизме [Кикодзе 1998-1999], ритуалах инициации [Jappe 1993], карнавалах [Даниэль 1998] и других феноменах, восходящих к архетипу Трикстера. Также в качестве непревзойденных перформансов рассматриваются действия Франциска Ассизского, проповедовавшего птицам, или Диогена, жившего в бочке и ходившего днем с фонарем, собиравшего людей криками: «Люди, люди!», а затем избивавшего их на площади со словами: «Я звал людей, а не мерзавцев» [Goldberg 1995]. Рассмотрим коротко этапы становления перформанса как провокативного жанра*. Важным событием истории искусства ХХ века, повлиявшее на возникновение перформанса и инсталляции, стало появление жанра «редимейд» (готовых объектов). В 1914 году Марсель Дюшан выставил в качестве собственных произведений искусства «Фонтан» (перевернутый писсуар) и «Сушилку для бутылок», купленную на «блошином рынке» [Нискер 2000;

Art in theory: 1900-1990 1995]. Одними из первых начали делать перформансы русские конструктивисты и кубофутуристы. Известна акция группы «Производственники», в которой рабочий выступал дирижером «Концерта фабричных гудков и дымовых труб». Хорошо известна также акция русских футуристов, гулявших по Кузнецкому мосту с деревянными ложками в петлицах [Goldberg 1995]. В 50-ые годы получили распространение хэппенинги (от «happen» – случаться). Основоположниками этой провокативной формы можно считать Алана Капроу и Вольфа Востела (США). В хэппенинге сценарий отбрасывался, и течение происходящего зависело от реакций публики, окончание – неизвестно. Это «аморфная картина» [Зонтаг 1997: 37-48;

Weber 1989]. Известный американский критик 60-х годов С. Зонтаг, присутствующая * Примеры различных провокативных перформансов см. в Приложении 7-9, а также в Главе 4.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.