WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

СОЦИАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ П.В. Романов, Е.Р. Ярская-Смирнова СОЦИАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

В ПОЛЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ В статье на материалах качественных интервью и анализа доку ментов рассматриваются условия развития образовательных программ по социальной антропологии в России. Показано, что появление программ высшего образования по этой специальности в России в начале 1990-х гг.

обусловило развитие нескольких идеологий подготовки и поля конку рентной борьбы различных агентов. Изучение дискуссии по стандартам образования позволяет реконструировать институциальную динамику, приведшую к кризису университетской программы подготовки по соци альной антропологии. В аналитической перспективе социологии знания рассмотрены такие факторы развития специальности, как наследие ин теллектуальных традиций, идеологический и бюрократический кон троль высшего образования, конфликт агентов, заинтересованных в мо нополизации поля. Представлена типология образовательных программ, реализующих государственный стандарт по социальной антропологии в различных вузах России, построенная по основаниям «универсальное/ локальное», «чистая наука/прикладная ориентация».

Ключевые слова: высшее профессиональное образование, социальная антропология, поле символической борьбы, национальные образователь ные стандарты, учебные планы, институциальная динамика.

Keywords: higher education, social anthropology, field of symbolic struggle, national educational standards, curricula, institutional dynamics.

В терминологии Пьера Бурдье высшее образование можно опреде лить как пространство конкурентной борьбы, «ставкой в которой явля ется монополия на авторитет, определяемый как техническая способ ность и — одновременно — как социальная власть» (Бурдье 2005: 474).

Возможность получить профессиональное образование по специально Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

сти «Социальная антропология» (350100) появилась в России в 1992 г., и, казалось бы, эта специальность довольно молода. Однако этнография как предмет преподавания на университетских кафедрах существовала уже с 80-х годов XIX в., а истоки самой науки восходят к XVII в. С раз ной интенсивностью в разные периоды советской истории академиче ские институты, Кунсткамера и целый ряд кафедр на географических, исторических и филологических факультетах вузов в СССР вели серьез ную полевую экспедиционную работу и подготовку студентов по этно графической специализации, которую принято считать российской вер сией западной социальной/культурной антропологии.

Но в начале 1990-х гг. это поле оказалось пересеченным новыми об разовательными инициативами ввиду открытия новой университетской специальности. Ситуация приобрела конфликтный характер ввиду пре тензий разных акторов на монополию права определять содержание об разовательной программы. В результате сформировалось поле символи ческой борьбы, расколотое несколькими академическими школами или группами, дисциплинарно привязанными и ассоциировавшимся с той или иной научной доксой. Продуктом этой борьбы в университетах ста ло появление противоречивого государственного стандарта и его реаль ных исполнений в конкретных учебных планах. Композиционно и со держательно воплощение учебных планов в разных университетах отражает связи и разрывы в конструировании национальной идентич ности российских антропологов. В этой статье мы попытались разо браться в контексте и характере этой проблемы, опираясь на обзор учебных планов, рабочих программ, учебной литературы и интервью с заведующими кафедрами и деканами, преподавателями социальной антропологии из восьми городов и тринадцати вузов, представителем учебно-методического объединения (УМО) вузов и экспертом из ин ститута РАН*.

В этой статье мы обсудим интерпретации социальной антропологии, формулируемые представителями различных сегментов поля высшего образования, кратко опишем генезис современного кризиса социаль ной антропологии в России, наследующей особенности более ранней дисциплинарной структуры «смежных» областей знания и их контекст ного наполнения в советский и досоветский периоды. Риторика ученых * Исследование проведено в 2009–2010 гг. при поддержке программы Cur riculum Research Fellowship, CEU Budapest. В рамках проекта было рассмотрено тринадцать образовательных программ. Авторы выражают признательность всем коллегам, принявшим участие в исследовании. Список информантов при водится в конце статьи (N = 16).

Социальная антропология или университетских преподавателей, высказывания в их публикациях, в межличностных и межгрупповых интеракциях вносят вклад в консти туирование символических границ дисциплины (Bourdieu 1969: 89–119;

Gieryn 1999). Нас интересует, как, кем и в каком контексте создаются, отстаиваются, пересматриваются или воспроизводятся эти демаркаци онные линии. Учитывая сходство институциальных контекстов, мы об ратимся к развитию науки и образования в странах Восточной Европы, чтобы проследить постсоциалистическую трансформацию этнографии в антропологию, укажем на роль национализма как идеологии, способ ной легализоваться через различные варианты трактовок обсуждаемой дисциплины. Для интерпретации развития преподавания социальной антропологии, помимо общедоступных дискуссионных публикаций и официальных документов, мы привлекли материалы интервью с пре подавателями и руководителями образовательных программ кафедр, готовящих социальных антропологов, с разработчиками стандартов и учебных планов.

Антропология vs. этнография?

По выражению Клиффорда Гирца, цель антропологии — это «рас ширение границ человеческого дискурса» (Гирц 1997: 181), но в данном случае мы обсуждаем процесс конструирования рамок самой дисципли ны. В перспективе социологии знания рефлексию по поводу выстраива ния границ и конструирования идентичности важно поместить в ис торический и социально-политический контекст, учитывая такие факторы, как наследие интеллектуальных традиций досоветской и со ветской этнографии, идеологический и бюрократический контроль на уки и образования в советский и постсоветский периоды, экономиче ские и политические трансформации, местные условия и глобальные влияния.

Хотя возникновение западной антропологии и российской этногра фии относится примерно к одному периоду, отечественная дисциплина формировалась во многом «изолированно от теоретических дискуссий и этнографических инноваций британской и американской антрополо гии» (Shectman 2005: 252). Двумя крупными источниками происхожде ния российской этнографии как самостоятельной научной дисциплины в конце XVIII в. являются естественная история и романтический на ционализм (Knight 1994), резонирующий с интеллектуальной модой и культурными запросами того времени. Тексты, составленные по ре зультатам этнографических исследований, содержали в основном опи сания этнических групп и их обычаев, лишь изредка обращаясь к срав нительному анализу и созданию теории.

Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

История развития дисциплинарного поля в России и Восточной Ев ропы шла по сходному сценарию. В Польше профессора «этнологии» до 1910-х гг. также связывали свои научные предпочтения с исследования ми «народной культуры» польских крестьян и различных славянских народов (Mucha 2004: 84). Чешская этнография в ее ранний период на ходилась в весьма сложном эквилибриуме между антропологией, исто рией и фольклором как в институциальном, так и в концептуальном смысле (Budil 2004: 95). Начиная с первых шагов в преподавании этно логии в Словакии с 1920-х гг., ее развитие осуществлялось «в направле нии национального возрождения, опиралось на повестку дня, подобную той, которая была создана еще в XIX в. с акцентом на исторические тра диции исследования с целью сбора и сохранения данных о словацкой сельской культуре» с некоторым влиянием функционализма и структур ного функционализма европейской антропологии (Bitusikova 2003: 70).

Советские этнографы, как и их предшественники, мало интересова лись международным диалогом, сосредоточившись на описании мест ных народов, на теоретическом и эмпирическом поле исследований эволюции, истории культуры, диахронических сравнениях, в то время как социальная структура, организация культуры и синхронический анализ привлекали мало внимания (Krader 1959: 155). После Второй ми ровой войны исследователи-этнографы из университетов и научных центров по всей Восточной Европе опирались, по преимуществу, на исторические данные и описание сельской жизни, вели работу под вли янием советско-российской этнографии, основывающейся на истори цизме и историческом материализме, в то время как другие методологи ческие подходы были объявлены буржуазными пережитками (Bitusikova 2003: 70;

Budil 2004: 97).

Падение социализма в Восточной и Центральной Европе привело к переделу институциального поля этнографии и частичной ее транс формации в антропологию. Изменения были косметические (реструк туризация и переименование академических и исследовательских центров в «этнологическом» ключе) и содержательные: освобождение преподавания от единообразия, распространение теоретического и ме тодологического плюрализма, разнообразие в исследованиях, методах и подходах к преподаванию (Bitusikova 2003: 74). Динамические преоб разования социальных наук в Польше привели к возросшей конкурен ции между бывшими этнографами и своими новыми «социологизиро ванными» коллегами (Mucha 2004: 86), тогда как в Болгарии сумели избежать противостояния (Benovska 2007: 14), но и изменения там шли не такими быстрыми темпами. Молодые чешские исследователи стре мятся шире применять «интерпретативные, культурно релятивистские Социальная антропология и антиэволюционистские подходы» (Uherek 2007: 47–48) и тем самым дистанцироваться от своих предшественников, делавших ставку на опи сательные этнографии сельской жизни. Националистически ориенти рованные группы и политические партии в Словакии продвигают «про буждение словацкой этничности и идентичности», и есть риск, что этнология может быть использована для обслуживания этнонациона лизма и ксенофобии (Bitusikova 2003: 78).

Антропологическое знание как теоретическое изучение культуры с использованием полевых эмпирических материалов институциализи ровалось в постсоветской России под названиями «социальная антро пология», «культурная антропология» и «этнология», кроме того, сохра нилась и воспроизводится «этнография», со всей ее местной спецификой.

Широко обсуждаемый антропологический поворот в отечественных со циальных и гуманитарных науках оказался весьма заметным явлением.

Он породил волну исследований, публикаций, переводов, создание но вых журналов (Cм. комментарий об отечественных антропологических и этнографических журналах: Соколовский 2009: 61), научно-образова тельных центров, семинаров, конференций и, наконец, новый парадиг мальный сдвиг. Институциальным ресурсом профессиональной иден тичности стала Ассоциация антропологов и этнографов, которая объединила более тысячи представителей разных научных поколений и направлений. Были открыты новые кафедры и факультеты, на кото рых начинают обучать таким ранее недоступным для абитуриентов спе циальностям, как «культурология», «социальная работа», «социальная антропология». Многие из них стали частью рыночной стратегии вузов и отдельных факультетов, кафедр, помогая нарастить символический и экономический капитал в переходный период. Бюджетные и внебюд жетные ресурсы вузов начали расти (в том числе и за счет привлечения обучающихся на коммерческой основе), число студентов после некото рого спада в начале 1990-х гг. быстро увеличилось, а то, что выпускники трудоустраивались по специальности далеко не всегда, означало лишь девальвацию привычного для командной экономики предназначения высшего образования.

Перспективы развития социальной антропологии как направления подготовки и сферы профессиональной деятельности, теоретические подходы и сфера применения социально-антропологических знаний определены разными факторами. Среди них — статус дисциплины в об ществе и в академии, ее адекватность современным трендам в идеоло гии и общественном умонастроении, накопленный символический капитал, наличие прочных институтов, заинтересованных в развитии, социальных сетей поддержки, борьба научных школ за источники Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

и структуру финансирования. Рассматриваемый нами сегмент образо вания по сравнению с другими социальными науками отличается высо кой степенью фрагментарности и неоднородности, что отражается на устойчивости его развития. Простой подсчет, проведенный по откры тым источникам, показывает (см. рис. 1), что число вузов, готовящих социальных антропологов в России (сегодня 19), в несколько раз мень ше количества программ по культурологии (72), социологии (105), пси хологии (167) и социальной работе (175).

Рис 1. Количество вузов, в которых велась подготовка по специальностям гуманитарного и социально научного профиля в 2009 г. Подсчитано нами на основе данных сайтов «Российское образование» (www.edu.ru) и «Каталог ВУЗов, институтов, университетов, академий» (www.institute-catalogue.ru) Вероятно, вузы, кафедры, преподаватели, ведущие подготовку по этой специальности, не смогли привлечь симпатии абитуриентов, акку мулировать ресурсы для роста и устойчивого развития. За 20 лет не уда лось добиться и внесения позиции «социальный антрополог» в Обще российский классификатор профессий рабочих, что свидетельствует о шатком положении выпускников на рынке труда и низких шансах общественной легитимации. Кроме того, научная специальность «соци альная антропология» так и не была утверждена, в связи с чем кандидат ские и докторские диссертации по темам, отражающим содержание социальной антропологии, защищаются в диссертационных советах по истории, философии, социологии и биологии.

Поле брани Академические сообщества и лидеры научных школ, университет ских кафедр и программ характеризуются различными конфигурация ми социального капитала и степенью консолидации, и некоторые из них сумели сыграть важную роль в процессе принятия властных реше ний по поводу структуры воспроизводства профессиональных кадров.

Социальная антропология Первый вариант стандарта по социальной антропологии был подготов лен небольшой группой авторов из московских и петербургских вузов в 1996 г., а вторая редакция его, выполненная примерно тем же составом разработчиков, вышла в 2000 г.

Обнародование первой редакции стандарта не вызвало никакой ви димой реакции со стороны научного сообщества, в то время как появле ние второй его версии пробудило волну критики со стороны Академии наук. Дискуссия была открыта в 2001 г. интервью с директором ИАЭ РАН В. Тишковым, который решительно выразился о «пробитом» через недостаточно компетентное министерское руководство госстандарте (Интервью с профессором Валерием Тишковым 2001), который «сочи нили» социологи, «украв это право у неповоротливых этнологов» (Тиш ков 2003а: 3, 7–8). Критики оперировали дихотомиями «предпринима тели vs. ученые», «подлинная vs. ложная социальная антропология», «социологи vs. этнографы/антропологи» (Тишков 2003б: 25;

Артемова 2005;

Kuznetsov 2008).

Некоторые критики стандарта, в целом высказывая ряд верных на блюдений, допускали неточности, в том числе, говоря о чрезмерной жест кости этого документа и о якобы преобладающем количестве «социоло гических» дисциплин. На наш взгляд, главной проблемой стандарта была неопределенность в отношении концептуального ядра профессиональ ного знания. Кстати, некоторые из его разработчиков сегодня сами при знают, что результат их трудов оказался далек от совершенства, но усма тривают корень зла в противоречивых и не всегда адекватных действиях тех руководителей из министерства, которые курировали эту работу:

«…Мы готовили стандарт, отправляли его в министерство. Они обращались к каким-то странным экспертам <…>. И этот стандарт либо урезался, либо сокращался. И к нам уже приходил в видоизмененном виде <…>. И нам приходилось тоже бороться с разными людьми (Интервью 2).

Консолидация сообщества по поводу стандарта в свое время так и не произошла, и в результате к концу 2000-х гг. среди этнографов возобла дали радикальные настроения. Споры о стандарте отражали и парадиг мальные разногласия о «нормальной» социальной антропологии, и властные амбиции экспертов. Фактически речь шла о праве опреде лять границы профессии и «ядра» знания, предназначенного для освое ния будущими профессионалами, посредством наполнения учебных планов дисциплинами, а дисциплин — конкретным содержанием.

Антропология, по словам Клиффорда Гирца, «существует не только в торговой лавке, в форте в горах, в погоне за овцами, но и в книге, в ста тье, в лекции, в музейной экспозиции и в последнее время даже в филь ме» (Гирц 1997: 183–184), существует она в головах студентов, препода Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

вателей и чиновников, приобретая совершенно разные формы, в том числе и в виде стандартов и учебных планов, официальных решений и неофициальных точек зрения. Характерно, что в условиях постсовет ской академии эта по-разному понимаемая антропология стала полем конфронтации, имевшей не планируемые ранее последствия.

Двойные стандарты Надо сказать, что общая идеология разработчиков стандарта по фор ме и по содержанию за четыре года не претерпела никаких изменений, и обновления характеризовали не трансформацию специальности, а, скорее, общие модификации внешнего институциального контекста, в частности, форм административного регулирования. В действующем ныне стандарте значительное место занимают курсы, которые «разраба тываются по предложению УМО» (в первом стандарте такие формули ровки отсутствовали). Тем самым роль общественного органа управле ния вроде бы стала более эксплицитной, — однако УМО в том виде, в каком оно действовало в сфере образования по социальной антропо логии, сыграло, скорее, дисфункциональную роль, отстранившись от задачи сохранения и развития программы.

Вероятно, символической борьбой за обладание специальностью продиктовано то обстоятельство, что среди названий и содержаний кур сов в общепрофессиональном блоке из 15 курсов лишь пять имеют в на звании корни «этно-» или «антропо-» и в чистом виде отражают антро пологическое содержание образования. В списке курсов основное место занимает большой курс «социальная антропология» (около 300 часов), содержание которого сформулировано в весьма общих терминах. При этом его раскрытие в дидактических единицах также пересекается с та кими предметами, как «Этнология», «Антропогеография», «Методы со циально-антропологических исследований». Другими двумя наиболее крупными курсами среди преподаваемых профессиональных дисци плин является «Теория и история социологии» (300/200 часов) и «Тео рия и практика социальной работы» (200/180), сформулированные мак симально широко, без учета социально-антропологической специфики, что также свидетельствует об отсутствии ясного консенсуса у создателей относительно «ядра» дисциплины и о неопределенности границ между этой образовательной версией «социальной антропологии» и близкими дисциплинами. Некоторые формулировки характеризует устаревший или весьма маргинальный взгляд на понятийный аппарат и проблемати ку дисциплины (подробную критику по ряду содержательных аспектов, в том числе о различиях теоретических подходов см.: Соколовский 2009).

Социальная антропология С нашей точки зрения, социологическими можно определенно на звать лишь пять курсов из 25, причем им уделен лишь 21 % в общем объ еме регламентируемых стандартом часов. Впрочем, и этот объем на практике наполняется весьма разнообразно, причем уместно напом нить, что смысл «антропологического», «социологического» и «этногра фического» может трактоваться далеко не однозначно. Значительный компонент образования составляют общие гуманитарные, социально экономические и естественнонаучные знания (36 %), причем доля этих курсов выросла во втором стандарте по сравнению с первым. Это в це лом характерно для российского университетского образования, как и включение в университетский курс таких элементов из советского прошлого, как обязательная физкультура. Еще одной родовой чертой отечественного высшего образования является большая доля аудитор ных занятий и лекций: 58 %, причем максимальная аудиторная нагрузка в неделю достигает 58 часов, а в среднем равняется 27 часам. Такой боль шой удельный вес аудиторной нагрузки достигается в ущерб практике и самостоятельной работе. Объем времени, выделенного на организа цию практики, очень мал и не меняется от одного поколения стандарта к другому. И хотя в преамбуле указывалось, что специалисты данного профиля занимаются не только научной деятельностью, но также участвуют в консультировании коммерческих структур и органов власти, с этой установкой явно диссонирует дефицит прикладных дисциплин и полевой практики, что порождает промежуточный и двусмысленный статус конституируемой стандартом компетентностной базы про фессии.

Год назад получил утверждение новый ориентир на дальнейшую об разовательную перспективу — стандарт магистерской подготовки по на правлению «Антропология и этнология» (см.: Приказ № 236). В назва нии уже нет «социальной антропологии», и само направление проходит не по разделу «социальные науки», а отнесено к гуманитарным наукам, а в аннотации к стандарту есть указания на практическую деятельность выпускников в качестве консультантов, экспертов, менеджеров и рефе рентов.

В соответствии с требованиями министерства образования, нацио нальный стандарт должен быть полностью представлен в учебном пла не в виде фиксированного набора учебных дисциплин, распределения часов на их преподавание и наличия в рабочих программах закреплен ных в стандарте дидактических единиц. Степень такой регламентации по сравнению с режимом управления высшим образованием в СССР в постсоветский период постепенно снижалась, как и степень консенсу са в поле производства и воспроизводства определенных форм профес Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

сионализма и соответствующего дискурса. А поскольку стандарт — это еще и особый правовой контекст, предоставляющий профессии леги тимно закрепленные полномочия, то свободный и гибкий правовой контекст может повлечь и неопределенную юрисдикцию профессии (Abbot 1981).

Сегодня стандарты задают лишь общие контуры образования и предо ставляют вузам широкий диапазон возможностей трактовать содержание и направление образования в конкретных условиях. Можно было бы предположить, что такая организация работы характеризует демократи ческие отношения и атмосферу доверия в профессиональном цехе. Одна ко слабость стандарта может сопровождаться дезинтеграцией профессио нального сообщества ввиду отсутствия достаточно влиятельного центра власти, способного навязать всем определенное видение профессии.

Выполним и перевыполним пятилетний план!

Идеальный учебный план должен быть целостным и соответствовать целям образовательной программы (Le Coq 1941: 24–25). Однако в ре альности воплощаются разные модели управления образованием, влия ние на структуру и содержание учебного плана оказывают обстоятель ства рынка труда и запросы студентов, немалую роль играют интересы и квалификация сотрудников кафедр (см. Macheski, Lowney 2002). Не которые исследователи полагают, что в этом случае учебный план созда ется стихийно, скорее в результате индивидуальных решений и рыноч ных требований, институциальных конфликтов и противоречий, чем в виде хорошо продуманной стратегии формирования непротиворе чивой системы компетенций у студентов (См. напр.: Berheide 2005: 3).

В университетах России учебный план по социальной антропологии развивался в ситуации разобщенности и конкуренции (Соколовский 2008;

Елфимов 2008), и это повлияло на его структурные и содержатель ные особенности, ситуацию с учебной литературой и в целом вырази лось в разнообразии подходов как к теоретической подготовке, так и формам полевой исследовательской практики.

Как показывает наш анализ, дробность и вариативность учебных планов достаточно высока: количество курсов в учебных планах разли чается от 69 в Саратове до 81 в Ижевске. Это особенно бросается в глаза при сравнении отечественных программ специалитета с программами бакалавриата по социальной антропологии в Великобритании, где в те чение года читается втрое меньше курсов, они укрупнены и все строго ориентированы на профессию (см. табл. 1).

В российских вузах число преподаваемых дисциплин растет к чет вертому году, когда кафедры, получив возможность использовать часы Социальная антропология Таблица Количество дисциплин, преподаваемых в течение года на специалитете (Россия, пятилетнее образование) и бакалавриате (Великобритания, трехлетнее образование) Количество предметов в год Университет 1-й год 2-й год 3-й год 4-й год 5-й год Дальневосточный государствен 13 15 15 16 ный технический Новосибирский государственный 18 13 13 16 технический университет Саратовский государственный 15 14 15 16 технический университет Удмуртский государственный 15 18 20 20 университет Университет Сассекса, 5 5 Великобритания* Университет Манчестера, 5 6 Великобритания** «вузовского компонента», начинают читать дисциплины, нагружая сту дентов тем знанием, которое было для них малодоступно в первые годы обучения.

Многие руководители и преподаватели кафедр сами отредактирова ли содержание дисциплин (Интервью 7, 8), но сетуют на дефицит учеб ной литературы, которая бы удовлетворительным образом соотносились с государственным стандартом. Отметим, что поскольку дисциплина «Социальная антропология» входит в стандарт пятилетней программы специальности 020300 «Социология», литература по этому предмету востребована весьма широко. Ряд ученых изданий был подготовлен в Московском государственном университете, где действует УМО вузов по социологии, социальной антропологии и работе с молодежью, одна ко студенты по специальности «социальная антропология» не готовят ся. Как сообщил в приватной беседе наш собеседник на социологиче ском факультете, администрация факультета всегда относилась к данной специальности скептически, считая ее «нерыночной» (Интервью 4).

* University of Sussex, Anthropology, at: [http://www.sussex.ac.uk/study/ ugstudy/ugprogrammes/1652/23116#tabs-2].

** Manchester University. School of Social Sciences. Social Anthropology, at:

[http://www.humanities.manchester.ac.uk/undergraduate/courses/course/ ?code=00676&pg=all].

Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

Отметим, что эта позиция ярко характеризует коммерческий прагма тизм администрирования в сфере высшего образования.

Преподаватели и декан социологического факультета МГУ издали несколько наименований учебной литературы под названием «Соци альная антропология», поскольку одноименная дисциплина входит в стандарт пятилетней программы специальности 020300 «Социология».

Эта учебная литература, на наш взгляд, играет свою роль в формирова нии консенсуса среди тех преподавателей, которые ведут курс «Соци альная антропология» у студентов-социологов, а возможно, повлияла и на преподавателей, работающих на отделениях и кафедрах социаль ной антропологии.

Легитимацию этим изданиям придает статус «главного вуза страны», рекомендация УМО, а также и солидные тиражи (количество экземпля ров учебников составляет 1500–3000 экземпляров, все они имеют Гриф УМО по классическому университетскому образованию). В парадиг мальном плане, в аспекте теоретических школ эти тексты закрепляют конфигурацию социальной антропологии, с одной стороны, в рамках исторического материализма: «теория и эмпирические данные антропо генеза и социогенеза;

типология ранних обществ и исторические этапы развития традиционного общества» (из аннотаций к книгам Кравченко А.И. Социальная антропология, 2003 и Добренькова В.И., Кравченко А.И. Социальная антропология, 2008), а с другой стороны, в мыслитель ном формате философии «связь человека как био-психосоциального су щества, т. е. существа мыслящего, понимающего других, переживающе го и творящего, с деперсонализированными сферами его окружения, нейтрально или враждебно чуждыми ему» (из аннотации к книге Миню шева Ф.И. Социальная антропология, 1997).

Как представляется, обе версии дисциплины отличаются избегани ем критической перспективы и отсутствием акцента на полевых иссле дованиях. Создать себе целостную картину предмета по такому учебни ку, продуктивно использовать его невозможно — это признают практически все из проинтервьюированных нами коллег. Поэтому ча сто вместо учебников преподаватели используют переводы классиче ской литературы по предмету, например работы Э. Дюркгейма, М. Мос са, М. Дуглас, К. Гирца, Б. Малиновского и других антропологов и работы зарубежных авторов на языке оригинала: «Что касается кафе дры, — у нас большая часть английским владеет в той или иной степени, знает литературу» (Интервью 7).

Рассмотрим, как различные наполнения «гибкой» части стандарта, т. е. регионального и вузовского компонентов, реализуемых в универси тетах, конституируют многоликий портрет социальной антропологии.

Социальная антропология Так, в учебном плане Удмуртского государственного университета (Ижевск) очевидно доминирование социологических дисциплин и силь ный академический акцент, небольшая доля практико-ориентированных курсов. Дальневосточный государственный технический университет мак симально «антропологизировал» свой учебный план за счет акцента на этнографической проблематике, сильного присутствия региональной специфики, а дисциплины по большей части академически ориентирова ны (отсутствует в явном виде выраженная прикладная ориентация): «Пер вое — это собственно антропологические дисциплины и субдисциплины: та кие как сама социальная антропология, лингвистика, фольклористика, экономическая, политическая антропология, гендерная и так далее. А вто рое — это курсы, связанные с региональными вариациями <…> у нас есть курсы, посвященные народам Дальнего Востока, как зарубежным, так и на шим коренным» (Интервью 10). Курсы по экономической и политической антропологии, по проблемам гендера делают эту программу более космо политической, чем многие этнографически-укорененные учебные пла ны, и отличают ее от учебного плана, например, РГГУ, где доминируют лингвистика, фольклористика, акцент на региональной специфике: «мы первое что сделали, установили региональность» (Интервью 5).

В Новосибирском государственном техническом университете учеб ный план включает больше, чем в других случаях, практико-ориентиро ванных курсов: «у нас, в общем-то, сложился такой запрос со стороны рынка на специалистов <…> в событийном менеджменте, на специали стов в социокультурном проектировании» (Интервью 13). Учебный план в Саратове (технический университет) характеризует явная прикладная направленность, эмпирические исследования и акцент на антрополо гии современного общества, т.е. более универсалистский дискурс.

Ключевым аспектом тех образовательных программ, которые ини циированы группами или лидерами с подготовкой в области этногра фии и соответствующей парадигмальной ориентацией, является четкое позиционирование региональной специализации программ. В РГГУ это выражено в полной мере, и здесь это закреплено достаточно широким выбором регионов мира благодаря близости академических институ тов, специалистов по языку и этнографии различных районов мира, а в ДвГТУ администрация успешно использует географическую бли зость Японии, Китая, Кореи.

Опираясь на доступную информацию, полученную из открытых ис точников и из интервью, мы попытались расположить образовательные программы, учебные планы которых (или их описание) удалось полу чить, в интеллектуальном поле, условно разделив его на квадранты, ор ганизованные по двум осям (см. рис. 2).

Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

Рис 2. Ориентации российских университетских программ по социальной антропологии Первая ось — это установка на универсалистский формат представ ления материала или же на локальную, этногеографическую традицию.

Вторая ось расположена между полюсами «чистая наука» (прикладные аспекты явно не представлены) и «прикладная ориентация» (в названи ях дисциплин учебного плана сделан акцент на применимости знания вне академии — «Менеджмент», «Анимационные технологии», «Соци альное проектирование»). Схема эта, конечно, условная, и понятно, что те или иные ориентации не наполняют учебные планы на 100 %, а про являются в разной степени, хотя в некоторых вузах составляют ядро об разовательной программы: «Я вижу абсолютное применение социального антрополога в политической сфере прежде всего. Вот тот правовой бес предел, коррупция, намеренное создание конфликта, вот что меня просто, просто как человека беспокоит. В том числе, или даже в первую очередь этнические конфликты <…> То есть, я вот в этом вижу исключительно политический момент» (Интервью 5).

Распределение вузов в этом пространстве не имеет точного количе ственного представления, это скорее попытка систематизации индиви дуальных свидетельств, учебных планов и наших интерпретаций со бранного материала. Эти квадранты, на наш взгляд, могут быть рассмотрены как фреймы (Гофман 2004), обеспечивающие акторам фоновое понимание событий, подобно правилам синтаксиса, гаранти рующим распознание смысла высказываний. Это те структуры, которые организуют социальные взаимодействия в рамках социальной антропо логии как поля, на котором преподаватели, исследователи, студенты играют по тем или иным правилам, следуя репертуару ролей и конструи руя идентичности.

Социальная антропология Политика идентичности социальных антропологов Как представляется, социально-антропологический взгляд на куль туру и общество выгодно отделял новые направления в исследованиях и образовании как от приземленного эмпирицизма российской этно графической традиции, так и от советской философской схоластики.

Надо сказать, что и среди выходцев из рядов этнографов было немало тех, кто был не вполне удовлетворен консервативной ограниченностью предмета исследования полем этнокультурной традиции: «Мировая со циально-культурная антропология в последние десятилетия ушла далеко вперед в изучении культурного многообразия и давно не ограничивалась пре делами этнической проблематики. Российская традиция жестко держала научное сообщество в рамках этнической тематики и этнографического метода» (Интервью с В. Тишковым 2001: 13).

Отечественные этнографы за границей и в англоязычных публика циях давно называли себя антропологами, и с появлением местных, отечественных социальных антропологов в начале 1990-х подобное раз мывание границ лишало их «права первородства». Ортодоксальная научная среда, представляющая неоклассическую «дисциплинарную матрицу», по Лорану Тевено, не приемлет «еретические», революцион ные школы или новые течения, при этом каждая такая конфигурация научной среды отличается принципами управления научной работой, методическими установками, способами легитимации собственной правоты и значимости — «порядками величия» (Тевено 2006).

В поле социальной антропологии можно рассмотреть центр и пери ферию. Центр представляет здравый смысл, «нормальную науку», с при сущими ей священными тотемами культуры, защищенными табу и ри туальными запретами (Fuchs 2009). В постсоветской России, как и во многих других постсоциалистических странах, этот центр был сформи рован и занят этнографами Академии наук и университетских кафедр, расположенных на факультетах истории. Напротив, периферийные зоны культурной сети содержат больше неопределенности, более сво бодно функционируют и слабо определены, содержат больше структур ных разрывов, слабых и несформированных связей: «Периферии легче приспосабливаются к противоречиям и непредвиденным обстоятель ствам;

их настроение более игривое, и они ментально более открыты к изменениям и инновациям» (Ibid). Периферия — в данном случае здесь оказались социологические факультеты — на какое-то время за хватила власть принимать решения в поле высшего образования, чем и спровоцировала конфликт.

По мысли Тевено, производство всеми признанного знания в каж дом стиле научной работы связано с проблемой социального призна Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

ния — не только с позитивной оценкой (каждый стиль имеет собствен ные параметры оценки), но и с критической (методы выявления тех, кто был нечестно возвеличен или незаслуженно забыт). Каждый режим враждебен другим, требует всеобщего применения и регулирования ко всем человеческим существам в соответствии со своей моделью.

Множественные формы оценки знания конфликтуют и пытаются дис кредитировать друг друга. Трения между ними могут быть смягчены компромиссами (Тевено 2006), которые, впрочем, возникают локально и временно в форме «инсценировок» — на официальных встречах уче ных (Романов, Ярская-Смирнова 2009).

Интеллектуальное поле наполнилось риторикой противостояния:

«… Лет 13–15 назад в нашей стране высвободилось огромное число лю дей, раньше занимавшихся историческим материализмом, научным коммунизмом, политэкономией социализма и т. п. Им надо было как-то перепрофилироваться, по крайней мере, формально, — и хлынул поток публикаций, в которых под видом якобы новой науки — социальной или культурной антропологии — выступало нечто странное и непонят ное» (Артемова 2005).

Отметим, что, по данным нашего исследования, среди руководите лей и инициаторов развития социально-антропологического образова ния никаких специалистов из «марксистско-ленинского и научно-ком мунистического комплекса» не оказалось. Некоторые лидеры программ, с которыми мы беседовали, работали в советские годы в области изу чения восточных религий, феноменологической философии, научной методологии, социального времени, межэтнических взаимодействий.

Большая же часть специалистов были скорее социологами по своей специализации, отнюдь не приверженными идеалам марксизма-лени низма.

В приведенной цитате конфликт конструируется в терминах полити ческого антагонизма. Такой дискурс вряд ли мог способствовать легити мации социальной антропологии как научной дисциплины и образова тельной программы, и хотя первоначально он был направлен против чужаков, впоследствии обернулся против самой специальности, стал, возможно, дополнительным аргументом для исключения ее из сферы высшего образования в том или ином виде. В любом случае, противо речия внутри сообщества университетских социальных антропологов к концу 2000-х гг. вдохновили узкий круг единомышленников на дей ствия по продвижению альтернативного стандарта по дисциплине в об ход УМО и коллег из других университетов.

Вполне вероятно, что вначале эти конфликты способствовали де лигитимации социальной антропологии, которая была исключена из Социальная антропология списка направлений бакалавриата (см. более подробные комментарии по поводу открытия и закрытия специальности: Романов, Ярская-Смир нова 2009), а затем — ее недавней реинкарнации усилиями В.А. Тишко ва и коллег (см. Приказ № 2099 о включении в перечень направлений профессиональной подготовки на квалификацию бакалавра нового на правления — 032400 «Антропология и этнология»). Какова будет новая жизнь этой новой образовательной программы — в каких вузах она бу дет лицензирована, какие профили-специализации будут выбраны, а главное — каковы будут траектории ее выпускников — покажет время.

По мнению Криса Хана, перспективы развития социальной антро пологии состоят не в ее обособлении от локальной этнографической традиции, а в создании своеобразного интегрированного знания, совме щающего «космополитическую антропологию» с этнологией и фольк лором (Hann et al. 2007: 2–3). Взаимная польза, с его точки зрения, здесь налицо: такой союз поможет продвинуть видение антропологии как зре лого синтеза Volkskunde и Vцlkerkunde (Ibid: 11). Определенное движение в сторону интеграции налицо. В. Тишков в недавних публикациях высказал предположение о возможности «совместной плодотворной работы историков, лингвистов, политологов и социологов» (Тишков, Певнева 2010: 21), растет число публикаций и конференций по пробле матике гендерных, визуальных и городских исследований, антрополо гии профессий и организаций, повседневности.

Заключение Вглядываясь в иерархическую структуру социальной антропологии как в дискурсивную формацию, представляя ее не как слепок идеальной модели, а как процесс достижения соглашений, мы старались показать, что в создании такой картины важнейшую роль играют процессы номи нации — регулятивные соглашения между различными агентами поля образования как сегмента поля профессии. Но институциальная орга низация социальной антропологии не сводится лишь к способам номи нации, но предполагает вполне конкретные практики — потребления ресурсов, организации профессионального общения, сертификации.

Разные точки отсчета и область применения социально-антропологиче ских исследований задаются идеологиями конкретных исторических ситуаций, теоретических школ, источниками и структурой финансиро вания. Здесь переплетаются между собой ценности академической дис циплины, публичной политики, прав человека и рыночных отношений.

Ситуация с образовательным стандартом по специальности высшего профессионального образования «Социальная антропология» в целом показательна для недавних образовательных реформ в России. Ключе Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

вые решения относительно государственного стандарта, создающего ос нову для конкретных учебных планов в университетах, были приняты без широкого обсуждения экспертами и вне демократических механиз мов. Управление содержанием стандартов оказалось сверхцентрализо ванным, будучи захвачено академическими группами влияния, стре мившимися укрепить свою символическую власть. Стратегии действия УМО, с одной стороны, характеризовались волюнтаризмом и вынуж денной дисциплинарностью, искусственно загоняющей образователь ную программу в жесткие отраслевые рамки. К этому были вынуждены приспосабливаться и университетские администрации, и специалисты профессионалы, реализующие это образование, которые воспроизво дят в своих публичных выступлениях и рабочих программах курсов уста новленный наверху статус кво.

С другой стороны, очевидная гибкость стандартов, возможность их дополнять, давать свою трактовку, как и другие условия локальной до работки, создают калейдоскопичную картину разнообразных воплоще ний программы и формирования идентичности преподавателей, сту дентов и выпускников социальной антропологии. И хотя усилия различных агентов поля социальной антропологии по укоренению выс шего образования в этой области были противоречивыми, в результате возникли оригинальные научные школы, исследовательские центры, началась интеграция в международные научные и образовательные сети.

Заметны плодотворные усилия по организации летних школ, новых журналов и научных семинаров, конференций. Теперь, когда приняты стандарты бакалавриата и магистратуры по новому направлению «Ан тропология и этнология», социальная антропология, надеемся, получит новое дыхание и продолжит свое движение в поле отечественного выс шего образования в несколько изменившемся составе и с новыми пер спективами развития. Перспективы эти во многом будут зависеть от усилий заинтересованных коллективов и их лидеров, от всех тех, кому небезразлична судьба этой дисциплины.

Литература Артемова О.Ю. Дисциплина и общество: национальные традиции. Об этно логии, или социальной антропологии, в нашей стране сегодня // Этнографиче ское обозрение. 2005. № 4. С. 18–20.

Бурдье П. Поле науки // Пьер Бурдье. Социальное пространство: поля и практики: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. пер. и послесл. Н.А. Шматко. СПб.:

Алетейя;

М.: Институт экспериментальной социологии, 2005. С. 473–517.

Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории куль туры // Антология исследований культуры. Том 1: Интерпретации культуры.

СПб: «Университетская книга», 1997. С. 170–199.

Социальная антропология Гофман И. Анализ фреймов. Эссе об организации повседневного опыта. М.:

Институт социологии РАН;

Институт Фонда «Общественное мнение». 2004.

Елфимов А. О дисциплине, авторитете и прочем // Антропологический фо рум. 2008. № 9. С. 82–90.

Интервью с профессором Валерием Тишковым // Журнал социологии и со циальной антропологии. 2001. Т. IV. № 4. С. 4–17.

Приказ № 236 Министерства образования и науки Российской Федерации (Минобрнауки России) от 29 марта 201 г. «Об утверждении и введении в дей ствие федерального государственного образовательного стандарта высшего профессионального образования по направлению подготовки 032400 Антропо логия и этнология (квалификация (степень) магистр)». Доступно по адресу:

[http://www.edu.ru/db-mon/mo/Data/d_10/m236.html].

Приказ № 2099 Министерства образования и науки Российской Федерации (Минобрнауки России) от 05 июля 2011 г. О внесении изменений в перечни направлений подготовки высшего профессионального образования, утверж денные приказом Министерства образования и науки Российской Федерации от 17 сентября 2009 г. N 337, с изменениями, внесенными приказами Мини стерства образования и науки Российской Федерации от 9 марта 2010 г. N 168, от 12 августа 2010 г. N 856 и от 11 марта 2011 г. N 1352.

Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология: образова ние, наука, профессия // Этнографическое обозрение. № 5. 2009. С. 27–41.

Соколовский С. Российская антропология: иллюзия благополучия // Непри косновенный запас. 2009. № 1 (63). С. 45–64.

Соколовский С. Ничто не нарушит покоя, или о ситуации в российской антропологии // Антропологический форум. 2008. № 9. С. 91–98.

Тевено Л. Креативные конфигурации в гуманитарных науках и фигурации социальной общности // Новое литературное обозрение. 2006. № 77. С. 285– 313.

Тишков В.А. Российская этнология: статус дисциплины, состояние теории, направление и результаты исследования // Этнографическое обозрение. 2003а.

№ 3. С. 3–23.

Тишков В. Реквием по этносу: Исследования по социально-культурной ан тропологии. М.: Наука, 2003б.

Тишков В.А., Певнева Е.А. Этнологические и антропологические исследова ния в российской академической науке // Новая и новейшая история. 2010.

№ 2. С. 3–21.

Abbot A. Status and status strain in the profession // American journal of sociology.

1981. Vol. 86. No. 4. Pp. 819–835.

Benovska M. Anthropology and Related Disciplines: the view from Bulgaria // Anthropology’s multiple temporalities and its future in East-Central Europe. A Debate / Ed. by Hann Ch. Working Paper of the Max Planck Institute for Social Anthropology.

No. 90. Halle (Saale): Max Plank Institute for Social Anthropology. 2007. P. 11–15.

Berheide C.W. Searching for structure: Creating coherence in the sociology curriculum // Teaching Sociology. 2005. Vol. 33. No.1. Pp. 1–15.

Bitusikova A. Teaching and Learning Anthropology in a New National Context // Educational Histories of European Social Anthropology / Ed. by Drackl, Dorle, Edgar, Iain R., and Thomas K. Schippers (eds.) Vol. 1. New York and Oxford:

Berghahn Books. 2003. P. 89–81.

Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. Социальная антропология...

Bourdieu P. Intellectual Field and Creative Project / trans. Sian France // Social Science lnformation. 1969. No. 8. P. 89–119.

Budil I. Teaching and Learning Anthropology in the Czech Republic // Educational Histories of European Social Anthropology / Ed. by Drackl, Dorle, Edgar, Iain R., and Thomas K. Schippers. New York and Oxford: Berghahn Books. 2004. P. 94—101.

Fuchs St. The Behavior of Cultural Networks // Soziale Systeme. 2009. No. 15.

Heft 2. S. 345–366. Доступно по адресу: [http://www.soziale-systeme.ch/pdf/ sozsys-2009-2_fuchs.pdf].

Gieryn Th. F. Cultural Boundaries of Science: Credibility on the Line. Chicago:

University of Chicago Press, 1999.

Hann Ch. The Anthropology of Eurasia in Eurasia. Working Paper No. 57. Halle (Saale): Max Planck Institute for Social Anthropology, 2003.

Hann Ch.et al. Anthropology’s multiple temporalities and its future in East-Central Europe. A Debate. Working Paper of the Max Planck Institute for Social Antropology No. 90. Halle (Saale), Max Plank Institute for Social Anthropology, 2007.

Knight N. Constructing the science of nationality. Ethnography in mid-nineteenth century Russia. PhD dissertation. Columbia University, 1994.

Krader L. Recent Trends in Soviet Anthropology // Biennial Review of Anthro pology. 1959. No. 1. P. 155–156.

Kuznetsov A. Russian Anthropology: Old Traditions and New Tendencies // Other Peoples Anthropologies / Ed. by A. Boscovic. NY: Berghahn Books, 2008.

Le Coq J. P. The Essence of the Curriculum // The Journal of Higher Education.

1941. Vol. 12. No. 1. P. 24–25.

Macheski G., Lowney S. K. A Long and Winding Road: Curricular Development as Social-Context-Based Assessment // Teaching Sociology. 2002. No. 30. P. 454–466.

Mucha J. Teaching anthropology in post-1989 Poland // Educational Histories of European Social Anthropology / Ed. by Drackl, Dorle, Edgar, Iain R., and Thomas K. S. Vol. 1. New York and Oxford: Berghahn Books. 2004. P. 82–93.

Shectman S. Building Bridges and Traveling through Time: Ethics, Practice, and Priorities in the Second Moscow International Visual Anthropology Film Festival // American Anthropologist. 2005. Vol. 107. No. 2. P. 252–256.

Skovajsa M. Social anthropology and national ethnography in post-socialist academic fields: partners or rivals? An editor’s summary of the thematic issue of Sociologick asopis // Czech Sociological Review. 2007. No. 1. Доступно по адресу:

[http://www.cee-socialscience.net/archive/anthropology/article2.html].

Uherek Z. Czech nбrodopisci and socio-cultural anthropologists in a changing environment // Anthropology’s multiple temporalities and its future in East-Central Europe. A Debate / Ed. by Hann Ch. Working Paper of the Max Planck Institute for Social Antropology. No. 90. Halle (Saale): Max Plank Institute for Social Anthropology.

2007. P. 41—48.

Verdery K. ‘Franglus’ Anthropology and East European Ethnography: the prospects for synthesis // Anthropology’s multiple temporalities and its future in East Central Europe. A Debate // Ed. by Hann Ch. Working Paper of the Max Planck Institute for Social Anthropology No. 90. Halle (Saale): Max Plank Institute for Social Anthropology. 2007. P. 48–51.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.