WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

297 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован Быть «культурным»:

повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России1 В статье, появившейся недавно на сайте журнала «Скепсис», посвященного теку щим российским событиям, Иван Лещин ский [2008] описывает новую форму чело веческой жизни, которая, по его мнению, стала результатом вырождения населения российской провинции. Наполовину Одно мерный Человек (существо в унифициро ванной одежде, с унифицированными мыс лями и поддельными желаниями, изобра женное Гербертом Маркузе в одноименной работе), наполовину неграмотный крестья нин царской России — таким рисует Ле щинский россиянина из глубинки, образ которого задумывался как полемическая Виктория Донован (Victoria Donovan) критическая репрезентация культурного Оксфордский университет, вырождения за пределами столицы. Однако Великобритания даже если подобные тексты и призваны раз donovanvictoria@googlemail.com Исследование выполнено в рамках проекта «Russian National Identity since 1961: Traditions and Deterritorialisation» под руководством проф. Катрионы Келли (Нью-Колледж, Оксфорд) при фи нансовой поддержке British Arts and Humanities Research Council (AH/E509967/1).

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ двинуть границы политкорректности, как утверждает журнал, укорененность негативного стереотипа провинциальности в русской культуре может означать, что статья Лещинского не является такой уж полемической, как задумывалось. Комич ный, неотесанный мужлан из глубинки — хорошо знакомый персонаж русской литературы и искусства;

можно предполо жить, что этот стереотип является неотъемлемой частью куль турного сознания современной России и до сих пор определяет представления простых людей о жизни за пределами столиц.

Общепринятое значение терминов «провинция» и «провин циальный город» в России претерпело значительные измене ния с течением времени, отчасти благодаря тому, как изобра жалась жизнь за пределами Москвы и Петербурга в литератур ных произведениях и в искусстве. Сначала «провинция» являлась бюрократическим термином, появившимся в резуль тате административных реформ, проведенных в 1707 г. Пет ром I. К концу XVIII в. термин приобрел более разговорное зна чение. Согласно Клубковой и Клубкову [Белоусов 2000: 27], которые проследили эволюцию стереотипа провинциальности в истории русской культуры, идея «провинциальной отстало сти» сформировалась как раз позднее, в царствование Нико лая I (1825–1855). В эту эпоху провинциальный город обычно располагался на самой нижней ступени шкалы культурных ин новаций, ниже губернии и столицы. Можно, однако, предпо ложить, что это представление восходит еще к язвительным карикатурам на привилегированное провинциальное мелко поместное дворянство в «Недоросле» (1782) и «Бригадире» (1769), а потом достигает апофеоза в «Ревизоре» (1842) и «По шехонской старине» (1887–1889)1.

Негативные стереотипы русской провинции в значительной степени сохранились и в постсоветский период. Доказатель ством этому может служить, например, эзотерический лекси кон сетевой субкультуры падонков, для которых провинциаль ный белорусский городок Бобруйск стал синонимом «истори ческой помойки», куда попадают малоадекватные результаты творческих усилий [Байбурин 2008]2. В статье о современном Благодаря «Пошехонской старине» Михаила Салтыкова-Щедрина название «пошехонцы» стало общепринятым для обозначения жителей провинциального района Пошехонье (сейчас — в Яро славской области). По аналогии с шутливым прозвищем ирландцев «Пэдди», слово «пошехонцы» стало синонимом провинциальных проявлений идиотизма, таких как пасти коров на крышах, загля дывать в дуло ружья или пытаться подоить своих куриц.

Все это выражение целиком, используемое для отсылки к другим попыткам создания более инте ресного «креатива», звучит так: «В Бобруйск, животное!». Уэльский провинциальный городок Лэнддеви Брефи, ставший известным всей стране как родина «единственного гея в деревне» бла годаря культовому телевизионному сериалу «Маленькая Британия», также может служить прооб разом провинциального захолустья.

299 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России городском фольклоре Ирина Разумова [Белоусов 2000: 291] от метила тенденцию маленьких городов преувеличивать свою историческую и культурную специфику в рамках борьбы с не гативным имиджем провинции и оправдывать свою автоном ность и политические права. По мнению Разумовой, стремле ние подчеркивать специфику местной культуры — проявление самозащиты, призванной компенсировать ощутимую культур ную пропасть между центром и периферией.

В последние годы особые местные «знаки» и «символы», явля ющиеся основой представлений жителей о месте их прожива ния, стали предметом нескольких антропологических исследо ваний провинциальной культуры России [Абашев 2000;

Ахме това, Лурье 2004;

Paxson 2005;

Топоров 1995]. По мнению Марии Ахметовой и Михаила Лурье, эти семиотические иссле дования местных «текстов» по крайней мере отчасти повлияли на отход от «древнего» и «деревенского» и способствовали об ращению к современной городской культуре. Семиотические и текстологические методы, конечно, помогают понять изме нения, которые в течение какого-то времени претерпевала местная культура, между тем это не означает, что тексты явля ются единственным источником информации о внутренней семиотике культурного ландшафта. Как поясняет В.Ф. Лурье [1995] в статье о роли памятников в культуре современного маленького города, представления, неофициальные ритуалы, а также устные традиции (шутки, мифы и легенды) определяют отношения между человеком и его культурной средой ничуть не меньше, чем официальные дискурсы, транслируемые в пе чатной продукции.

В данной работе устные рассказы жителей Новгорода, Пскова и Вологды являются основным источником для размышлений о том, как в повседневных разговорах конструируется (или де конструируется) понятие провинциальности. Проведенный анализ, который я разделила на три тематические части, пред ставляет собой непрекращающийся диалог на несколько боль ших тем, связанных с провинциальной идентичностью в совет ской и постсоветской России. В первой части рассматривается вопрос о том, как ощутимый провинциализм небольших го родов становился предметом романтизации в повествованиях городских мигрантов, переехавших в провинцию в 1960-х и 1970-х гг.;

вторая часть посвящена анализу того, как инфор манты относятся к провинциальным стереотипам и как эти стереотипы деконструируются с помощью приемов самоиро нии;

в финальной части я обращаюсь к инверсии традицион ного противопоставления столицы и провинции в рассказах информантов, а также к следствиям этих стратегий для пони мания ими самих себя и своих сообществ.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Краткое введение в устно-историческое исследование Основным источником для этой части работы стало исследова ние по устной истории, проводившееся с начала июля по ко нец сентября 2009 г. в Новгороде, Пскове и Вологде — городах российского Северо-Запада, возникших еще в эпоху Средне вековья. Исследование проводилось с использованием полу структурированных интервью, в которых был затронут ряд ос новных тем моей диссертации о провинциальной идентично сти и культурной памяти в период после 1961 г. Эта тематика включала восприятие повседневной жизни в русской провин ции;

демаркацию и понимание городского пространства;

по рождение на повседневном уровне и увековечивание местных мифов и традиций;

восприятие изменений (как на физиче ском, так и на духовном уровне) в небольших городах;

отноше ния со столицей, а также стратегии самоэкспонирования (для чужаков и «местных»). Интервью проводились автором на стоящего исследования, а в Новгороде мне помогала местный этномузыковед Светлана Подрезова;

в ходе написания работы тексты интервью транскрибировались и архивировались.

Работе по устной истории предшествовал год разысканий в этих городах, в течение которого я установила контакты со многими людьми (у них я и брала интервью следующим летом).

Однако тогда я в основном общалась с работницами городских библиотек и архивов — женщинами средних лет со специали зацией в области иностранных языков или литературы. Понят но, что они представляли совершенно нерепрезентативный слой местного общества. Начав следующим летом собственно полевой сезон (интервьюирование), я почти не сомневаясь в том, что легко преодолею разницу в доступе к информантам мужчинам (в основном «синим воротничкам») и информан там-женщинам (в основном «белым воротничкам»). Между тем оказалось, что убедить мужчин дать интервью гораздо сложнее. Это было связано не только с моим статусом молодой иностранки и ощутимой этической двусмысленностью, возни кавшей в ситуации частной встречи с мужчиной для разговора о его прошлом опыте и личных «воспоминаниях»1. Возможно, Мое определение целей интервьюирования менялось по ходу работы, приобретая новые черты и акценты в зависимости от того, как реагировали информанты. Так, я очень быстро отказалась от своего первоначального определения данного проекта в качестве «изучения провинциальной культуры», после того как несколько человек отказались давать интервью, мотивируя это тем, что их знания местной истории слишком обрывочны. Смещение акцентов с темы «местной культуры» (по всей видимости, это вызывало ассоциацию с историческими датами и деятелями, которых изу чают в школе) к теме «местные воспоминания» дало более продуктивные результаты, хотя некото рые информанты, особенно в возрастной категории от 60 до 80 лет, продолжали сопротивляться, утверждая, что их воспоминания о прошлом совершенно банальны или что они почти ничего о нем не помнят.

301 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России еще более значимым препятствием стало отсутствие подходя щей обстановки для ведения бесед с мужчинами, в результате чего успех этих интервью оказался довольно ограниченным.

Если домашняя обстановка (особенно кухонные посиделки) оказалась естественным антуражем для интервьюирования женщин, то для мужчин такого «специального» места не нашлось. С ними было труднее добиваться возникновения до верительной атмосферы, которая создавалась бы только благо даря тому, что ты пришла к нему в дом, или церемониальному чаепитию с тортом. Чаще в разговор с информантом-мужчи ной вмешивались другие собеседники (и тогда он терял статус индивидуального интервью). Иногда это был обмен реплика ми на бегу или чуть более длительное общение во время пере рывов, а также шумные визиты в местные кафе. Наверное, единственная беседа, максимально близкая по качеству к мно гочисленным длительным и доверительным разговорам с жен щинами, — это интервью с довольно пожилым Иваном Лебе девым на его даче под Псковом. Ухоженный сад хозяина предоставил нам менее гендерно окрашенную домашнюю об становку, в которой мужчина мог высказываться гораздо легче и охотнее, чем в других «домашних» пространствах.

Что касается собственно проведения интервью, то полевой опыт не совпал с предшествовавшими теоретическими постро ениями. Первоначально я планировала делать объемные полу структурированные интервью, но мне пришлось пересмотреть свою тактику, поскольку в результате получался непродуктив ный диалог с постоянными запинками. Кроме того, некоторые вопросы, которые, по моим представлениям, должны были спровоцировать оживленную беседу, вызывали смущение и да же раздражение. Например, прямые вопросы о наличии и при роде местных стереотипов часто отметались под предлогом по казной политкорректности, иногда ответы на них давались механически, при этом в сторону «нескромного интервьюера» бросались испепеляющие взгляды1. Попытка работать вместе с членом местного сообщества (Новгород) потребовала еще большей гибкости. Спонтанные отступления, основанные на общих одного из интервьюеров и информанта воспоминаниях, оказывали существенное влияние на направление и развитие разговора. Этот процесс можно проследить в интервью, он за метен в меняющейся структуре рассказа и смене его тематиче ской направленности.

Интересно, что этот вопрос вызвал явно негативную реакцию лишь однажды, когда его задала своей бывшей учительнице моя коллега Светлана Подрезова. Ответ последней был: «Света! Это что за вопрос?!» Если подобная бестактность воспринимается терпимо из уст непросвещенного ино странца, то от земляка она звучит чуть ли не оскорбительно.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Время проведения данного исследования — конец 2000-х гг. — можно считать моментом относительной политической ста бильности в бурной истории постсоветской России. Полити ческие распри начала 1990-х, превратившие провинциальные города (такие как Новгород, город со средневековой историей) в «филиалы Чикаго», если воспользоваться названием недав него исследования этих бурных лет [Григорьев 2008], кажется, уступили место своего рода соглашению между проворовавши мися местными властями и ворчащим, но в основном пассив ным населением. Между тем этот период отмечен усилением чувства беспокойства и незащищенности. Большинство семей в тех городах, где я проводила исследование, столкнулись с уменьшением своего ежемесячного дохода в результате со кращения рабочего времени или урезания зарплаты, а некото рые информанты высказали искренние опасения по поводу того, что страна и ее жители могут повторить болезненный опыт дефолта 1998 г.

Трудно определить, насколько повлияли эти условия на то, как люди рассказывали о себе и своем прошлом. Если согласиться с Берто и др. в том, что «автобиографическая искренность» недавней постсоветской эпохи уступила место более позитив ной коллективной памяти о советском прошлом [Bertaux, Thompson, Rotkirch 2004: 7], многое из «разговорных стилей», описанных Нэнси Рис в ее работе по эпохе перестройки, встре чается и сегодня. Так, «сакрализация частной беседы» [Ries 1997: 20], которую Рис считает продуктом авторитарного советского режима, не позволявшего высказывать свои мысли открыто, остается важным для «продуцирования ценности» в современной российской культуре. Перестав быть убежищем от идеологического давления, частная беседа в постсоветский период сохраняет свою ценность в качестве значимой альтер нативы тому, что многими воспринимается как пустая, не искренняя риторика общественной жизни.

Не стоит удивляться тому, что современные голоса являются автореферентными, тому, что они возвращаются к прежним способам самовыражения и понимания мира в ситуационно схожих обстоятельствах. Как подчеркивали Лотман и Успен ский [1985: 31], «каждый новый этап в истории, с одной сто роны, ориентирует себя в оппозиции к прошлому, а с другой — неизбежно повторяет похожие события, исторические и психологические ситуации или тексты». В конце первого деся тилетия нового века многие люди, с которыми я разговаривала, испытывали чувства фрустрации и непонимания в отношении судьбы русского народа, хорошо им знакомой, поэтому их собственные истории превращались в серию рассказов о кру 303 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России шении надежд и несбывшихся ожиданиях. Употребление в пе рестроечный период самоиронии, комического эпоса и жалоб, зафиксированных такими авторами, как Рис [1997] и Дейл Пе смен [2000], доказывало если не континуальный характер пост советского жизненного опыта, то цикличную консервативную природу русских разговоров.

Тем не менее русские разговоры конца 2000-х гг. качественно отличаются от разговоров эпохи перестройки как минимум большим количеством тем. В постсоветский период границы памяти расширились, россияне получили беспрецедентно вы сокий уровень доступа к информации, а также свободу, с кото рой эту информацию можно интерпретировать. Например, растущий рынок в сфере генеалогии — попытка заполнить пробелы в семейной истории, возникшие в результате действий советской системы, — предоставляет людям возможность по лучить информацию о своих предках и их деятельности, что оказывает значительное влияние на понимание ими самих себя и своей жизни1.

Сходным образом благодаря развитию краеведения, обладаю щего государственной поддержкой, возник канон местных топосов, событий, эмблематических образов;

структура и дета ли этого канона оказывают влияние на личные воспоминания о прошлом данного региона.

Данная работа — о русских разговорах в определенный истори ческий момент. Кроме того, изучая российскую периферию, исследователь сосредоточен в основном на местной специфи ке. Это не первая подобная работа, включающая истории, рас сказанные жителями русской глубинки. И все же, если такие ученые, как Песмен [2000] и Дональд Ралей [2006], проводили свои исследования вдали от столиц (соответственно в Омске и Саратове), они все равно рассматривали рассказы своих ин формантов как «репрезентативные примеры разнообразных жизненных перипетий, образов жизни и взглядов более широ кого коллектива» [Raleigh 2006: 11]. Для данной работы более значимой оказывается именно нерепрезентативность выска занных мнений, т.е. их специфичность в качестве выражений опыта жизни в провинции, чем то, что они могут дать для по нимания представлений «рядовых» россиян.

Курсы по генеалогии при местных университетах и библиотеках значительно увеличили число не профессиональных историков, работающих сегодня в России. Например, в провинциальных архи вах, где я работала в 2008–2009 гг., я встретила несколько женщин среднего возраста, которые сначала успешно составили собственные генеалогические древа, охватывающие несколько поко лений, а потом стали за умеренную плату искать корни семей своих друзей и коллег.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Очарование провинции Во времена Хрущева и Брежнева провинциальные города севе ро-запада России переживали беспрецедентный демографи ческий рост. Как отмечает Джудит Паллот [1990: 655], отчасти причиной этого в послевоенный период стал ошеломляющий уровень миграции из сельской местности в связи с возможно стями трудоустройства в городах, доступностью жилья и ново го качества жизни2. Однако миграция в города была вызвана и другими факторами. Конечно, дефицит жилья (особенно в крупных промышленных городах Севера и Востока) вынуждал молодежь воспользоваться новым законодательством, позво лявшим создавать жилищные кооперативы и переезжать в не большие, но активно развивавшиеся города. А вот другие ехали вслед за членами семьи, получившими назначение на военную должность в регионе, и делали все возможное, чтобы вернуться в свои родные города после долгих лет службы в советских рес публиках. Третьи переезжали из чувства романтики, которая, по их представлениям, была присуща жизни в маленьких го родах. Они пользовались свободой выбора места проживания и покидали крупные города, чтобы поселиться в небольших и не столь густонаселенных местах3.

Многие мигранты, перебравшиеся из промышленных центров Севера и Востока страны, вспоминали, что относительно не высокий уровень жизни, конечно, влиял на их первые впечат ления. Информанты часто признавались, что вначале были поражены грязью проселочных дорог и деревянными настила ми вместо тротуаров, а также отсутствием в домах достижений цивилизации (газа, иногда даже водопровода). Однако если от Этот сюжет по большей части основан на рассказах тех, кто переехал в небольшие города из круп ных промышленных центров Севера и Востока, он во многом продиктован биографией самих ин формантов, многие из которых (особенно в Пскове) переехали в провинцию на закате советского периода. Тем не менее эти рассказы отражают особое видение периферийных городов, в которых элементы провинциальной отсталости романтизируются. Те же, кто прожил всю жизнь в «глуши», в особенности те, кто ничего не знал о жизни в промышленных городах Сибири и Севера, описыва ли неразвитость провинциальной жизни в гораздо более прозаичных терминах.

Доказательством подобной тенденции служит статистика, приводимая В.В. Полукошко и В.В. Ше вельковым в отношении Псковской области, согласно которой городское население области по степенно росло: от 200 тыс. в 1945 г. до 258 тыс. в 1960 г., а в 1979 г. вообще взлетело до 466 300.

Между тем сельское население за этот период резко сократилось с 1 млн 550 тыс. в 1945 г. до 1 млн 45 тыс. в 1960 г., а в 1979 г. его численность составляла уже менее 50 % от всего населения области, а именно — 384,6 тыс. чел. [Полукошко, Шевельков 2003: 142–143].

Рабочие получили большую свободу передвижения в 1950-х гг. в результате нескольких факторов:

право менять работу по своему усмотрению было возвращено рабочим в 1956 г., тогда агентства, осуществлявшие оргнабор (организационный набор рабочих на предприятия), и государственные школы трудовых резервов лишились права на принуждение или вообще отказались от набора.

В результате переселение значительно упростилось и в некоторых случаях получило поддержку благодаря государственным программам, таким как кампании по освоению целины или «нового строительства».

305 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России сутствие основных удобств вызывало всеобщее недовольство, то сам по себе провинциализм небольших городов оценивался отнюдь не всегда негативно. Напротив, информанты часто ро мантизировали относительную неразвитость провинциальной жизни (она оказывалась фоном воспоминаний о «бедном, но счастливом» детстве или похожих на сказку картинок по вседневной жизни в Советском Союзе).

Рис. 1. Деревянный дом на улице Мальцева в Вологде.

Многие жители считают подобные дома частью «традиционного ландшафта» и обычно жалеют, что они постепенно исчезают.

Деревянные дома XIX в., которые только в 1950-е гг. начали заменять панельными строениями, для многих переехавших являлись наиболее очевидным примером относительной от сталости провинции. Между тем традиционная деревянная «фактура» периферийных городков часто вызывала у инфор мантов приятные воспоминания, несмотря на то что отсут ствие основных удобств делало эти дома малопригодными для жилья. Защитники местной архитектуры сожалели об утрате городских деревянных построек, которые стали исчезать в 1950–1960-е гг. Например, в «Новгородской правде» Г. На рышкин [1960: 4] описывает драматические изменения во внеш нем облике улицы Правды в Новгороде:

На этом месте никогда прежде не было каменных домов. Стояли только деревянные, с огородами и садами. Юрий Кириллов, маши нист башенного крана треста «Новгородстой», мальчишкой до № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ войны лазил к соседям за яблоками туда, где теперь он строит четырехэтажный дом. Следов той поры осталось немного. Разве только два старых колодца, что попались на пути траншей. Ко лодцы заполнили камнем и закрыли сверху железобетоном.

Информанты, впервые оказавшиеся в провинции, пытались передать традиционный ландшафт в тех же сентиментальных выражениях. Традиционные деревянные дома часто описыва ли на языке сказок, а их очарование объясняли тем, что дере вья, из которых они были сделаны, — из заколдованного леса.

Вот одно из таких «сказочных» воспоминаний (Светланы Тем киной, переехавшей в Вологду из Сибири еще ребенком):

Когда я приехала, город не знала совсем. Я приехала летом, был август месяц, в Вологде было много аллей, бульваров, нежели те перь. И наша улица была вся обсажена большими тополями. И вот я ходила по городу от одного дома до другого деревянного, не зная ни улиц, иногда даже могла заблудиться и потом спрашивала местных жителей, как мне выйти в центр города. Потому что эти дома буквально завораживали. Они были удивительные. Каж дый дом был по-своему хорош [ПМА, 2009].

Татьяна Иванова, переехавшая в Псков с Украины в конце 1970-х гг., так описывает обаяние, которым для нее в детстве обладали таинственные старые дома:

Я больше видела город вот теми глазами, я думаю. Я какие-то старые дома все время... Но представьте маршрут определенный:

каждый день едешь там и рассматриваешь дома, где они, какие тебе нравятся, а в какие бы ты хотел попасть. Плюс еще мы ис следовали город, когда мы ходили на демонстрации, да… И была возможность после демонстрации полазить по всяким там зако улкам, потому что так ты не поедешь гулять в город: перед роди телями тогда отчитываться надо было, вот. А так, вроде, и по вод. И мы ходили, мне нравились какие-то дворы… Вот я помню, все время ездила мимо какого-то дома, и они стыковались, и меж ду ними был такой узкий проход. Мне очень было интересно по смотреть, есть там ход или нет. Я все-таки этот дом исследо вала. Ход там был, и очень интересно было там полазить. Мы вот так вот лазили по городу [ПМА, 2009].

Разрушавшиеся дома, которые информант обследовала в дет стве, представлены в виде заколдованной игровой площадки, которая, подобно самому детству, неожиданно исчезает прямо на глазах. Действительно, любовь многих информантов к пре жним ландшафтам провинциальных городов, их полуразру шенным домам и извилистым переулкам сливается с нежными воспоминаниями о детстве. Местные постройки часто пред ставляются неким фоном для детских игр, обрядов инициации, ритуалов.

307 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России Идеализация «провинциального» прошлого была отмечена и в описаниях почти сельских аспектов провинциальной жиз ни, которые постепенно исчезали «под напором асфальта» (1960–1970-е гг.). Идиллическая простота провинциальной жизни (живая природа, дары леса, чистая экология) часто опи сывалась с насмешливым недоверием;

вероятность того, что она когда-либо существовала, явно подвергается сомнению современным городским контекстом. В качестве вариации на эту тему Наталья Смирнова, которая переехала в Псков из близлежащей деревни в 1970-е гг., описывает безошибочно символическим языком, как закат, на который она смотрела из окна своей квартиры на краю города, постепенно заслонялся строительством многоэтажного блочного дома:

Соб.: И вы помните, когда эти дома начали строить?

Инф.: Да. Когда мы сюда заехали, еще в некоторых подъездах за канчивались ремонтные эти работы, и двор был совершенно, очень неустроен, асфальтовых дорожек не было, деревьев не было, во дворах только груды песка, строительного мусора. Вот. И вот домов, которые сейчас перед нами, тоже еще не было. И было очень интересно нам с пятого этажа наблюдать, вот в этом месте, где наши окна выходят на улицу;

мы всегда видели закат солнца. Дальше за этими домами уже идут поля, уже загородная местность, и было очень красиво смотреть, как солнце опускает ся за деревья. Потом, когда построили один дом, девятиэтаж ный, стало меньше вида. А потом еще один — еще меньше вида.

Мы ограничивались только тем, что смотрели в проем между двумя домами и видели краешек солнца. Теперь мы фактически не видим этой картины, как солнце заходит. Но мы знаем все равно, что вот там запад у него, солнце там заходит [ПМА, 2009].

Район, описанный Натальей Смирновой, располагается на са мой окраине города, примерно в тридцати километрах от Эсто нии. В этой приграничной зоне, разделяющей сельскую и го родскую местность, процессы урбанизации особенно заметны.

По мере того как волны переселенцев заполняли этот городок в 1960–1970-х гг., бетонная граница все глубже отодвигала не застроенную сельскую местность.

Исчезнувший закат — метафора, вызывающая в памяти про цессы окультуривания (как в смысле одомашнивания приро ды, так и в смысле создания более модернизированного спосо ба существования), которые происходили во многих городах типа Пскова1. И пусть в рассказе о триумфе общественного по В данном контексте стоит отметить широко распространенное использование слова «культур ность» — особой формы культурного сознания или, по определению Веры Сандомирски Данэм, «идеального представления о том, как быть цивилизованным» [Sandomirsky Dunham 1976: 22].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ рядка над анархией природы и улавливается некая ирония, не избежность модернизации молчаливо принимается инфор мантом.

Вслед за Виктором Тернером можно сказать, что к городской окраине не применима какая-либо классификация, «которая обычно определяет состояние и положение в культурном про странстве» [Turner 1969: 95]. «Пороговость» эта возникает из-за неопределенного местоположения. Жители пригорода — по большей части вчерашние сельчане, переехавшие в провинци альные города для работы или учебы, тоже могут считаться «пороговыми персонажами» или «пороговым народом», как называет его Тернер в «Ритуальном процессе». Это население, будучи «ни там, ни здесь» [Turner 1969: 95] (между городским и сельским), воплощает собой социальные изменения, сопро вождающие модернизацию.

Рис. 2. Сентябрь 2009 г. Строительство заморожено из-за финансового кризиса. Соседство города и села по-прежнему бросается в глаза.

Если традиционные деревянные дома и естественная обста новка очаровывали многих приезжих, то «оригинальный про винциализм» небольших городов нравился далеко не всем.

Маргарита Ткаченко, университетский преподаватель ино странных языков, переехавшая в Псков из маленького сибир ского городка, вспоминает свое разочарование от столкнове ния с косноязычным местным сообществом (она-то ожидала встретить утонченных «европейцев»):

309 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России Инф.: В общем, мы решили уехать сюда, и хотелось просто (когда даже на экскурсии ездили в Новосибирск, или в Томск, или в Кеме рово), хотелось почему-то выбраться в Европу очень сильно. Ду мали, что в Европе будет все совершенно по-другому. Мы мечта тели! Мы, русские люди, такие мечтатели! Вот мы прочитали о чем-то и… Недаром говорят, что у нас литературоцентрист ская страна. Что прочитали, и уже мечтаем об этом. Но, тем не менее, потом мы попадаем в Европу, сначала в город Великие Луки Псковской области, который мне совершенно не понравился, про сто деревенщина какая-то! Мне казалось, по сравнению с Сиби рью, где я жила, в маленьком, казалось, городке, там было столь ко умных людей, и у нас был такой замечательный класс! А тут я... Даже, вот, диалект: «Каво ты-ы? Чаво ты-ы?» Соб.: Правда?

Инф.: Вот эта вот неграмотная русская речь меня просто порази ла. В Сибири люди говорили очень грамотно. Может, потому что туда ссылали декабристов в свое время, вот, но там либо зэки, за ключенные, либо — такая вот полярность — либо очень грамотные люди. Грамотные и очень хорошо одевающиеся. И я удивилась: я ду мала, что Европа сейчас меня просто обескуражит своей культу рой, своим шармом. Ничего подобного! [ПМА, 2009].

Это воспоминание говорит даже о большем, чем рассказы об идеалистических надеждах, которые питали переселенцы в не большие города в послевоенный период. Маргарита Ткаченко была представителем ориентированного на Запад поколения шестидесятников1, любителей «Beatles», и ее представление о «Европе» тесно связано с индивидуальным творческим по тенциалом и свободомыслием (тогда они ассоциировались с Западом). Согласно этой логике, европейская часть России (и даже ее провинциальные города) должна была продемон стрировать более просвещенную и либеральную культуру, чем промышленные центры советского Востока. Контраст между репутацией европейской части России как региона высокой культуры и ее провинциальной ограниченностью стал непри ятным сюрпризом для молодых переселенцев-романтиков, по добных Ткаченко.

Если для одних использование разговорного языка и диалек тизмов было ярким примером культурной отсталости, другие воспринимали это как ценную отличительную черту провин ции в невероятно стандартизированном советском обществе.

Светлана Бойм противопоставляет романтичных и оптимистичных шестидесятников (тех, чья моло дость пришлась на хрущевскую оттепель) восьмидесятникам — детям «застоя», которых отличает «скептицизм, ирония и неверие» [Boym 1994: 25].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Рис. 3. Портрет Джона Леннона из зерновой мозаики;

фотография сделана в доме Маргариты Ткаченко. «Beatles» считались иконой либеральных ценностей, которые многие молодые русские в те годы связывали с Западом.

Варлаам Шаламов, например, в своей повести «Четвертая Во логда» [1994: 10] превозносил сладкозвучный язык доярок и про чих сельских работников, это, по его утверждению, не могло оставить равнодушными гостей из Ленинграда и Москвы.

В 2009 г. некоторые информанты выразили подобные чувства.

Так, Светлана Темкина, вспоминая о детстве в вологодской провинции, описывает говоривших на диалекте ребятишек как хранителей некоего таинственного исчезающего мира. Диа лектизмы и особенности произношения, как и другие призна ки «очаровательной провинциальности», получили самые по ложительные отзывы и у тех, кто переехал в провинцию из крупных промышленных городов и позже, в 1960–1970-х гг.

Представляется, что предпосылкой подобных оценочных ре интерпретаций традиционных аспектов повседневности явля ется дистанция по отношению к объекту романтизации.

311 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России Стереотипы провинциальности: немногословность, замкнутость и неприветливость жителей Северо-Запада России Нижеследующие выдержки из интервью, в которых рассмат ривается устоявшийся стереотип жителей русского Северо-За пада — «немногословные люди», демонстрируют различные способы, при помощи которых рассказчики включают «общее знание» в свои индивидуальные повествования. Первый отры вок — из интервью со Светланой Темкиной, хорошо извест ным человеком в культурном мире Вологды;

Темкина устраи вает регулярные «салоны» в причудливом музее быта XIX в.

«Мир забытых вещей». Благодаря богатому опыту работы экс курсоводом в различных местных музеях, а также общей эруди ции речь Светланы Темкиной полна уверенности и почти теат ральной интеллектуальности, которой восхищаются многие посетители ее вечеров. Во время интервью она с легкостью об ращается к литературным источникам, чтобы проиллюстриро вать свои соображения о местном характере. В приведенном ниже отрывке хорошо видна эта ссылка на авторитет:

Соб.: Опишите, пожалуйста, характер вологжан. Чем они отли чаются?

Инф.: Наш писатель Варлам Шарламов пишет, что лучшие двор ники были из татар по национальности, а конвоиры — это волог жане. Они немногословны. Это вольные люди, хозяйственные, крепкие, трудолюбивые, которые много работали, но сами свое добро и берегли [ПМА, 2009].

В этом отрывке устоявшийся стереотип жителя русского Севе ро-Запада (сдержанного, но щедрого, простого, но трудолюби вого) подтверждается словами местного писателя Варлама Шаламова. Более того, Светлана Темкина склонна толковать слова писателя буквально, плавно переходя от афоризма Ша ламова к своему собственному мнению о том, «как обстоят дела» в Вологде. Впрочем, это и неудивительно, учитывая, что информант вращается в «литературной среде» и проявляет профессиональный интерес к художественной и культурной жизни города. Нескрываемая нелюбовь Темкиной к совре менной провинциальной реальности также может служить объяснением ее склонности подчеркивать именно «литератур ные» аспекты жизни Вологды.

Екатерина Морозова, переехавшая в Псков из Мурманска в 1977 г., рассказывая о «характере» горожан, приводит в ка честве примера похожий стереотип замкнутости и непривет ливости жителей Северо-Запада. Однако вместо обращения к литературным источникам она объясняет историю местного № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ «типа», ссылаясь на опыт другого сообщества, к которому при надлежит, — переселенцев с Севера:

Соб.: Да? И вы заметили разницу между…?

Инф.: Ну, да... это — да. Ну, это, как в каждом… северяне — они более... или там меньше город, или вообще там нет, по-моему, до сих пор сейчас говорят, что северный народ… он немножечко сов сем другой. Он более открытый. Вот, единственное, что, это са мое, когда приехала, и когда с истинными такими псковичами...

они немножечко, может быть, закрыты в этом плане. Не знаю...

но не все, опять же, вот, я говорю: сейчас-то я со многими зна юсь. Те, которые псковские — прекрасные люди. С теми, которы ми коснулась, может быть, там, по работе или... ну, не знаю... не могу я сказать ничего такого плохого, или, как бы... Но, отлича ются, отличаются... отличаются. <…> И когда, вот, я говорю, как бы псковским, таким, вот, нету, как бы, долгих таких отношений, а вот северные — они, может быть, это сплачивает то, что пережито там. Может быть, вот я так думаю. Здесь, может быть, в этом плане, может быть, легче было, что здесь больше родственников… сельская местность, как бы, жили сначала в сельской местности, потом они переехали в город, да? И у них и там остались, и в сельской местности зна комые, родственники там, но больше круг родственников, может быть. Может быть, им легче это было. А мы, здесь, северные, когда приехали, мы, как бы, одни... [ПМА, 2009].

В отличие от аристократической немногословности вологжан, о которой говорит Светлана Темкина, замкнутость псковичей представляется, по существу, отрицательной чертой по сравне нию с позитивно поданными открытостью и общительностью северян. Следует отметить, что рассказчик воплощает мифы своего сообщества, пытаясь объяснить различия в характерах двух типов. У людей, приехавших с Севера, благодаря общему ощущению маргинальности больше развиты чувство прина длежности к сообществу и щедрость, чем у коренных, находя щихся в привилегированном положении псковичей.

Последняя ссылка на легендарную неприветливость жителей Северо-Запада взята из интервью с Александром Поповым, уроженцем Пскова, переехавшим в 2005 г. в Санкт-Петербург, чтобы писать там кандидатскую диссертацию по истории.

В рассказе Александра неприветливость является не призна ком скрытой глубины характера или безобидной провинциаль ной причудой. Это скорее симптом некой болезни, охватившей европейскую часть современной России:

Вот, здесь, с одной стороны, как на Западе, всё очень индивидуаль но, но, в отличие от Запада, все сами по себе. Вот, и друг другу не 313 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России доверяют, и очень агрессивны. Иногда мне кажется, что в каких то других местах России всё чуть проще. Вот и люди более привет ливы и спокойны и более идут на контакт [ПМА, 2009].

Примечательно, что информант апеллирует к европейской системе координат, а именно — сравнивает положительную «индивидуальность» Запада с недоверием и подозрительно стью, присущими современной России. Будучи представите лем поколения образованных россиян, выросших с острым ощущением социальной и культурной неполноценности Рос сии по сравнению с «развитым» Западом, Попов подходит к рассмотрению традиционного типа с очень специфической социальной точки зрения. Его представления о северо-запад ных стереотипах сводятся к типажу, который застрял на пере ходной стадии: с одной стороны — ярое стремление к индиви дуальности, присущей рыночному капитализму, а с другой — отсутствие взаимного уважения и доверия, характерное для западного капиталистического общества. Таким образом, не приветливость и недоверие являются признаками неумелой имитации западных идеалов, по поводу которых в русской культуре тоже сложился определенный стереотип.

Игровая деконструкция провинциальных стереотипов Однако далеко не каждый информант охотно обращался к «своду знаний», касающихся провинциальных стереотипов.

Наверное, неудивительно, что на прямые вопросы о наличии и природе местных стереотипов информанты часто отвечали де монстративно толерантно, подчеркивая обыкновенность мест ного населения, при этом известные предрассудки мягко отме тались. В своем ответе, демонстрирующем особенную широту взглядов, Слава, уроженец Пскова приблизительно 35 лет, утверждает, что хотя преувеличивать достоинства своего сооб щества естественно, это все равно вводит в заблуждение:

Соб.: В Пскове, вы думаете, что у людей в Пскове есть отдельные черты характера? Какие?

Инф.: Не думаю. Нет, нет, обычные нормальные люди. Просто дело в том, что, когда рождается ребенок… Ну в основном;

не буду говорить, что все поголовно, в основном: родил родитель — думает, что их ребенок — исключительный! Вот он — исключи тельный! Вот он — лучше, всё равно вот, соседского и того сосед ского! Он какой-то исключительный. Нет! Он обычный, нормаль ный ребенок. То же самое: мы обычные, нормальные люди. Ну, как говорят, в семье не без урода, бывают всякие. Но в основном — хорошие, добрые люди. Отзывчивые. Не только в Пскове, вообще в России [ПМА, 2009].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Будучи видным членом местной методистской общины, Слава идеально подходит для таких щедрых излияний. Действитель но, его ярко выраженная толерантность в этом интервью про явилась совсем иначе, чем в большинстве других подобных заявлений: он отверг излишне положительные представления о местном сообществе в пользу более приземленного, непри мечательного образа местного населения. Однако в большин стве случаев упоминания информантов о «нормальности» со общества были призваны, напротив, разрушить негативные провинциальные стереотипы. Приведу в качестве примера по добных приемов повествования публичное выступление мэра Пскова Михаила Хоронина, который закончил свою речь о растущей экономической конкурентоспособности Пскова по отношению к другим городам России напыщенным восклица нием: «Мы нормальные люди из великой страны»1. В данном случае утверждение «нормальности», по всей видимости, про тивопоставлялось обвинениям в ненормальности со стороны чужаков, особенно тех, кто принимает решения в Москве.

Прямые вопросы о характерных чертах провинциального об щества часто получали резкий отпор, но нами отмечено и дру гое отношение к провинциальным стереотипам, основанное на самоиронии. Особенно заметно оно проявлялось в воспо минаниях информантов об их первых поездках в суетные сто личные города — Москву и Санкт-Петербург. Пользуясь сте реотипным образом удивленного неопытного провинциала, информанты сочиняли воспоминания, в которых они якобы терялись в московском метро, им грубили в питерских трол лейбусах или они засыпали от усталости в столичном планета рии. Один из таких самоуничижительных рассказов принад лежит Василию Соколову, бывшему на момент интервью ас пирантом из Вологды, переехавшим в Санкт-Петербург для продолжения учебы:

Я дико боялся сходить с эскалатора. То есть, я никак не мог сде лать вот шаг с этой бегущей ленты, и вот, да, на твердую землю.

Я помню, что я все, все, уже подъезжаем, а я иду назад, назад, назад, назад, наконец, какая-то, причем местная, тетечка меня просто взяла за руку и со мной вот этот шаг сделала. Вот. Про сто сначала я этого просто дико боялся. У меня такие вот первые воспоминания о Питере [Oxf/AHRC-SPb-07 PF 32].

Некоторые информанты вспоминали свои попытки изобра жать утонченных городских жителей по возвращении из сто лицы. Наталья Смирнова, например, со смехом вспоминала Речь Михаила Хоронина на открытии празднования Дня города (25 июля 2009 г.).

315 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России образ жеманной студентки, который она демонстрировала в Пскове (1970-е гг.):

Мы любили ходить в театр, потому что мы считали, что это признак интеллигентности — ходить в театр. Вот. В кафе ино гда тоже ходили. Было кафе, оно как раз называлось «Снежин ка». Мы любили очень молочные коктейли пить. Еще там были «Молодежные» коктейли с шампанским, на основе шампанско го — там тоже мороженое;

что-то добавлялось там… Сок?..

Вот это ходили, это было тоже интересно [ПМА, 2009].

Однако лучше всего ирония по поводу провинциальной напы щенности представлена в некоторых изобретательных экзер сисах на личных сайтах или в чатах. Так, на одном из сайтов под названием «Альтернативное краеведение Новгородской области» высокопарные вступительные строки бесчисленных путеводителей и исторических исследований подвергаются на смешливой стилизации. Вместо ожидаемой формулы «Новго род — один из старейших городов России…»1, мы читаем:

Это не тот Новгород, о котором вы подумали.

Он не стоит на Волге, в нем нет ярмарки, а Борис Немцов и Мак сим Горький не имеют к нам никакого отношения.

Словом, перестаньте нас, наконец, путать!

Наш Новгород — Великий. Великий — не по размерам, а истори чески. Это город, который еще называют «Господин Великий Новгород». Точнее, называли. Теперь так называется теплоход, учебное судно новгородского Клуба юных моряков — кстати, крупнейшего и старейшего в России .

Вместо привычных напыщенных заявлений о значимости Ве ликого Новгорода в российской истории и культуре, вымыш ленный гид по сайту альтернативного Новгорода предлагает нам экскурсию по городским достопримечательностям, отме ченную ярко выраженным чувством провинциальной ущерб ности. В результате мы отправляемся в виртуальный тур по самым непривлекательным местам города, от местного супер маркета «Лента» или шашлычной в турецком стиле до всенародно нелюбимых памятников, таких как памятник По беды, также известный как «Конь». Выворачивая наизнанку жанр путеводителя по провинции, сайт высмеивает стереоти пы напыщенного важничающего провинциала, чьих собратьев можно встретить в наполовину вымышленном мире довлатов См., например, среди прочих вступительные фразы произведений: «Новгород Великий» [Каргер 1961];

«Новгород» [Кушнир 1972];

«Новгород, путеводитель» [Дунаев, Разумовский 1984].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ского «Заповедника». Тем не менее авторы все-таки не лише ны симпатии к тому абсурдному провинциальному миру, кото рый они изображают. Способность к самоиронии сама по себе расценивается как положительный аспект провинциальной культуры в противоположность самонадеянной помпезности столицы.

Если «Альтернативное краеведение Новгородской области» почти наверняка является творением «Интернет-продвинутой» провинциальной элиты, более народный прием переименова ния местных памятников выполняет ту же функцию — ослаб ляет претенциозные проявления провинциального величия.

Нижеследующая выдержка из блога Живого Журнала под тверждает, что смешные прозвища, которые люди дают памят никам, зачастую направлены не против тех местных деятелей или событий, которым они посвящены, а скорее против откро венно помпезных художественных воплощений:

absyrd_aprelia: вся Вологда в фотографиях с комментами здесь памятник «пресловутому палиса ду» находится на улице Мальцева. еще есть памятники чупа-чуп су и писающей собаке... это народные названия :) winch: Спасибо!

vsebudet_ok: А чупа-чупс, никак не пойму, что это?

absyrd_aprelia: Памятник Беляеву, напротив ТЮЗа.

vsebudet_ok: Да уж, креатиффчик.

winch: А почему так называют?

absyrd_aprelia: Потому что он на чупа-чупс больше похож, чем на Беляева в космо-шлеме :)))))) absyrd_aprelia: На него смотреть не надо. Он как ориентир на па лисад… то ж не далеко ;

) чупа-чупс найти проще, а палисад через квартал по прямой.

vsebudet_ok: Мне кааца, что чупа-чупсом памятник Беляеву называть как минимум некорректно. Психолог бы сказал, что у того, кто так называет, пусть памятник, не человека, под спудно лежит желание самоутвердиться — унизив того, кто чего-то достиг.

absyrd_aprelia: Вероятно. только название уже приелось в народе, как и многие другие названия дурацких памятников. И ни народ, ни Беляев, ни бедный пес, ни тем более конь Батюшкова никак не виноваты в «гениальности» идей скульпторов. Как народу по казали, так народ и увидел и назвал. Что поделать… .

317 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России Рис. 4. и 5. Памятник Беляеву (известный как Чупа-чупс или Голова) и мемориал Гражданской войны (известный как Кол или Зуб) в Вологде. Фотографии автора.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Разумеется, пародийное переименование памятников не огра ничивается контекстом провинций. Например, в Петербурге памятник Ленину у Финляндского вокзала окрестили «Лени ным, торгующим пиджаком» или «Лысым камнем»1. Относи тельно небольшое число памятников в таких провинциальных городах, как Вологда, и явное несоответствие между их пом пезным исполнением и провинциальным окружением спо собствовали превращению этих объектов в мишень народных насмешек. Такой коллективный вызов властным дискурсам провинциальных памятников может служить способом усиле ния провинциального сообщества (разумеется, не в физиче ском смысле). Действительно, жители обособленной перифе рии ценят подобные символические формы власти гораздо выше, чем жители центра.

Инверсия противопоставления «столица — провинция» Последний аспект в структуре провинциального повествова ния, который я хочу рассмотреть в этой работе, — инверсия общепринятого противопоставления столицы и провинции, а также значение этого явления для понимания информантами самих себя и своих сообществ. Важность противопоставления «столица — провинция» для определения коллективного «я» подчеркивалась в нескольких недавно опубликованных рабо тах по провинциальной культуре. Так, согласно Ирине Разумо вой (см.: [Белоусов 2000: 291]), «взаимоотношение провинции и столицы — одна из популярных тем устной словесности».

В воспоминаниях местных жителей о советском времени враж дебность столицы, проявляющаяся в неравном распределении товаров, часто служила источником анекдотов и шуток. На пример, во всех трех провинциальных городах рассказывалась, с местными вариациями, старая советская шутка о дефиците в провинциях:

Загадка: Длинный зеленый, пахнет колбасой. Что такое?

Отгадка: Поезд Москва—Вологда (или Москва—Питер;

Псков— Новгород)2.

Эта шутка, часто рассказываемая жителями с чем-то вроде ма зохистского веселья, относится к ситуации в провинциях, ко торая еще больше усложнилась при Леониде Брежневе, когда Предположительно, множество новых прозвищ возникло после «террористических атак» 1 апреля 2009 г., когда с тыльной стороны памятника Ленину была проделана дыра так, чтобы создалось впечатление, что брюки и пиджак Ленина были порваны в результате сильнейшего скопления га зов, вырвавшихся наружу.

Следует отметить, что в рунете эта шутка появляется в региональных вариациях, включающих Тулу, Воронеж, Обнинск, Саратов и другие провинциальные города.

319 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России нехватка основных продуктов питания, таких как сыр и колба са, вынуждала людей наведываться в магазины Петербурга и Москвы, которые лучше снабжались. Абсурдность такого устройства жизни была особенно очевидна для жителей не больших городов типа Вологды, где производили основные продовольственные продукты. Они часто вспоминали, как им приходилось ехать за сотни километров, чтобы купить масло, которое производилось в нескольких километрах от их дома.

Однако если большинство информантов признавали, что и раньше, и сейчас столичные города были лучше обеспечены товарами, качество жизни в провинции часто считалось выше, чем в Санкт-Петербурге или Москве. В следующем ниже от рывке Алеша, молодой безработный из Новгорода, сравнивает манеру поведения провинциалов с жителями соседнего Санкт Петербурга:

Соб. 1: Но все равно, ты считаешь, что в Новгороде лучше чем… Инф.: Да, между прочим вот, сравнив Питер с Новгородом, мы живем лучше, чем в Питере.

Соб. 2: Да?

Инф.: Чисто в культурной сфере, мы лучше, чем Питер.

Соб. 2: Это более культурный город, что ли? А люди тут куль турнее, или это в принципе обоих касается?

Инф.: Знаешь… Это… Вообще, со статистической точки зрения, да, мы намного отличаемся от питерцев. Питерцы тебя облают.

Вот я приведу пример. Сел я в троллейбус, да. Вот приехал когда в Питер, сел я в троллейбус. Подошел ко мне кондуктор. Я есте ственно заплатил, это самое, кондуктору, и говорю «спасибо», естественно, за его работу — я его должен благодарить. Вот с точки зрения этих, да, он на меня посмотрел, как на идиота!

А здесь вот скажешь кондуктору «спасибо», он еще тебе улыб нется и скажет «спасибо вам». Вот. Разница есть? [ПМА, 2009].

Мнение Алеши о холодности петербуржцев не столь преувели чено, как кажется на первый взгляд. По собственному опыту могу сказать, что персонал сферы обслуживания, особенно кондукторы общественного транспорта, гораздо приветливее и любезнее в провинции, чем их встревоженные бдительные коллеги в столичных городах. Трудно представить себе, напри мер, чтобы новгородский кондуктор, чаще всего разговорчивая женщина средних лет, запретил пассажирке поставить тяже лые сумки с продуктами на сиденье до того, как она заплатит за билет, как это произошло недавно в Санкт-Петербурге в при сутствии моего друга. Поэтому вполне понятно, что гости крупных городов из провинции, которые общаются главным № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ образом с переутомленными кондукторами, официантками и продавцами, считают столицы гораздо более негостеприим ными, чем их родные провинциальные города.

Изображая петербуржцев невоспитанными и невежливыми, Алеша переворачивает с ног на голову противопоставление культурной столицы и невежественной провинции. Немногие информанты утверждали, что Новгород — более культурный город, чем Петербург, зато многие соглашались с тем, что жи тели провинции, как правило, более тактичные и вежливые1.

Такой недостаток часто связывают с бешеным ритмом столич ной жизни, тяжелыми нагрузками на работе и выматывающи ми поездками на работу и с работы, в результате чего столич ные жители становятся уставшими и раздраженными. Татьяна Иванова описывает рутинную «жизнь ради работы» своих пе тербургских друзей, объясняя, почему она предпочитает тихую жизнь провинции:

Я не знаю, у меня живут там друзья, и я как-то приезжала и по смотрела, какой образ жизни они ведут. Это… Утром встают, едут на работу, в метро спят. В десять вечера едут с работы, в метро спят. Возвращаются домой где-то в полдвенадцатого вечера, час — спать. Утром встают, едут на работу, в метро спят. Я говорю: «Я здесь на вашу питерскую жизнь посмотрела, я не хочу такой жизни!». У меня здесь хватает времени, чтобы сходить на работу, и вечером я могу с кем-то встретиться, куда то сходить, потому что у нас расстояния здесь небольшие. И мне нравится простор такой и покой [ПМА, 2009].

В этом мрачном взгляде на петербургскую жизнь общеприня тое представление о столице и провинции вновь перевернуто с ног на голову. Столичная жизнь становится бессмысленной борьбой за существование, тогда как жизнь в провинции, ее удобства и возможности кажутся более гуманной, даже более цивилизованной альтернативой. Здесь можно было бы запо дозрить некую неосознанную зависть, т.е. использование по ложительной переоценки ценностей провинциальной жизни для того, чтобы смириться со своим более низким положением по отношению к столице. Однако более вероятно, что инфор мант поддерживает романтическую идею о том, что жизнь в маленьких городах и в особенности преобладающее чувство общности в провинции способствуют абсолютному человече скому счастью. Подобное мнение привело к массовому переез ду в пригороды в США и некоторых районах Англии.

Такое же пренебрежительное отношение к столице встречается и в Великобритании, где северяне, например, продолжают называть Лондон «Большой жировик» — нелестное прозвище, придуманное Уильямом Коббетом в 1820-х для сравнения быстро растущих городов с прыщом на лице нации.

321 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России При ответе на вопрос о том, как изменились провинциальные города в постсоветский период, многие информанты заостря ли внимание на отличиях, которые очень напоминали те, что существовали между провинцией и столицей. Так, жителей постсоветской провинции и в особенности молодое поколе ние информанты часто считали более эгоистичными, невос питанными и жадными, чем их предшественников, которые, напротив, отличались чувством взаимопомощи и сострадания к соседям. В одном из рассказов о современной жизни в про винции Иван Лебедев оживленно описывал человеческую деградацию, наблюдавшуюся в Пскове после падения Совет ского Союза:

Инф.: Да, люди стали поганые! У-у-у, люди… отвратительные стали. Отвратительные.

Соб.: В каком смысле?

Инф.: В каком смысле? Люди стали отвратительные!

Соб.: А почему?

Инф.: Не знаю… Я не могу судить, почему они стали такими… У меня тут был такой момент, я страдал подагрой. Знаете та кую болезнь? Подагра — это воспаление суставов там и прочее.

Ну и мне в наследство достался такой подагрический артрит.

Тоже болят суставы. [Нрзб] дремлет, а тут чего-нибудь съешь не то — она начинает… И вот я как-то… Болели суставы больших пальцев. Я ходить не мог практически. Даже место не уступит!

Он сидит, развалившись в автобусе, пацан, 13–15-летний. Пьют, наркотики… Не, народ — поганый! Нервный, психованный какой то весь… не знаю… Ну недоброжелательный, не поможет нико гда. Выйдешь на дорогу… Как-то у меня прихватило сердце, и я не мог на машине уехать. Вышел на дорогу. Я подсчитал, только пятьдесят первая машина остановилась в город меня довезти!

Нет, с таким народом… И чуть что — сразу лезут в драку. Ко мне не лезут. Потому что лицо такое неприятное;

вообще — бо ятся. Ну это небо и земля — сравнивать с теми людьми, с кото рыми я сталкивался, и с теми, с которыми сейчас сталкиваюсь.

Вседозволенность, конечно [ПМА, 2009].

В этом описании современной ментальности информант объ единяет несколько отрицательных стереотипов о молодых лю дях, широко распространенных среди русских его возраста и социального положения. Впрочем, маловероятно, что ин формант мог увидеть подростка в наркотическом опьянении в автобусе: провинциальные кондукторы так же (если не более) нетерпимы к любым отклонениям в поведении на их маршру те, как и их столичные коллеги. Этот образ был скорее всего № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ заимствован из городского мифа или перешел из более подхо дящего контекста Финляндского парка (после наступления темноты он превращается в место сбора городских торговцев наркотиками, алкоголиков и бездомных), вокзала или некото рых особенно неблагополучных дворов. Однако больше всего бросается в глаза то, как информант критикует отсутствие со страдания у молодого поколения и его недоброжелательность.

Моральный подтекст ситуации, когда пятьдесят машин проез жают мимо старого больного человека, понятен;

выходит, что в Пскове люди относятся к своим соседям даже хуже, чем изра ильтяне, едущие по дороге из Иерусалима в Иерихон.

Этот рассказ об эгоизме и безразличии к человеческим страда ниям напоминает поведение людей в крупных городах. Алек сандра Смирнова, хозяйка квартиры, у которой я жила в Во логде, рассказала мне о сцене, свидетельницей которой она стала в Санкт-Петербурге: пожилого человека вытолкнули из переполненного автобуса, но вместо того чтобы помочь ему встать, его чуть не затоптали другие пассажиры, жаждавшие за нять его место. Вывод, который можно сделать из этой исто рии, заключается в том, что жители больших городов в резуль тате сложных экономических условий и безнаказанного эгоиз ма становятся безразличными к страданиям и несчастьям других людей. Подразумевается, что провинция остается мес том с более развитым коллективным состраданием, где чувство сообщности по-прежнему является отличительной чертой по вседневной жизни.

Несмотря на тематические наложения, описанные выше, соот ношения между пространствами (центр — периферия) и вре менами (советский — постсоветский периоды) существуют как будто независимо друг от друга в рассказах местных жителей.

Так, если объясняется, что поведение людей в постсоветских провинциях чаще, чем раньше, диктуется эгоизмом и бесчув ственностью, различие между столицей и провинцией по-преж нему считается важным. Однако по мере того как все большее число образованных молодых людей уезжают в Санкт-Петер бург и Москву на работу или учебу, традиционный разрыв между «цивилизованной» столицей и «невежественной» про винцией усиливается. Особенно явно это проявляется в боль ших «культурных» городах, таких как Санкт-Петербург, где стереотип вырождающегося пьяного и безграмотного провин циала по-прежнему жив.

Заключение В этой работе я постаралась обсудить различные подходы и от ношения к провинциальности через призму устных рассказов 323 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России жителей северо-запада России. Я решила не проводить деле ний по возрастному, гендерному и социальному признакам, но значимость этих факторов подразумевается самим анализом.

Такие понятия, как социальная принадлежность и гендер, взя тые отдельно, дают лишь ограниченное понимание процессов идентификации и их воплощения, которые и представляют основной интерес для данного исследования. В подтверждение своих слов, призываю вас вспомнить совершенно разное отно шение Маргариты Ткаченко и Светланы Темкиной, женщин одного возраста и социального положения, к вопросам про винциальной культуры, традиций и сообщества. Между тем рассказ Людмилы Дьяченко доказывает, что такие факторы, как место рождения и схожий опыт, связанный с психоло гической травмой или социальными переменами, могут приве сти к возникновению одинаково сильных полюсов идентифи кации сообществ.

Тем не менее каждое из приведенных выше рассуждений было сосредоточено на определенной социальной группе, т.е. на со обществе людей, связанных общим опытом формирующих личность событий или социальных «настроений». В первой части о том, каким образом русские, переехавшие в этот регион в 1960–1970-е гг., романтизируют в своих рассказах провин циальность небольших городов, рассматривается опыт некото рых переселенцев из крупных городов на заре советской эпохи.

Как отмечали Вайль и Генис [1988: 91–92], эта группа характе ризовалась романтическим антиматериализмом и оптимизмом по поводу «светлого будущего» советского общества. Рассказы представителей этой группы можно также рассматривать в контексте возрождения культурного национализма в 1960-е гг., а также безумного патриотизма постсоветской эпохи. Роман тические тона, в которые окрашены описания информантами провинциальной местности, людей и жизни, иногда сливаются с патриотической риторикой этого времени.

Есть и другая социальная группа, которая разрушает провин циальные стереотипы с помощью самоиронии и высмеивания помпезных провинциальных жанров. Эта группа представляет собой постсоветское сообщество интернет-блоггеров и просто любителей посидеть в Интернете и характеризуется беспреце дентным уровнем доступа к информации о них самих и о внеш нем мире. В руках этих «постпровинциальных» русских тради ционные инструменты сатирика оборачиваются против них самих, точнее против стереотипного портрета русского про винциала. Мишенью шуток о глупом провинциале оказывают ся сами авторы, и их способность к самоиронии становится положительной чертой их провинциальности.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Если такие организующие понятия, как возраст и пол, не дают полной картины «типичного» опыта той или иной группы, они, тем не менее, остаются полезными для анализа форм внутрен ней структуры повествования. Можно заметить, например, что роль дефицита в понимании информантом провинциальности и в его рассказе о ней напрямую зависит от того, достаточно ли лет информанту, чтобы он помнил нехватку товаров на закате советской эпохи и поездки в столицу за товарами первой необ ходимости. Более того, можно отметить, что женщины средне го возраста оценивают «традиционные» черты провинциаль ной жизни более позитивно, чем мужчины, которые склонны интерпретировать их как признаки провинциальной отстало сти, по сравнению, например, с условиями жизни в столице или на Западе. Тем не менее эти традиционные признаки со временной идентичности заслуживают того, чтобы быть пред ставленными в более комплексном рассмотрении формирова ния идентичности, которое учитывало бы сообщества, струк турированные вокруг объединяющих культурных «моментов» и настроений наподобие тех, что обрисованы в данном иссле довании.

Список сокращений ГАВО — Городской архив Вологодской области ПМА — Полевые материалы автора Библиография Абашев В.В. Пермь как текст: Пермь в русской культуре и литературе XX века. Пермь: изд-во Пермского университета, 2000.

Ахметова М.В., Лурье М.Л. Материалы бологовских экспедиций 2004 г. // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 336–357.

Байбурин A. «Язык падонкаф» // National Identity in Russia from 1961:

Traditions and Deterritorialisation. June 2008. Newsletter No. 1.

P. 9–11. .

Белоусов А.Ф. (ред.) Русская провинция: миф — текст — реальность.

М.;

СПб.: Тема, 2000.

Вайль П., Генис A. 60-e: Мир советского человека. Ann Arbor: Ardis Publishers, 1988.

Дунаев M., Разумовский Ф. Новгород, путеводитель. М.: Радуга, 1984.

Григорьев M. Филиал Новгородского Чикаго. M.: Фонд исследования проблем демократии, 2008.

Каргер M.K. Новгород Великий. Л.;

M.: Искусство, 1961.

Кушнир И.И. Новгород. 2-е изд. Л.: Литература по строительству, 1972.

325 ИССЛЕДОВАНИЯ Виктория Донован. Быть «культурным»: повествовательные конструкции провинциальности в устных рассказах жителей северо-запада России Лещинский И. Новые люди // Научно-просветительский журнал Скеп сис. Август 2008. .

Лурье В.Ф. Памятник в текстах современной городской культуры // Живая старина. 1995. № 1. С. 21–22.

Нарышкин Г. Маршрутом новостроек // Новгородская правда. 1960.

14 янв.

Полукошко В.В., Шевельков В.В. Земля Псковская: история и совре менность. Псков: Стерх, 2003.

Топоров В.Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» (Введение в тему) // Миф, Ритуал, Символ, Образ. Исследова ние в области мифологического. М.: Прогресс, 1995. С. 259– 367.

Шаламов В. Четвертая Вологда. Вологда: Грифон, 1994.

Bertaux D., Thompson P., Rotkirch A. On Living Through Soviet Russia. L.;

N.Y.: Routledge, 2004.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia.

Cambridge, Mass.;

L.: Harvard University Press, 1994.

Comrie B., Stone G., Polinsky M. The Russian Language in the Twentieth Century. Oxford: Clarendon Press, 1996.

Lotman I.M., Uspensky B.A. Binary Models in the Dynamics of Russian Culture (to the End of the Eighteenth Century) // The Semiotics of Russian Cultural History / A.D. Nakhimovsky, A.S. Nakhimovsky (eds.). Ithaca;

L.: Cornell University Press, 1985. P. 33–60.

Pallot J. Rural Depopulation and the Restoration of the Russian Village under Gorbachev // Soviet Studies. 1990. Vol. 42. No. 4. P. 655–674.

Paxson M. Solovyovo. The Story of Memory in a Russian Village. Washington:

Woodrow Wilson Centre Press, 2005.

Pesmen D. Russia and Soul. N.Y.: Cornell University Press, 2000.

[Raleigh 2006] Russia’s Sputnik Generation: Soviet Baby Boomers Talk about Their Lives / Raleigh D.J. (ed. and trans.). Bloomington:

Indiana University Press, 2006.

Ries N. Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika. Ithaca;

L.: Cornell University Press, 1997.

Sandomirsky Dunham V. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambrdige University Press, 1976.

Turner V. The Ritual Process. Chicago: Aldine Publishing Company, 1969.

Интервью Персональные интервью (дальше — ПИ). Алеша, безработный, 30 лет, переехал в Новгород в 1980. Интервью взято 19.08.09.

ПИ. Морозова Екатерина, пенсионерка, бывшая швея, 61 год, приехала в Псков в 1977 г. Интервью взято 22.07.09.

ПИ. Иванова Татьяна, учитель (2–11 классы), 36 лет, переехала в Псков в 1979 г. Интервью взято 26.07.09.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ПИ. Смирнова Наталья, администратор Псковской Методист ской церкви, 47 лет, приехала в Псков в 1979 г. Интервью взято 20.07.09.

ПИ. Лебедев, Иван, пенсионер, бывший горный инженер, 69 лет, переехал в Псков в 1947 г. Интервью взято 01.08.09.

ПИ. Темкина Светлана, экскурсовод (Музей забытых вещей), 59 лет, переехала в Вологду в 1969 г. Интервью взято 10.03.09.

Соколов Василий. Oxf/AHRC-SPb-07 PF 32. Расшифровки ин тервью сейчас обрабатываются для архивирования и будут хра ниться в Оксфордском Архиве живой русской истории: .

ПИ. Попов Александр, исследователь, 30 лет, уроженец Пско ва. Интервью взято 01.08.09.

ПИ. Слава, солдат-контрактник, 35 лет, переехал в Псков в 1981 г. Интервью взято 22.07.09 и 25.07.09.

ПИ. Ткаченко Маргарита, преподаватель иностранного языка, Вольный институт, 54 года, приехала в Псков в 1973 г. Интер вью взято 01.08.09.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.