WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«7 ФОРУМ В форуме «Исследования города» приняли участие: ...»

-- [ Страница 4 ] --

165 ФОРУМ Исследования города Революционные преобразования 1989 и 1991 гг. изменили об лик восточно-европейского города. Он стал наиболее зримым местом перемен. 1990-е гг. продемонстрировали стремитель ное воздействие капитализма на городские поверхности: киос ки и рекламные щиты росли как грибы. Следующим шагом стали архитектурные трансформации. Тематика городской истории включала наследие социалистического городского планирования, а также последствия нескольких одновременно протекавших процессов: приватизации, перестройки нацио нальной и транснациональной городских систем, деиндустри ализации, породившей новые формы миграции, а также явле ния «сжимающихся городов», возникающего из-за сворачива ния целых отраслей экономики.

Советский город Важным эпизодом истории советского городского планирова ния являются дебаты 1920-х гг. об идеальном городе, которые стали предметом глубоких исследований [Kopp 1970;

1975;

Khan-Magomedov 1987]. Эти дебаты вывели на поверхность глубоко укорененное в это время ощущение двойственности и тревоги по отношению к городу. С одной стороны, город представлялся порождением капитализма, с другой — он был колыбелью рабочего движения. Догоняющая модернизация считалась необходимой для молодого советского государства, полагавшегося на урбанизацию, вплоть до устройства «агро городов».

Новых советских мужчину и женщину следовало вырастить в домах-коммунах, в конвейерной системе, построенной на идеях Тейлора и Форда. Социалистический город должен был породить совершенные условия для «нового быта»: устройство коллективного проживания, минимализация времени, потра ченного, чтобы добраться до работы, создание парков и орга низация коллективного досуга [Altrichter 2003]. До сих пор почти не обращали внимания на реальное использование этих зданий, на людей, живших в ранних коммунах.

Советские города, спланированные директивным образом, вроде вновь созданных промышленных центров, предоставля ли совершенно новый набор рабочих условий для планиров щиков и архитекторов. Национализация собственности пре вратила государство в единственного собственника земли. Ар хитекторы могли не беспокоиться по поводу частных собственников и смело планировать. Эта перспектива (кото рая, кстати говоря, оказалась под ударом жестокого экономи ческого кризиса, в то время как первая пятилетка породила в СССР подъем — так, по крайней мере, казалось из-за грани № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ цы [Altrichter 2003;

Bodenschatz, Post 2003;

Bohn 2009;

Brumfield 1993;

Quilici 1976]) привлекла несколько лучших архитекторов Европы. После Второй мировой войны московский генераль ный план 1935 г. с его монументальными зданиями и больши ми бульварами для ритуальных шествий и парадов в центре города, парками культуры и отдыха, монументальными статуя ми стал обязательным образцом для реконструкции социа листических столиц. Он реализовывался в новых соцстранах, а также во всех советских республиках.

После смерти Сталина Хрущев сделал приоритетными реше ние проблемы нехватки жилья и создание легкой промышлен ности. Жилищная кампания, обещание маленькой квартиры для каждой семьи стали его политическим капиталом. На прак тике это было реализовано с помощью индустриализованного массового строительства, в котором использовались готовые элементы и новые материалы. Строительство переместилось из центра городов на свободные площади на окраинах. Стали возникать огромные районы, состоявшие из больших жилых кварталов. Сталинские постройки возводились вдоль широких бульваров (подобные кварталы со сквозными проходами и дво рами в XIX в. возводились на Западе, например в Барселоне).

В СССР с конца 1950-х гг. микрорайоны строились таким об разом, чтобы между домами оставались пространства. Они за думывались как автономные районы на 6000–20 000 жителей и включали полную инфраструктуру услуг вроде магазинов, прачечных, детских садов, школ и столовых. Районы щедро за саживались деревьями и должны были выглядеть как парки.

То, что советские города не имели предместий и маленьких го родков, окружающих их в качестве пригородов, отличало их от западно-европейских и американских городов, а также от но вых городов Латинской Америки, Африки и Азии с их барач ными поселками на окраинах.

Городское строительство В социалистических странах городское планирование отлича лось, а иногда даже находилось в отрыве от реального городского строительства. То, что реализовывалось на практике, по боль шей части зависело от параметров плановой экономики, в кото рой промышленное производство всегда считалось более важ ным, чем жилищное строительство. Городской рост сопро вождался меняющимися приоритетами, нехваткой снабжения и строительных рабочих, организационными и инфраструктур ными проблемами. Неконтролируемая миграция оказывалась насмешкой над любыми попытками ограничить расширение го родского пространства, поскольку рост промышленности тре 167 ФОРУМ Исследования города бовал рабочих. Поэтому общие концепты раз за разом приспо сабливались к реальной ситуации. Рабочие продолжали жить в бараках на окраинах городов, в коммунальных квартирах, об щежитиях;

большое число людей проживало во времянках.

Результатом всего это стал тот «растрепанный» облик, который социалистический город демонстрировал наблюдателю. Ли нии зданий и высота крыш менялись на расстоянии несколь ких шагов. Несмотря на все усилия, жилищное строительство так никогда и не смогло удовлетворить растущий спрос [An drusz 1984;

Bohn 2008].

Городская культура Для специфически советских форм урбанизации (само поня тие урбанизации до Второй мировой войны считалось капита листическим [Bohn 2009: 8]) и городского развития примеча тельной чертой является устойчивая взаимопроницаемость города и деревни. Постоянная миграция из деревень привела к «одеревенчиванию» городов [Hoffmann 1994]. Советские власти стремились воспитать прибывающее население через кампании по прививке «культурности», которые варьирова лись от распространения гигиенических знаний и навыков до руководств, популярных журналов и оформления витрин. Все это было нацелено на распространение городского образа жиз ни. Даже сами города рассматривались как действующие лица образовательного процесса, прививавшего культурный образ жизни [Kelly 2001].

Особенно это касалось Петербурга / Ленинграда, города, счи тавшегося в стране наиболее культурным. Петербуржцы, а за тем и ленинградцы наделялись высоким культурным капита лом. Их манеры говорить, ходить, есть принимались в качестве образца. В своем стремлении стать культурными горожанами социально амбициозные мигранты из сельской местности охотно принимали поправки и советы, которые давали им «ко ренные ленинградцы» в переполненных коммуналках. Дорево люционные буржуазные ценности трансформировались и пе реводились в доминирующий советский дискурс культурности и становились средствами советизации «отсталого» деревен ского населения. Миф о культурном метрополисе был преоб ражен в жизнь советского культурного города [Obertreis 2009].

Стилизованный образ Петербурга как культурной столицы был обращен ко всем социальным стратам советского общества и выполнял объединяющую функцию для воображаемого сооб щества питерцев. Однако историкам следует внимательнее посмотреть на его постсоветское бытование.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Изучение полученных по наследству мифов и характерных особенностей можно было бы с пользой расширить, выйдя за пределы Петербурга и Москвы: например, города вроде Ниж него Новгорода [Evtuhov 1998] и Одессы [Herlihy, Gubar 2008] могли бы стать достойными объектами исследования.

Городская топография и пространство, архитектура и идеология В 1980-х гг. была предложена новая точка зрения на город — заговорили о расшифровке городской поверхности как соци ального текста. Образцовым исследованием такого рода стало «Moskau lesen» («Читая Москву») Карла Шлёгеля [2000]. Ис толкование городских поверхностей привело к исследованиям социальных и символических топографий [Slezkine 1994;

Schlцgel 1998]. Социолог Хартмут Хеуссерманн применил этот подход к материалу Берлина [2002].

В недавних работах представлена попытка чтения городского пространства Москвы в 1937 г. [Schlцgel 2008], меняющихся социальных топографий конкретных районов (Остоженка [Gdaniec 2005], Арбат, Лубянка, Новые Черемушки, Сухаревка и Тверская [Rьthers 2007]), а также коммунальной квартиры как характерного городского пространства социалистических Москвы и Ленинграда ([Pott 2009]. (О Петербурге см. также:

[Gerasimova 1999;

Герасимова 2000;

Obertreis 2004;

Утехин 2001].) Анализируются пространства для отдыха [Kucher 2007], индивидуальные здания, такие как Дом на набережной [Ko zyrev 2000;

Коршунов, Терехова 2002], Дворец Советов [Hois ington 2003;

Chibireva 2002;

Gentes 1998;

Dmitrieva 1997], а так же метро [Neutatz 2003;

Jenks 2000;

Bouvard 1999]. Есть и ра боты, посвященные взаимоотношениям между публичным и приватным пространствами, особенно в контексте жилища [Siegelbaum 2006;

Crowley 2002;

Gerasimova 2003].

Советское городское жилье История жилья могла бы стать продуктивным подходом к со ветской социальной истории. Эта тема охватывает длительный период. Революционные идеи коллективного проживания и социальной реформы, нацеленной на создание домовых ком мун. Коммунальные квартиры и рабочие бараки 1920–1930-х гг.

Индустриальные строительные эксперименты (крупнопанель ное домостроение) 1950–1960-х гг. [Martiny 1983;

Brumfield, Ruble 1993;

Harris 2003]. Постсоветская приватизация, джент рификация, переселение бывших обитателей и преступления.

Последнее было связано с недвижимостью, появлением новых 169 ФОРУМ Исследования города форм, вроде огороженных и охраняемых жилых кварталов и т.д., включая дискурсы, сопровождавшие эти процессы.

Городские социальные топографии должны быть дополнены историей социально-экономической классификации городов, существовавшей в рамках советской городской системы, исто рией системы закрытых городов, а также миграционного конт роля посредством внутренних паспортов и ограничения прав на проживание [Buckley 1995].

Некоторые темы, вроде коммуналок или воспитания сельских мигрантов в духе «культурности», уже стали объектами глубо ких исследований [Reid 2002;

2005;

Buchli 1997;

Kettering 1997;

Cooke 1997]. Другие ждут своего открытия. Еще не написана история различных форм жилья (бараки, общежития и частные дома). Кроме того, следует провести сравнительное исследо вание городских жилищ с сельскими. Жилищная кампания в эпоху Хрущева была убедительно проанализирована в каче стве средства социальной мобилизации [Harris 2003]. Стоило бы связать эту кампанию с городской социальной историей, а также с изучением типов жилищного строительства в долго срочной исторической перспективе. Многообразие городских жизненных стилей в разные эпохи у разных социальных групп, а также в разных городах и регионах можно исследовать, ис пользуя личные фотографии и воспоминания.

Провинциальный город как место социальных трансформаций Гораздо меньше выходило работ о «нестоличных» городах и пе риферии, однако существует несколько хороших примеров и такого типа исследований. Заметной является тенденция уходить от монографий, посвященных одному городу, к иссле дованию города как части большой системы или цивилизации.

Городская история превращается в исследования частных слу чаев, проливающих свет на определенные проблемы.

В качестве места, где строилась особая форма цивилизации, анализировался Магнитогорск [Kotkin 1995]. Объектом иссле дования, посвященного убыванию населения, стало Иваново [Shrinking Cities 2004–2005]. Как пример появления ста рых / новых торговых мест после краха социализма изучался Нижний Новгород [Schlцgel 1991], а Минск исследовался как вариант советского городского развития [Bohn 2008]. Яро славль рассматривался на предмет последствий появления ка питализма [Ruble 1995], Воронеж — создания и истории совет ских властных ритуалов в городских пространствах [Rolf 2006].

Однако все еще нет работ по истории городов Центральной Азии и других городов, удаленных от центра.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Городская история и типы модерности Интересно вписать городскую историю в дебаты, посвящен ные модерности и традиционализму [Kotsonis 2000;

Hedin 2004;

von Hagen 2004;

David-Fox 2006], а также связать ее с дискур сами о Евразии и глобализации. Некоторые историки города (а также социологи и географы) разделяют теорию модерниза ции и различают знаки конвергенции, в то время как другие используют городскую историю для того, чтобы продемонс трировать возникновение именно множества состязающихся друг с другом типов модерности. Особый интерес представляет вопрос о том, является ли Москва глобальным городом, пре вращается ли она в него [Brade, Rudolph 2001;

Rudolph, Brade 2003;

Stadelbauer 1989].

В традиционной городской истории понятия города и обще ства были тесно связаны. Город понимался как место, где кон центрируются коммуникации, где собираются вместе люди.

Город — это пространство, общественное по своей сути, имен но здесь принимаются важные решения. Однако это представ ление о городе как месте локализации общества стало предме том полемики. На сцене возник соперничающий конструкт, названный «междугород», «Zwischenstadt» [Sieverts 1999;

Sieverts 2003], который означает городской агломерат или большой го род с маленькими городками в качестве пригородов (conurba tion), переполненное городское пространство, «non-place urban realms». Говорят также о «городах без границ» («Edgeless Cities») [Lang 2003;

Bruegmann 2005] и «городах на краю» («Edge Cities»), о размывании публичных пространств и возникновении ис кусственных, находящихся в собственности корпораций про странств, таких как торговые центры или огороженные жилые кварталы, находящиеся под охраной (gated communities). Воз ник и призрак цифровой эпохи, хотя пока и лишь на бумаге:

поскольку все вскоре будут работать на дому, города уйдут в киберпространство, в котором осуществляется все большее количество коммуникаций [Lindner 2000;

Sieverts 2003].

Адекватна ли эта картина для Восточной Европы? Подобная тенденция может реализоваться только в том случае, если тот или иной тип «городской», по сути своей, инфраструктуры су ществует везде (в частности, когда Интернет дошел до прежде отдаленных районов). Это может занять определенное время, учитывая колоссальные масштабы пространств, которые необ ходимо охватить. Однако это представляется интересной идеей в связи с городскими пространствами более ранних поколе ний, например новыми сибирскими городами хрущевской эпохи, в которых могло не быть постоянных жителей и кото рые были населены сменявшими друг друга командами (что-то 171 ФОРУМ Исследования города вроде построенных на воде платформ для добычи полезных ископаемых).

Какие проблемы являются наиболее важными на сегодняшний день?

Городская история является привлекательной, поскольку горо да встроены в сети экономических, политических и культурных отношений. Они связаны с окрестными территориями, а также с региональной, национальной и транснациональной экономи ками. Люди, информация и товары перемещаются в города и из городов. С этой точки зрения, область городской истории, рас положенная между историей повседневности, микроисторией и глобальной историей, является безграничной.

Я предлагаю выделять четыре сферы для группировки научных подходов к городской истории.

1. Социальная история Эта область структурирована городской тематикой, связанной с социальной историей, ее интересом к процессам сегрегации, а также общим категориям и теориям, таким как модерниза ция, создание публичной сферы, глобализация. В этой области в центре внимания оказываются социальные топографии, го родские классы, этнические и профессиональные группы, а также гендер. Кроме того, мы должны обратиться к исследо ванию новых категорий: поколенческие группы, такие как дети и старики, мигранты разного уровня, бизнесмены-эмигранты, низшие слои общества, наемные работники (включая «работа ющих бедных»), а также те, кто не попадает на рынок труда.

Другими темами могут стать формы общественных отношений (например, между соседями), городское жилище и городские стили жизни.

Социологи публикуют скрупулезные исследования, посвящен ные социальным топографиям;

историкам следует обратиться к изучению социальных топографий общегосударственного масштаба, структурирующих городскую систему. Между сами ми городскими поселениями существует социальная сегрега ция по уровню «культурности», климату, снабжению, товарам.

Эту тему затрагивают регулярно, но неглубоко. Архитектура и планирование связаны не только с социальной сегрегацией и авторепрезентацией города (причем мишенью в данном слу чае часто оказываются соперничающие города), но и с обще ственной безопасностью.

Конфиденциальность, городская безопасность и контроль яв ляются новыми исследовательскими темами. Междисципли № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ нарная рабочая группа «Города и безопасность» (Arbeitskreis «Stadt und Sicherheit») при университете Лейбница в Ганновере занимается подготовкой исследовательского проекта «Безо пасность в городских пространствах» («Sicherheit in stдdtischen Rдumen»), изучая ситуацию с 1970-х гг. Исследователи наблю дают растущий спрос на «безопасность» и динамику контроля публичных городских пространств. Озабоченность безопас ностью в условиях городской среды будет изучаться в истори ческой перспективе и с привлечением транснационального сравнительного подхода.

В контекст проблематики безопасности, понятой в широком смысле, мы также можем помесить историю городского осве щения, гигиены, движения и общественного транспорта, го родской инфраструктуры, экономики, рынков.

2. Реляционные сети, городские системы Следует принимать во внимание структуры и сети, сформиро ванные отношениями между городами: речь идет, например, об отношениях города и деревни, а также обмене товарами и мигрантами. Существуют сложные «городские системы», ко торые обладают собственными историями, к тому же много уровневыми: региональными, национальными, глобальными.

Мы должны исследовать факторы позиционирования, такие как размер города и его местоположение;

различия в развитии и факторы развития.

3. Теория и метод: повороты, подходы, поля значений Эта область — сфера теории и метода, где предметом обсужде ния становятся следствия для городской истории «поворотов» в гуманитарных науках. Растет влияние других дисциплин и Cultural Studies вообще на городскую историю — вероятно, наиболее влиятельными оказываются социология, антрополо гия, городская этнография, география, история архитектуры, исследования в области визуальной культуры.

Культурный, лингвистический, пространственный, визуаль ный, перформативный и глобальный «повороты» уже приме нялись или применяются к изучению социалистических, со ветских и постсоветских городов, однако остаются большие территории и новые земли, к которым еще не обращались.

Пространственный поворот научил нас быть внимательными к городским пространствам как социально сконструирован ным и коммуникативным. Города все еще воспринимаются как сцены, где исполняются политические и другие ритуалы.

Однако роль пространств, в которых исполняются ритуалы, оказывается оспоренной. Средства массовой информации ста 173 ФОРУМ Исследования города новятся соперничающими с ними пространствами. Возможно, важные решения больше не принимаются массами, что мы на блюдали в 1989 г. в Праге и Риге, массами, поющими или гре мящими ключами. Во время августовского путча в Москве в 1991 г. Останкино оказалось столь же важным местом, как и Белый дом. Развиваются новые формы общественной жизни и коммуникации. На сегодняшний день более существенно то, что политики говорят не в парламентах, а на ток-шоу. При условии продолжающейся цифровой революции и Web 2. можно задать вопрос о том, не должны ли будут позициониро вать себя города в компьютерных играх или других формах ви зуальных пространств. Какие проблемы эта ситуация ставит перед городской историей? Нам следует присмотреться к пер формативным действиям: кто что сделал и где. Что происходи ло с названиями улиц, памятниками, а также местами памяти во время революций 1991 г. в разных местах (не только в сто лицах, но также в региональных центрах и провинциальных городах)?

А что происходит с ментальным картографированием в разные эпохи? Внутри городов и вокруг возникают новые полупуб личные пространства. Пешеходные зоны и аркады заменены торговыми центрами. Эти принадлежащие корпорациям про странства отмечены мерами безопасности и контроля вроде видеокамер. Закрытые и охраняемые кварталы (gated commu nities) указывают на возникновение новых социальных клас сов, требующих новых форм сегрегации в процессе изменения социальных топографий постсоветских городов [Andrusz 2004;

2006].

И если пространства являются социально сконструированны ми, какую роль играют эмоции в историческом процессе, на пример в определении того, что такое «свое жилище»? Подпи тывают ли эмоции антиурбанизм? Как представления о каче стве жизни и об условиях жизни соотнесены с эмоциями?

4. Краеведение, пространственно-временная специфика Эта область отведена изучению восточно-европейских, социа листических и постсоциалистических городов и их специфики.

Как уже упоминалось, восточно-европейская городская исто рия имеет дело с разными формами городской юрисдикции на территории от Польши до Средней Азии. Основным моментом различия является в данном случае судебная сторона. Малень кие и большие города Российской империи состояли из целого ряда юридических и административных форм, варьировавших ся от европейских до восточных [Hausmann 2002: 97–113;

Haumann 1979;

Hamm 1976]. В периоды Средневековья и ран № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ него Нового времени четкие границы западно-европейского города с его законами резко контрастировали с русским горо дом, лишенным ясных границ. В советские же времена рост городов строго ограничивался генеральными планами.

В эпоху социализма модели общества определялись не только культурно, но и идеологически. Дома и города отчетливо рас сматривались как модели общества, которое нужно построить, «строительство коммунизма» было сильной метафорой [Urus sowa 2004]. В этом смысле социалистическая урбанизация пошла по особому пути.

Эти четыре области взаимосвязаны и пересекаются друг с дру гом во многих точках. На всех уровнях заметны влияния других дисциплин, а также необходимость позиционирования город ской истории в общем поле истории.

Более чем когда бы то ни было историки должны стремиться к тому, чтобы связать городскую историю с тематикой, кото рой занимается история архитектуры, технологии и туризма.

До настоящего времени отсутствует сравнительная культурная история высотных зданий и небоскребов, которые наделены специфическими смыслами не только в Америках, Азии и Ев ропе, но и в советской истории, а также в постсоветской Рос сии. Высотные здания приобретают значимость как на мест ном городском, так и на репрезентативном, экстравертном, транснациональном уровне. История некоторых зданий, таких как Сталинский дворец в Варшаве (Palac Kultury) вписывается в политическую, экономическую, социальную и культурную историю и, конечно, в историю польско-русских отношений.

Недавно опубликованы материалы проекта, посвященного сравнительному изучению феномена «сжимающихся городов» (2004–2005);

и может быть, неплохо было бы обратиться к ис следованию возникновения городских периферий в постсоци алистической Европе. Американские и европейские предме стья связаны с широкой доступностью автомашин [Siegelbaum 2006]. У них не было эквивалента в социалистических странах, обладавших иными параметрами соцобеспечения. В социалис тических пригородах ведущую роль играли массовая застройка и стандартизированные микрорайоны. За последними жилы ми кварталами совершенно неожиданно начиналась сельская местность. Городские границы, установленные в советские времена, все еще существуют.

Острым вопросом, стоящим сегодня перед Петербургом, на пример, является вопрос о том, расширять ли границы, чтобы смягчить пространственное давление. Эти границы являются причиной того, почему сдвиг от центра к появлению городских 175 ФОРУМ Исследования города агломераций (conurbation), к «междугороду», «Zwischenstadt» (Sieverts), который занимает западных городских историков и географов, еще не произошел. Дачные участки обладали ограниченной инфраструктурой (рудиментарное электрохо зяйство при отсутствии индивидуального водопровода и кана лизации, а также центрального отопления). Данные поселения были предназначены для проживания только летом [Lovell 2003].

Тем не менее на них следует смотреть как на часть городских агломератов не только потому, что они компенсировали город скую нехватку жилого пространства, но и потому, что за по следние несколько лет они стали частью процесса джентрифи кации. Теперь это места строительства загородного жилья «но вых русских», а также огороженных и охраняемых жилых кварталов (gated communities) для возникающего среднего класса и expat communities — растущего числа иностранных вы сококвалифицированных специалистов, временно проживаю щих в России.

Другим объектом джентрификации являются городские облас ти с низкой плотностью, вроде города-сада Сокол в Москве [Scheide 2003]. При растущей автомобилизации постсоциалис тических обществ «Zwischenstadt» находится в процессе фор мирования.

Соответственно историки должны попытаться проследить причины и следствия догоняющей автомобилизации. Сравни тельный подход может обратиться к знакам возникновения чего-то похожего на «города на краю» («edge cities»), по край ней мере на пригороды двух российских столиц. Эти города размещены в месте больших автомагистральных узлов на пери ферии больших городов. Они состоят из сочетания торговых центров и офисных зданий, закладываются для образованных дам из пригородов, которые работают на второстепенных офисных должностях за скромную зарплату. Являются ли боль шие торговые центры вокруг Москвы началом подобных про цессов? [Rudolph, Brade 2003: 1408].

Москва как Город проводит глобальную городскую политику, пытаясь встроиться в ряд мировых городов, возводя небоскре бы и офисные площади. Самым известным примером является международный деловой центр «Москва-Сити». Некоторые проявления этого процесса заметны и в Петербурге. Тем вре менем социокультурный и экономический разрыв между горо дом и окрестной территорией, который возник в советскую эпоху, не уменьшился с 1991 г., но скорее вырос [Oswald, Vo ronkov 2004: 318].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ В качестве начального этапа изучения этих процессов нам нуж ны исторические работы, которые включали бы насыщенные описания и социальные топографии множества разных совет ских и постсоветских (а также других восточно-европейских) городов и типов их развития, увиденных с разных точек зре ния. Нам нужна сравнительная, децентрированная история, написанная с точки зрения периферии. Нам нужна городская история Харбина и Воркуты. В советскую эпоху были города, въезд в которые был запрещен во многих смыслах. Нам нужна история этих закрытых городов [Schlegel 2009;

Vasilenko 2006;

Герчик 1995].

Еще не стала объектом исследования советизация, проводив шаяся путем переселения целых народов, и ее воздействие на советские города, хотя феномен тотальной смены городского населения во время и после войны часто упоминается [Bohn 2009;

Schlцgel 2005].

Нам нужны исторические исследования городских и межго родских инфраструктур, которые являются носителями им перских значений — вроде системы метрополитена и железно дорожных станций, газопроводов, портов, связывающих одни города с другими или с провинциями;

нам нужна история со перничества между городами. Дистанции и цены за перевозку обладают немалым значением в больших странах, а население все еще ностальгически вспоминает дешевые билеты советской поры.

Нам следует критически проанализировать такие концепты, как Россия, русские и «русскость» через призму городской ис тории Российской и советской империй, а также постсовет ской Восточной Европы.

Культурный поворот заставил обратить внимание на мифоло гические смыслы и «характеры» городов. Города читаются как тексты, и все более и более их поверхности также рассматрива ются как образы и анализируются в визуальном контексте. Эти тексты и образы соотнесены с приписываемыми им смыслами и свойствами, с атмосферой города. Для образа города этот «мягкий» фактор оказывается очень важным. Каждый боль шой город обладает своим собственным «характером», делаю щим его уникальным. Этот характер складывается из разных элементов, например безошибочно узнаваемого силуэта;

ха рактер города возникает прежде всего исторически, он гибок, конструируется и транслируется медиально.

Для того чтобы проанализировать, как конструируется «харак тер» города, историки могут обратиться к телевизионным сериалам вроде «Miami Vice», «Streets of San Francisco», «Tatort» 177 ФОРУМ Исследования города и другим криминальным историям, местом действия которых являются Франкфурт, Дюссельдорф или Берлин. У нас есть и московский сериал «Петровка, 38» (римейк советского филь ма 1980 г.), и «Бандитский Петербург», и фильм «Брат» (1997).

Большее число советских визуальных источников взывают к анализу: фотографии (профессиональные и в особенности любительские), телевизионные изображения. Советские про пагандистские фильмы, такие как «Счастливая Москва» (Алек сандр Медведкин, 1938), или популярные кинокартины, вроде «Иронии судьбы» (Эльдар Рязанов, 1975), «Москва слезам не верит» (Владимир Меньшов, 1979), а также недавний сериал «Ликвидация» могут многое рассказать нам о репрезентации жизни в советских и постсоветских городах [Urussowa 2004].

Часто используемое панорамирование городов с высоты пти чьего полета, которое во многих из этих фильмов играет цент ральную роль (вводные кадры подобного типа также использо вались в хите эпохи гласности «Маленькая Вера» (1988) режис сера Василия Пичула), может быть возведено в контексте визуальной истории к городским видам Средневековья (в уни верситете Цюриха группа историков, которую возглавляет Бернд Рек, исследует «образы города Нового времени»).

Если говорить о прошлом, превращение города в объект изобра жения отнюдь не являлось обычным делом. Средневековые го рода были хаотичными по застройке и зловонными. Однако когда появилось городское планирование, итальянские архи текторы Средних веков и Возрождения начали создавать эстети ческие образы «прекрасного города». Городской вид превратил ся в символ местной гордости, а мощь и влияние амбициозных городов были зримыми в самом их облике. Это нередко приво дило к идеализации городских изображений, которые очень на поминают Генеральный план реконструкции Москвы 1935 г.

Эти образы и места памяти должны стать объектами исследо вания городских историков, поскольку они показывают, как конструируется и продается характер города. Что такое город в советской и постсоветской культуре? Как он запоминается?

Насколько важна война и послевоенные годы для образов со ветских городов? Как сегодня говорят люди о советском городе или о социалистической Бухаре и социалистическом Бухаре сте? Как порождаются и структурируются эти воспоминания?

Являются ли города объектами памяти вообще? Влияют ли об разы «старой Варшавы» или «старой Москвы» на жизнь новых поколений?

И наконец не будем забывать, что городская история — ничто без параллельной истории сельской местности, деревни и ланд шафтов, частью которых является город [Dobrenko 2003].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Библиография Герасимова Е. Советская коммунальная квартира как социальный ин ститут: историко-социологический анализ (на материалах Петрограда-Ленинграда, 1917–1991): Дис.... к.с.н. СПб., 2000.

Герчик К.Б. Легендарный Байконур. М.: Велес, 1995.

Коршунов М., Терехова В. Тайны и легенды Дома на Набережной. М., 2002.

Утехин И. Очерки коммунального быта. М.: О.Г.И., 2001.

Altrichter H. „Living the Revolution“. Stadt und Stadtplanung in Stalins Russland // Utopie und politische Herrschaft im Europa der Zwischenkriegszeit / W. Hartwig (ed.). Mьnchen: Oldenbourg 2003.

P. 57–75.

Andrusz G.D. Housing and Urban Development in the USSR. Basingstoke, 1984.

Andrusz G.D. The Built Environment in Soviet Theory and Practice // Inter national Journal of Urban and Regional Research. 1997. Vol. 11.

No. 4. P. 478–499.

Andrusz G.D. A Polemic on Post-Socialist Cities // Anthropolis. 2000.

Vol. 14. No. 2. .

Andrusz G.D. From Wall to Mall. Unpublished conference paper, ‘Winds of Societal Change: Remaking the Post-Communist Cities’. University of Illinois, June 18–19 2004.

Andrusz G.D. Wall and Mall: a Metaphor for Metamorphosis // S. Tsenkova, Z. Nedovi-Budi (eds.). The Urban Mosaic of Post-Socialist Eu rope: Space, Institutions and Policy. Heidelberg: Physica, 2006.

P. 71–90.

Bater J.H. The Soviet City. Ideal and Reality. L., 1980.

Bodenschatz H., Post C. (eds.) Stдdtebau im Schatten Stalins. Die interna tionale Suche nach der sozialistischen Stadt in der Sowjetunion 1929–1935. Berlin, 2003.

Bohn T.M. Minsk — Musterstadt des Sozialismus. Stadtplanung und Urba nisierung in der Sowjetunion nach 1945. Kцln, 2008.

Bohn T.M. Von der „europдischen Stadt“ zur „sozialistischen Stadt“ und zurьck? Zur Einleitung’ // Bohn T.M. (ed.). Von der „europдischen Stadt“ zur „sozialistischen Stadt“ und zurьck? Urbane Transforma tionen im цstlichen Europa des 20. Jahrhunderts. Mьnchen, 2009.

S. 1–20.

Bouvard J. Symbolische Architektur in der Stalin-Дra: Die Moskauer Me tro // A. Pribersky, B. Unfried (eds.). Symbole und Rituale des Poli tischen. Ost- und Westeuropa im Vergleich. Frankfurt am Main:

Lang, 1999. S. 119–133.

Brade I., Rudolph R. Global City Moskau? Die russische Hauptstadt an der Schwelle zum 21. Jahrhundert // Osteuropa. 2001. Vol. 51. No. 9.

S. 1067–1086.

Bronger D. Metropolen, Megastдdte, Global Cities: die Metropolisierung der Erde. Darmstadt: Wiss. Buchges., 179 ФОРУМ Исследования города Bruegmann R. Sprawl. A Compact History. Chicago, 2005.

Brumfield W.C. A History of Russian Architecture. Cambridge, 1993.

Brumfield W.C., Ruble B.A. (eds.) Russian Housing in the Modern Age. De sign and Social History. Cambridge, Mass., 1993.

Buchli V. Khrushchev, Modernism, and the Fight Against Petit-Bourgeois Consciousness in the Soviet Home // Journal of Design History.

1997. Vol. 10. № 2. P. 161–176.

Buckley C. The Myth of Managed Migration: Migration Control and Market in the Soviet Period // Slavic Review. 1995. Vol. 54. P. 896–916.

Castells M. The Internet Galaxy. Reflections on the Internet, Business, and Society. Oxford, 2003.

Castells M. (ed.) The Network Society. A Cross-Cultural Perspective. Chel tenham, 2004.

Chibireva N. Airbrushed Moscow. The Cathedral of Christ the Saviour // N. Leach (ed.). The Hieroglyphics of Space. Reading and Experi encing the Modern Metropolis. L., 2002. P. 70–79.

[Club of Rome 1972] The Limits of Growth: A Report for the Club of Ro me’s Project on the Predicament of Mankind. N.Y.: Universe Books, 1972.

Cohen J.-L., de Michelis M., Tafuri M. URSS 1917–1978. La Ville, l’archi tecture. P.: L’Equerre, 1979.

Colton T. Moscow. Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, Mass., 1995.

Cooke C. Beauty as a Route to the “Radiant Future”: Responses of Soviet Architecture // Journal of Design History. 1997. Vol. 10. № 2.

P. 137–160.

Crowley D. Moving Warsaw. The Public Life of Private Spaces, 1949–1965 // D. Crowley, S.E. Reid (eds.). Socialist Spaces. Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc. Oxford, 2002. P. 181–206.

Crowley D., Reid S.E. (eds.) Socialist Spaces. Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc. Oxford, 2002.

David-Fox M. Multiple Modernities vs. Neo-Traditionalism: On Recent Debates in Russian and Soviet History // Jahrbьcher fьr Geschichte Osteuropas. 2006. Vol. 54. № 4. P. 535–555.

Dmitrieva M. Christus-Erlцser-Kathedrale versus Palast der Sowjets. Zur Se mantik zeitgenцssischer Architektur in Moskau // E. Cheaurй (ed.).

Kultur und Krise: Russland 1987–1998. Berlin, 1997. P. 121–136.

Dmitrieva M. Dekorationen des Augenblicks im Massentheater der Revolu tion. Petrograd, Kiew und Witebsk 1918–1920 // A. Bartetzky, M. Dmitrieva, S. Troebst (eds.). Neue Staaten — neue Bilder? Visu elle Kultur im Dienst staatlicher Selbstdarstellung in Zentral- und Osteuropa seit 1918. Kцln, 2005. S. 117–131.

Dobrenko E.A., Naiman E (eds.) The Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet Space. Seattle: University of Washington Press, 2003.

Driver F., Gilbert D. (eds.). Imperial Cities. Landscape, Display and Identity.

Manchester, 1999.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Epstein M. Russo-Soviet Topoi // E. Dobrenko, E. Naiman (eds.). The Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet Space. Seat tle, 1993. P. 279–282.

Evtuhov C. Voices from the Provinces: Living and Writing in Nizhnii Novgorod, 1870–1905 // Journal of Popular Culture. 1998. Vol. 31.

No. 4. P. 33–48.

Feldbauer P., Husa K., Pilz E., Stacher I. (eds.) Mega-Cities. Die Metropo len des Sьdens zwischen Globalisierung und Fragmentierung. Wien, 1997.

French R.A., Hamilton F.E.I. (eds.) The Socialist City. Spatial Structure and Urban Policy. Chichester, French R.A. Plans, Pragmatism and People. The Legacy of Soviet Planning for Today’s Cities. L., 1995.

Gdaniec C. Kommunalka und Penthouse. Stadt und Stadtgesellschaft im postsowjetischen Moskau. Mьnster: LIT, 2005.

Gentes A. The Life, Death and Resurrection of the Cathedral of Christ the Sav iour, Moscow // History Workshop Journal. 1998. Vol. 46. P. 63–95.

Gerasimova E. The Soviet Communal Apartment // J. Smith (ed). Beyond the Limits. The Concept of Space in Russian History and Culture.

Helsinki: Suomen Historiallinen Seura, 1999. P. 107–131.

Gerasimova K. Public Spaces in the Communal Apartment // G.A. Rit tersporn et al. (eds.). Zwischen partei-staatlicher Selbstinszenie rung und kirchlichen Gegenwelten: Sphдren von Цffentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs / Between the Great Show of the Party-State and Religious Counter-Cultures: Public Spheres in Soviet-Type Societies. Frankfurt am Main: Lang, 2003.

P. 185–193.

Greenhalgh P. Ephemeral Vistas. The Expositions Universelles, Great Exhibitions and World’s Fairs, 1851–1939. Manchester, 1998.

Hausmann G. Fortschritt oder Kolonialismus? Stadtordnung und Stдdte an der nicht-russischen Peripherie // G. Hausmann (ed.) Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Selbstverwaltung, Assoziierung und Gesel ligkeit in den Stдdten des ausgehenden Zarenreichs. Gцttingen:

Vandenhoeck & Ruprecht, 2002. S. 97–112.

Hagen M. von. Empires, Borderlands, and Diasporas: Eurasia as Anti-Para digm for the Post-Soviet Era // The American Historical Review.

2004. Vol. 109. No. 2. P. 445–468.

Hamm M.F. The City in Russian History. Lexington: The University Press of Kentucky, 1976.

Harris S.E. Moving to the Separate Apartment. Building, Distribution, Fur nishing, and Living in Urban Housing in Soviet Russia, 1950s — 1960s. Unpublished Ph.D dissertation, Univ. of Chicago, 2003.

Hashamova Y. Aleksei Balabanov’s Russian Hero: Fantasies of Wounded National Pride. Slavonic and East European Journal. 2005. Vol. 51.

No. 2. P. 295–311.

Haumann H. Die russische Stadt in der Geschichte // Jahrbьcher fьr Ges chichte Osteuropas. 1979. Vol. 27. P. 481–497.

181 ФОРУМ Исследования города Hдussermann H. Es muss nicht immer Metropole sein // D. Matejovski (ed.). Metropolen: Laboratorien der Moderne. Frankfurt am Main, 2000. P. 67–79.

Hedin A. Stalinism as a Civilization. New Perspectives on Communist Re gimes // Political Studies Review. 2004. Vol. 2. No. 2. P. 166–184.

Herlihy P., Gubar O. The Persuasive Power of the Odessa Myth // J. Cza plicka, N. Gelazis, B.A. Ruble (eds.). Cities after the Fall of Com munism: Reshaping Cultural Landscapes and European Identity.

Washington D.C.: Woodrow Wilson Center Press and Johns Hop kins University Press, 2008. P. 137–166.

Hoffmann D.L. Peasant Metropolis. Social Identities in Moscow, 1929– 1941. Ithaca, 1994.

Hoisington S.S. “Ever Higher”: The Evolution of the Project for the Palace of Soviets // Slavic Review. 2003. Vol. 62. № 1. P. 41–68.

Jenks A. A Metro on the Mount. The Underground as a Church of Soviet Civilization // Technology and Culture. 2000. Vol. 41. No. 4. P.

697–724.

Kelly C. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Kettering K. “Ever More Cosy and Comfortable”: Stalinism and the Soviet Domestic Interior, 1928–1938 // Journal of Design History. 1997.

Vol. 10. No. 2. P. 119–135.

Khan-Magomedov S.O. Pioneers of Soviet Architecture: the Search for New Solutions in the 1920s and 1930s. L.: Thames and Hudson, 1987.

Kopp A. Town and Revolution: Soviet Architecture and City Planning 1917– 1935. L.: Thames and Hudson, 1970.

Kopp A. Changer la vie, changer la ville: de la vie nouvelle aux problиmes urbains, U.R.S.S. 1917–1932. P.: Union gйnйrale d’йditions, 1975.

Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.

Kotsonis Ya. Introduction: A Modern Paradox. Subject and Citizen in Nine teenth- and Twentieth-Century Russia // D.L. Hoffmann, Ya. Kot sonis (eds.). Russian Modernity. N.Y.: Macmillan, 2000.

Kozyrev S. The House on the Embankment // Russian Studies in History.

2000. Vol. 38. No. 4. P. 21–27.

Kreis B. Moskau 1917–35;

vom Wohnungsbau zum Stдdtebau. Dьsseldorf (Diss. Hochschule fьr bildende Kьnste Hamburg), 1984.

Kucher K. Der Gorki-Park: Freizeitkultur im Stalinismus 1928–1941. Kцln, 2007.

Lang R.E. Edgeless Cities. Exploring the Elusive Metropolis. Washington D.C., 2003.

Larsen S. National Identity, Cultural Authority, and the Post-Soviet Block buster: Nikita Mikhalkov and Aleksei Balabanov // Slavic Review.

2003. Vol. 62. No. 3. P. 491–511.

Leach N. (ed.) The Hieroglyphics of Space. Reading and Experiencing the Modern Metropolis. L., 2002.

Lenger F. Stand und Perspektiven der europдischen Urbanisierungsforschung zu 20. Jahrhundert // T.M. Bohn (ed.). Von der „europдischen Stadt“ № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ zur „sozialistischen Stadt“ und zurьck? Urbane Transformationen im цstlichen Europa des 20. Jahrhunderts. Mьnchen, 2009. S. 21–33.

Lenger F., Tenfelde K. (eds.) Die Europдische Stadt im 20. Jahrhundert.

Wahrnehmung — Endwicklung — Erosion. Kцln: Boehlau, 2006.

Lindner R. Das Verschwinden der konkreten Orte // D. Matejovski (ed.)/ Metropolen: Laboratorien der Moderne. Frankfurt am Main, 2000.

P. 321–323.

Lovell S. Summerfolk. A History of the Dacha, 1710–2000. Ithaca;

NY:

Cornell University Press, 2003.

Martiny A. Bauen und Wohnen in der Sowjetunion nach dem Zweiten Welt krieg. Bauarbeiterschaft, Architektur und Wohnverhдltnisse im sozi alen Wandel. Berlin, 1983.

Matejovski D. (ed.) Metropolen: Laboratorien der Moderne. Frankfurt am Main, 2000.

Neutatz D. „Schmiede des neuen Menschen“ und Kostprobe des Sozialis mus: Utopien des Moskauer Metrobaus // W. Hartwig (ed). Utopie und politische Herrschaft im Europa der Zwischenkriegszeit.

Mьnchen: Oldenbourg, 2003. S. 41–56.

Obertreis J. Trдnen des Sozialismus: Wohnen in Leningrad zwischen Alltag und Utopie 1917–1937. Kцln: Boehlau, 2004.

Obertreis J. Die Leningrader Kultiviertheit (Kul’turnost’) im 20. Jahrhun dert // T.M. Bohn (ed.). Von der „europдischen Stadt“ zur „soziali stischen Stadt“ und zurьck? Urbane Transformationen im цstlichen Europa des 20. Jahrhunderts. Mьnchen: Oldenbourg, 2009. S. 311– 332.

Oswald I., Voronkov V. Die „Transformation“ von St. Petersburg — Anmer kungen zur postsowjetischen Stadtentwicklung // W. Siebel (ed.) Die europдische Stadt. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2004.

P. 312–320.

Pott P. Moskauer Kommunalwohnungen 1917 bis 1997: materielle Kultur, Erfahrung, Erinnerung. Zьrich, 2009.

Quilici V. Cittа russa e cittа sovietica: caratteri della struttura storica: ideolo gia e pratica della trasformazione socialista. Milano, 1976.

Reid S.E. Cold War in the Kitchen. Gender and the De-Stalinization of Consumer Taste in the Soviet Union under Khrushchev // Slavic Review. 2002. Vol. 61. № 2. P. 211–252.

Reid S.E. The Khrushchev Kitchen. Domesticating the Scientific-Techno logical Revolution // Journal of Contemporary History. Vol. 40.

No. 4. P. 289–316.

Rittersporn G.T., Rolf, M., Behrends J.C. (eds.) Sphдren von Цffentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs // Between the Great Show of the Party-State and Religious Counter-Cultures: Public Spheres in So viet-Type Societies. Frankfurt am Main, 2003.

Rolf M. Das sowjetische Massenfest. Hamburg, 2006.

Ruble B.A. Money Sings: The Changing Politics of Urban Space in post-So viet Yaroslavl. Cambridge, 1995.

183 ФОРУМ Исследования города Rudolph R., Brade I. Die Moskauer Peripherie. Transformation und globale Integration // Osteuropa. 2003. Vol. 53. No. 9–10. S. 1400–1415.

Rьthers M. Auf dem Weg nach Leningrad: Der Moskowskij Prospekt // M. Ackeret, F.B. Schenk, K. Schlцgel (eds.). St. Petersburg. Eine historische Topographie. Frankfurt am Main, 2007. S. 159–172.

Rydell R.W., Gwinn N. (eds.) Fair Representations. World’s Fairs and the Modern World. Amsterdam, 1994.

Ryklin M. Rдume des Jubels. Totalitarismus und Differenz. Frankfurt am Main, 2003.

Saldern A. von (ed.) Stadt und Kommunikation in bundesrepublikanischen Umbruchszeiten. Stuttgart: Steiner, 2006.

Sassen S. Cities in a World Economy. Metropolen des Weltmarkts. Die neue Rolle der Global Cities. Frankfurt am Main, 1997.

Sassen S. Ьber die Auswirkungen der neuen Technologien und der Globali sierung auf die Stдdte // D. Matejovski (ed.) Metropolen: Laborato rien der Moderne. Frankfurt am Main, 2000. S. 29–50.

Sassen S. Die Verflechtungen unter der Oberflдche der fragmentierten Stadt // W. Siebel (ed.) Die europдische Stadt. Frankfurt am Main:

Suhrkamp, 2004. S. 373–384.

Scheide C. Die Gartenstadt Sokol. Eine antiurbanistische Enklave in der Metropole // M. Rьthers, C. Scheide (eds.) Moskau. Menschen, Mythen, Orte. Kцln, 2003. S. 142–147.

Schlegel S. Alltag im „Objekt“ Geheimhaltung, Druck und Privilegien in den „verbotenen“ Stдdten des sowjetischen Nuklearkomplexes // T.M. Bohn (ed.). Von der „europдischen Stadt“ zur „sozialistischen Stadt“ und zurьck? Urbane Transformationen im stlichen Europa des 20. Jahrhunderts. Mьnchen, 2009. S. 377–395.

Schlцgel K. Das Wunder von Nishnij oder Die Rьckkehr der Stдdte, Berich te und Essays. Frankfurt am Main, 1991.

Schlцgel K. Kommunalka — oder Kommunismus als Lebensform. Zu einer historischen Topographie der Sowejtunion // Historische Anthropo logie. 1998. Vol. 6. No. 3. S. 329–346.

Schlцgel K. Moskau lesen. Die Stadt als Buch. [1984]. Berlin, 2000.

Schlцgel K. Urbizid: Europдische Stдdte im Krieg // Schlцgel K. Marjampo le oder Europas Wiederkehr aus dem Geist der Stдdte. Mьnchen:

Hanser, 2005. S. 171–182.

Schlцgel K. Terror und Traum: Moskau 1937. Mьnchen: Hanser, 2008.

Schцr J. Nachts in der groЯen Stadt. Paris, Berlin, London 1840–1930.

Mьnchen;

Zьrich: Artemis und Winkler, 1991.

Schroer M. Rдume, Orte, Grenzen. Auf dem Weg zu einer Soziologie des Raums. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2006.

Schwentker W. (ed.) Megastдdte im 20. Jahrhundert. Gцttingen: Vanden hoeck und Ruprecht, 2006.

Shrinking Cities: Complete Works 1, Analyse/Analysis .

Siebel W. (ed.) Die europдische Stadt. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2004.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Siegelbaum L.H. Cars, Cars and More Cars: The Faustian Bargain of the Brezhnev Era // L.H. Siegelbaum (ed.). Borders of socialism. Pri vate Spheres of Soviet Russia. N.Y., 2006.

Sieverts T. Zwischenstadt. Zwischen Ort und Welt, Raum und Zeit, Stadt und Land. Braunschweig, 1999.

Sieverts T. Cities without Cities. An Interpretation of the Zwischenstadt. L., 2003.

Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53.

No. 2. P. 414–452.

Stadelbauer J. Die Entwicklung von Moskau zur Weltmetropole // Mit teilungen der Цsterreichischen Geographischen Gesellschaft. 1989.

Vol. 131. S. 189–228.

Stites R. Crowded on the Edge of Vastness: Observations on Russian Space and Place // Beyond the Limits: The Concept of Space in Russian History and Culture / J. Smith (ed.). Helsinki: Suomen Historial linen Seura, 1999. P. 259–269.

Tolstoy V., Bibikova I, Cooke C. (eds.) Street Art of the Revolution: Festivals and Celebrations in Russia 1918–33. L.: Thames and Hudson, 1984.

Urussowa J. Das Neue Moskau. Die Stadt der Sowjets im Film 1917–1941.

Kцln, 2004.

Vasilenko S. Die Stadt hinter Stacheldraht. Kapustin Jar/Russland // K. Ra abe, M. Sznajderman (eds.). Last & Lost. Ein Atlas des verschwien denden Europas. Mьnchen: Suhrkamp, 2006. S. 196–220.

Walkowitz J.R. City of Dreadful Delight. Narratives of Sexual Danger in Late Victorian London. Chicago, 1992.

Wendland A.V., Hofmann A.R. (eds.). Stadt und Цffentlichkeit in Ostmittel europa 1900–1939. Beitrдge zur Entstehung moderner Urbanitдt zwischen Berlin, Charkiv, Tallinn und Triest. Stuttgart: Steiner, 2002.

Zimmermann C. Die Zeit der Metropolen. Urbanisierung und Grossstadt entwicklung. 2nd ed. Frankfurt am Main: Fischer, 2000.

Перевод с англ. Аркадия Блюмбаума 185 ФОРУМ Исследования города АЛЕКСАНДР САДОВОЙ К проблеме развития городской антропологии в субъектах РФ Вопрос требует конкретизации. С одной 1 стороны, «город» всегда являлся объектом междисциплинарного исследования. Выде ление «предметной области» по научным дисциплинам условно. Оно во многом опре деляется не столько спецификой изучаемой проблематики, сколько господствующим консерватизмом научных (социальных) ин ститутов в определении «своего» места в фи нансовом потоке, направленном на «разви тие» фундаментальной науки. Более или менее конкретно говорить можно о терри ториальных и хронологических рамках, раз граничивающих предметную область иссле дований.

Историки старательно обходят социальные процессы последнего десятилетия. Социо логи и экономисты избегают ретроспектив ного анализа, охватывающего несколько столетий. Специалисты в области этниче ской социологии с расширением террито риальных рамок уходят от проблем сохране ния традиционной этнической хозяйствен ной специализации, требующей применения компаративного анализа на основе массо вых источников и существенного расшире ния хронологических рамок исследования.

Этнографы при исследовании этнокультур ных процессов по заданным таксонам, как правило, не затрагивают внешних факторов воздействия (детерминант), определяемых глобализацией. Речь идет о динамично ме няющихся формах массовой культуры, сти рающих социокультурные и этнические различия.

Применяемые методики и используемые источники информации также не определя ют границ между дисциплинами. При ис Александр Николаевич Садовой Кемеровский государственный следовании социальных процессов зару университет бежными представителями «городской ант sadovoy.a.n@gmail.com № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ропологии» используется настолько широкий спектр методик, что вычленить по авторефератам диссертационных исследова ний отечественных историков, этнологов, социологов «узко специализированные» методы фактически невозможно. Мето дики исследования, если они оговариваются, во многом опре деляются поставленными задачами, а не областью знаний.

С другой стороны, социальные процессы, протекающие в «го роде», детерминируют формулировки действующих стандар тов учебных дисциплин. Внутренняя взаимосвязь научного и учебного процесса в высшей школе также является формой проявления «состояния изучения города». За более чем двадца тилетний опыт подготовки историков, этнографов и социоло гов мне приходилось неоднократно заниматься синтезом по рою взаимно противоречащих установок и рабочих гипотез из разных областей знаний, объединенных в англо-американской историографии направлением «городская антропология» (ur ban anthropology). Общность стандартов и предметной области проявляется по ряду разделов (тем), вводимых в учебные дис циплины «этнология», «социальная антропология», «этниче ская социология».

Если ограничиться западно-сибирским регионом и современ ными этносоциальными процессами, то современное «состоя ние» передачи знаний по основам этой дисциплины (препода вание, освоение техник исследования) в большинстве крупных университетов вполне приемлемое. Отводимое для социологов количество часов позволяет отразить достижения зарубежной и отечественной историографии через ознакомление с подхо дами «чикагской школы», результатами исследований москов ских специалистов в области этнической социологии, пило тажными исследованиями сибирских специалистов. Интер нет-ресурс по текущим социальным процессам в мегаполисах выступает в качестве источника для рефератов и дипломных проектов по этнической социологии. В случае оформления «социального заказа» на исследование этносоциальных про цессов собственно в городах Сибири в рамках общей пробле матики «urban anthropology» вполне реально провести и пере ориентацию тематики предусмотренных учебными програм мами «производственных» и «преддипломных» практик. В этом случае круг исследователей можно существенно расширить, что позволит начать формирование единого компьютеризиро ванного банка данных.

Что касается возможности специализации в этом направлении на исторических факультетах вузов Сибири, то они ограниче ны. С одной стороны, в региональной историографии пробле мы истории формирования сибирских городов с момента их 187 ФОРУМ Исследования города создания до 80-х гг. XX в., социального состава и системы со циокультурных связей разработаны достаточно подробно. На иболее качественные разработки характерны для специалистов Томска, Новосибирска, Барнаула, Омска. На уровне краевед ческого описания находятся разработки историков Кемерово, Новокузнецка, Горно-Алтайска, Бийска и др. На этой основе в высшей школе уже разработаны и читаются специальные курсы, защищаются дипломы и диссертации.

В то же время стоит отметить, что подавляющее число разрабо ток в этой области базируются на «марксистко-ленинской ме тодологии» и крайне далеки от практикуемых в популяцион ной географии и социологии подходов и методик, основанных на статистической обработке массовых источников и ГИС технологиях. Все это ставит вопрос о репрезентативности и со поставимости сделанных историками выводов с выявленными тенденциями изменения во времени городской инфраструк туры.

Следует отметить и то, что этническая структура и этнические процессы в городской сибирской среде, как правило, никогда не являлись объектом отдельного внимания ни историков, ни этнографов. Более того, современные социальные процессы последних трех десятилетий, определяемые реформами, пред ставляют «информационную лакуну» повсеместно в Западной Сибири. В рамках проводимых «этнографических практик» процессы межэтнического взаимодействия в городах Сибири, как правило, не исследовались.

В целом состояние сибирской историографии позволяет счи тать, что в случае необходимости и «желания» заведующих спе циализированными кафедрами по отечественной истории ко личество разработок по истории сибирских городов хотя бы останется на том уровне, который существует. Что же касается исследования современных этнических процессов в городской среде (включая этнодемографические и этнопотестарные), то здесь ситуацию иначе как «критической» назвать нельзя. В уни верситетах Западной Сибири нам не известно ни одной устой чивой группы этнографов, имеющих реальные возможности (кадровые, финансовые, материальные) для организации эт носоциального мониторинга в городах Сибири. Отсутствие специализированных кафедр, ограниченное количество часов, выделяемых на обучение «основам» этнографии, традицион ное восприятие этнографии как дисциплины, ориентирован ной исключительно на исследование «пережитков» и этно культурных процессов в сельской среде, — все это привело к тому, что монографических работ по проблемам современ ной «городской антропологии» в Западной Сибири фактиче № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ски нет. Конференций и круглых столов по проблематике, ко ординирующих деятельность сибирских центров, не проводи лось, средне- и долгосрочных комплексных программ по координации исследований немногочисленных групп этно графов в этой области также не осуществлялось.

Если рассматривать «городскую антропологию» в качестве «на правления» научных исследований в системе РАН, то здесь си туация не менее критическая. Исследование межэтнических и межнациональных отношений не включено в число приоритет ных направлений, определяющих возможность получения га рантированного государственного финансирования. Это доста точно странно, если вспомнить, что одной из основных причин распада СССР была некомпетентность и неспособность феде ральных органов власти выстроить научно обоснованную кон цепцию национальной политики, адаптированную к регионам.

Вопрос о том, насколько «игнорирование» достаточно актуаль ной в мировом сообществе проблематики связано с заинтересо ванностью местных национальных элит и представителей сило вых структур в объективной информации, остается открытым.

В настоящее время обе стороны получают гарантированное государственное финансирование, определяемое негласными и стереотипными «установками» на то, что ситуация в этой об ласти далека от полного благополучия и разрешения. Действу ет принцип «чем хуже, тем лучше», поскольку это гарантирует устойчивое финансирование «дотационных» районов и реше ние на этой основе части социальных проблем. Для обеих сто рон характерно и скептическое отношение не только к имею щимся научным разработкам, но и к собственно самой воз можности научного анализа, направленного на поиск путей нейтрализации конфликтных ситуаций в национальных райо нах без применения силы или подкупа национальных элит. Да леко не случайно, что этносоциальные исследования в стенах СО РАН (Омск, Новосибирск, Кемерово, Горно-Алтайск) осу ществляются в основном в сельской местности (или в среде диаспор) и на основе кратковременного финансирования оте чественных и зарубежных фондов. Вклад региональных орга нов власти минимален.

В результате если в объект исследования входят городское на селение и проблемы межэтнического взаимодействия, эти ис следования, как правило, имеют характер пилотажных. Для них характерен низкий уровень репрезентативности. Публи кации имеют ограниченный тираж и труднодоступны для спе циалистов даже на региональном уровне. В силу всего изло женного эти исследования серьезного воздействия на органы власти и подготовку специалистов в области этнографии и эт 189 ФОРУМ Исследования города нической социологии в университетах Западной Сибири в на стоящее время не оказывают.

Если проследить взаимосвязь между актуальностью текущего исследования городской среды и состоянием ее изученности, то сложившаяся в Сибири ситуация также полна парадоксов.

С одной стороны, миграционные процессы определяют в ка честве устойчивой тенденции качественное изменение этносо циальной среды. Пилотажные исследования этнодемографи ческой структуры населения показывают, что регион еще не вышел из состояния демографического кризиса и процесс это го «выхода» будет достаточно болезненным, т.к. будет опреде ляться не столько простым воспроизводством населения, сколько миграцией со всеми сопутствующими социальными процессами, включая всплески ксенофобии и национализма.

Трудовые мигранты из стран СНГ уже сталкиваются в Сибири с комплексом социальных проблем, определяемых коррупци ей органов власти и ограниченными возможностями бесконф ликтной адаптации и интеграции в городскую рыночную сре ду. Одновременно «вынужденные» переселенцы из числа рус ских «национальных окраин» распавшегося СССР, потерявшие собственность, как и участники «мирного урегулирования» в «горячих точках» (включая членов их семей), являются устойчивыми носителями «русского национализма». В среде сибирской молодежи уже отмечались проявления как идей скинхедов, так и русофобии. В целом сейчас трудно удивить постоянно проявляющимися на бытовом уровне взаимообус ловленными националистическими установками отдельных представителей как «титульного» большинства, так и «нацио нальных меньшинств». Насколько это явление определяется изменением этноконфессиональной ситуации, сказать трудно, эта взаимосвязь вообще не исследована.

С другой стороны, нельзя сказать, что фиксируемое изменение этносоциальной ситуации является объектом внимания регио нальных органов власти. Социального заказа на организацию этносоциального мониторинга в городской среде на этом уров не как не было, так и нет. Нет и четко обозначенной задачи подготовки специалистов в области прикладной и «городской» антропологии и повышения уровня компетентности предста вителей муниципальных органов власти как наиболее много численной группы чиновничества. Судя по мировому опыту, ситуация кардинально меняться не будет до тех пор, пока в го родах Сибири не проявится «эффект Кондопоги», достаточно явно проявивший высокую затратность мероприятий, направ ленных на нейтрализацию социальных последствий «пренеб режения» латентными процессами в сфере межэтнического (межгруппого) взаимодействия.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ На наш взгляд, не стоит акцентировать внимание на актуаль 2 ности отдельных проблем при отсутствии комплексного пред ставления о повсеместном изменении социально-экономиче ской и этнической инфраструктуры подавляющего большин ства городов РФ под воздействием реформ последних двух десятилетий. Начать фронтальное поэтапное исследование не обходимо с городов с численностью населения более 500 тыс.

чел., в которых необходимо сформировать временные научные коллективы из специалистов разного профиля, ориентирован ных на организацию этносоциального мониторинга.

Представляется, что для развития городской антропологии стоит синхронно реализовать два подхода. Первый определяет ся необходимостью сохранения преемственности разработок московских и петербургских специалистов в области этниче ской социологии и формирования на этой основе региональ ных школ при финансовой поддержке федерального центра.

Накопленный банк данных представляет интерес не только возможностью вторичного анализа, но и его обновления за счет проведения социологических исследований в субъектах РФ по уже апробированным в 70–80-е гг. XX в. анкетам с воз можной их корректировкой. На этой основе можно проследить тенденции социальной стратификации городского населения, изменения его этнической структуры, адаптационные меха низмы разных социальных групп.

Стоит только отметить, что необходимо избежать стремления научных центров создать «искусственные монополии» на про ведение исследований на более низком иерархическом уровне.

Эти работы могут и должны проводиться местными коллек тивами при включении специалистов из центра, а не наоборот.

В противном случае мы столкнемся с ситуацией, которая ха рактерна для провинции при использовании материалов пере писей. Речь идет о том, что в настоящее время при отсутствии доступа к первичным материалам переписей и «закрытом до ступе» к материалам ЗАГС и государственных архивохранилищ резко сужается возможность качественного расширения науч ного инструментария исследовательских групп при повыше нии стоимости выборочных исследований.

Другая проблема заключается в том, что, как показывает на копленный опыт проведения этнологических экспертиз, прак тическое внедрение результатов НИР возможно при постоян ном, а не эпизодическом взаимодействии с органами власти на муниципальном, а не на областном уровне. В противном слу чае материалы исследований остаются невостребованными, более того, в большинстве случаев даже непрочитанными. При первом подходе проблемы исследования не только определе 191 ФОРУМ Исследования города ны, но и создадут основу для более тесной координации иссле дований по линии центр — субъекты РФ.

Второй подход более трудоемкий, однако, на наш взгляд, если его удастся реализовать, он более перспективный для внедре ния научных разработок в повседневную политическую прак тику органов региональной власти. Речь идет о создании и по стоянном обновлении на основе ГИС-технологий темати ческих систематизированных атласов городов, отражающих в динамике этнодемографическую и социальную структуру го рода, традиционную хозяйственную специализацию различ ных групп населения, степень политической активности, уро вень криминализации населения и т.п. Структура комплекса определяется социальным заказом — признанием со стороны власти приоритетных направлений социальной политики и на иболее острых социальных проблем, к решению которых пред полагается подключить научные коллективы. Эта исключи тельно трудоемкая по содержанию задача в принципе разре шима, если использовать имеющиеся ресурсы высшей школы, способной задействовать без отрыва от учебного процесса де сятки тысяч студентов гуманитарных факультетов для сбора и первичного обобщения информации.

Подобный опыт уже накоплен в Сибири (Омск, Новосибирск, Кемерово, Барнаул) при организации археологических прак тик студентов на основе хоздоговорных проектов. Основной проблемой является поиск источников финансирования ин теграционных с системой РАН проектов, направленных на формирование единой для регионов программы, разработку, согласование, утверждение методик и проблематики исследо ваний, ориентированной на специалистов разного профиля, порядка формирования единого банка данных и режимов до ступа, согласование исследовательских программ с органами власти. Не менее сложной задачей является и определение ис точников и механизма финансирования исследовательских групп, привлекаемых к этой работе на постоянной основе.

В случае реализации обоих подходов можно решить и одну из острейших проблем высшей школы — широко распространен ную профанацию «научной значимости» студенческих проек тов (курсовых, дипломных), основанных на компиляции мате риалов, взятых из сети Интернет. Повысится роль научных управлений университетов, в основные функции которых вхо дит организация научного процесса, направленного и на реше ние существенных социальных проблем общества.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ МИХАИЛ СТРОГАНОВ До сих пор не определено само понятие го 1 рода. Это и к сожалению, и к счастью, так как окончательное прояснение какой-либо категории означает ее омертвление, опред мечивание и выпадение из живой культуры.

Когда мы произносим слово город, то пред полагаем, конечно, не столичный или сто лицеобразный мегаполис, а малый и (или) провинциальный город (ср. английские town и city). Представьте себе, как можно повеселиться, встретив на какой-нибудь международной конференции участника с бейджем, на котором будет написано имя его, название учреждения и далее в скобках:

г. Москва, г. Токио, г. Нью-Йорк. А вот бейдж с указанием типа г. Тверь ни у кого улыбки не вызовет: это уточнение необходимо, по тому что кто же обязан знать о существова нии города Твери? То же самое мы пережи ли бы, если бы прочитали, что одним из уч редителей «Антропологического форума» является не Европейский университет в Санкт-Петербурге, а Европейский универ ситет в г. Санкт-Петербурге.

Употребление слова город для обозначения малого и (или) провинциального города не отменяет, конечно, того, что, например, к городским обрядам и городскому фоль клору мы относим обряды и фольклор Пе тербурга и Москвы. Но само понятие города прочно закреплено за провинцией или за локальным текстом (так как мы еще, к со жалению, почти не описали локальные тек сты регионов, поэтому связываем понятие локального текста только с текстом города).

Таким образом, неопределенность самого понятия города является и первым итогом, и первой проблемой в описании антрополо гии города, что отражено и в ряде исследо Михаил Викторович Строганов ваний. Я назову только некоторые канди Тверской государственный датские диссертации и хочу посетовать, что университет ни одна из них — в силу нашей традиции — mistro@rambler.ru 193 ФОРУМ Исследования города не была опубликована в виде книги. Не думаю, что эти книги устроили бы каждого читателя, но самый факт их появления значительно двинул бы наше понимание города вперед. Итак:

Милюкова Е.В. Культурное самоопределение провинции в са модеятельной литературе Южного Урала советского периода.

М., 2006;

Клочкова Ю.В. Образ Екатеринбурга / Свердловска в русской литературе (XVIII — середина XX в.). Екатеринбург, 2006;

Жадовская С.А. Литература северорусского провинциаль ного города: текст, форма, традиция. СПб., 2009;

Юдина Т.А.

Концепт «Оренбург» в произведениях русских писателей XIX– XX вв. Самара, 2009. Не будучи опубликованы в виде книг, эти работы и сами друг друга не видят, и со стороны никто не пы тается познакомить их друг с другом. Так они и остаются в не известности о том, что сосуществуют в одной культуре, страдая от одиночества и заставляя нас страдать от недодуманности наших представлений о городе.

Еще менее мы смогли обобщить накопленный материал раз ных национальных культур даже в пределах единой России (в ее разных исторических рамках). Например, существует рус ская поговорка, построенная по типу «N-городок — Москвы уголок». Она давно зафиксирована расхожим мнением, ис пользуется в литературе и кодифицирована словарями. «Угол ками Москвы» называют себя Тула, Ярославль, Тверь, Елец, Шенкурск, Погорелец, Кашин, Харьков, Коломна, Пенза.

Реже в роли города-патрона выступает Петербург, «уголками» которого признают себя Пинега, Тверь, Чита. Среди еврейско го населения южно-украинских местечек (штетлов) Тульчина, Балты и Могилева-Подольского существует традиция назы вать свои родные места «второй Одессой» или «маленькой Одессой» [Штетл 2008: 207–209, 265].

Однако известно, что в художественных текстах провинци альные города часто называются условными обозначениями типа город Эн, Чухлома, некоторыми подобиями «местоиме ний» [Белоусов 2004]. Всё это местоименные обозначения не коего усредненного образа провинции. Но оказывается, что это не собственно русское, а межнациональное явление, и по этому оценка его должна измениться. Надо систематизиро вать и еще раз систематизировать, чтобы приращение фактов давало возможность видеть предмет изучения широко и объ емно.

Исходя из актуальной для нашей культуры оппозиции (про винциального, малого) города и (столичного, столицеобраз ного) мегаполиса следует обязательно останавливаться на ис тории формирования социальной иерархии городов, которая зависит от множества внешних причин. Например, город То № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ропец был знаменит в древней русской истории, поскольку здесь в 1238 г. венчался великий князь Александр Ярославич (Невский). Торопец не случайно был выбран для такой ак ции: в те давние времена он был западной окраиной русских земель, и именно через него шла большая дорога на запад.

Невеста же князя Александра — Прасковья — была дочерью полоцкого князя Брячислава, поэтому именно в Торопце, на границе с Литвой, жених и дожидался своей нареченной.

В XIII и первой половине XIV в. город подвергался нападени ям Литвы, а в середине XIV в. вошел в состав великого кня жества Литовского. Только в начале XVI в. русские войска отвоевали его. Но в «смутное время» вокруг Торопца вновь начались военные действия: город переходил из рук в руки, около него велись сражения, он подвергался осаде. Но при расширении русских границ на запад Торопец оказался в бе зопасном положении: никто уже не вторгался и не грабил его.

Только пожары становились вехами его истории (1634, 1683, 1758, 1792 и 1808 гг.). С XVIII в. город входил в состав Псков ской губернии (области): от Пскова до Торопца более двухсот верст. Но с 1957 г. Торопец входит в состав Калининской (Тверской) области, и до областного центра теперь еще даль ше — около трехсот пятидесяти километров. Эта удаленность от административных центров развила в торопчанах незави симость и самостоятельность, так сказать, «национальную гордость», которой могут позавидовать жители любого мега полиса. Торопец был городом торговым, и торопчане в XVII и начале XVIII в. торговали во многих городах Европы и даже в азиатской Кяхте. Но с отдалением границ город от далился и от торговых путей, торговля затихла. Если в самом начале XIX в. в городе жила 431 купеческая семья, то в 1836 г.

их осталось только 76.

Другой пример — ныне районный центр Торжок, который очень долго соревновался с Тверью. Тверь изначально была княжеским столичным городом, а Торжок — всего лишь при городом. Но Тверь была молодым городом, а Торжок — приго родом самого Великого Новгорода. В процессе централизации древней Руси эта соревновательность затухала, отношения Твери и Торжка выравнивались перед лицом общего врага в лице столичной, самодержавной и жестокой Москвы. При первых же Романовых административное членение России оказалось столь запутанным, что возможность разобраться в иерархии городов отсутствовала. Например, иностранные пу тешественники по Руси XVII в. систематически уравнивают Тверь и Торжок: «Тверь несколько больше Торжка» (А. Олеа рий, 1630-е гг.);

«Тверь немного больше Торжка» (Я. Стрейс, 1668, 1675 гг.);

«Тверь, городок, похожий на <Торжок>» 195 ФОРУМ Исследования города (Н. Витсен, 1665 г.). Поэтому не удивительно, что общегород ская пошлина в государственную казну с Торжка и Твери была одинаковой, и, по донесению Д. Флетчера английской короле ве Елизавете, «платит каждый город тяглом и податью <…> Торжок и Тверь <по> 8000 руб.». Значит, разницы фактически не было никакой.

До екатерининского времени ситуация практически не изме нялась. И хотя Екатерина II начала регулярное устройство сначала наместничеств, а потом и губерний, и при ней сохра нялась комическая путаница в бытовом сознании, которая со вершенно непонятна современному человеку. Например, в ко медии Я.Б. Княжнина «Хвастун» (1786) не имеющий никакого состояния дворянин Верхолет хочет жениться на дочери дво рянки Чванкиной, поэтому хвастает перед ней своим мнимым богатством, в чем ему помогает слуга Полист:

«Верхолет Столичное село как будто городок… Какой бы, например?..

Полист (Чванкиной) Вы знаете ль Торжок?

Чванкина Чрез этот город я нередко проезжала.

Полист А Тверь, сударыня?

Чванкина И тамо я бывала.

Полист Сложите ж вместе вы в уме Торжок и Тверь — Вот графское село, вы видите ль теперь?» Уверовавшая в это Чванкина радостно объявляет окружающим о богатстве своего будущего зятя: «И графское село — Торжок да Тверь и с лишком». А когда обман открылся, она восклицает в горести: «Где графство делося? Село с Торжок и с Тверь?» И Торжок прочно стоит на первом месте, а Тверь лишь присо единяется к нему. На самом же деле Тверь в это время была уже губернским городом, а Торжок уездным.

Для этой путаницы можно подыскать разные, иногда доста точно убедительные основания. Можно, например, предпо ложить транспортные причины. Для проезжающих из Моск № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ вы в Петербург именно Торжок становился местом первой ночевки, а для проезжающих из Петербурга в Москву Торжок становился местом второй ночевки. И все путешествующие в любом случае миновали Тверь. Если они не задавались це лью изучить достопримечательности Твери, они могли про сто не заметить ее. Торжок же поневоле приходилось рас сматривать.

Место Твери и Торжка в современной иерархии городов явля ется результатом по преимуществу не естественного живого процесса, а административного и насильственного решения центра. Лишь в одном случае новоторы (самоназвание жителей Торжка) проявили собственную инициативу и просчитались.

Планировалось, что Николаевская железная дорога пройдет через Торжок, но купцы, доверяя старому дедовскому способу переправы товара по воде, упросили императора миновать Торжок. Император решил не спорить с дураками, как он назвал новоторов, Николаевская железная дорога прошла по более прямой линии, а не через Торжок, и торговля в городе затихла.

Итак, история социальной иерархии городов — вот на чем сей час следовало бы сосредоточиться. И это не собственно исто рическая проблематика. История социальной иерархии горо дов актуальна для исследователей культурного сознания в це лом.

Но, говоря об этой социальной иерархии, нельзя останав ливаться только на историческом факторе, нужно учиты вать и фактор географический. Близость или удаленность города от столицы принципиально сказывается на статусе города. Тверь — это хотя и областной центр, но только при город Москвы. А вот Самара, Саратов и уж тем более Тю мень имеют другой статус. Точно так же (но на других осно ваниях) малые (районные) города Русского Севера на Ар хангелогородчине существенно отличаются от малых (районных) городов Тверской области. Социально-бытовые условия в городах Русского Севера могут при ближайшем рассмотрении оказаться хуже, чем в том же Торжке. Но культурно они будут, несомненно, более независимыми и продуктивными.

Итак (повторю), до сих пор не определено само понятие горо 2 да. В бытовом употреблении, а вслед за ним и в научной прак тике речь всегда идет о городе в том значении этого слова, которое сформировалось самым последним. Следует, однако, учитывать, что первоначальное значение слова город — ‘ого роженное и, следовательно, защищенное место обитания лю 197 ФОРУМ Исследования города дей’ — выдвигало на первый план характер и тип сооружений;

но такое значение давно устарело, а вслед за этим устарел и такой подход к проблеме города. Следующее значение слова город — ‘особым образом организованное место жительства людей’ — акцентировало особенности построения жизни;

но и оно устарело, а вслед за ним и связанная с ним методо логия.

Для современного человека город — это ‘совокупность людей, его население, которое живет уже в не обязательно огорожен ном, а то и вовсе не огороженном пространстве’. Пространство города становится все более организованным, и тенденция планомерности нарастает ко второй половине XVIII в., когда началась регулярная застройка городов. Кстати говоря, слово сочетание «антропология города» лишний раз подчеркивает актуальность для современного сознания представления о го роде как о населении.

Эти три сменявших друг друга значения слова город означают, конечно, не столько смену исследовательских стратегий, сколько смену трех этапов в развитии города как такового.

Приведу еще раз пример про город Торжок, который пережил в своей истории все три этапа. Был он и пригородом — огоро женной сторожевой заставой Великого Новгорода. Был он и особым образом организованным пространством, которое при Екатерине Великой стало регулярным. И хотя он всегда был также и населением, но это значение было долгое время не актуальным, каковым остается и поныне. Ведь пришедшая из советских времен доска почета «Лучшие люди города» только подчеркивает это: лучшие значит не ‘все’, не ‘совокуп ность’.

В этом отношении весьма актуализируется проблема репре зентации зримого облика города. Наиболее адекватно зримый облик города представляют, конечно, визуальные искусства:

фотография, живопись, графика, кинематограф (игровой и документальный). Но изучены в этом отношении, как ка жется, только словесные искусства: записки путешественни ков, описательные стихотворения и поэмы (см., в частности:

[Литягин, Тарабукина 2001]). И уж тем более не описан весь этот материал поверх номенклатурно признанных специаль ностей. Сейчас, конечно, не дело заниматься этим специаль но, я просто приведу один пример, опираясь на материал фо тографий.

Дело в том, что в последнее время по всей России переиздают ся видовые фотографии русских городов конца XIX — начала XX в., часто даже в виде каталогов. В Тверской области изданы № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ такие коллекции, посвященные Корчеве, Красному Холму, Калязину, Кимрам, Весьегонску, Зубцову, Старице, Бежецку, Ржеву, селу Каменному (Кувшинову), Осташкову, Кашину и Торжку. Специально перечисляю все уже опубликованные коллекции, чтобы показать, что основание для обобщений есть.

Репертуар видовых фотографий невелик и предопределен значимыми местами. Как давно заметили исследователи сло весных описаний русского города, число визуально значимых мест в нем было ограничено: вокзал, городской сад (бульвар), собор, каланча, базарная (торговая) площадь, театр [Клубко ва, Клубков 2000]. И без специальных сопоставлений можно предсказать, что весь этот набор мы найдем на фотографиях всех уездных городов. Но совершенно очевидно, что в глаза любому человеку (в том числе и исследователю) бросается в первую очередь сходство культурно далеких объектов. Ведь все китайцы или японцы для европейцев на одно лицо, и точ но так же для китайцев или японцев все европейцы на одно лицо. Однако при более близком знакомстве европейцы ока зываются в состоянии различить китайцев, а они — со своей стороны — европейцев. И вместе с тем европеец всегда стре мится видеть в китайце китайца, а китаец в европейце — ев ропейца. Этот подход к антропологии города, основанный на педалировании общности и однообразия, уже достаточно хорошо разработан в рамках современного провинциало ведения.

Итак, стандартизированная репрезентация провинциального (уездного) города очевидна. Но наша задача состоит вовсе не в том, чтобы в очередной раз умилиться примитивизму про винциального сознания или посмеяться над простотой про винциальной жизни. Задача изучения зрительного образа города состоит в реализации двух других методик, противо поставленных провинциаловедению с разных точек зрения.

Первая методика связана с понятием локального текста. Это модное слово связывают теперь с работами В.В. Абашеева, од нако понятие локального текста — это просто обобщение по нятия петербургского текста и распространение методики его анализа на все пространство вообще. Локальный текст предпо лагает актуализацию частности и разнообразия (см. замеча тельные и дополняющие друг друга статьи: [Клубкова 2001;

Клубков 2001]). Однако следует признать, что построение ло кальных текстов является обычно результатом мифологизи рующей деятельности самого исследователя, и поэтому дове рять ему как научному дискурсу, допускающему процедуры верификации, можно только с большой оглядкой.

199 ФОРУМ Исследования города Об опасностях, которые таит в себе локальный текст, см. в мо их работах «Две заметки о локальных текстах» [Строганов 2004] и «Литературное краеведение» [Строганов 2009: 30–41]. Опи сывая зрительный облик города с позиций локального текста, мы невольно находим отклонения от той общей схемы, кото рую формирует провинциальный текст. В частности, на фото графиях старого Торжка мы помимо типовых мест увидим ряд индивидуализирующих достопримечательностей. Во-первых, доминирующее положение в городе занимает монастырь (хотя в городе два монастыря, преобладающее количество фотогра фий посвящено Борисоглебскому мужскому монастырю). Во вторых, очень часто встречается на фотографиях училище, причем не мужское, а женское, поскольку оно находилось в ис торически значимом месте — бывшем путевом императорском дворце. Кроме того, особое место среди фотографий Торжка занимают общие планы, виды с высоты «птичьего полета».

Продолжая наше сопоставление китайцев и европейцев, мы можем сформулировать задачу изучения города с позиций ло кального текста следующим образом: приглядевшись, евро пейцы в китайце, а китайцы в европейце должны увидеть че ловека.

Однако на видовых открытках городов мы практически нико гда не видим человека, а если и видим людей, то они всегда изображены как толпа. Впрочем, такова цель видовой открыт ки: показать место, а не персону. Поэтому если мы хотим най ти формы воплощения человека в видовом изображении горо да, то мы должны обратить внимание не на человека как объект изображения, но на человека как субъекта, который фотогра фирует город. Только фотограф и его точка зрения и может быть предметом изучения антропологии города на этом мате риале.

Здесь возможны две позиции. Во-первых, следует обратить внимание на серии открыток, сделанных по фотографиям од ного и того же фотографа. Тут мы увидим город этого человека.

Во-вторых, мы должны обратить внимание на изображения одного города разными мастерами. И тут очень легко обнару жить различие подходов разных мастеров-фотографов к одно му и тому же объекту. Скажем иначе. Когда мы сравниваем, как фотографируют Торжок В.Н. Соловьев и П.Ф. Добрынин, мы обнаруживаем, они создают свои локальные тексты. Один создает в своих фотографиях город-сад, а другой — трущобу.

У каждого фотографа есть свой подход к одному и тому же мес ту или зданию. Кроме того, одно и то же здание или место рас крывает у каждого фотографа свои неповторимые черты. По жарная каланча есть везде. Но как кто увидит ее?

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Мы знаем, как часто воспроизводили фотографы новоторж ский городской бульвар и как по-разному они делали это. И де ло не только в технических и профессиональных возможностях того или иного фотографа, дело в первую очередь в том, что каждый человек отличается от другого. Кстати говоря, анало гичную работу можно провести при сопоставлении современ ных фотографий Торжка, и поле здесь открывается обширное, поскольку различных фотоальбомов Торжка в последние годы издано немало.

Перенеся наш разговор в сферу словесности, мы должны по ставить тот же вопрос. Мы можем брать любой материал: за писки иностранцев, путешествовавших в XVI–XVII вв. между Новгородом и Москвой и посещавших Торжок, стихотворные описания Торжка типа известной поэмы А.М. Бакунина, путе вые записки, мемуары XIX–XX вв., стихотворные произведе ния наших современников. Понятно, что локальный текст остается неизменным, но он приобретает в каждом случае осо бые оттенки, принадлежащие только данному автору и отличаю щие его локальный текст от других.

Я вовсе не призываю изучать каждое произведение местных поэтов или художников. Но я предлагаю увидеть их точку зре ния, без оценки которой не поймешь и то, что они описыва ют. Именно эту проблему в исследовании города и городской культуры я считаю наиболее актуальной в настоящее время и еще совершенно не освоенной. И именно она — при всей своей очевидности — совершенно не разработана методоло гически.

Библиография Белоусов А.Ф. Символика захолустья (обозначение российского про винциального города) // Геопанорама русской культуры: Про винция и ее локальные тексты. М.: Языки славянской культу ры, 2004. С. 457–482.

Клубков П.А. «Замками славен Тверь, а Новгород сыртями…» // Про винция как реальность и объект осмысления. Тверь: Тверской ун-т, 2001. С. 47–52.

Клубкова Т.В. Перифрастические названия городов и локальный текст // Провинция как реальность и объект осмысления.

Тверь: Тверской ун-т, 2001. С. 26–29.

Клубкова Т.В., Клубков П.А. Провинциализмы и провинциальный сло варь // Русская провинция: миф — текст — реальность. М.;

СПб.: Тема, 2000. С. 137–155.

Литягин А.А., Тарабукина А.В. Зрительный образ маленького города // Провинция как реальность и объект осмысления. Тверь: Твер ской ун-т, 2001. С. 53–62.

201 ФОРУМ Исследования города Строганов М. Две заметки о локальных текстах // Геопанорама рус ской культуры: Провинция и ее локальные тексты. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 483–496.

Строганов М. Литературное краеведение: Учеб. пос. Тверь: Тверской ун-т, 2009.

Штетл, XXI век: Полевые исследования. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2008.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ Самый первый «Форум», опубликованный в этом журнале, определил поворот к изуче нию городской культуры как важное новое направление в российской науке. Во всем мире «городские исследования» (urban stud ies) в последние 20–30 лет становятся все более заметной и поистине междисципли нарной областью науки. Наряду с антропо логами, социологами и историками среди тех, кто сделал существенный вклад в созда ние новых парадигм в этой сфере, можно назвать географов, в частности географов «культурного» направления, таких как Эд вард Сойя, Дорин Месси, Линда МакДауэлл и другие1, — точно так же, как и в «крестьян ских исследованиях» (peasant studies), кото рые в некоторых отношениях полярно про тивопоставлены городским2. Изучение го рода междисциплинарно не только потому, [Soja1996], а также [Soja 2000;

Massey 2007;

McDowell 1999]. Среди других влиятельных работ:

[Anderson 1991] и [Mitchell 2003]. Полезная подборка недавних антропологических исследований в этой области представлена в: [Low, Lawrence-Zuiga 2003].

Как отмечает в своем комментарии Бенджамин Коуп, это может привести к некоторому «городско му триумфаторству» в изучении города.

203 ФОРУМ Исследования города что затрагивает разные сферы деятельности, но и потому, что само это поле требует гибкости от своих исследователей. Слова Бенджамина Коупа — «Именно растущий интерес к постсоциа листическим городским пространствам стал причиной того, что я утратил безопасную дисциплинарную опору» — встретят отклик у многих, кто работает в этой области.

В задачи этих кратких итоговых заметок не входит подробный обзор многогранных исследований городской культуры (текст Моники Рютерс дает картину эволюции и современного состо яния изучения города в истории и социологии, а Мария Ахме това, Михаил Алексеевский и Михаил Лурье сделали обзор антропологических и фольклористических работ по этой теме, опубликованных по-русски). Вместо этого мы скажем несколь ко слов о характере состоявшейся дискуссии.

Начнем с того, что, как выяснилось, определить сам предмет городских исследований не так просто. Как отмечает Михаил Строганов, само слово «город» в разных условиях используется по-разному: «Когда мы произносим слово город, то предпола гаем, конечно, не столичный или столицеобразный мегаполис, а малый и (или) провинциальный город (ср. английские town и city). Представьте себе, как можно повеселиться, встретив на какой-нибудь международной конференции участника с бейд жем, на котором будет написано его имя, название учреждения и далее в скобках: г. Москва, г. Токио, г. Нью-Йорк. А вот бейдж с указанием типа г. Тверь ни у кого улыбки не вызовет».

На практике ‘urban’ в ‘urban studies’ обычно связывается с эле ментом ‘city’ в оппозиции ‘city / town’1. Некоторые из наиболее интересных исследований в России сделаны, напротив, на ма териале маленьких городов (small towns) (см., напр.: [Глубин ная Россия 2003]), о чем тоже свидетельствуют некоторые ком ментарии. (Возможно, это влияние наследия российских город ских исследований, доставшегося им, особенно в фольклори стике, от исследований в сельской местности, — об этом гово рят Михаил Алексеевский, Мария Ахметова и Михаил Лурье.) Иногда такой микрофокус встречается и за пределами России В британском английском ‘city’ традиционно означает городское поселение, где есть кафедраль ный собор — ср. русская оппозиция «село / деревня». Это никак не связано с размером: населе ние ‘city’ Или, где есть собор с кафедрой епископа — 14 500 жителей, когда как в ‘town’ Бейзинг сток живут более 80 000 чел. Впрочем, это традиционное значение уже по меньшей мере столетие не оказывает никакого влияния на правовую практику: Лестер, например, стал ‘city’ в 1919 г., но епископскую кафедру получил только в 1927 г. Для большинства носителей английского языка ‘city’ значит то же, что и Grossstadt, grande ville или «большой город» (ср. железнодорожный термин ‘intercity’ («междугородный»). В то же время, как отмечает Ирина Разумова, практики употребле ния таких наименований более сложны, как, например, в случае с презрительным выражением «большая деревня» (или такими пренебрежительными названиями Лондона, как ‘the big wen’ («ис полинский нарост») или ‘the big smoke’ («большой дым», «дымила»)).

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ (как в работе Майкла Херцфельда о городке Ретимно на Кри те)1, но основное внимание сосредоточено на крупных городах, прежде всего мегаполисах.

Внимание к устройству власти и политической жизни и втор жению внешнего капитала, характерное для ‘urban studies’ (как явствует из замечаний Меган Диксон о «Балтийской жемчужи не»), а также к социальным противоречиям (см. реплику Хизер Де Хаан) поучительно было бы сопоставить со списком тем для исследования Ирины Разумовой: «Стратификация и символи зация социального пространства, формирование городской среды и функционирование отдельных ее элементов, этно культурные коммуникации, отдельный город как текст, образы городов в культуре, городская ритуально-праздничная культу ра в различные исторические периоды, субкультурная страти фикация и особенности субкультур, современный городской фольклор»2.

Когда речь идет об изучении субкультур или микросообществ (таких, как молодежные группировки, которыми занимается Дмитрий Громов, и др.), эта разница в предметах исследования оказывается менее значима. Но тот факт, что британская, французская, немецкая и американская традиции рассматри вают города как большие сложные социально-политические и экономические структуры (а не пространства для игр с тек стами и коммуникативных обменов), указывает на тесную связь ‘urban studies’ с более широкой проблематикой процес сов модернизации, как бы ни понималась последняя — как полностью прогрессивное явление (как у многих теоретиков первой трети ХХ в.), как нечто достойное сожаления или как среднее между первым и вторым3. В эпоху повсеместного краха «больших нарративов» большой нарратив модернизации стал настолько вездесущим, что его воздействие редко замечают.

Как полагают некоторые участники дискуссии, в частности Александр Садовой, в российской науке изучение городских поселений довольно строго разграничено дисциплинарными См., напр.: [Herzfeld 1991]. Другая линия представлена в работе Аны Кладник о словенском новом городе Веленье (вкратце с ней можно познакомиться на портале «New Towns», .

Думается, что избежание «злободневных» тем может отчасти объясниться позднесоветской и пост советской реакцией против навязанного марксизма-ленинизма советского времени, делавшего акцент как раз на «конфликтах» и «переломах». В России с начала века вплоть до середины 1930-х гг., как явствует из ответов Натальи Петрофф, ситуация была иная — тогда открыто обсуж дались «язвы города», например специфика психологии «городского ребенка».

Наиболее дистанцированные наблюдатели исторических изменений — это психогеографы, кото рые особое внимание уделяют «глубинным структурам» (deep structures) локальной специфики, якобы превышающим всякие временные границы, см., напр.: [Sinclair 2003a;

2003b;

Ackroyd (русский перевод: [Акройд 2005]);

Attlee 2008].

205 ФОРУМ Исследования города рамками, а также изолировано и в другом отношении: «Этно графы при исследовании этнокультурных процессов по задан ным таксонам, как правило, не затрагивают внешних факторов воздействия (детерминант), определяемых глобализацией».

Сосредоточение на отдельных городах и их аномалиях способ но породить дискуссии местечковые в самом прямом смысле этого слова (как в случае с исследованиями Санкт-Петербурга, которые повествуют о доходных домах так, словно tenements, maisons а louer и Mietskasernen Глазго, Нью-Йорка, Парижа или Берлина никогда не существовали, ср. наблюдение Ахме товой, Алексеевского и Лурье: «Явственно ощущается отсутс твие сравнительно-типологических исследований»).

Отсутствие общемирового контекста заметно и в другом: на постсоветском пространстве сравнительно мало внимания уделяется этнической разнородности городского мира. Заме чание Роберта Пайра о Львове («Мультикультурализм был от несен исключительно в область прошлого») довольно хорошо описывает и ситуацию, например, в Санкт-Петербурге1.

Усвоение такого внутренне ориентированного взгляда может быть одним из факторов, определивших ситуацию, которую описывает Анатолий Бреславский: «Отечественная городская история в том виде, в котором она существует сегодня, зачас тую оказывается востребованной лишь на уровне самих горо дов и местных академических школ;

эта история вызывает ин терес преимущественно у муниципальной власти, действую щей от имени городского сообщества». В то же время попытки навязать «глобальные» представления о ходе истории могут привести к чрезмерно упрощающим выводам, как подчеркива ет Наталья Космарская, указывая на важность смены полити ческого режима — «не имеющих аналога на Западе мощных трансформаций “бытия” и “сознания”, вызванных распадом СССР» — и процессов миграции из сельской местности в горо да как очень специфичных факторов российского и постсовет ского опыта2. Запоздалый, но динамичный процесс автомоби Большинство исследований многоэтничного Петербурга посвящены истории города: см., напр., [Юхнёва 1982;

Юхнёва 1984;

Смирнова 2002;

Многонациональный Петербург 2002]. Гораздо слож нее отыскать серьезные исследования современного Петербурга как многоэтничного города, а не многие существующие часто сосредоточены на иммиграции (понимаемой как прибытие «чужезем цев» в среду, которая рассматривается как изначально моноэтничная). Интересно, что в поздний советский период многокультурности уделялось несколько больше внимания: см. в частности [Ста ровойтова 1987].

Насчет последнего можно усомниться: сельская иммиграция является очень важным фактором, например, в Греции, Португалии и Ирландии;

и не надо забывать, что иммиграция групп, которые маркируются местной культурой как прежде всего этнические «другие», тоже может представлять собой движение из деревни в город (как в случае с ирландскими или бангладешскими мигрантами в Лондоне).

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ лизации — тема, к которой обращается Дьордь Петери, — еще одна в высшей степени характерная черта социалистического города по всей Восточной Европе1.

Но есть и существенные разрывы с прошлым. Крах социали стического интернационализма (который чаще связывается с ростом примордиального национализма) повлек за собой ре гионализацию не только в политическом смысле, но и в смыс ле увеличения роли региональных или, скорее, локальных раз личий (ср. устоявшийся термин «локальный текст»). Этот про цесс специализации не обязательно ведет к «местечковому патриотизму» (boosterism);

за последние несколько лет появи лись и достаточно тонко выполненные репрезентации локаль ной истории, которые предлагают отчетливо дистанцирован ный взгляд на местную мифологию и местный канон прош лого2.

Как бы то ни было, под влиянием перемен понимание «модер низации» сейчас вышло далеко за пределы тех явлений, кото рые изучала социология начала ХХ в. Так, «городской фоль клор» (как отмечает Михаил Матлин) был трансформирован Интернетом, который функционирует как хранилище и лабо ратория для различных его продуктов. В результате такие тра диционные аналитические категории, как «фольклоризация», оказываются под вопросом. Агломераты типа Пекина, Гон конга, Дели или Мехико, с бесконечно расширяющимися окраинами и трудно локализуемыми центрами, не обладают символической топографией классического европейского, азиатского или американского города, которую образуют куль товые сооружения и места собраний городского самоуправле ния, а позднее — транспортные узлы, торговые центры и места для развлечений (кинотеатры, кафе). Сейчас фактором, опре деляющим структурную организацию пространства, может становиться строительный бум («одна из самых больших стро ительных площадок в мире — здесь может вырасти самая боль шая в мире городская агломерация» [Miller 2009: 271]), а также намеренно беспорядочное зонирование (окруженные забора ми поместья рядом с лачугами)3.

[Siegelbaum 2008] — об автомобилизации в СССР.

Как, например, в ответах Владимира Абашева на вопросы этого «Форума», или в работе Михаила Лурье и Марии Ахметовой о Бологом, или в исследованиях Барнаула Сергея Ушакина. Ср. также замечания А.Н. Садового в «Форуме» о недавних работах, посвященных Томску, Новосибирску, Барнаулу и Омску.

Как указывает, среди прочих, Владимир Поддубиков, «зонирование» в постсоциалистических го родах, в отличие от американских, редко имеет этническую окраску, хотя это верно и для многих европейских и азиатских городов.

207 ФОРУМ Исследования города И все же даже новые мегаполисы в истинном смысле этого сло ва1 обладают более четкой организацией, чем территории, за полненные пластиковыми рядами закусочных и сетевых магази нов, для обозначения которых с 1960-х употребляется словосо четание ‘non-place urban realm’2. Однако в постсоциалистических городах, как и в других европейских поселениях (в отличие от, например, США), такие места обычно возникают в лакунах бо лее традиционных структур. По сравнению с этим новым типом застройки социалистические города начала и середины ХХ в.

представляли не отступление, а продолжение стандартных «за падных» образцов устройства городского пространства. В сфере градостроительства государственное планирование, характер ное для социалистических обществ, было не отклонением, а нормой по сравнению с капиталистической Европой и США.

В то же время можно только гадать, что происходит с простран ственными иерархиями во многих моногородах, оставшихся Российской Федерации в наследство от советской эпохи, сейчас, когда заводы закрылись, а памятники Ленину и дворцы культуры лишились символической значимости. Как сказала Ирина Разу мова, «в городском пространстве заметны развалины зданий и архитектурных сооружений сталинского и последующих перио дов, пришедшие в запустение целые городские районы, бывшие места массовой рекреации и т.д. Эти памятники культуры достой ны масштабных исследований, в том числе методами визуальной антропологии. Например, в городе Кировске таким является “25-й километр” — в относительно недавнем прошлом благопо лучный рабочий район, который сейчас фактически лежит в руи нах, хотя и продолжает функционировать. Фрагменты разру шающегося ландшафта достойны музеефикации не менее, чем известные “этнографические деревни”».

В некоторых поселениях традиционное понимание надлежа щего планирования (градостроительства) может возрождаться в устройстве новых культовых мест, но это достижение еще не распространилось повсеместно. В целом, по выражению Бенд жамина Коупа, постсоциалистические города идут по пути от «совершенно негодного городского планирования до дефици та толкового управления пространством».

Из российских городов только Москву можно с полным правом рассматривать как «мегаполис» в мировом контексте (для сравнения, население Дели составляет около 15 млн, Мехико — около 20 млн, Шанхая — более 16 млн, Пекина — более 17 млн, Каира — 17 млн и т.д.).

Non-place urban realm буквально переводится как «городское пространство, где не существует “место”». Это выражение ввел американский географ Мелвин Вебер в статье 1964 г. «The Urban Place and the Non-Place Urban Realm». Оно связано с концепцией города будущего, где развитие телекоммуникаций и распространение автомобилей приведет к тому, что локальные сообщества станут менее важны, чем объединенные общими интересами (например, профессиональными).

Благодаря возможности дистанционного общения и быстрых перемещений в таком городе связь человека с определенным географическим местом утратит значение (Прим. пер.) № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Таким образом, подобно городам-гигантам так называемого «развивающегося мира», городские поселения бывших социа листических стран ставят под сомнение привычные ритмы «прихода к современности». С одной стороны, инвестиции в города извне, такие как проект «Балтийская жемчужина», о ко тором говорит Меган Диксон, создают ситуацию, когда разви тие «оказывается во власти того “глобального” гибридного ви дения, которое стремится подчинить себе разнообразие город ской повседневности». С другой стороны, упрямое чувство места, которое лишь отчасти передается несколько избитым термином глокализация, не сдает позиции. Одна из обсуждае мых здесь проблем заключается именно в том, как распознать и зафиксировать его.

Поднимая такие фундаментальные вопросы концептуальных представлений, участники дискуссии выходят за рамки тен денции видеть суть изучения города в исследовании его объ ектов, которая сводит «городские исследования» к сумме работ о городах1. В то же время они утверждают, что изучение горо дов должно быть чем-то большим, чем просто исследование локальных событий, персоналий или сообществ, субкультур и групп. Всепоглощающее увлечение ими может вести к тому, что, выражаясь словами Стивена Биттнера, «как основной предмет анализа города нередко странным образом выпадают из городской истории» (и, несомненно, городских исследова ний вообще). Биттнер, привлекая внимание к индивидуально му опыту тех, кто недавно приехал в город, и индивидуальной природе городского ландшафта, который воздействует на них, предлагает смысловую основу для возвращения города в город ские исследования.

Но не может ли акцент на «индивидуализации» (особенно оби тателей городов) оказаться всего лишь способом снова вер нуться к надежным и безопасным рамкам теории модерниза ции? Или напротив, внимание к коммуникативным сетям, со обществам и общим мифам не свидетельствует ли о до сих пор Пример такого подхода можно найти в полезной и информативной обзорной статье Теодора Викса [Weeks 2009] о недавних исследованиях городов Восточной Европы. Базовая концептуальная установка ее автора заключается в том, что города — это «поливалентные сущности» (polyvalent entities), что делает какие-либо обобщения в их исследовании в принципе невозможными.

В 2009 г. в выпуске журнала «Вопросы истории» (№ 1. С. 65–80), посвященном теме «Российская история: новые рубежи и пространство диалога», появились две статьи под рубрикой «Город и ур банизация в российской истории», но обсуждения вопросов, связанных с этой темой, в журнале не было. Более обстоятельный обзор проблематики дан в предисловии к [Культуры городов 2009: 8]:

«Современный город рассматривается как место, в котором социальные ценности и идентифика ции преобразуются, город изучается как носитель и одновременно символ национальной идентич ности, город исследуется как “имперское пространство”, в котором различные формы культурной идентичности пересекаются и вступают в конфликт;

наконец, ставится вопрос о городе как месте международных, даже глобальных связей».

209 ФОРУМ Исследования города не изученном влиянии на городские исследования функцио нализма середины ХХ в. (что, возможно, объясняет нежелание исследовать дисфункциональные явления в городской среде)?

А может быть, «отсутствие» города неизбежно, как в остроум ном рассказе Владимира Абашева о Перми, которая характери зуется прежде всего невидимыми местами (такими как останки гигантского парового молота), существующими в нарративе о Перми, который создает ее «неосязаемое тело»? Формируют ли пространства социальные отношения в той же (или боль шей) степени, что и социальные отношения формируют про странства? Участники нашей дискуссии не достигли полного согласия по этим вопросам, но это хороший показатель, так и должно быть.

Обсуждение этих базовых вопросов, а также характерных про блем городской жизни и городской идентичности продолжает ся в подборке статей, опубликованных в этом номере журнала.

Многие из них заполняют пробелы в литературе, обозначен ные участниками нашей дискуссии (в частности, потребность в большем количестве исследований городов за пределами Москвы и Петербурга, желательность обращения к городским практикам и их изменениям во времени и пространстве). Еще одна серия публикаций, посвященных важнейшей современ ной проблеме иммиграции в города и перемещений между ними, появится в следующем номере журнала и продолжит об суждение городской темы.

Мы, как всегда, выражаем сердечную благодарность участни кам дискуссии.

Библиография Акройд П. Лондон. Биография. М.: Издательство Ольги Морозовой, 2005.

Глубинная Россия: 2000–2002 / В.Л. Глазычев (ред.). М.: Новое изда тельство, 2003.

Культуры городов Российской империи на рубеже ХIХ–ХХ веков:

М-лы межд. коллоквиума, Санкт-Петербург, 14–17 июня 2004 года / Под ред. Б.И. Колоницкого и др. СПб., 2009.

Многонациональный Петербург: История. Религия. Народы. СПб.:

Искусство, 2002.

Смирнова Т.М. Национальность — питерские. Национальные мень шинства Петербурга и Ленинградской области в XX веке. СПб.:

Сударыня, 2002.

Старовойтова Г.В. Этническая группа в современном советском горо де: социологические исследования. Л.: Наука, 1987.

Юхнёва Н.В. (ред.) Старый Петербург: историко-этнографические ис следования. Л.: Наука, 1982.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Юхнёва Н.В. Этнический состав и этносоциальная структура населе ния Петербурга: вторая половина XIX — начало XX века. Л.:

Наука, 1984.

Ackroyd P. London: The Biography. L.: Vintage, 2001.

Anderson K. Vancouver’s Chinatown: Racial Discourse in Canada, 1875– 1980. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1991.

Attlee J. Isolarion: A Different Oxford Journey. Chicago: Chicago University Press, 2008.

Herzfeld M. A Place in History: Social and Monumental Time in a Cretan Town. Princeton: Princeton University Press, 1991.

Low S.M., Lawrence-Ziga D. (eds.) The Anthropology of Space and Place.

Oxford: Blackwell Publishing, 2003.

Massey D. World City. L.: Polity Press, 2007.

McDowell L. Gender, Identity and Place: Understanding Feminist Geogra phies. Oxford: University of Minnesota Press, 1999.

Miller S. Delhi: Adventures in a Megacity. L.: Jonathan Cape, 2009.

Mitchell D. The Right to the City: Social Justice and the Fight for Public Space. N.Y.: The Guilford Press, 2003.

Soja E.W. Thirdspace: Journeys to Los Angeles and other Real-and-Imag ined Places. Oxford: Wiley-Blackwell, 1996.

Soja E.W. Postmetropolis: Critical Studies of Cities and Regions. Oxford:

Wiley-Blackwell, 2000.

Siegelbaum L. Cars for Comrades. Ithaca;

N.Y.: Cornell University Press, 2008.

Sinclair I. London Orbital. L.: Penguin Books Ltd, 2003.

Sinclair I. Lights Out for the Territory. L.: Penguin Books Ltd, 1998.

Weeks Th. Urban History in Eastern Europe // Kritika. 2009. Vol. 10. № 4.

P. 917–934.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.